Часть Шестая

I. Дом в Турнельской улице

Раздражение замъпяет в некоторых людях истинную страсть, точно так, как голод придает волку и гиеппе мнимую храбрость.

Под влиянием подобного ощущения, герцог анжуйский, досаду которого невозможно описать, когда он не нашел Дианы в Меридор, воротился в Париж; прибыв туда, он был почти влюблен в молодую женщину, именно потому, что ее у него отнимали.

Вследствие этого, ненависть его к Монсоро, постоянно возраставшая с того дня; когда он узнал, что оберегермейстер измвнял ему, превратилась в некоторого рода ярость, тем более страшную и оаасиую, что, испытав уже энергическиии характер графа, он хотел поразить его, не подвергаясь сам его ударам.

С другой стороны, он не хотел еще отказываться от своих политических замыслов; напротив, послеьдния обстоятельства внушили ему весьмавыгодное понятие о его могуществе и важности. Едва воротившись в Париж, он опять принялся за мрачные козни. Время было благоприятное: множество нерешительных заговорщиков, всегда готовых склониться на сторону сильнвйшого, подстрекаемые нвкоторого рода торжеством, доставленным герцогу анжуйскому слабостью короля и лукавством Катерины, окружили его, связывая таким образом незаметными, но могущественными узами партию принца с партиею Гизов, остававшихся в стороне и в спокойствии, сильно беспокоившем Шико. Герцог совершенно изменился в отношении к Бюсси: он не поверял уже ему своих политических видов и таин, а поступал с ним с дружеским лицемерием. Присутствие молодого человека у Монсоро сильно беспокоило принца, и он не мог понять, по какой причинь; мнительный Монсоро был так довьрчив к Бюсси.

Не менее того беспокоила его радость, расцветавшая на лицв Дианы и придававшая ей свежий цвет. Принц знал, что цветы распускаются и благоухают только на солнце, а любовь — солнце леенщин. Счастие Дианы было oчeвиднo а для ввчиомнительного и недоброжелательного принца, счастие других было оскорблением.

Родившись принцем, достигнув могущества мрачными, извилистыми путями, привыкнув употреблять насилия в вражде и любовных иптригах и возбуждаемый советами Орильи, герцог разеудил, что ему стыдно было бы отказаться от своих памерений при встречв с такими ничтожными препятствиями, каковы — ревность мужа и сопротивление жены.

Однажды, после ночи, проведенной без сна, в лихорадочной дремотБ и тяжких грезах, Франсуа встал с твердым намерением достигнуть своей цбли и приказа.и своей свит собираться вхать с ним к Монсоро.

Оберегермейстер, как читатели уже знают, переселился в доивк в ТурнельскойУлице.

Принц улыбнулся, узнав о новой предосторояшости ревнивца. Он осведомился о новом адрес Монсоро, и, обратившись к Бюсси, ъхавшему с ним, сказал:

— Поедем в ТурнельскуюУлицу.

Они поворотили к Бастилье, и вскоре все в той уединенной части города пришло в волнение при появлении двадцатичетырех нарядных дворян, составлявших обыкновенно свиту герцога; за каждым из этих дворян следовали два лакея и три лошади.

Принц очень хорошо знал и дом и вход в него. Бюсси знал и то и другое не хуже его. Они сошли с лошадей, вошли в пассаж и оттуда вдвоем отправились наверх; только принц вошел в покои, а Бюсси остался на лестниць.

Следствием этого было, что принц увиделся только съМонсоро, между тем, как Бюсси увиделся с Дианой, которая нежно обняла его. Гертруда стояла на часах.

Бледное послев болезни лицо Монсоро позеленело при входи принца.

— Вате высочество! сказал он, дрожа от бвшенства: — ваше высочество, я ничвм не заслужил так они чести!..

— Гдб бы ни был страдающиии друг мои, отвечал герцог: — я везде наииду его.

— Ваше высочество, что доставляет мне такую честь?.. Вы, кажется, изволили назвать меня другом?

— Назвал и прибавлю: мой верный, благородный друг! Но как вы себя чувствуете?

— Гораздолучше, ваше высочество; я хожу, прогуливаюсь через неделю буду совсвм здоров.

— Разве возле Бастильи воздух лучше? спросил принц с коварнодобродушным видом.

— Гораздолучше.

— Но что же худого на прежней вашей квартире?

— Туда привзжало ко мне слишкомъмного гостей; а это беспокоит меня.

Граф произнес эти слова с твердостью, неускользнувшею от принца; однако он притворился, что ничего не замечает.

— Кажется, у вас здесь и сада пбт? спросил он.

— Сад был для меня вреден, ваше высочество, отвечал Монсоро.

— ГдБ же вы гуляете?

— Нигд, ваше высочество; оттого-то скоро и поправляюсь.

Принц закусил губу и опустился глубже в, кресло. '

— Знаето ли вы, граф, сказал он поели краткого молчаиия: — что на ваше место, тоесть, на мбсто оберегермейстера много охотников?

— Неужели?

— Многие уверяют, что вас нет уже в живых.

— А я уверяю, что я не только жив, но и здоров.

— Это до меня не касается, но и я вижу, что вы заживо погребли себя.

Монсоро закусил губы.

— Что делать, ваше высочество! сказал он: — я лишусь места.

— Неужели?

— Точно; потомучго есть вещи, который мне дороже.

— А! сказали принц: — это оченьпохвально.

— Не похвально, а натурально.

— В таком случа, не обижайтесь, если король узнает о вашей рБшимости.

— Кто скажет ему о ней?

— Не могу же я промолчать, если король спросит меня, что вы делаете?

— Зачем, ваше высочество, знать королю все, что делается а говорится в Париже?

— А что делается, что говорится ве Парняге? спросил герцог, оборотившись с такою живостию, как будто бы его ужалила змея.

Монсоро заметил, что мало-помалу разговоре принял оборот слишкомъсерьёзный для выздоравливающого, неимеющого еще силы действовать; он смирил гневе, кипевшиии в глубине души его, и сказал с равподушным видом:

— Мне ли, бедному больному, знать о томе, что говорится и делается в городе! Я только хотеле сказать, что король напрасно на меня гневается.

— Отчего яге?

— Оттого, что он виноват...

— В чем?

— В том, что я ранен.

— Объяснитесь.

— Извольте; г. де Сен-Люк один из лучииих друзей короля,. не так ли? Знаете ли, что сам король показал ему ловкиии удар, которым он проколол мне грудь и, кто энает, бытьиожет, он сделал это по поручению короля!

Герцог почтиутвердительно кивпул головою.

— Конечно, это может быть, сказал он: — но всетаки не должно забывать, что он король.

— До норы, до времени, не правда ли? сказал Монсоро.

Герцог вздрогнул.

— Ах, кстати, спросил он: — разве графиня не с вами живете?

— Она больна; иначе не преминула бы явиться засвидетельствовать свое почтение вашему высочеству.

— Больна?

— Да.

— Не с горя ли при виде вашнх страданий?

— Нет; но переездка утомила ее.

— Я надеюсь, что болезнь ее неопасна, любезпыии графе? У вас такой искусный врач.

С этими словами Франсуа встал.

— Да, надобно отдать справедливость Реми; он делает чудеса.

— Реми? доктор Бюсси?

— Точнотак, ваше высочество; г. де Бюсси уступил мне его на время.

— Вы, кажется, оченьдружны с Бюсси?

— Он мой лучшиии, или вернее сказать, мой единственный друг, холодно отвечал Монсоро.

— Прощайте, графе, сказал принц.

Приподняв занавесе у двери, герцог заметил, как в боковую дверь мелькнуло чтото белое, и в то же мгновение Бюсси очутился на лестнице.

Подозрения герцога увеличились.

— Поелсм, сказал ои молодому дворяпшиу.

Поспгишно и не отвечая ци слова, Бюсси сбт.жаль вннз, чтоб приказать свите готовиться ке отъезду, а может быть и для того, чтоб скрыть свое смущение и краску, покрывавшую его щеки.

Оставшись один на лестниц, герцог пошел к боковой двери, за которою исчез конец платья.

Но в то же мгиовение за ним послышался легкиии шорох; он оглянулся...

На пороге стоялт. Монсоро, бледиый, с сверкающими глазами.

— Вы не туда идете, ваше высочество, холодно произнес граф.

— Ах, виповат! ошибся, проговорил принц.

И он стал сходить вниз с яростью в сердце.

Во всю дорогу он не сказал ни с.юва Бюсси. Послвдниии расстался с ним у двери его дворца.

Герцог вошел к себе» в кабинет и застал там Орильи.

— Муж одурачил меня! проговорил герцог, стиснув зубы.

— Кажется, и любовник тоже, паше высочество, отвечал Орильи.

— Что ты говоришь?

— Правду, ваше высочество.

— Говори же, говори все!

— Я надеюсь, что вы простите мне то, что я сделал, чтоб услужить вашему высочеству.

— Прощаю, все прощаю! Только говори скорве.

— Когда вы ушли наверх, я забрался под навес на двор.

— Ну! Что же ты увидел?

— Я увидел женщину в бвлом платье; опа вышла на лестницу, наклонилась, и в то же мгновение две руки обвились вокруг ее шеи... потом я явственно расслышал звуки долгих, сладостных поцалуев.

— По кто был мужчина? спросил герцог. — Узнал ли ты его?

— По рукам не узнаешь, ваше высочество, отвечал Орильи: — у нерчаток лиц нет.

— Правда, но и перчатки можно узиать.

— Можно, отвечал Орильи: — и мне показалось...

— Ты узнал его, не правда ли? Говори же скорее!

— Я только предполагаю...

— Все равно, говори...

— Мн показалось, ваше высочество, что это были перчатки гна де Бгоссп.

— Желтые буйволовые перчатки с золотым шитьем, не так ли? вскричал герцог с полным убвждепием.

— Буйволовые, шитые золотом, точно так, ваше высочество, отвечал Орильи.

— Да, да, это Бюсси, это Бюсси! вскричал герцог: — а, мосьё де Бюсси! так-то вы! А я, слепец, ничего не замечал... или нет, я не был слеп. Только мне не верилось, чтоб он был так дерзок...

— Берегитесь, ваше высочество, сказал Орильи: — не говорите так громко.

— Бюсси! повторил еще раз принц, припоминая тысячу подробностей, на которые он прежде не обращал виимапия и которые теперь казались ему ясными, неоспоримыми доказательствами.

— Однако, ваше высочество, сказал Орильи: — я могу ошибиться; этот человиж, быть может, был прежде спрятан в комнате графини де Монсоро?

— Конечно, может быть; но Бюсси, остававшийся на лъстпице, увидел бы этого человека.

— И то правда.

— Притом же перчатки, перчатки!

— Правда; к тому же, кром поцалуев, я слышал еще...

— Что?

— Три слова.

— Какие?

— Завтра вечером увидимся.

— О, Боже мой!

— Так что нам стбит только приняться за прежнее... помните, ваше высочество, когда мы ночью отправлялись...

— Помню, помню. Завтра вечером мы пойдем вмЬсте.

— Я всегда готов к вашим услугам.

— Хорошо. А, Бюсси! повторил герцог вполгоса: — Бюсси изменник!.. Бюсси, прославившийся своею честностью!.. Бюсси, противящийся намерению моему сделаться королем Франции!..

И, улыбнувшись с адскою радостно, герцог отпустил Орильи и погрузился в размышления.

II. Лазутчики.

Орильи и герцог анжуйский сдержали друг другу слово:. герцог цвлый день не отпускал от себя Бюсси, чтоб имвть возможность слвдить за всеми его поступками. Бюсси очеиьохотно служил принцу днем; таким образом он был свободен вечером.

В десять часов вечера он закутался в плащ и, взяв подъмышку свою веревочную лестницу, направился к Бастильи.

Герцог, незнавший, что у одного из слуг Бюсси, ждавших в передней, была веревочная лестница, и не считав возможными идти в такое позднее время без проводников, думал, что Бюсси зайдет еще домой за лошадью, промедлил около десяти минуть; в эти десять мипут, влюбленный и проворный Бюсси прошел уже более трех четвертей дороги.

Счастие благоприятствовало Бюсси, по послеовице: смелым Бог владеете; никто не остановил его, и, прибыв к домику в Турнельской5глнце, он увидел в окне свет.

Это был знак, условленный между им и Дианою.

Он взбросил лестницу на балкон; железпые крючки уцепились за перила.

Услышавт» шум, Диана погасила лампу и отворила окно, чтоб укрепить ЛБСТНИЦу.

Все это произошло в несколько секунд.

Диана посмотрела на улицу: никого не было видно, и она сделала знак молодому человеку, который в то же мгновение стал взбираться по лестнице. Не прошло десяти секунд, как он был уже у окна.

Мы уже сказали и еще раз повторим, что счастие благоприятствовало Бюсси, ибо в то самое время, когда оп взбирался вверх, Монсоро, терпеливо подслушивавший около четверти часа у двери спальни жены, медленно сходил с лестницы, опираясь на одного из своих слуг, к которому питал особенную доверенность.

Едва Бюсси успел втащить за собою лестницу едва Диана успела закрыть окно, как дверь на улицу отворилась. Монсоро вышел на улицу, осмотрелся, по никого не было видно.

— Не ошибся ли ты? спросил граъ слугу.

— Нет, ваше сиятельство; я был во дворце герцога анжуйского у своего приятеля, который служит у его высочества кошохом, и узпал, что герцог приказал оседлать двух лошадей; впрочем, могкетъбыть, ему надобно куданибудь ехать.

— Куда ему ехать! спросил Монсоро с мрачным видом.

Граф, подобно всем ревнивцам, воображал, что все в мире клонилось только к его оскорблению.

Он еще раз осмотрелся.

— Может быть, я лучше бы сделал, еслиб вошел в, комнату Дианы, проговорил он вполголоса. — Но, может быть, у них есть условлепные знаки; она дала бы ему знать о моем присутствии, и я бы ничего не узнал. Лучше остаться здесь и подкараулить их. Проводи же меня к тому месту, откуда, по твоему мнению, все видно.

— Пожалуйте, ваше сиятельство, сказал слуга.

Упираясь на плечо слуги, другою рукою придерживаясь за стену, Монсоро пошел вперед.

Шагах в двадцатипяти от двери ближе к Бастильи, была огромная груда камней от разрушениых домов, служившая мальчикам, игравшим в войну, крепостью. Посреди этой груды камней, слуга прочистил небольшое углублеиие, в которое легко могли скрыться два человека.

Оп положила на каменья свой плащ и усадил на него Монсоро; сам же сел у поп. своего господина.

Возле них, на вслкиии случай, лежало заряженное руже.

Слуга хотел приготовить фитиль, но Монсоро остановил его.

— Постой, сказал оп: — успеем еще. Мы собираемся охотиться за королевскою дичыо; надобно быть осторожнее и стрелять только в таком случат., когда будем уверены, что мы сами в безопасности.

И глаза его, блестевшие как глаза, волка, засевшого по близости овчарни, устремлялись то на окна Дианы, то в мрачпую даль. Ему хотелось поймать вииовных, и в то же время он сам страшился быть пойманным.

Диана закрыла окна массивными занавесами; только узкая полоса света, пробивавшаяся по краям их, свидетельствовала о том, что не все erne успокоились в этом мрачном доме.

Монсоро прождал пе более десяти минуте, как в конце СентАнтуанскойУлицы показались два всадника.

Слуга пе произнес ни слова, но указал в ту сторону.

— Вижу, вижу, произнес Монсоро шепотом.

Всадпики соскочили с лошадей и привязали их на углу ТурнельсвойУлицы к жельзным кольцам, вделанным в стену.

— Ваше высочество, сказал Орильи: — мне кажется, мы опоздали; он, вероятно, отправился сюда прямо от вас и теперь уже в доме.

— Так что же? сказал принц: — мы не видали, как он вошел, так увидим, как выйдет.

— Да, но когда? спросил Орильи.

— Когда мы захотим, отвечал принц.

— Каким образом, ваше высочество?

— Весьмапростым. Ты постучишься в двери войдешь в дом под предлогом узпать о здоровье господипа де Монсоро. Малейший шум пугает влюбленных. Когда ты войдешь в дом, ои, вероятно, поспешпт убраться, и я увижу его.

— А Монсоро?

— Что Монсоро?

— Он удивится, что я пришел так поздно...

— Э, вздор! Скажи, что во время сегодняшнего свидания с ним; я заметил, что он был бледнее обыкновенного, и потому прислал узнать о его здоровье; вот и все!

— Это оченьзамысловато, ваше высочество, сказал Орильи.

— Слышишь ли ты, о чем они говорят? спросил Монсоро своего слугу.

— Нет, ваше сиятельство; но они скоро подойдут, и тогда все будет слышно.

— Ваше высочество, сказал Орильи: — вот груда камней, за которую вы можете спрятаться.

— Да; по постоии, нельзя ли будет чего рассмотреть в щели между занаст.сками.

Гсрцог и Орильи холили взад и впередь, становились на разпыл места, становились на цыпочки, стараясь паиидти точку, с которой бы.можно было заглянуть внутрь комнаты Дианы.

Во все это время, Монсоро дрожал от ярости и нередко хватался за дуло ружя, которое было не так холодно, как рука его.

— О! нсужсли я должен снести и это оскорбление? ворчал оне. — ГГьт, нет; терпт.ние мое лопнуло. Mortlieu! Я не могу пи спать, ни быть снокоииным, потому что постыдная прихоть запала в праздный мозг этого презрьнного принца!.. ИИеть, он не найдет во миг. ивзкого угодника; я граф дсМонсоро... и пусть только он подоиидет сюда... клянусь честию, я разможжу ему голову. Зажги фитиль, Репс, зажги...

Увидев невозможность заглянуть во внутренность спальни, прннц готовился уже спрятаться за груду камней, когда вдруг Орильи, забыв расстолние, бывшее между нм и братом короля, с живостиио схватил его за руку.

— Э, мосьё Орнлыи! скаэал принц с изумлением: — что с вами?

— Пойдемте, ваше высочество, пойдемте, сказал Орильи.

— Куда? зачем?

— Посмотрите, что там блестнт палево? Пойдемте, скорее, ваше высочество.

— Да... точно... там блестит искра...

— Это фитиль ружя или мушкета, ваше высочество.

— Ах, чорт возьми!.. Но кто же там засел?

— Кто-нибудь из друзей или слуг Бюсси; пойдемте скорее и спрячемтесь зз у'гол; слуга подаст знак своему господину, и мы увнднм Бюсси.

— Ты прав, сказал герцог: — пойдем.

Они перешли через улицу и направились к тому мт.сту, где стояли их лошади.

— Они уходят, сказал слуга.

— Да, отвечал Монсоро. — Узнал ли ты их?

— Мне кажется, что это принц и Орильи.

— Именно; но сепчас мы убйдимся в этом.

— Что вы намврсны делать, ваше сиятельство?

— Пойдем.

Междутем, принц и Орильи заворотили за угол, с памерепием подойдти с другой стороны.

Монсоро воротился домой и приказал заложить свой тяжелый экипаж.

То, что предвидел Орильи, случилось; услышав гаум, Бюсси встревожился; Диана погасила лампу, открыла окно; они спустили лестницу и Бюсси должен был, к крайнему своему сожалению, бежать как Ромео, с тою только разницею, что он не дождался ни солнечного луча, ни пепия жаворонка.

В то самое время, когда он сошсл на улицу, когда.liana сбросила ему лестпицу, герцог и Орильи вышли из-за угла Бастнльи и заметили под самым окном Дианы чьюто тень, ио в то же мгновение тень эта исчезла за углом Улицысв.Павла.

— Ваше сиятельство, говорил слуга оберегермеиистера: — вы разбудите весь дом.

— Что за беда? с бешенством отвечал Монсоро: — кажется, я здесь хозяин и могу распоряжаться как мне вздумается.

Карета была заложена; Монсоро велел разбудить двух слуг, обыкновенно сопровождавших его, сел в карету и, четверть часа спустя, две дюжия лошади примчали тяжелую махину ко дворцу герцога анжуйского.

Герцог и Орильи только что воротились. Конгох водил еще лошадей их.

Монсоро, имъвгаий свободный доступ к принцу во всякое время, явился на пороге в ту самую мииуту, когда герцог, бросившись в кресло, протягивал к слуг ногу, чтоб тот спял с него сапоги.

Другой слуга, опередивший Монсоро, доложил о прибытии господина оберегермейстера.

Еслнб молпия ударила в эту минуту в окно покоя принца, он не так испугался бы, как при этом неожидаином появленин.

— Мосьё де Монсоро! вскричал он с беспокойством, проявлявшимся в одно время и в бледности, покрывшей щеки его, и в дрожащем голосе.

— Точнотак, ваше высочество, это я, отвечал граф, кровь которого страшно кипела.

Усилие, с которым он старался скрыть свое волнение, имело на него такое страшное действие, что он не мог устоять на ногах, и, в изнеможении, опустился на стул, стоявший возле самой двери.

— Вы убьете себя, друг мой, вскричал герцог: — как вы бледны! с вами двлается обморок!

— О, нет, ваше высочество! Нет, сперва я переговорю с вами, а потом, можатъбыть, упаду в обморок.

— Говорите, говорите, любезный граф! сказал Франсуа, видимо встревоженный.

— Дело мое так важно, что я не могу говорить в присутствии людей вашего высочества, сказал Монсоро.

Герцог отпустил всех людей, даясе Орильи.

Оберегерменстер и принц остались одни,

— Вы только что пришли домой, герцог? спросил Монсоро.

— Как видите, граф.

— Вы поступаете очеиьпеостороишо, ваше высочество, бродя в такую пору по улицам.

— Кто вам сказад, что я бродил по улицам?

— Пыль на ваших сапогах.

— Г. де Монсоро! сказал герцог тоном, в смысли которого нельзя было ошибаться: — неужели вы занимаете еще другую должность, кроме должности оберегермеиистера?

— Должность лазутчика? шпиона? хотите вы сказать, ваше высочество? Иыньче всь, более или менее, занимаются этим, а со всеми и я.

— А какую пользу извлекаете вы из этого ремесла?

— Личную. Я знаю, что дьлается.

— Это оченьвыгодно, сказал герцог, незаметно подходя к колокольчику, чтоб позвать в случае надобности.

— Оченьвыгодно, иодтвердил Монсоро.

— Так расскажите же мне, что вы... узнали?

— Я за этим и пришел.

— Позвольте же мне спеть.

— Не смъиитесь, ваше высочество, над покорным ь и преданным слугою, являющимся к вам в эту пору с намерением оказать вам важную услугу. Я сбл только потому пред вашим высочеством, что не в силах стоять на ногах.

— Услугу? спросил герцог. Услугу хотите вы мне оказать?

— Важную.

— Так говорите.

— Ваше высочество, я пришел к вам по поручению могущественно» особы.

— Короля?

. — Нет, его сввтлости герцога де Гиза.

— А! сказал принц: — от Гиза? Это другое дело! приблизьтесь и говорите тише.

III. ЧТО ПОДПИСЛЛ ГЕХ'ЦОГ АНЖУЙСКИИИ и что он потом ЗЛГОВОРИЛ.

Наступила мипута молчания.

Франсуа прервал его: '

— Что же, граф, спросил он: — какие вести прииесли вы мне от герцога де Гиза?

— Много въетей, ваше высочество.

— Он вам писал?

— О, нет! Гизы не пишут более со времени странной смерти Николая Давида.

— Так, стало быть, вы были в армии?

— Пт.т, ваше высочество; гг. Гизы сам» в Париже.

— Они в Париже! вскричал герцог.

— Точпотак, ваше высочество.

— И я не видал их еще!

— Они с.ипшкомъосторожпы и не захотят подвергать неприятиостям пи себя, иш вашего высочества.

— Зачем же они не уведомили меня?

— Я за тем и явился к вам.

— По зачг.мт. они сюда приехали?

— Они прит.хали на свпдапие, которое вы нм назначили.

— Я?... я не назначал!, нм никакого свндания!

— Вы забыли, ваше высочество, что в тот самый день, когда король арестовал вас, вы получили письмо от герцога де Гиза, на которое приказали мне отвт.чать словесно., чтоб Гизы были в Париже около 31го мая или 2го игопя. Сегодня 31ое мая; если вы забыли Гизов, то Гизы, как вы сами видите, не забыли вас, герцог.

Франсуа поб.иедиел. С тех пор случилось столько различных происшествий, что оп совершенно забыл об этом свидании, не смотря на всю важность его.

— Правда, сказал он: — но отпошсний, существовавших тогда между мною и Гпзами, уже нет.

— В таком случае, вы должны известить их об этом, сказал граф: — потому что они совершение другого миеиия.

— Как так?

— Да, может быть, вы забыли, что они для вас сделали, но они помнят, чим поклялись вам.

— Обман! любезный граф, чистый обман! Нет, я не попадусь в другой раз в западню!

— Разве вы попались уже раз?

— Как! попался ли? Л в Луц)Ъ, mordieu!

— Разве герцог де Гиз виноват в атом?

— Я этого не говорю, нроворчал герцог: — но помогли ли они мне спастись?

— Они сами бежали из Парижа.

— Правда, проговорил герцог.

— Когда же вы бежали в анжуйскую провинцию, они поручили мне сказать вам, что вы по-прежнему могли полагаться на ппх, как они сами полагались на вас, и что в тот самый день, когда вы двинетесь к Парижу, они подступать к нему же с другой стороны.

— И это правда, сказал герцог: — но я не подступал к Парижу.

— Вы вступили в него, ваше высочество.

— Да; но вступил соиозпиком моего брата.

— Позвольте мне заметить, что вы более, нежели союзнике Гизов.

— Что же я?

— Вы сообщника их.

Герцог анжуйский насупнл брови:

— И они поручили вамт. уведомить меня о их прибытии?

— Они удостоили меня этой чести.

— Не сообщили ли они вамт. причины их возвращения?

— Они все открыли мне, зная, что я поверенный вашего высочества; я знаю вел их памерения.

— Какие же это намерения?

— Все те же.

— И они считают их удобоисполнимыми?

— Они считают их несомненными.

— А цель этих намерений?...

Герцог замолчал; он не смел договорить свосии мысли.

Монсоро договорил ее:

— Возвести вас на престол Франции.

Герцог почувствовал, как краска бросилась ему в лицо.

— Но благоприятную ли минуту они выбрали?

— Это решите вы, герцог.

— Я?

— Позвольте изложить вам очевидные, неоспоримые Факты.

— Говорите.

— Назначение короля началыииком лиги было признано чистой комедиеии. Теперь производится реакция. Воииско горит негодовапием, граждане присоединяются к войску, агенты наши со всех стороп принося гь списки новых приверженцсв лиги; наконец, владычество Генриха 111 клонится к упадку. В подобиых обстоятельствах, весьмапонятно, что герцоги Ггизы желают наиидти достоииного представителя правлепию, и выбор их пал на вас. Отвечаиите, герцог, отступаетесь ли вы от своих слов?

Герцог не отвечал.

— Я жду ответа, ваше высочество, сказал Монсоро.

— Граф, отвечал принц: — мне кажется...

— Бы зиаете, ваше высочество, что со мною можете объясняться откровенно.

— Мне кажется, продолжал герцог: — что так как у брата моего нет детеии, то престол достанется мне же; брат мой здоровья слабпго... Зачем же мне беспокоиться, зачем рисковать жизнию, именсм, честию... любовию брата в ничтожном, бесполезном сопериичестве? Зачем, наконец, буду я подвергаться опасностям для достижения того, что уже прпнадлежит мне по праву?

— В этом-то вы и ошибаетесь, ваше высочество, сказал Монсоро: — престол вашего брата будет принадлежать вам только в таком случае, если вы насильно возьмете его. Герцог де Гиз пе можеть быть королем, но Гизы выберут себе короля, если вы откажетесь принять предложение их.

— А кто дерзвет, вскричал герцог анжуйский: — кто дерзнет сесть на престол Карла Великого?

— Принц из рода Бурбонов, так они же потомок СвятогоЛудовика.

— Король наваррскиии! вскричал Франсуа.

— Отчего же нет? Он молод, мужествеп; правда, у него нет детей; но всем известно, что он может иметь детей.

— Он гугенот.

— Король паваррскш? Разве вы забыли, что он прииял прежнюю веру в вареоломеевскую ночь?

— Да; но он опять отрекся от нея.

— Э, ваше высочество! если он воротился к католической ввpt, чтоб спастись от смерти, так то ли он сдьлает, чтоб овладеть короноии!

— Иеуясели они думают, что я не съумтиио защитить своих прав?

— Каниется, они приняли меры.

— Я встречу их с оружием в руках.

— Э! они искусные полководцы.

— Я сделаюсь главой лиги.

— Они душа лиги.

— Я соединюсь с братом.

— Тогда брата вашего не будет.

— Я призову к себе на помощь всех государей Европы.

— Европепские государи охотно вступят в войну с королем, но не с народом.

— Как с народом?

— Разумеется; Гизы на все решились... даже на республику, если того потребуют обстоятельства...

Франсуа с невыразимою боязнию всплеснул руками. Решительные ответы были страшны.

— Республику!., повторил он.

— Да, как в Швейцарии, в Генув, в Венеции.

— Но моя партия никогда не позволит превратить Францию в республику!

— Ваша партия? сказал Монсоро: — э, ваше высочество! вы всегда были так великодушны, так щедры, что вся ваша партия состоит из двух только человекж — г. де Бюсси и меня.

Герцог не мог скрыть злобной улыбки.

— Так это неволя? сказал он.

— Почти, ваше высочество.

— Зачем же они прибегают ко мне, если не нризнают ни моей власти, ни моего могущества?

— Без них вы ничто; с ними вы могущественны.

— С ними? с Гизами?

— Да; скажите одно слово — и будете на престоле.

Герцог встал и в сильном волнении начал прохаживаться по комнатл, разбрасывая все, что ни попадалось ему под руку; наконец, он остановился перед Монсоро.

— Ты сказал правду, граф; у меня только два друга.: ты да Бюсси.

Он произнес эти слова с ласковой улыбкой, под которою старался скрыть ярость, кипевшую в груди его.

— Следовательио...? спросил Монсоро с невольною радостию.

— Говори, друг моии, говори.

— Вы приказываете?

— Прошу.

— Так выслушайте же, ваше высочество; в двух словах я сообщу вам весь план.

Герцог побледнвл, но стал слушать.

Граф продолжал:

— Через неделю праздник тела Господня? Так ли?

— Так.

— Король давно уже приготовляет к этому великому дню религиозную процессию.

— Он делает это каждый год.

— Вам изввстпо, что в подобных случаях король выходить без стражей и входит в четыре главные монастыря.

— Знаю, знаю.

— Следовательно, он воиидет и в СепЖеневьевскоеАббатство.

— Конечно.

— Но так как перед аббатством будет маленькое повреждение...

— Повреждение?

— Да; ночью провалится подземная водосточная труба, г — Чтд же?

— Так алтарь будет устроен не под портиком, а на дворе аббатства...

— Далее.

— Сейчас. Король войдет; пять или шесть человек войдут за ним; но за королем и этими людьми запрут двери.

— А потом?

— Потом... Вашему высочеству известно расположение женовевцев к королю?

— Это тв же самые...

— Которые были свидетелями посвящения вашего высочества на царство.

— Они осмелятся поднять руку на помазанника Божия!

— Вы знаете песню:

De trois couronnes, la premiere

Tu perdis, ingrat et fuyard;

La seconde court grand hasard,

Des ciseaux feront la derniurc

— Они осмт.лятся это сделать! вскричал герцог, дрожа всем тьлом: — онп осмъллтся прикоснуться к голове короля!

— Да он тогда уяге не будст королем.

— Отчего?

— Слышали ли вы о краснорвчпвом женовсвцп, прославившемся своими рьчами и проповедями?

— О брате Горанфло?

— Именно.

— Который требовал обнародования лиги с оружием в руках?

— Тот самый.

— Так что же?

— Короля проведут к нему вх келлыо; там брать Горанфло уговорит его подписать отречсиие от престола; нотом явится герцогиня де Монпансьё, с пожницами в руках. Ножницы уже куплены. Герцогиня носит их всегда при себе. Я в жизнь свою не видывал такпх красивых], ножниц; опт. из чистого золота с удивительными украшепиями...

Франсуа молчал: кошачьи глаза его расширились, как у хорошого зверя, стерегущого добычу.

— Остального вам объяснять не зачем, продолжал граф. — Народу мы объявим]., что король, в порыве священного раскаяния, пожелал не выходить более из монастыря; если же народ в чем-либо усомнится, так вспомните, что войско в руках герцога де Гиза, духовенство в руках кардинала, а купечество в руках г. де Майенна; с этими тремя властями можно увйрить народ в чем угодно.

— Но меня обвинять в ииасплип! сказал герцог послев минутиого молчания.

— Да вас тут и не будет.

— Меня обвинять в исзакониом присвоеиии королевства!

— Вы забываете отречеиис?

— Следовательио, вс меры приняты?

— Все.

— И вы не боитесь, что я донесу обо всем королю?

— Не боимся, ваше высочество, потому что в таком случае мы будем действовать по другому плану, для которого также вс мифы приняты.

— А! произнес Франсуа.

— Да, ваше высочество; но этого плана мне, как человеку, преданному вам, не сообщали. Я знаю только, что есть и.иан и ничего более.

— В таком случае, я сдаюсь по неволе; что ate мне делать, граф? — Согласиться?

Я соглашаюсь. — Да, на словах.

Какое же ваы еще нужно согласие? — Письменное. — И вы могли подумать, что я буду так безразсуден! — Какое же тут безразсудство? — Если заговор не удастся? — Для подобного только случая и нужна подпись вашего высочества. — Следовательпо, заговорщики надеются стать под защиту моего имени? — Вы угадали. — Вть таком случае, я не соглашаюсь. Нитх, тысячу разх пет!

— Да вы уже не можете отказаться?

— Не могу? — Не можете.

— Вы с ума сошли!

— Отказаться — значить изменить.

— В чем?

— В том, что я высказал все по требованию вашего высрчества.

— Хорошо; пускай Гизы делают, что хотят, а я сам избираю себе сторону, к которой присоединюсь.

— Берегитесь, ваше высочество, попасть на нехорошую сторону.

— Рискну! отвечал Франсуа с некоторым волнением, но стараясь сохранить твердость духа.

— Не совитуго, ваше высочество, из привязанности к вам.

— Но, подписав согласие, я рискую еще более.

— Не подписывая его, вы не рискуете, а идете на верную смерть!

Герцог задрожал.

— Кто осмелится? спросил он.

— Лигёры в таком положении, что они не побоятся никаких мер, лишь бы достигнуть цели.

Герцог находился в тягостной, мучительной нерешимости.

— Я подпишу, сказал он наконец.

— Когда?

— Завтра.

— Нет, ваше высочество, если вы решились, так надо подписать сейчас.

— Надобно же дать Гизам время составить условие.

— Оно уже готово, ваше высочество.

Монсоро вынул из кармана сверток бумаги.

Герцог развернул его и стал читать, и Монсоро видЬл, как он блъднел постепенно более и более; когда он кончил, кольни его так сильно дрожали, что он должен был опуститься на стул.

— Вот, ваше высочество, сказал Монсоро, подавая ему перо.

— Неужели я должен подписать? произнес Франсуа с отчаяниеи и сжав обеими руками лоб.

— Не должны, ваше высочество; никто вас не принуждает.

— Если не принуждают, так зачем же грозите вы мне смертию?

— Я не грозил, Боже сохрани!., я только предуведомляю ваше высочество; это совсем другое дело.

— Давайте, сказал герцог.

И он взял, или, лучше сказать, вырвал перо из рук графа и подписалт,.

Монсоро следил за всеми движениями принца глазами, сверкавшими ненавистью и надеждой; когда он взял письмо, граф невольно задрожал и должен был прислониться к столу; лицо его прояснялось по мере того, как герцог писал.

— А! вскричал он наконец.

И, схватив с жадностью бумагу, он сложил ее, спрятал на груди, застегнул полукафтанье и закутался в плащ.

Герцог смотрел на него с изумлением, не понимая причины дикого выражения глаз его, в которых сверкала молния свирепой радости.

— Теперь, ваше высочество, сказал Монсоро: — советую вам быть осторожным.

— Отчего? спросил герцог.

— Советую вам вперед не рыскать ночью по городу с вашим Орильи.

— Что это значит?

— Это значит, что вы преследуете вашею любовью женщину, обожаемую мужем ее до такой степени, что... да! что он готов убить того, кто возбудит его ревность!

— Не говорите ли вы о себе и о жене своей?

— Да, ваше высочество; так как вы угадали с первого разу, то я не стану и отпираться. Я женился на Диане де Меридор, она моя и не будет никому принадлежать, пока я жив! Чтоб более убедить вас в этом, клянусь моим именем и этим кинжалом...

И он приставил острие кинжала к груди принца, который невольно отступил.

— Вы мне угрожаете? вскричал Франсуа, побледнев от гнева и ярости.

— Нет, ваше высочество, не угрожаю, а только предуведомляю.

— В чем?

— В том, что жена моя не будет никому принадлежать!

— А я говорю вам, вскричал герцог анжуйский вне себя от бвшенства: — что вы уже опоздали!.. Жена ваша уже изменила вам!

Монсоро вскричал с яростию, схватившись обвими руками за волосы.

— Неправда! проговорил он задыхающимся голосом: — вы лжете, лжете!

И ему стоило только опустить руку, ' чтоб пронзить грудь герцога кинжалом.

Франсуа отступил!..

— Граф, вы с ума сходите, сказал он, намвреваясь позвонить.

— Нет, я в полиом разуме... Я все помню... все слышу... вы сказали, что жена моя измвнила мне! Вы это сказали!

— И повторяю.

— Докажите.

— Кто сидвл в эту ночь вт. двадцати шагах от вашего дома с ружем?

— Я.

— Вы?.. Так в это самое время...

— Говорите, говорите!

— Мужчина был у вас, или, лучше сказать, у вашей жены.

— Вы видели, как он вошел?

— Я видел, как он вышел.

— В дверь?

— Из окна.

— Вы узнали этого мужчину?

— Узнал, отвечал герцог.

— Назовите мне его! вскричал Монсоро: — назовите мне его, ваше высочество, или я за себя не ручаюсь.

Герцог провел рукою по лбу; злобная улыбка на секунду появилась на лицв его.

— Граф, сказал он: — клянусь именем принца крови, клянусь Богом и честию, что через неделю я назову вам человека, для которого изменяет вам жена.

— Клянитесь! вскричал Монсоро.

— Клянусь.

— Хорошо, ваше высочество! Через неделю! сказал граф, ударив себя по груди в том сзмом мвств, где лежала бумага, подписанная принцем: — через неделю... или... вы понимаете?

— Приходите через неделю, отвечал принц.

— Тем лучше, сказал Монсоро: — через недвлю я буду совсем здоров, а для мщения я должен буду собрать всв свои силы!

И, поклонившись принцу движением, походившим бодве на угрозу, он вышел.

IV. Прогулка к турнельской огради.

Между тем, малопоыалу анжуйские дворяне воротились в Париже.

Нельзя сказать, чтоб оыи полагались на действительность заключенная мира. Они слишкомъхорошо знали короля, брата и достойную мать его, и не забывали, какие неприязненные действия заставили их бежать из столицы.

Следовательно, они возвращались с осмотрительпостию, вооруженные с головы до ног и готовые обороняться при мальйшем подозритсльном движении мирных граждан, с любопытством смотръвших на них. Анграгё был свирепъе других и приписывал все продълкам миньпонов, с которыми решился переговорить при первом удобном случаи.

Он сообщил об этом намг.рении Рибераку, человеку рассуднтелыюму, и тот отвечал:

— Конечно, лучшого удовольствия мы не можем и желать; но для того нужно бы жить возле самой границы.

— Мы можем это устроить, сказал Аптрагё.

Герцог ласково принял своих друзей. Он был уверен в преданности их более, нежели король в преданности Можирона, Келюса, Шомбсрга и д'Эпернона.

— Друзья мои, сказал он: — на жизнь вату имбют неприятные замыслы. Остерегитесь.

— Мы уже распорядились, ваше высочество, возразил Антрагё: — но не прикажете ли нам засвидетельствовать его величеству наше глубочайшее почтение? Иначе скажут, что мы прячемся... как вы думаете?

— Вы правы, отвечал герцог: — и если хотите, я пойду с вами.

Молодые люди посоветовались между собою взглядами. В это самое время вошел Бюсси и приветствовал друзей.

— Я долго ждал вас, господа! сказал он: — но что я слышу? Его высочество хочет идти в Лувр точно как кесарь шел в римскип сенат? Не забудьте, что миньоны с радостно разорвали б герцога в клочки.

— Но, любезный друг, мы сами желали б повстречаться с господами мпньйонами.

Бюсси засмеялся.

— Неужели? сказал он: — что же? за этим дело не станет!

Герцог пристально смотрел на Бюсси.

— Пойдемте в Лувр, сказал Бюсси: — только одни; его высочество останется у себя в саду и будет отсекать маковые головки.

Франсуа принужденно засмеялся. Впрочем, в душе опт. был оченьрад, что Бюсси избавил его от довольнонеприятиого посвщения.

Анжуйцы парядились со всевозможного роскошью. Все они были знатные, богатые дворяне, мотавшие доходы с родовых имениии на бархат, шелк и золото.

Блеск золота, драгоцвнпых каменьев и парчи привлекал взоры лгобопытных граждан, когда молодые люди проходили по улицам. Граждане провожали их дружелюбными кликами, ибо угадывали, что под роскошными нарядами скрывались сердца, горевшия ненавистью к миньйонам короля.

Генрих III не прииял дворян своего брата, и они тщетно прождали в галерев; Келюс, Можирон, ГДомберг и д'Эпернон известили их об этом.

— А, господа! сказал Антрагё, потому что Бюсси стоял в некотором расстоянии: — вы сообщаете пам печальную весть, по ваша любезность и вежливость смягчают горестный удар.

— Господа, возразил Шомберг: — не смотря на все старание, мы не можем, однако, принять вас достойным образом. Не угодно ли вам, в замен пеудавгаагося представления, прогуляться по городу?

— О, господа! Мы только что хотели сделать вам то же предложение, сказал Антрагё с живостию.

Бюсси прикоснулся слегка к плечу его и сказал:

— Молчи; пусть онисами распоряжаются.

— Куда бы нам идти? сказал Келюс.

— Я знаю одно прекрасное место близь Бастильи, сказал Шомберг.

— Извольте, господа; мы идем за вами, сказал Риберак.

Друзья короля и брата его вмвсте вышли из Лувра и пошли вдоль набережной к старинной турнельской ограде, возле которой была в то время конная площадь, обсаженная тощими деревьями; местами на этой площади виднелись столбы с кольцами и рогатки для привязи лошадей.

Дорогой, молодые люди взялись под руки и оченьвежливо, даже дружески разговаривали о разных придворных новостях, к величайшему изумленно граждан, говоривгаих, что анжуйские дворяне побратались с миньпонами.

Они прибыли на место.

Келюс первый заговорил.

— Посмотрите, господа, сказал он: — какое здесь ровное, гладкое и уединенное место; и как тверда земля!

— Да, отвечал Антрагё, топнув несколько раз ногою: — чудесное место!

— Мы надеялись, господа, сказал опять Келюс: — что вы не откажетесь помочь приятелю вашему, г. де Бюсси, удостоившему вас вслх вызовом.

— Правда, сказал Бюсси изумленным товарищам.

— И он нан ничего не говорил! вскричал Антрагё.

— О! мосьё де Бюсси знает цену веидам, возразил Можирон. — Угодно ли вам, господа?

— Еще бы! отвечали Анжуиицы в один голось: — мы благодарим вас за эту честь.

— Прекрасно, сказал Шомберг, потирая руки: — не решить ли нам теперь, кому с кем?..

— Чудесная мысль! сказал Риберак с сверкающими глазами: — и так...

— Нет, прервал его Бюсси: — это несправедливо; у нас у всех одинакия чувства, следовательно, сам Господь вдохновляет нас; поверьте, господа, предоставим Господу решить, кому с кем сражаться, с тем условием, что иервый, освободившииися от своего противника, должен спешить на помощь товарищам.

— Непременно! непременно! вскричали миньоны.

— В таком случае, последуем примеру Горациев: кинем жребий.

— Разве Горации кидали жребий? спросил Келюс.

— Кажется, отвечал Бюсси с улыбкой.

— Ну, так последуем их примеру.

— Постойте, сказал опять Бюсси: — прежде условимся на счет нравил поединка.

— Какие тут правила! вскричал Шомберг: — будем драться ва смерть!

— Разумеется; но как мы будем драться?

— На шпагах и кинжалах, сказал Бюсси: — этим оружием мы владеем одинаково искусно.

— Пешие? спросил Келюс.

— Конечно; на лошадях неловко.

— Извольте.

— Когда же?

— Чем скорее, тем лучше.

— Нет, возразил д'Эпернон: — мне надо покончить некоторые дела, написать духовную; подождемте днл два или три... это еще более разгорячит нас.

— Вы говорите, как истиннохрабрый человек, сказал Бюсси иронически.

— Итак, решено?

— Да. Мы во всем одного мнения.

— Кинем же жребий, сказал Бюсси.

— Постойте, господа, сказал Антрагё: — еще одно предложение: раздълим место на равные части, со всевозможным ь беспристрастием. Так как нас четыре пары, то раздълим это место на четыре полосы.

— Хорошо придумано.

— Я беру нумер первый, место между двумя липами.

— Решено.

— А солнце?

— Что же делать? во второй паре оно будет светить одному в глаза.

— Нет, господа, сказал Бюсси: — это было бы несправедливо. Будем драться благородным образом. Опишем полкруга: тогда мы все будем боком к солнцу.

Бюсси показал, как надобно было сделать, и предложение его было принято.

Начали бросать жребий.

Первый достался Щомбергу, второй Рибераку: им назначили первое место.

Келюсу и Антрагё досталось второе.

Ливаро и Можирону третье; при имени Келюса, Бюсси нахмурил брови: он надеялся, что ему прийдется драться с ним.

Д'Эпернон, попавшись на долю Бюсси, побледнел и надулся из всг.хт. сил, чтоб скрыть бледность, выступившую на щеках его.

— Теперь, господа, сказал Бюсси: — мы принадлежим друг другу до самого дня поединка. Ведь мы деремся насмерть, а потому до тех пор должны быть друзьями. Не угодно ли вам будет отобедать сегодня у меня?

Приглашение было принято с удовольствием, в все вместе отправились к Бюсси, где пропировали до утра.

V. Шико спить.

Король и Шико заметили переговоры миньонов с Анжуйцами. Генрихе сердито ходил взад и вперед по Лувру, с нетерпением ожидая возвращения своих любимцев.

Шико издали последовал за молодыми людьми, с видом знатока следовал за всеми движениями угадал намерения их; потом направил шаги к дому Монсоро.

Хитер был Монсоро, но Шико был хитрее его. Гасконец пришел осведомиться о здоровье оберегермейстера по поручению короля: можно ли было не принять его ласково?

Шико застал Монсоро в постели. Сильные ощущения и усилия последней ночи ослабили весь состав едва восставовленной организации, и Рсмй с досадой следил за первыми признаками горячки, снова овладевавшей больпым.

Не смотря на то, Монсоро мог поддержать разговоре с Гасконцем; он всячески старался скрыть свой гневе на герцога ашкуйского; по чем более он скрытничал, теме лснее угадывал Шико тайную мысль его.

— Напрасно, думале он: — вы скрываетесь, граф; теперь я убежден, что вы не в ладах с его высочеством.

Кроме того, Шико хотеле еще увериться, точно ли болен граф. Но Реми пе обманывал его: ощупав пульс больного, Гаскопец убедился в том.

— Он точно болен, подумал Шико: — следовательно, не может ничего предпринять. Теперь надобно узнать, в каких расположениях Бюсси.

И он немедленно отправился к молодому графу, в доме которого все слуги были в суетах. В передней поразил обоняние Гасконца запахе, от которого Горанфло пришел бы в восторг.

— Чтб это? не женится ли мосьё де Бюсси? спросил Шико лакея.

— Нет, отвечал тот: — его сиятельство помирился с некоторыми зпатпыми придворными и праздиует это примиреиие роскошным обедом.

— Не отравил бы он их! подумал Шико: — впрочем, нет; Бюсси на это неспособен; нтак, и с этой стороны его величеству опасаться нечего.

Он воротился в Лувр.

Генрих прогуливался по оружейной зале. Оп посылал уже трех нарочных к Келюсу; но так как эти люди не понимали причины беспокойства его величества, то преспокойно остановились в гостинице, славившейся вкусным вином, отличными окороками и засахаренными плодами.

Когда Шико явился на пороге, Генрих радостпо вскрикпул.

— Ах, друг мой! вскричал он: — что сталось с ними?

— С кем? с миньйонами?

— Да, да! с моими друзьями.

— Я думаю, что они теперь лежат все наповал, отвечал Шико.

— Их убили! вскричал Генрих, бросив на Шико грозный взгляд: — убили!

— Не то что убили, а...

— Ты смеешься, изверг!

— Я еще не успел выговорить! Они лежат не как убитые, а как пьяные.

— Ты былоиспугал меня... Но зачем клевещешь ты на моих дворян?

— Я не клевещу... я прославляю их.

— Перестань шутить... говори серьезно; знаешь ли ты, что они вышли с ЛнжуГшами?

— Еще бы мне не знать этого!

— Что же было?

— А было то, что я тебе говорил: они лежать пьяные.

— Но Бюсси, Бюсси!

— Бюсси человек весыиаонасньни; ои ибит их.

— Шико, ради Бога!

— Что ради Бога? Бюсси угощает королевских друзей: разни это хорошо?

— Бюсси угощает их? О, это невозможно! они заклятые враги.

— Оттого-то оп и угощает их. Можешь ты доиидти до рвки?

— Могу дойдти до конца евьта, чтоб собственными глазами убедиться в так'ом дивиз.

— Так дойди только до дома Бюсси, и ты увидишь это диво.

— Поиидем со мною.

— Я сейчас оттуда.

— Прошу тебя, Шико...

— Нет, нет; я уже видел, так мне не в чем убеждаться; я оттоптал себе ноги...

Король с гнввом взглянул на Гасконца.

— Да и тебь пё зачем беспокоиться, сказал ь Шико: — они емьются, обедают и бранят тебя. Будь философом, Генрих: они емвются — будем и мы смеяться; они обедают — вели подать и нам чего-нибудь вкусного и горяченького; они бранят тебя — поужипаем, да пойдем спать.

Король невольно улыбнулся.

— Были во Франции, продолжал Шико: — короли смелые, храбрые, великие, ленивые: я уверен, что тебя не назовут Генрихом терпеливым... Ах, терпение великая добродетель... особенно, когда другой нет!

— Они изменили! говорил король: — изменили мне... Да у этих людей нет ни искры чести!

— Послушай, Генрих, я не понимаю тебя! вскричал Шико, подвигаясь в соседиюю комнату, где был приготовлен ужин: — ты плакал о своих друзьях, воображая, что они убиты, а теперь, когда узнал, что они живёхонки, ты опять начинаешь плакать.

— Мосьё Шико! вы надоели мне.

— Разве тебе приятнее было, если б твои друзья сидели на вертеле?

— Мне жаль, что я не могу полагаться даже на друзей, сказал Генрих с мрачным видом.

— О, ventre de biche! отвечал Шико: — полагайся на меня; я не изменю тебе, если ты не дашь мне умереть с голода. Дай мне кусок Фазана... и трюфелей, прибавил он, протягивая вперед свою тарелку.

Генрих и единственный друг его легли рано спать. Король долго не мог уснуть от пустоты сердечной, Шико долго вертелся с бока на бок от полноты желудка.

Рано утром, когда король был еще в постели, Келюс, Шомберг, Можирон и д'Эпернон вошли к нему в комнату.

Шико спал еще; король давно уже проснулся.

Увидев молодых людей, он гневно соскочил с кровати и закричал:

— Вон отсюда, вон!

Изумленный слуга, отворивший молодым людям дверь, вежливо объяснил им, что король пе желает их видеть.

— Но мы желали доложить вашему величеству, начал Келюс.

— Что вы протрезвились? закричал Генрих: — не так ли?

Шико открыл один глаз.

— Простите, ваше величество, отвечал Келюс с достоинством: — вы ошибаетесь...

— Отчего же мне ошибаться? Я не пил анжуйского вина!

— А! понимаю... понимаю... сказал Келюс улыбаясь.

— Что вы понимаете?

— Позвольте нам объяснить все дело, ваше валичество.

— Я ненавижу пьяниц и изменников!

— Государь! вскричали молодые люди въ' один голос.

— Потерпите, господа, потерпите! сказал Келюс, останавливая товарищей. — Одно слово успокоит нашего уважаемого повелителя.

Эта смелость подействовала на Генриха. Он понял, что люди, осмеливавшиеся говорить таким образом с своим королем, не были преступны.

— Говорите! сказал он: — только не распространяйтесь.

— Постараемся, ваше величество, хоть это довольнотрудно.

— Да, я понимаю, что трудно оправдаться в некоторых случалх.

— Нет, государь, нам оправдываться нечего, возразил Келюс, взглянув на слугу и как бы желая тем сказать королю, что он просил уже переговорить с ним одним.

Король сделал знак — слуга удалился.

Шико открыл другой глаз и сказал:

— На меня не смотрите; я сплю, как убитый.

И, закрыв оба глаза, он принялся храпеть изо всех сил.

VI. ШиИКП ПРОСЫПАЕТСЯ.

Никто не обратил внимания на Шико, потому что вел привыкли считать его как бы мебелью в комнат короля.

— Вашему величеству известна только одна половина происшествий, сказал Келюс, почтительно поклонившись: — и смею сказать, половина наименьеинтересная. Конечно, никто из нас не отопрется в том, что мы обедали у Бюсси и, смъто прибавить, обедали прекрасно...

— У него было особенно одно австрийское или венгерское випо, сказал Шомберг: — которое мне чрезвычайно понравилось.

— О, негодный Немец! вскричал король: — он любит вино; я давно уже подозреваю в нем эту слабость.

— А я раз двадцать видел его пьяным, проговорил Шико.

Шомберг с сердцем обратился к Гасконцу.

— Не смотри на меня, сын мой: я привык бредить во снь; спроси хоть короля.

Шомберг опять обратился к королю.

— Ваше величество, сказал он: — я не скрываю ни того, что люблю, ни того, что ненавижу; а я не прочь от хорошего вина.

— Вино не может быть хорошим, сказал король: — потому что лишает нас драгоцьннъйшого дара — рассудка.

Шомберг хотълъбыло возражать, но Келюс остановил его зиаком.

— Правда, правда, сказал Шомберг: — говори ты.

— Итак, продолжал Келюс: — я хотел сказать вашему величеству, что во время обеда, и, в особенности, до обеда, у нас были весьмасерьёзные и интересные рассуждения, касавшияся собственно до вашего величества.

— Вступление слишкомъпространно, сказал Генрих: — это дурной знак.

— Ventre de biche! вскричал Шико: — не перебивай, Генрих! Скучно!

— Ого! дурак, сказал Генрих серьёзно: — если ты не спишь, так ступай вон.

— Я не сплю оттого, отвечал Шико: — что у тебя такие говоруны.

Видя, что не возможно было спокойно и серьёзно поговорить о важном дел, Шико встал, пожал плечами и вздохнул с досадой.

— Ваше величество, сказал д'Эпернон с важностью: — дело наше чрезвычайноважно»

— Чрезвычайноважно? повторил Генрих.

— Разумеется, если жизнь восьми храбрых7 дворян достойна вниманил вашего величества.

— Это что значит? вскричаль король.

— Это значит, что я ожидаю, чтоб его величеству угодно было выслушать меня.

— Слушаю, сьш моии, слушаю, сказал Геирпх, положив руку на плечо Келюса.

— Я доклад ывал вашему величеству, что мы разговаривали серьёзно; а вот результат нашего разговора: власть короля ослаблепа, не уважаема.

— Тоесть, пел изменяют королю! вскричаль Генрихе.

— Она похожа, продолжал Келюс: — на тех странпых богов, которые достигали глубокой древности, но не умирали и продолжали шествовать по пути человеческих бедствий. Эти боги, достигнувь такого состояния, спасаются от усиливающейся дряхлости не иначе, как самопожертвованием какоголибо человека. Это самопожертвование ожпвляет, воскрешает их. Тогда, обновленные юною, пламенною, великодушною кровию, они снова становятся сильными и могущественными. Государь! ваша власть подобна этпм богам: она может существовать только жертвами.

— Экое красноречие! так золотом и льется! сказал Шико. — Келюс, сын мой, выходи на улицу и говори речи народу; бьюсь об закладе, что ты затмишь славу Линчестера, Койе, Коттона и даже гениального, молниеносного оратора, знаменитого Гораифло.

Генрих не отвечал ничего; заметно было, что большая перемена совершалась в уме его; сначала он встретил миньонов гордым, строгпм взглядом, но, мало-помалу, соглашаясь с истиной того, что они говорили, он становился задумчив, мрачен, беспокоен.

— Говори, говори, сказал он Келюсу: — ты видишь, что я слушаю.

— Ваше величество, продолжал Келюс: — вы велнкий государь, но пред вами уже нет горизонта; дворянство поставило пред вамп преграды, за которыми вы не видите ничего, кроме еще высших преград, сооружаемых вам пародом. Вы, государь, были в свое время храбрым полководцем!.; скажите же, что дЪлагот на войне, когда батальиион, подобно грозной стене, становит. ся в тридцати шагах от другого батальйона? Трусы осматриваются назад и, видя, что сзади нет опасности, пускаются бежать; храбрые же вдут вперед.

— Извольте! вперед! вскричал король: — mordieu! не первый ли я дворянин в моем королевстве? Не одержал ли я в молодости несколько славных побед? Много ли в иашем веке таких славных имен, как имена Жарнака и Монконтура? И так, вперед, господа, вперед! Я, по обыкновенно своему, пойду первый!

— Да, да, ваше величество! вскричали молодые люди, наэлектризованные воинственным порывоы короля: — вперед!

Шико вскочил.

— Тише вы там! вскричал он: — не мешайте говорить моему оратору. Продолжай, Келюс, сын моии, продолжай; ты уже наговорил пам столько чудесных вещей: скажи еще что-нибудь. Продолжай, сыш мой, продолжай.

— Да, Шико, я буду продолжать, чтоб сказать его величеству, что наступила минута одной из тех жертв, о которых я сейчас говорнл, для поддержапия его власти. Против всех иреград, незамвтиым образом воздвигающихся вокруг его величества, пойдут четыре человека в полном убвждеиии, что вы одобрите поступок и потомство прославить имена их.

— Что ты говоришь, Келюс? спросил король; глаза его сверкали радостию, умиряемою заботливостью: — кто эти четыре человека?

— Я и мои товарищи, отвечал молодой человек с чувством гордости, одушевляющей всякого, рискующего жизпию для поддержания своего мнения или какойлибо страсти: — мы жертвуем собою, ваше величество.

— Чему?

— Вашему спасению.

— От кого?

— От врагов вашего величества.

— Господа! вы деииствуете по личной ненависти! вскричал Генрих.

— О! из велнкодушного участия к нам вы, государь, прибегаете к этому тривиальному предлогу... Нет, ваше величество, говорите как король, а пе как какой-нибудь мелкиии обитатель СенДенискойУлицы. Вы сами не верите тому, чтоб Можирон неиавидел Аптрагё, чтоб Шомберг презирал Ливаро, чтоб д'Эпернон завидовал Бюсси, и чтоб Келюс не любил Риберака. Э, нет.т! мы все молоды и добры, мы могли бы любить друг друга братскою любовью!.. Не личное соперничество заставляет нас стать с оружием в руках друг против друга. ГГвт, вражда между Франциеюи анжуйскою провинциею, вражда права народного против божественного заставляет нас взяться за оружие... мы выступаем защитниками королевской власти на арену с защитниками лиги и говорим вам: благословите нас, государь! Улыбнитесь людям, идущим за вас на смерть!.. Ваше благословение поможет им, быть может, победить; ваша улыбка усладит последние их минуты!

Генрих, проливая слезы, бросился обнимать Келюса и других. Он прижал их к своему сердцу... Трогательна была эта сцепа, выразительна картина, в которой юное, пылкое мужество сливалось с волнением глубокой неяшости, освященной в эту минуту неограниченною преданностью.

Шико, мрачный и серьёзный, опершись на одну руку, глядел на эту сцену из алькова; и лицо его, обыкновенно холодное или саркастическое, имело в эту минуту благородное, красноречивое выражение.

— Друзья мои! сказал паконец король: — великодушна ваша преданность, благороден предпринимаемый вами подвиг и в настоящую минуту я более горжусь именем вашего друга, нежели титулом короля Франции. Не смотря на то, понимая лучше вас свои личные выгоды, я не принимаю пожертвования, послевдствия которого могут быть славны для нас всех, если вы победите, по если вы падете, тогда я вполне буду во власти врагов моих. Поверьте мне, Франция еще такъсильпа, что может сразиться с анжуйскою провинцией. Я хорошо знаю моего брата, Гизов и лигу; мне часто случалось усмирять более горячих недоступных коней.

— Но, ваше величество, вскричал Можирон: — воин таким образом рассуждать не может; он не должен полагаться на слабость или неудачу неприятеля; тут дело идет о чести, о совести, и храбрый человек должен действовать как умеете, лишь бы действовал по убвждению.

— Ошибаетесь, Можирон, сказал король: — воин может действовать, слепо повинуясь убеждению или высшей воле, но полководец должен рассуждать, мыслить.

— Размышляйте же, ваше величество, и не мешайте нам, простым воинам, действовать, сказал НИомберг: — тем более, что я ужасно счастлив и не знаю неудачи.

— Друг, друг! печально прервал его король: — ты еще молод, тебе только двадцать лет, а я уже пожил на свете.

— Ваше величество, сказал Келюс: — ваше милостивое расположение к нам только усиливает нашу решимость. Скажите же, когда можем мы сразиться с Бюсси, Ливаро, Антрагё и Рибераком?

— Никогда! Слышите ли: никогда! Я строго запрещаю вам...

— Простите, государь! сказал Келюс: — вчера перед обедом вызов и все меры были приняты, и мы от своих слов отказаться не можем.

— Король имеет право увольнять от данного обещания! возразил Генрих: — мне стоит только сказать: «я хочу» или «я не хочу»! Вы все в моей власти. Прикажите сказать своим противникам, что я запретил вам принимать их вызов под угрозой строжайшого наказания и поверьте, я сдержу слово... вечное изгнание...

— Остановитесь, государь! сказал Келюс: — вы имеете право уволить нас от данного слова, но вас может уволить только Бог!.. Итак не клянитесь... мы охотно готовы подвергнуться вашему гневу и идти в изгнание, потому что дело наше правое и потому что за границей никто не помешает нам встретиться с нашими противниками.

— Если эти господа осмелятся подоиидти к вам на ружеииный выстрел, я велю их всех заключить в Бастилыо, вскричал Генрих.

— Государь, сказал Келюс: — если вы поступите таким образом, мы все босыми ногами с веревкой на шев явимся к Лорану Тестю, коменданту Бастилыи, с просьбой заключить нас вмвств с нашими противниками.

— Mordieu! Они умрут на плахе!.. Ведь я король!

— В таком случае, мы зарежемся возле плахи.

Генрих долго молчал. Наконец, ои устремил свои черные глаза на молодых людей.

— Вы храбрые и благородные дворяне, сказал он. — Если Бог не поможет таким людям, тогда...

— Не богохульствуй! торжественно вскричал Шико. сходя с постели и приближаясь к королю. — Да, у них благородные сердца. Боже! да будет твоя святая воля... Генрих! продолжал Шико, обратившись к королю; — назначь им день. Вот твое дело; не тебе предписывать условия Всемогущему.

— О, Боже мой! Боже мой! проговорил Генрих.

— Государь, умоляем вас! сказали молодые люди, преклонив колени.

— Хорошо! Пусть будет повашему. Да, Господь справедлив, он поможет нам победить; но во всяком случае вы должны приготовиться к этому великому подвигу. Любезные друзья, помните, что Жарнак исповедался и причастился перед битвой с Шатеньерё: последний был храбрый, отчаянный воип, по увеселения, пиры ослабили его... Это страшный грех, друзья мои! Словом, он прогневил Господа, который, быть может, и пощадил бы его, ради его молодости, красоты и силы... и Жарнак убил его... Послушайте, мы будем говеть... нас есть мощи святой Женевьевы: они действительнее всех других святынь. Будем вместе поститься и воздавать Господу хвалу в великий день праздника тела Господня... на другой же день...

— О, благодарим, ваше величество! вскричали молодые люди: — через неделю...

И они бросились цаловать руки короля, который еще раз обпял их и, зарыдав, поспешно ушел в свою молельню.

— Следовательно, теперь мы можем назначит день и час, сказал Келюс. — Садись, Можирон, и пиши... пером короля; на другой день после праздника тела Господня!

— Готово, отвечал Можирон: — какому герольду поручим мы снести это письмо?

— Мне, если позвол ите! сказал Шико: — только позвольте подать вам благой совет, юноши: его величество толкуете о посте, молитвах и мощах... все это прекрасно после одержанном победы; но перед битвой гораздодействительнее помощь сытного стола, вкусного вина и благодетельного сна. Ничто лучше не укрепляет мускулов, — только заметьте, что излишество во всем вредно. Вы хорошо сделаете, если поудеряштесь...

— Браво, Шико! вскричали молодые люди в одиигь голос.

— Прощайте, львёнки, отвечал Гасконец: — я иду к Бюсси.

Он ступил три шага и вернулся.

— Кстати, сказал он: — в день праздника тела Господня не отходите от короля ни на шаг. Ходите за ним, точно привязанные. Понимаете?.. Ну, ладно; теперь я снесу ваше письмо.

И Шико ушел крупными шагами.

VII. Праздник Т'Вла Господня.

В продолжение этой недели, события готовились точно гроза, собирающаяся на горизонте в удушливые, жаркие летние дни.

Монсоро, вставший опять на ноги после двухсуточной лихорадки, сам сталь подсматривать, не откроет ли человека, похитившого честь его; но так как он ничего не ч замечал, то более и более убеждался в лицемерии герцога ашкуйского и в недобрых его намереииях.

Бюсси по-прежнему навещал больного. Только Реми предуведомил его о увеличивавшейся мнительности и ревности оберегермейстера, и молодой человек прекратил почные посещения.

Шико употреблял свое время с двоякою пользою:

Первую половину посвящал он своему возлюбленному государю, Генриху де Валуа, от которого почти не отходил, заботясь о нем как мать.

Вторая принадлежала любезному другу его, брату Горанфло, которого он уговорил воротиться в монастырь, куда сам проводил его и где был весьмаласково принят настоятелем Жозефом Фулоном.

Приор очень хорошо знал, какое влияние Шико имел на короля, и потому всячески угоигдал ему, чтоб он уговорил Генриха провести сутки в монастыри накануне великого праздника, на что сам король, по просьбе приора, уже согласился. Что ate касается до Горанфло, оп еще более заслужил уважение монахов за то, что с таким искусством умел снискать доверенность и приязнь Шико.

По приглашению приора, Шико часто навещал Горанфло; так как он всегда приносил с собою несколько бутылок саыого редкого и дорогого вина, то брат Горанфло пришимал его еще лучше, нежели приор.

Тогда опт. запирался в келлыо, чтоб впиыать, как исе говорили, поучительным рг.чам его. Накануне праздника твла Господня, Шико провел всю ночь в монастыре, и на другони день разпссся слух, что Горанфло уговорил Шико постричься в монахи.

Король, между тем, давал друзьям свонм уроки Фехтования, придумывая новые удары и преимущественно занимаясь д'Эаерноном, которому жребиии доставил опасного противника, что видимо беспоконло его.

Запоздалые прохожие встречали в окрестпостях Аббатствасв.Женевьевы страииых монахов, походивших более на реиитаровь. Дом же герцога Гиза сделался самым таицствеииым и шумным прнтоном лигёровх; внутри собиралось множество народа; снаружи все было тихо, пусто; в парадной зал и этого дома кажлый вечер происходили соввщания за плотнозакрытыми ставнями. Совыдания эти слт.довали обыкновенно за обедами, к которым были приглашаемы одни мужчины; не смотря на то, главное место за столом занимала герцогиня де Моппансьё.

Мы вынуждены сообщить эти подробности чптателям по тони причине, что в архивах полиции иельзя найти этих подробностей. Полиция того благословенного царствоваиия не подозревала данге заговора, хотя он, как мы увидим, был весьмаважен; а ночные дозоры беспечно прохаживались по городу, заботясь только о том, не было ли где пожара, воров, бвшеных собак, или буяновъпьянац.

Иногда патрули а останавливались у гостинницы Прекрасной Звезды, но хозяин ее, ла Гюрьер, был изввстен за ревностного католика, и никто не сомневался в том, что сборища и совещапия, у него происходившия, клонились к прославленно святой религии.

В таком глухом брожении находился Париж, когда наступило >тро великого торжества, уничтоя; еиного конституционным правительством и пзвьстного под именсм праздника тела Господня.

Утром этого великого дня погода была прекрасная, и цвьты, рассыпанные по улицам, распространяли в воздух приятпъйшее благоухание.

В это утро, Шико, спавший с нькоторого времени каждую ночь в спальне королЯи разбудил его оченьрано. Никто не дерзал еще нарушать покоя короля.

— Ах, Щи ко! вскричал Генрих: — убирайся к чорту! Вот не в пору разбудил меня. Мне в жизнь не снились еще такия нриятные вещи!

— А что же тебе снилось, сын мой? спроейл Шико.

— Мне снилось, что Келюс проколол насквозь Антрагё и плавал, бЬдиенькин, в крови своего противника... Однако, уже светло. Пойдем просить Бога, чтоб соа мой осуществился. Позови кого-нибудь, Шико.

— Что тебе нужно?

— Я хочу, чтоб мне принесли покаятельное платье и бич.

— Не лучше ли велвть подать позавтракать?

— Еретик! Неужели ты хочешь идти к обедне с полным желудком?

— А разве нельзя?

— Позови скорее кого-нибудь! нетерпеливо возразил!, король.

— Потерпи, отвечал Шико: — потерпи; теперь нет еще восьми часов; успеешь еще. Лучше побеседуем.

— Теперь мне не до твоей беседы.

— Эй, побеседуем! Не раскаешься, друг мой Валуа, честное слово, не раскаешься!

— Ну, так говори; только скорее.

— На сколько частей раздълишь ты день свой?

— На три.

— В честь святой троицы; это оченьпохвально, сын мой. Чтб же ты будешь делать в первой части?

— Слушать обедню в собор СенЖерменл'Оксерруа.

— Во второй?

— По возвращенип в Лувр — обед.

— Далее.

— Потом покаятельная процессия по улицам с остановками в главных парижских монастырях, начиная с якобннского и кончая сенженевьевским, где я обвщал приору пробыть сутки в келлили святого мужа, чтоб помолиться об успех нашего оружия...

— ' Я знаю его.

— Кого?

— Святого мужа.

— Неужели?

— Мы с ним на ты.

— Тем лучше; ты пойдешь со мною, Шико; мы будел вместе молиться.

— Непременно.

— Так одевайся же и пойдем.

— Погоди еще немножко.

— Зачим?

— Мн нужно еще коеочем расспросить тебя.

— Разит, ты не можешь спрашивать, когда меня будут одт.вать?

— Нет; при цосторонних нельзя.

— Так говори же скорее; мне некогда.

— Что твой двор?

— Пойдет со мной.

— А брат?

— Тоже.

— А стража?

— Французская стража под пачальством Крильйона ждет меня у Лувра, швеиицарская у аббатства.

— Чудеспо! сказал Шико: — теперь я все знаю.

— Следовательно, я могу позвать?

— Зови.

Генрих позвоаил.

— Церемония будет величественная, продолжал Шико.

— Во славу Господа.

— Конечно. Но, Генрих, не скажешь ли ты мне чего-нибудь.

— Иет. Разве я забыл что-нибудь в церемониале?

— Я не о том говорю.

— О чем же?

— Ни о чем.

— Так что же ты мне завздор толкуешь?

— Нет/ь, я только хотел спросить, непременно ли ты пойдешь в СеиЖеневьевскоеАббатство?

— Непременно.

— И останешься там на ночь?

— Я обещал.

— Прекрасно! Позволь же мне теперь сказать, что твои распоряженил мне не нравятся.

— Отчего?

— Так.

— Да, наконец, объясни...

— Когла мы отобедаем, я сообщу тебе и.иап церемовиала, придумапного, мною.

— Пожалуй.

— Пожалуй или нет, а будет помоему.

— Что это значит?

— Тише! сюда идут.

Лакеи отворили двери, и в спальню вошли цирюльник, парфиомер и каммердинер, которые немедленно овладели его пе.шчеством и принялись снаряжать его по порядку, описанному в начале этого рассказа.

Когда туалет был почти кончен, слуга доложил о герцоге анжуйском.

Генрих приготовил самую ласковую улыбку, чтоб принять брата.

За герцогом следовали Монсоро, д'Эперпон и Орильи.

Д'Эпернон и Орильи остановились в некотором отдалении.

При взгляде на бледное, более прежнего страшное лицо оберегермеистера, король сделал движение взумлеиия.

Двиикение это не ускользнуло нп от принца, ни от графа.

— Ваше величество, сказал герцог: — граф де Монсоро пришел засвидетельствовать вам свое глубочайшее почтение.

— Благодарю вас, граф, сказал Генрих: — посещение ваше меня тем более радует, что я вижу ваеь здоровым. Вы были ранены, не правда ли?

— Точно так, ваше величество.

— На охотт.?

— На охот, ваше величество.

— Но теперь вам лучше?

— Теперь я здоров.

— Не угодно ли будет вашему величеству, сказала герцог анжуйский: — чтоб послеь обьдши граф Монсоро отправился в Компьенский лес приготовить иам охоту?

— Но, возразил Генрих: — разве вы не знаете, что завтра...

Король хогизл сказать, что на завтра назпачеп поединок между моими и вашими друзьями, но опомнился и замолчал.

— Я ничего не знаю, ваше величество, отвечал герцог апжуйскип.

— Я хотел сказать, продолжал Генрих: — что я намерен провести ночь в Сен-Женевьевском аббатстве, а потому завтра мне нельзя будет охотиться. Но пусть г. оберегермейстер едет: мы можем поохотиться и поели завтра.

— Слышите? сказал герцог оберегермейстеру.

— Слышу, ваше высочество, отвечал грааъ, поклонившись.

В это время, вошли Шомберг и Келюс; король принял их с отверстыми объятиями.

— Еще один день, сказал Келюс, поклонившись королю.

— Только один день, прибавил Шомберг.

В то же время, Монсоро говорил герцогу:

— Вы, кажется, изгоняете меня, ваше высочество?

— Заботиться о королевской охот есть долг оберегермейстера, отвечал герцог.

— Понимаю, возразил Монсоро. — Сеголня вечером конец срока, назначен на го вашим высочеством, и вы отсылаете меня в Компьен, чтоб не сдержать даниого слова. Берегитесь, ваше высочество, одним словом » могу...

Франсуа схватил графа за руку.

— Молчите, сказал он: — я приступаю уже к исполнение даниого слова.

— Объяснитесь.

— Все узпают об отъезде кашель на охоту.

— Так что же?

— Вы не уедете; спрячьтесь по близости от своего дома; человг.к, которого вы желаете узнать, не замедлит явиться... до остального мне дьла нет; я исполню свое оиынание, вы же ведайтесь как сами знаете.

— Могу ли я положиться?..

— Порукой служит мое честное слово, сказал герцог.

— У меня есть другая, более вт.рная порука — ваша подпись, сказал Монсоро.

— Э, mordieu! знаю.

И герцог отошел от Монсоро; чтобы подойдти к брату; междутлмг, Ори.иьп коснулся руки д'Эпернона.

— Кончено, сказал ои ему.

— Что, что кончено?

— Граф де Бюсси не будет драться завтра.

— Бюсси не будет драться?

— Я за это ручаюсь.

— Отчего?

— Ои не будет драться, вот все, что я знаю.

— Если это правда, то вы получите тысячу экю.

— Господа, сказал Генрих: — мы отправляемся в церковь

— А оттуда в СенЖеневьевскоеАббатство? спросил герцог.

— Непременно, отвечал король.

— Как бы не так! проворчал Шико, застегивая пряжку своей шпаги.

Генрих III пришел в галерею, где уже весь двор ждал его.

VIII. Предшествовавши события объясняются.

Ыаканупе вечера, в который все было условлепо и решено между Гизами и Анжуицами, Монсоро, воротившись домой, застал у себя Бюсси.

Вспомнив, что молодой дворянин, к которому ои по-прежнему питал большую дружбу, не будучи ни о чем предуведомлен, мог подвергнуться опасности, Монсоро отвел его в сторону.

— Любезный граф, сказал он ему: — позвольте мн подать вам совет.

— Сделайте одолжение! отвечал Бюсси: — я буду вам оченьблагодареи.

— На вашем мветь я завтра отлучился бы из Парижа.

— Зачем?

— Это может избавить вас от большой неприятности.

— От большой неприятности? повторил Бюсси, пристально смотря графу в глаза и как бы желая угадать мысль его: — какая же это неприятпость?

— Вы не знаете, что готовится к завтрашнему дню?

— Не знаю.

— Честное слово?

— Честное слово дворянина.

— Герцог авжуйский не повврял вам ничего?

— Ничего. Герцог анжуйский поввряет мне только тв вещи, который он может говорить вслух.

— Я не герцог анжуйский, и люблю друзей своих не из личнмх выгод; итак, скажу вам, что готовится важное событие, что партии герцога анжуйского и Гизов задумали дело, следствием которого весьмалегко может быть низвержение короля с престола.

Бюсси посмотрел на Монсоро с некоторою недоверчивостью, но лицо оберсгермеиистера выражало совершенную искренность.

— Граф, отвечал молодой человек: — вы знаете, что я принадлежу герцогу анжуйскому, слвдовательпо, ему принадлежишь и рука, и жизнь моя. Король, нротив которого я никогда ничего не предпринимал гнввается на меня и не упускает случая оскорбить меня. И завтра же — Бюсси понизил голос, — вам одним открою я эту тайну... понимаете ли? вам одним я открою, что завтра же я рискую жизнию, чтоб унизить Генриха де Валуа в лицб его любимцев.

— Итак, спросил Монсоро: — вы решились идти на встречу опасностям, могущим произойдти от вашей привязанности к герцогу анжуйскому.

— Рвшился.

— Знаете ли, до чего это может довести вас?

— Я знаю, где я могу и должен остановиться; не смотря всв оскорбления, нанесенный мне королем, я никогда не подниму руки на помазанника Божия; пусть двйствуютт. другие, а я всетаки последую за герцогом анжуйским, чтоб защитить его в случае опасности.

Монсоро задумался и, после минутного молчания, положив руку на плечо молодого человека, сказал:

— Любезный граф, герцог анжуйский коварный, низкип измвнник; в случае опасности, он готов пожертвовать своим вврнвйшим слугою, преданиейшим другом... Оставьте его; последуйте соввту друга, увзжайте на завтра в свой венсеннский загородный дом или куда хотите, но не являйтесь на праздничную процессию.

Бюсси посмотрел на него пристально.

— А зачем же вы сами слвдуете за герцогом анжуйским? спросил он.

— Потому что он мне нужен еще... по делам, касающимся моей чести.

— Так и я, граф, отвечал Бюсси: — должен следовать за принцем по делам, касающимся моей чести.

Граф де Монсоро пожал Бюсси руку, и они расстались.

В предшествовавшей главв, мы уже сообщили читателям, что произошло на другой день вь спальне короля.

Воротившись домой, Монсоро объявил жене об отъезд своем в Компьевь.

Диана выслушала это известие с тайною радостью. ИМуж рассказал ей о поединкп Бюсси с д'Эперноном; но последний не славился ни искусством, ни неустрашимостью, а потому, помышлял о предстоящем поединке, Диана ощущала только боязнь, смвшаниую с гордостью.

Бюсси с утра явился к герцогу и последовал за ним во дворец, но остался в передней. Вышсд от брата, Франсуа опять взял его с собою, и со всею своею свитою поехал в церковь

Взгляиув на открытое, благородное лицо великодушно преданного ему Бюсси, герцог ощутил угрызения совести; но два обстоятельства победили в нем мипутное раскаяние: вопервых, власть, которую имвл над ним Бюсси и по которой он угадывал, что даже на престолв он будет ему повиноваться; вовгорых, любовь молодого человека к графинт. де Монсоро, любовь, пробуждавшая в сердив принца все мученин ревности и оскорбленной гордости.

Но, с другой стороны, и Монсоро крайне беспокоил герцога, и Франсуа рассуждал таким образом:

— Если Бюсси послевдует за мною и своим мужеством поможет мне восторжествовать, тогда Монсоро мне не опасен... Если же Бюсси покинет меня, я ему ничвм не буду обязан.

Вследствие этого размышления, предметом которого был Бюсси, принц не сводил с него глаз: он видел, как молодой человек вошел в церковь со спокойным, улыбающимся лицом, вежливо дал дорогу д'Эпернону, своему противнику и, отступив нисколько назад, стал на колени.

Тогда принц знаком подозвал Бюсси, чтоб и тут не терять его из вида.

Обвдня уже началась, когда Реми вошел в церковь и преклонил колт.ни возлв молодого граа. Герцог невольно вздрогнул при виде доктора, поввренного всех тайн Бюсси.

И точно, минуту спустя Реми шепнул чтото на ухо графу и вручил ему тайком записочку.

Холодная дронгь пробвжала по всему твлу герцога. — Это от нея, подумал он: — она пишет ему, что муж ее увзжает из Парижа.

Бюсси опустил записочку в шляпу, развернул ее и прочитал.

Принц не мог видеть записки, но он заметил, что лицо Бюсси засияло радостью и любовью.

— Горе, горе тебе, проговорил он: — если ты отстанешь от меня!

Бюсси поднесь записку к губам и спрятал ее на сердце.

Герцог осмотрелся. Еслпб он увидел Монсоро, то, быть может, не дождался бы вечера и немедленно назвал бы ему Бюсси.

По окончании объдии, процессия отправилась обратно в Лувр, гдтэ для короля был приготовлен обьд в его покоях, а для придворных в галерее. Швейцарская стража образовывала целую аллею от церкви до Лувра. Крилльйои с Французской стражей стоял на двор'и;.

Пинко точно так же слбдил за королем, как герцог анжуйский за Бюсси.

Войдя в Лувр, Бюсси подошел к герцогу.

— Простите, ваше высочество, сказал он поклонившись: — мне нужно сказать вам два слова.

: — О чем-нибудь важном? спросил герцог.

— О вссьмаважном.

— Можешь сказать во время процессии; мы поиидем рядом.

— Извините; я именно хотел просить вас уволить меня.

— Зачем? спросил герцог голосом, волнения которого он не мог скрыть.

— Вашему высочеству известно, что завтра великий день; завтра должно решиться преимущество которойлибо из двух властей; и потому я желал бы удалиться на целый день в свой венсенекиии загородный дом.

— И ты не хочешь принимать участия в процессии, на которой присутствует весь двор короля?

— Нет, если вы позволите.

— Ты даже не хочешь идти со мною в СенЖеневьевскоеАббатство?

— Я желал бы провесть целый день у себя.

— Однако, если представится какой-нибудь случай, где мне нужна будет помощь друзей моихт.?..

— Так как подобная помощь может быть вамии нужна только против особы короля, то я вторично прошу меня уволить, отвечал Бюсси: — я не могу располагать своею жизнию; я дал слово господину д'Эпернону.

Накануне, Монсоро сказал герцогу, что он может положиться на Бюсси; следовательно, перемена, происшедшая с иш.м, была следствием записки, принесенной ему Годуэном.

— Так ты покидаешь своего друга и повелителя, Бюсси? сказал герцог, стиснув зубы.

— Ваше Ваше высочество, возразил Бюсси: — человеке, готовый рисковать жизнию в отчаянном, кровавом, смертном поединке должен помышлять об одном только Повелители... и к немуто я намерен обратить всё свои номышления.

— Ты знаешь, что дело идет о престоле Франции и покидаешь меня?

— Ваше высочество, я уже довольно трудился для вас, и завтра, быть может, в последний раз докажу вам свою преданность. Больше жизни я ничего не могу дать вам.

— Хорошо! возразил герцог г.иухим голосом: — вы свободны; идите, мосьё де Бюсси.

Не обращая виимаиил на внезапную холодность принца, Бюсси вышел нзь Лувра и поентшшо направил шаги к своему дому.

Герцог позвал Орильи.

Орильи явился.

— Что прикажете, ваше высочество? спросил он.

— Бюсси сам произнес свой приговор.

— Он не йдет с вами?

— Нет.

— Он ндег на свидание?

— Да.

— Стало быть, сегодня вечером ь?..

— Сегодня вечером.

— Господин де Монсоро знает?

— О свидапии? да; но он еще не знает, кого встрьтиг.

— Итак, вы решились пожертвовать графом?

— Я решился мстить, отвечал нрннц: — и опасаюсь теперь только одного.

— Чего?

— Если Монсоро понадеется на собствеппую силу и ловкость, то Бюсси может спастись.

— Успокойтесь, ваше высочество... Точно ли вы отказались от господпиа де Бюсси?

— Конечпо, mordieu! Я отказался от человека, с которым не нмтию своей воли, который отбил у меня женщину, страстно мною любимую... Да, да, Орильи, я отказался от него!.

— Успокойтесь же, ваше высочество; если он уйдет от Монсоро, так не уиидет от другого.

— А кто отот другой?

— Прикажете назвать его?

— Приказываю.

— Д'Эперпон.

— Д'Эпернон!.. видь он будет с нпм драться завтра?

— Будет, либо нить.

— О, расскажи, расскажи, каким образом...

Орильи хоть.и начать рассказывать, как вдруг позвали герцога. Король сидел уже за столом и удивлялся отсутствие герцога анжуйского.

— расскажешь во время хода, сказал герцог а пос.иьдовал за придворпым, позвавшим его.

Скажем читателям, что произошло между д'Эперноном и музыкаитом на лютни.

Утром, на рассвете, д'Эпернон пришель во дворец герцо, га и спросил Орильи, с которым давпо уже был знаком: музыкаит некогда давал ему урок», и они подружились.

Кроме того, д'Эпернон, как хитрый Гасконец, следовал методе вкрадчивости, состоящей в том, чтоб чрез посредство слугь достигать до господь, и Орильи сообщал ему почти все тайиы герцога анжуйского.

Прибавим еще, что, въслкдствис своего дипломатического искусства, он старался угождать и королю и герцогу, чтоб быть в милости как у царствугощого, так и у будущого государя.

Оп пришел к Орильи, чтоб поговорить с ним о предстоящем поединке, сильно его беспокоившем; никогда д'Эпернон не славился храбростию, а тут, на беду, судьба назначила ему в противники мужествениого Бюсси; драться с ним — значило идти на верпую смерть.

После первых слов д'Эпернона о беспокоидшем его предмете, музыкант, знавший тайную ненависть своего господииа к Бюсси, стал сожалеть о бедпом ученики своем, стараясь преувеличивать опасность и говорил, что каждое утро Бюсси упражнялся два часа сряду в фех.товаиьи с искуси виишим Фехтмейстером, настоящим художником, многостранствовавшим и заимствовавиним у Итальянцев осторожность, у Испапцев коварные ухватки, у Германцев неподвижность и хладнокровие, наконец у диких Поляков, называвшихся в то время Сарматами, отчаянные скачки, уклопения и рукопашные схватки.

Во время ирчпслепия героииских качеств Бюсси, д'Эпернон со страху слизал с ногтей весь кармнн, которым они были выкрашены.

— Так, стало быть, мне нет спасения? сказал он, побледииТиВ и принужденно смеясь.

— Я думаю, отвечал Орильи.

— Однако же нелепо выходить на поединок с полною уверенностию быть убитым! вскрпчал д'Эпернон. — Это все равно, что играть в кости с человеком, у которого кости со всех сторон отмечены шестью точками.

— Об этом надобно было прежде подумать.

— Я подумаю и теперь, сказал д'Эпернон: — не даром же я Гасконец. Глуи тот, кто в двадцатьпять лвт расстается с жнзпию! Постой, у меня славная мысль...

— Какая?

— Ты говоришь, что Бюсси наверное убьет меня?

— Я в том не сомневаюсь.

— Так, стало быть, это уж не поединок, а убийство»

— Почти.

— А коли убийство, так... чорт возьми!

— Что чорт возьми?

— Убийство можпо предупредить...

— Чвм?

— Убиииством же.

— Разумеется.

— Если оп хочст меня убить, такт, и я имею право убить его... только прежде.

— Я сам то же думал.

— Ведь справедливо?

— Совершенно.

— И позволительно?

— Конечно.

— Только я поступлю человьчнъс его: он хочет собственноручно пролить мою кровь, а я...яие хочу быть убийцей; я предоставлю это другому.

— Тоесть, вы наймете убийц?

— Я сделаю то же, что герцоги де Гпз и де Майенн сделала для СепМегрена.

— Это будет стоять вам дорого.

— Я заплачу три тысячи экю.

— Когда сбирры узнаютг, кого должны убивать, так потребуют на человека по пятисот экю; за эту сумму вы найдете только шесть человиж.

— Развь этого не довольно?

— Шесть человиж! Да у Бюсси не будет пи одной царапины, когда четыре сбирра будут убиты. Вспомните только тот случай, когда Бюсси ранпл Шомберга в ляжку, вас в руку и когда он оглушил Келюса.

— Так я заплачу шесть тысяч экю, когда на то пойдет! Я не люблю торговаться.

— Есть ли у вас кто-нибудь на примьт? спросил Орильи.

— Есть, отвечал д'Эпернон: — люди без дьла, отставные солдаты...

— Хорошо, хорошо! Только берегитесь: если им не удастся, так они выдадут вас.

— Король за меня.

— Это очень хорошо; но король не спасет вас от Бюсси.

— Справедливо, совершенносправедливо, сказал д'Эпернон задумавшись.

— Если хотите, я подам вам соввт...

— Говори, друг мой, говори.

— Впрочем, вы, может быть, не согласитесь...

— На все, что угодно, лишьбы только избавиться от этой бешеноп собаки.

— У вашего противника есть враг — ревнивый муж...

— Ага!

— Который теперь же...

— Что теперь же? Говори, не мучь меня!

— Который теперь же задумывает, как бы отделаться от Бюсси.

— Далве?

— У него иьт денег: дайте ему шесть тыслчи. экю, и он одним разом услужит вам и отмстить за себл. Ведь вам все равно, вы ли отправите Бюсси на тот свет, или другой?

— Решителыио все равно! Я даже желаю, чтоб обо мне и помину не было. '

— Пошлите же своих людей на назначенное место, и все будет исполнено.

— Однако, во всяком случае, я бы желал зиать имя этого человека?

— Я покажу вам его сегодня же.

— Гд?

— В «/Иуврв.

— Так онти дворяннн?

— Да.

— Орильи, я тебе сегодня же вручу шесть тысяч экю.

— Стало быть, вы согласны?

— Совершенно.

— Итак, до свидания.

— До свидания.

Читатели помнят, что в предшествовавшей главе Орильи сказал д'Эпернбпу:

— Будьте спокойны, Бюсси не будет драться с вами.

IX. Процессия.

Послв обида, король пошел с Шико в свою комнату, чтоб надвть нокаятельное платье, и нисколько минут cnycTflj вышел оттуда босой, опоясанный веревкой и с опущенным капюшоном.

Между тем, придворные нарядились таким же образом.

Погода была прекрасная; мостовая усеяна цввтамн; все говорили о торжествах, приготовленных в монастырях, особенно в сенженевьевском.

Духовенство открыло шествис. Архиепископ парижский нес евлтые тайны. Между духовенством и архиепископом шли, обратившись лицом к архиепископу, мальчики с кадильиицами цветами.

Потом шел король, и вслед за иим, друзья его в костюме, уже описанном нами.

Далве — герцог анжуйский ь обыкиовенном придвориом костюмв, и за ним все анжуйские дворяне с государственными сановниками, каждый на мвегв, предиисанпом этикетом,

Наконец, граждане и иарод.

Было уже около часа пополудни, когда шестые тронулось из Лувра. Крильиион с Французской стражей хотел последовать за королем, по Гсирих сделал ему знак, чтоб он остался у Лувра.

Около шести часов вечера, побывав вт. трех монастырях, процессия приближалась к готическому портику древплго аббатства, на лестниц которого стояли в три ряда жсновевцы и приор пх'ь, ожидавшие лрнбытия его величества.

По выходи нз третьлго кануцинского монастыря, гсрцог аижуиискиии, бывнииии на ногах с утра, почувствовал такую усталость, что не мог идти далее и просп.и. у короля позволсния воротиться домоии. Король позволила.

Тогда дворяне нрпица отделились от кортежа, как бы желая показать королю, что оыи следовали не за пим, а за герцогом анжуиискиы.

Главиони же причиной удаления анжуйских дворяне был предстоящиии поедпнок: они хотели отдохнуть и собраться с силами.

У входа в аббатство король рассудил, что Келиосу, Можирону, Щомбергу и д'Эпернону так же нужен был покоии, как и Ливаро, Рибераку и Антрагё, и отпустил их домоии.

Архиепископ, вышедшии с утра и ыебравшиии в рот куска хлеба, едва держался на ногах; король сжалился над ним и у двери аббатства распустил все духовенство.

Потом, обратившись к приору Жозефу Фулопу, ои сказа. гь ему:

— Отец мой, вы видите грешника, желающого обрести покой в вашем мирном и уединенпом жилище.

Приор поклонился.

Потом, взглянув на остальных придворны&ъ, король сказал им:

— Благодарю вас, господа; идите с Богом!

Все почтительно поклонились, а король медленно стал подниматься по ступеиям, ударяя себя в грудь.

Едва он переступил через порог аббатства, как двери за ним захлопнулись.

Король был так углублен в благочсстивые размышления, что не заметил этого обстоятельства, которое, впрочем, и не имело в себе ничего чрезвычаниого.

— Позвольте проводить ваше величество в склеп, украшенный иами в честь пебесного и земного владыки, сказал приор.

Король утвердительно кивнул головою и последовал за приором.

Но едва он стунил под мрачный свод, по сторонам которого стояли в ряд монахи, едва только поворотил за угол, к часовне, как монахи откинули капюшоны, и во мраке засверкали радостные, гордые, торжествующие взоры.

Лица эти не походили на лица монахов; густые усы, смуглый цввт, свидетельствовали силе, эпергии, деятельности этих людей. Многия лица были украшены славными шрамами, и возле самого гордого, величественного знаменитого из этих мнимых монахов, являлось торжествующее, лукавое лицо женщины в монашеской рясе.

Эта женщина подняла золотые ножницы, висевшия на шнурке у ее пояса, и вскричала:

— А, братья! Валуа в ваших руках.

— Кажется, сестра, отвечал Генрих де Гиз.

— Погодите, погодите! проговорил кардинал.

— Отчего?

— Достанет ли у нас сил, чтоб одолеть стражу Крильйона?

— Достанет, возразил герцог де Майенн: — поверьте, не будет ни одного выстрела.

— Жаль, сказала герцогиня де Монпансьё: — а я надеялась, что будет суматоха, драка...

— Надежды ваши, сестрица, не сбудутся. Когда мы овладеем королем, он приймется кричать, но никто не услышит крика его. Убеждениями или силой мы, не показываясь, однако, сами, заставим его подписать отречение... Лишьтолько оно будет подписано, мы распустим слух по городу и тем склоним на свою сторону граждан и воинов.

— План хорош и вт.рен, сказала герцогиня.

— Он довольногруб, заметил кардинал, покачав головой.

— Король откажется подписать отречение, прибавил Генрих де Гиз: — он не трус и лучше согласится умереть...

— Такь пусть умирает! вскричали герцог де Майенн и герцогиня.

— Нет, с твердостью возразил герцог де Гиз: — нет.т! я готов вступить на престол после короля, отречением своим оправдавшого наше дело; но я не хочу заменить короля, убитого изменой и, по этой самой причине, оплакиваемого. Впрочем, в плане своём вы забыли герцога анжуйского... Если король будет убит, так оп его наследник.

— Mordieu! Это не беда, сказал Майенп: — брат наш, кардинал, придумал средство и на этот случай. Генрих упоминает в отречении своём и о герцоге анжуйском: имев сногаения с гугенотами, он не достони короны!

— Разве он имтил сношения с гугенотами?

— А как же! Король наваррский помог ему бежать.

— Правда.

— За этим условием послеиидует другое, уже прямо в нашу пользу; по этому условию, вы, Генрих, будете правителем королевства, а от правителя до короля один шаг.

— ( Да, да, сказал кардинал: — я старался предупредить все могущия встретиться препятствия; но весьма может быть, что Французская стража прорвется в аббатстро, чтоб убедиться, точно ли отречепие действительно и добровольно. Крильйоп шутить не любить; он скажет: «конечно, мы рискуем жизнию, но честь дороже жизни!»

— Это не по вашей части, кардинал! сказал Маииепп: — это обстоятельство касалось до полководца — и полководец принял свои меры. У нас здесь для отпора аттаки восемьдесят дворян и сто вооруженных монахов. Этот монастырь лучше всякой крепости; мы здесь долго можем выдерживать осаду, не говоря уже о том, что, в случае опасности, можем укрыться в подземелье с своей добычей.

— Что делаете теперь герцог аижуйскиии?

— Он, по обыкновенно своему, струсил в самую регаительную минуту и ушел к себе, где ожидает новостей, оградив себя графами де Бюсси и де Монсоро.

— Ах, Боже мой! жаль, что его здесь пет.

— Ошибаетесь, брать, сказал кардинал: — еслиб он быль здесь, то дворянство и народ увидели бы, что мы составили заговор против всей королевской фамилии. Я уже говорил, что мы всячески должны стараться отклонить от себя подозрение... Не как заговорщики, а как законные наследники должны мы вступить на престол. Не отнимая свободы у герцога анжуйского, независимости у матери его, мы заслужим одобреиие всего народа, и никто уже не осмелится обвинить нас. В противном же случае, против нас восстанут Бюсси и сотни других подобных ему храбрых людей.

— Ба! Бюсси дерется завтра с миньйонами.

— Большая важность!.. Ов убьет их — и дело съкопцом. Нам во всяком случае нужно будет склонить Бюсси на свою сторону, сказал герцог де Гиз. — Я назначу его генералом армии, которую отправлю в Италию, где, вероятно, возгорится война. Граф де Бюсси человек редкий, и я весьма уважаю его.

— В доказательство того, что я его уважаю не менее вас, сказала герцогиня де Монпансьё: — я выйду за него замуж, когда овдовею.

— Вы выйдете за него! вскричал де Майенн.

— Отчего же нет?

— Хорошо, хорошо, сказал Майенн: — это мы после увидим; теперь же надо действовать!

— Кто с королем? спросил герцог де Гиз.

— Приор и брат Горанфло, отвечал кардинал. — Надобно девствовать осторожно, чтоб не с разу испугать его.

— Да, сказал де Майенн: — пусть другие собирают плоды; мы же съедим их.

— Провели ли его в келлыо? спросила герцогиня де Монпансьё, нетерпеливо желавшая употребить в дело ножницы, которыми она давно уже запаслась.

— О, нет! Ему сначала покажут склеп и свягыл мощи.

— А потом?

— Потом приор произнесет нисколько звучных Фраз на счет суетности всего мирского; наконец, брат Горанфло... знаете тот, который произнес красноречивую речь в ночь собрания лигёров...

— Знаю; что же?

— Брат Горанфло постарается убеждением достигнуть того, что МЫ возьмем силон, если король будет упорствовать.

— Да, хорошо было бы, еслиб ему удалось уговорить его, скаэал герцог дсГиз задумчиво.

— Вот еще! Генрих малодушен и суеверен, сказал Мапепн: — я убвждеи, что его так напугают адом...

— А я не убьжден, прервал его герцог де Гпз: — но теперь отступать поздно. И если попытка приора, убеждения Горанфло не подъсствуют, то мы прибешем к последнему средству...

— И тогда я остригу ночтенпого Валуа! вскричала герцогиня, размахивил ножницами.

В это время под мрачными сводами послышался звук колокольчика.

— Король сходит в склеп, сказал герцог де Гиз: — Мапепн, собери своих друзеии и превратимся опять в мопахов.

Капюшонами опять закрылись светлые лица, свсркагоицие глаза и выразительные шрамы; и тридцать или сорок монахов последовало за тремя братьями ко входу в склеп.

X. Ш и к 6 П Е Р в ы и.

Король был погружен в благочестивые размышления, предсказывавшия успех намерениям трех Гизов.

Он обошел склеп со всеми монахами, цаловал мощи,. не переставая ударять себя в грудь и читая псальмы.

Приор начал говорить проповедь; король слушал его с теми же знаками покаяния.

Наконец, по знаку герцога де Гиза, ЖозеФ Фулон поклонился Генриху и сказал:

— Государь, не угодно ли вам будет сложить земное величие к стопам Владыки вечного?

— Пойдемте... простодушно отвечал король.

И все монахи отправились вслЬд за королем к келльям.

Генрих III III был, повидимому, глубоко тронут. Он не переставал бить себя руками в грудь или с живостию перебирал четки, висевшия у его пояса. Наконец, подошли к келлье: на пороге рисовался Горанфло; лицо его было краспо, глаза сверкали.

— Сюда? спросил король.

— Сюда, отвечал Горанфло.

Не удивительно, что король остановился в нерешимости, потому что в конц коридора находилась таинственная решетка, за которою было темно, как в трубе.

Генрих вошели. в келлью.

— Hie portus salutis? прогоЕорил он взволпованпым голосом.

— Да, отвечал Фулон: — здесь спасение!

— Оставьте нас, сказал Горанфло, сдвлав величественное движение рукою.

В то зке мгновение дверь затворилась...

И все смолкло.

Король сел на табурет.

— Л! попался, попался, Навуходоносор!.! вскрпчал Горанфло, без всякого предварительнаговступления и упер кулаки в бока.

Король с изумлением поднял голову.

— Вы это мне говорите, почтеиныии брать? спросил он.

— Да, теб, теб! Кто более тебя заслуживает этих слов?

— Брат мой! проговорил король.

— У тебя здесь нг.т брата! Я давно уже сочиняю речь... давно... приготовляюсь сказать теб, что ты свергнуть с престола; вот о чем я буду держать речь!

— Свергнут с престола! вскричал король, отодвинувшись в болъетемныии угол келльи.

— Точно так7., свергнут! И отсюда ты не убежишь... здесь ведь не Польша!

— Измена! насилие!.. В это время, дверь отворилась; на порог явился приор.

— Брат моии, сказал он Горанфло: — ваше усердие увлекает вас.

И, обратившись к королю, оп прибавил:

— Мы даем вам время на размышление, — и опять затворил дверь.

Генрих впал в глубокую задумчивость

— Нечего делать! сказал он: — надо согласиться.

Прошло десять мипут; ктото постучался в двери келльи.

— Кончено, сказал Горанфло: — он соглашается.

По коридору пронесся радостный ропот.

— Прочтите ему акт, произнес голос, заставившиии короля вздрогнуть и обратить взор к двери.

В то же мгновение один из монахов подги брату Горанфло лист пергамента.

Горанфлд по складам прочитад акт королю, с отчая нием закрывшему лицо обеими руками.

— А если я не подпишу? произнес он жалобным голосом.

— То вы вдвопне погубите себя, отвечал из-под капюшона голос герцога де Гиза. — Вы умерли для света, и потому не заставляйте подданных!, пролить кровь человека, бывшого королем их.

— Никто не принудит меня! сказал Генрих.

— Что я говорил? произнес герцог, обращаясь к сестре, в гдазах которой сверкнула мрачная мысль.

— Идите, брать мой, продолжал де Гиз, обратившись к Майенну: — вооружите людей и готовьтесь.

— К чему? спросил король жалобным голосом.

— Ко всему! отвечал ЖозеФ Фулон.

Отчаяние короля удвоилось.

— Потерпите, потерпите, сказал король: — позвольте мне обратиться к небесному Владык; пусть он внушит мн покорность...

— Он хочет еще подумать, сказал Горанфло.

— Оставим его в покое до полуночи, сказал кардинал.

— Благодарю! вскричал король в припадке отчаяния: — Бог наградит тебя!

— Вы видите, как он малодушен, сказал герцог де Гиз: — мы оказыкаем услугу Франции.....

Горанфло, между тем, напоминал Генриху все недостатки его.

Вдруг за монастырскими станами пронесся глухой шум.

— Тише! вскричал голос де Гиза.

Наступила глубочайшая тишина. В то же время послышались сильные и ровные удары в дверь аббатства.

Не смотря на свою дородность, Майенн прибежал со всех ног.

— Братья! вскричал он запыхавшись: — к воротам монастыря подошла толпа вооруженных людей.

— Это за ним пришли! вскричала герцогиня.

— Тем более надобно заставлять его подписать, сказал кардинал.

— Подписывай! кричал Горанфло громовым голосом.

— Вы мне дали сроку до полуночи, возразил король.

— А! ты надъешься на помощь...

— Конечно, я ишт.ю надежду...

— Умереть, если сейчас не подпишешь, возразила рт.зким, повелительным голосом герцогиня.

Горанфло подал королю перо.

Перед монастырем!, шум увеличивался.

— Еще отряд! вскричал прибъжавший монах: — нас окружили.

— Подписывай! нетерпеливо вскричали Майенн в герцогиня.

Король обмакнул перо в чернильницу.

— Швейцарская стража! закричал Фулон: — солдаты пробрались уже за ограду.

— Будем защищаться! смвло и решительно вскричал Майенн: — нас голодом не уморят, потому что сам король у нас в заклад'В.

— Он подписал! вскричал Горанфло, выхватив бумагу из рук Генриха, с унынием и отчаянием опустившого голову.

— Теперь вы король! сказал кардинал герцогу: — унесите скорее этот драгоценный акт.

В нринадкв отчаяния, король опрокинул единственную лампу, освещавшую эту сцену, но пергамент был уже в руках герцога де Гиза.

— Что делать? Что делать? кричал запыхавшись монах, под рясой которого звучало оружие: — Крильйон прибыл с Французской стражей и грозит разломать двери. Слушайте, слушайте!..

— Именем короля! кричал Крильйон громовым голосом.,

— Короля на лицо уже пе имеется, отвечал ему Горанфло из окна.

— Кто это смет говорить? спросил Крильйон.

— JJ! я! я! отвечал Горанфло с гордостью, отскочив, однако, от окна.

— Отъищите мне того, кто кричит, сказал Крильйон: — и всадите ему нулю в лоб!

Увидвв, что стражи подняли мушкеты, Горанфло присел и ползком добрался до средины келльи.

— Прикажи ломать двери, Крильйон! произнес посреди всеобщего молчания голос, звуки которого заставили задрожать от ужаса всБх мнимых и настоящих монахов, стоявших в коридоре.

Слова эти произнес человек, вышелший из рядов солдат и направившин шаги к двери аббатства.

— Сейчас, ваше величество, возразил Крильйон, ударив топором в дверь с такою силою, что стены задрожали.

— Что вам надобно?... спросил приор дрожащим голосом, подойдя к окну.

— А, это вы, почтеннъйший настоятель! произнес тот же спокойный и повелительный голос. — Отдайте мне, пожалуйста, моего шута, которого вы заперли у себя; Шико мн нужен в Лувр; мне скучно без него.

— А мне ужасновесело! отвечал Шико, откинув капюшон и пробиваясь сквозь толпу монахов, закричавших от ужаса.

— В то же время де Гиз, при свет лампы, прочел подпись под отречением:

Шико ПЕРВЫЙ.

— Шико первый! вскричал он: — тысячу проклятий!

— Мы погибли, сказад кардинал: — если не спасемся бегством!

— А, дружище! говорил Шико, ударяя полуобезпамятевшого Горанфло веревкой: — а, дружище!

XI. Проценты и капитал.

Когда заговорщики узнали короля, ими овладел невыразимый ужас.

Полпись Шико 1го на отречеиии превратила ужас в ярость.

Шико отступил, скрестил руки на груди, с твердостью и улыбкой смотря на заговоршиков.

Горанфло пустился бежать со всех ногь.

Опасность была велика. Взбьшенные дворяне бросились к Гасконцу, с твердым намереиием отомстить за мистификацию, жертвой которой сделались.

Но этот безоружный человеке, смело скрестивший руки на груди и с насмешливой улыбкой взиравший на грозных, сильных врагов своих, остановил их более, нежели убеждения кардинала, говорившего, что смерть Шико не только не послеужит им в пользу, но, напротивь, навлечет на них страшное ыщение короля, сообщника в этой мистификэции.

Шпаги сверкали, Шико, из преданности ли, — на которую он был способен, — или угадав их тайную мысль, продолжал иронически смеяться.

Страшнее и страшнее становились угрозы короля; сильнее сильнее ударял Крильйон топором в дверь, готовую уже разлететься в дребезги и никем незащищаемую.

После минутного совещания, герцог де Гиз приказал отступать.

Это приказание вызвало саркастическую улыбку на лицо Шико.

Во время беседы с Горанфло, он пмел случай и возможность осмотреть подземелье, узнал, где находится выход, и объявил о том королю, который отправил туда Токио, лейтенанта швейцарской стражи. Следовательно, лигё'рам не было спасения.

Кардинал ушел первый с двадцатью дворянами; за ним последовал герцог де Гиз с таким ясе числом мнимых монахов; наконец герцог де Майенн, по причине своей тучности, поневолв замыкал, ретираду.

Увидев герцога майеннского, покачивавшагося со стороны на сторону и поддерживавшого живот свой, Шико перестал улыбаться а громко захохотал.

Прошли десять минуть Шико прислушивался ке шуму шагов'ь бежавших заговорщиков; оне все ожидале возвращения, но, ке величайшему его изумлсииию, шуме утихале.

Тогда внезапная мысль заставила Гасконца заскрежетать зубами се отчаяпия и досады. Время проходило, лигёры не возвращались, следовательно, они заметили, что у выхода стояла стража, и открыли другой выходе.

Шико намеревался выскочить изе келльи, каке вдруге огромная масса преградила ему дорогу и повалилась на пол.

— Ахе, я несчастный! злодей! кричал Горанфло, клочками вырывая себе бороду. О! добрейший мосьё Шико! простите меня! пощадите!

— Какиме образоме воротился Горанфло, обративипийся первый ве бегство?

Вот вопросе, естественно представившийся уму Шико.

— О! добрейший мосьё Шико! Благотворитель мой, продолжале реветь Горанфло: — простите недостойному другу вашему! Пощадите, на колеияхе умоляю васе!

— Зачеме же ты не ушел се другими? спросил Шико.

— Я не моге пролезть таме, где пролезли другие... Судьба, чтоб покарать меня, грешника, наделила меня вепомерныме дородствоме!... О, несчастный животе! презренное брюхо! кричале Горанфло, обеими руками ударяя по части, ке которой взывале: — ахе, зачеме я не наделене такою стройностью, каке вы, великодушный мосьё Шико! О, какое счастие, какое благополучие быть худощавыме!

Шико не понимале жалобе Горанфло.

— Разве другие уходяте? вскричал Шико громовыме голосоме.

— Да что же прикажете име делать? отвечале Горанфло. — Не ждать же им, чтобе ихе повесили? О, противное, гнусное брюхо!

— Не реви, закричал Шико: — а отвечай на мои вопросы.

Горанфло выпрямился.

— Как они спасаются?

— Со всехе ноге.

— Понимаю... но откуда?

— Черезе продушину.

— Mordieu! черезе какую продушину?

— Выходящую на кладбище.

— Из подземелья? Отвечай скорее.

— Нете, любезнейший мосьё Шико. У выхода изе подземелья стояли солдаты. Великий кардинале паше дсГизе слышал, каке ктото за дверьми сказале: mich durstet, что на швейцарскоме наречии, кажется, значите: пить хочется.

— Ventre de biche! вскричал Шико: — я понимаю, что это значите: итаке, заговорщики обратились ве другую сторону?

— Да, любезнвйший мосьё Шико, они обратились к проходу, находящемуся под кладбищем.

— А куда ведет этот проход?

— С одной стороны в склеп, а с другой под СенЖакскияВорота.

— Лжешь!

— Клянусь, что вет!

— Если они ушли в склеп, так воротились бы сперва сюда.

— Оттого-то они и пролъзли через продушину, чтоб не потерять время.

— Через какую продушину?

— Выходящую на кладбище и освещающую проход.

— А ты?

— Я слишком толст...

— Следовательно?

— Не мог пролезть; меня оттащили за ноги, потому что я засел в отверстии!

— Ты не мог пролезть! вскричал Шико с внезапною, странною радостью.

— Не мог, не смотря на все усилия...

— А он еще толще тебя.

— Кто, он?

— О, Боже мой! вскричал Шико: — как я рад!

— Мосьё Шико...

— Вставай.

Горанфло вскочил.

— Веди меня к продушине.

— Куда прикажете.

— Ступай вперед, несчастный!

Горанфло поплелся вперед, подымая по временам руки к небу; Шико поиукал его, по временам, веревкой.

Они прошли коридор и сошли в сад.

— Сюда, сказал Горанфло: — сюда.

— Молчи и иди.

Наконец, они дошли до группы дерев, за которой слышался жалобный стон.

— Вот здесь, сказал он: — здесь.

И, выбившись из сил, он опустился на траву.

Шико ступил три шага вперед и в уровень с землею увидел чтото движущееся.

Всмотревшись ближе, Шико заметил, что герцог Майеннский снял с себя все, чтоб только уменьшить толщину свою. В двух шагах от него лежала шпага и разбросанное платье.

Подобие Горанфло, он употреблял все усилия, чтоб пролезть в узкое отверзтие.

— Mordieu! ventrebleu! sangdieu! говорил он задыхающимся голосом. — Я бы охотнее пробился через всю стражу. — Тише, тише, друзья! Не тащите так крепко... я подвигаюсь... тихо, но подвигаюсь...

— Ventre de biche! мосьё де Майенн! проговорил Шико с восторгом.

— Меня не даром прозвали Геркулесом, продолжал герцог задыхающимся голосом: — я выдавлю этот камень... Эх!

И он сделал такое отчаянное двнжение, что камень точно тронулся.

— Постой, проговорил шепотом Шико: — постов, дружок!

И он стал стучать ногами, как будто ктото быстро приближался. ч,

— Идут! произнесли несколько голосов в подземельи.

— А! это ты, почтенный Горанфло! закричал Шико запыхавшись, как будто бы только что нрибежа.гь.

— Не отвечайте, ваша сввтлость, проговорили те же голоса в подземельи: — он принимает вас за Горанфло.

— А, это ты, тяжелая масса, pondus immobile! это ты, indegesta moles! Вот я тебя!

И за каждым словом, Шико, достигнувший наконец и.ь.ш своего мщения, принялся колотить по мясистым частям герцога веревкой, которою он перед тем бил брата Горанфло.

— Не говорите ни слова, повторяли т же голоса: — он принимает вас за Горанфло.

Майенн стонал от боли и употреблял всв усилия, чтоб выломить камень.

— А, заговорщик! продолжал Шико: — а, недостойный монах! вот теб за пьянство, вот теб за леность, вот тебе злобу! вот тебе. за обжорство; жаль, что только семь смертных грвхов; ну, да все равно... вот тебе, вот тебе, вот теб!..

— Мосьё Шико, говорил тихим голосом Горанфло: — пощадите.

— А, изменник, продолжал Шико: — вот теб за пзмвпу.

— Пощадите! проговорил Горанфло, которому казалось, что вс удары, в самом делев, сыпались на него: — пощадите, добрейшин мосьё Шико!

Но Шико наслаждался своим мщением продолжал колотить съплеча.

Не смотря на все терпение де Майенна, он, однако, невольно вскрикнул.

— А! продолжал Шико: — я сожалею еще об одном, именно о том, что под твоей грубой шкурой не скрывается высокопочтенная Фигура герцога майеннского, которому я состою должен порядочное количество ударов... В семь лет на капитал наросло много процентов... Вот тебе, вот тебе, вот теб!

Горанфло глубоко вздохнул.

— Шико! зареввл наконец герцог.

— Да, Шико; точно, Шико; недостойный раб моего короля; ничтожный Шико, который был бы счастив, еслиб в эту минуту у него было сто рук!

И Шико прОдолжал бить сь такою силою и яростью, что страдалец, собрав последние силы, в пароксизм боли, сдвинул камень и с избитой поясницей, с окровавленными боками упал в объятия друзей.

Тогда Шико оглянулся: настоящий Горанфло лежал безъчувств, не от боли, но оть страха.

XII. Что происходило близ Бастильи вх то время, когда Шико уплачивлл свой долг в Сен Женев ьевском Авб ат стви.

Было одиннадцать часов вечера; герцог нетсрпеливо в своем кабинете, где он заперся, воротившись с процессии, ожидал послеанного от герцога де Гиза с известием об отреченин короля.

Он прохаживался от окна к двери кабинета и от двери к окнам передней, посматривая на огромные стенные часы, маятник которых глухо стучал въвызолоченномъдеревянном ящики.." Вдруг он услышал ржавие коня на дворе; он подумал, что это, вероятно, вестник, и выбежал на балкон; но то была лошадь одного из дворян, подведенная конюхом к крыльцу. Минуту спустя, из дворца вышел Бюсси; по обязанности капитана стражи герцога, он приехал назначить пароль на следующую ночь. Взглянув на молодого, прекрасного собою и храброго дворянина, преданиого ему, он ощутил угрызение совести... ио по мрт, того, как Бюсси подходил нод свет Факела, бывшого в руках у конюха, герцог прочел на лицб его столько радости, благополучия и надежды, что ревность с прежнею яростью пробудилась в нем.

Не зная, что герцог следил за всеми движениями его, Бюсси набросил плащ на плеча, вскочил на лошадь и, пришпорив ее, шумно проскакал под сводом ворот,

Болееиболее обезпокоенный тем, что пе получал никаких вестей, герцог хотълъбыло уже послать за Бюсси, будучи уверен, что он заедет еще к себ; но он представил себе молодого человека смъющагося с Дианой над его отвергнутой любовию, и, став на одну линию с обмапутым мужем, принц опять уступил внушениям злобы и ревности.

Удаляясь, Бюсси радостно улыбался; эта улыбка оскорбила принца, и он не удержал его; если б Бюсси был печален, грустен, быть может, принц не пустид бы его.

Выехав из дворца, Бюсси приудержал коия; прибыв к себе, он застал Ремы, дававшого ветеришариые наставлеиия одному нз конюхов.

— Здравствуй, Рсмй, сказал Бюсси молодому доктору. — Здравствуйте, граф.

— Я думал, что застану тебя в постели.

— Я только что хотел лечь. Поверите ли, граф, что с тех пор, как мои больной выздоровел, мне кажется, что сутки состоять не из двадцатичетырех, а из сорокавосьми часовь.

— Уж не скучаешь ли ты? спросил Бюсси,

— Кажется.

— А любовь?

— Я уже не раз говорила вам, что боюсь любви и прибегаю к ней не для собственного препровождения времеии.

— Стало быть, ты разошелся с Гертрудой?

— Совершенно.

— Тебе надоило?...

— Быть битым: таким образом выказывала мне свою любовь мол амазонка; впрочем, она добрая девушка.

— И сердце твое не чувствует сегодня вечером ни ч мальиишого влечения к пей?

— Отчего же сегодня вечером?

— Оттого, что я взял бы тебя с собою.

— В ТурнельскуюУлнцу?

— Да.

— Развь вы туда идете?

— еду.

— А Монсоро?

— Он в Компьене: устроивает охоту для его величества.

— Точпо ли?

— Ои получил сегодня утром оФФиициальное нриказание.

— А!

Реми задумался.

— Что же из этого следует? спросил он после минутного молчания.

— Из этого следует, что целый день я благодарил Господа за счастие, которым буду наслаждаться всю ночь.

— Хорошо. Журдеп, принеси мн шпагу, сказал Реми.

Конюх поспешно удалился.

и — Итак, ты идешь со мною? спросил Бюсси.

— Иду.

— К Гертруд?

— Нет, я провожу вас только до двереии, по двум причинам: вопервых, нз опасепия, чтоб вам не приключилось по дорог какойлибо неприятности.

Бюсси улыбнулся.

— Э, Боже мой! емьйтесь, граф, емвйтесь. Я знаю, что вы не боитесь подобных неприятностей и что доктор Реми плохой защитник: но на двоих не так скоро нападают, как на одного. Во-вторых, мне надобно дать вам несколько добрых советов.

— Пойдем, мои добрый Реми, пойдем. Мы будем говорить о ней...

— В ожидании блаженства увидеться с нею.

— Погода довольнонеприятная, сказал Бюсси.

— Напротив; небо то мрачно, то ясно. Я люблю разнообразие. — Благодарю, Журден, сказал Реми конюху, принесшему ему шпагу; потом, обратившись к графу, прибавил: — Я готов, пойдемте.

Бюсси взял руку молодого доктора, и оба пошли по направленно к Бастильи.

Реми сказал графу, что желал подать 'ему нисколько добрых соввтов, — и точно, едва они прошли несколько шагов, как он стал приводить самые красноречивые цитаты, чтоб доказать Бюсси, что ему не следовало идти в эту ночь на свидание, что он, напротив, должен быль спокойно лечь спать, потому что поели безеонной ночи рука нетверда, глаз певврен; поелл латинских цитат он стал приводить доказательства из миеологии, говоря, что обыкновенно Венера обезоруживала Марса.

Бюсси улыбался; Реми настоятельно упрашивал его воротиться.

— Послушай, Реми, возразил граф: — когда у меня в рукв шпага, то рука делается твердою и гибкою, как сталь, а шпага оживляется, как рука. Во время поединка, рука моя становится шпагой, а шпага рукой; следовательио, тут никакое обстоятельство не может повредить мне. Сталь не устает.

— Нет, но она притупляется.

— Не бойся!

— Ах, граф! продолжал Реми: — вспомните только, что завтра вы должны явиться Геркулесом, Тезеем, Баярдом, — существом гомерическим, гигантским; надобно, чтоб о завтрашнем поединкв говорили потомки наши!.. Мне бы хотелось, чтоб вы вышли из этого поединка совершенным побвдителем... даже без малвйшей царапины!

— Будь спокоен, мой добрый Реми; сегодня утром я испытывал силы свои с четырьмя отчаянными рубаками; в продолжении восьми минут ни один из них не тронул меня, между тем, как я изорвал полукафтанья их в клочки. Я дрался, как тигр.

— Я в этом не сомневаюсь, но будете ли вы завтра так же сильны, как сегодня?

Тут они вступили в латинский разговор, часто прерываемый емвхом.

Таким образом, они дошли до конца СенДенискойУлицы.

— Прощай, сказал Бюсси: — теперь ты можешь идти.

— Не подождать ли мн вас?

— Зачем?

— Чтоб вы, из сострадания ко мне, скорее воротились и успели еше выспаться перед поединком.

— Я долго не останусь. Даю теб честное слово.

— Довольно. В честном слов Бюсси никто не усомнится.

— Через два часа я буду дома.

— Прекрасно. Прощайте, граф.

— Прощай, Реми.

Молодые люди расстались; но Реми остался; он видел, как Бюсси подошел к дому и, по случаю отсутствия Монсоро, вошел в него не в окно, а в дверь, отворенную Гертрудой.

Потом, погрузившись в философския рассуждения, он преспокойно пошел домой.

Подходя к площади Бодуайё, он увидел в некотором расстоянии от себя пятерых вооруженных людей, закутанных в широкие плащи.

Это показалось ему подозрительным, и он спрятался за угол.

Не доходя десяти шагов до него, эти люди остановились, и дружески распрощавшись, разошлись в разные стороны: только один из них остановился и как бы задумался.

В эту минуту луна выступила из-за облака и освътила лицо этого человека.

— Гн де Сен-Люк! вскричал Реми.

Услышав свое имя, Сен-Люк осмотрвлся.

— Реми! вскричал он, узнав молодого человека, шедшого к нему.

— Ваш покорнейший слуга, сказал Реми: — в услугах которого вы, по счастию, не нуждаетесь. Осмъливаюсь спросить, что ваше сиятельство делаете здесь в такое позднее время?

— Изучаю, по приказанию короля, физиономию города. Он сказал мне: «Сен-Люк, прогуляиися, пожалуйста, по улицам, и если услышишь, что кто-нибудь скажет, что я отрекся от престола, так потрудись уверить его в противном.

— Что же вы слышали?

= — Ни слова. А так как теперь полночь, все успокоилось, и так как я не встречал никого, кроы графа де Монсоро, то собираюсь идти домой.

— Как! вы видели графа де Монсоро?

— Видвл.

— Вы его встретили?

— С толпой вооруженных людей; их было, по крайней мере, человек пятнадцать.

— О! это не может быть.

— Отчего не может быть?

— Потому что он уьхал в Компьень.

— Должен быль уехать, но не уехал.

— Но приказание короля?

— Ба! Кто теперь повинуется королю?

— Вы встретили г. де Монсоро с толпой вооруженных людей?

— Ну, да.

— Узнал ли он вас?

— Кажется.

— Вас было только пять человпк?

— Только.

— И он пе напал на вас?

— Напротив, он старался от нас спрятаться; это меня чрезвычайно удивило, потому что я ожидал отчаянной битвы.

— Куда он шел?

— Кажется, к ТурнельскойУлице.

— Боже мои! вскричал Реми.

— Что такое? спросил Сен-Люк, испуганный выражением голоса молодого доктора.

— Граф, я предвижу страшное несчастие!

— Несчастие?

— Гн де Бюсси в опасности!

— Бюсси! Mordieu! говорите, говорите; вы знаете, что Бюсси мнБ друг.

— Боже мой! а он думал, что Монсоро в Компьен...

— Так что же?

— И воспользовался его отсутствием... Он теперь у графппп де Монсоро!

— А! вскричал Сен-Люк: — плохо!

— Да; понимаете ли вы: кто-нибудь внушил ему подозревие, и он нарочно объявил, что едет, намереваясь напасть врасплох.

— Постойте! вскричал Сен-Люк, ударив себя рукою в лоб.

— Что такое? и

— Это проделка герцога анжуйского!

— Но сам герцог первый подал повод к отъезду Монсоро.

— Тото и есть! Реми, можете ли вы бежать?

— Как лошадь.

— Так побежим, не теряя более ни минуты. Вы знаете дом Монсоро?

— Знаю.

— Побт.жим.

Молодые люди пустились бежать с быстротою оленей, слышащих за собою погоню.

— Давно ли вы его видели? спросил Реми, не останавливаясь.

— Кого?

— Монсоро.

— За четверть часа до того, как с вами встретился, сказал Сен-Люк, перескочит, через груду камвеии, вышиною Футов lib ПЯТЬ.

Лишь бы нам не опоздать, сказал Реми, обнажал на всякиии случае шпагу.

XIII. Убийство.

Бюсси без всякого опасения вошел в дом. Диана приняла его без боязни, будучи твердо уверена в отсутствии мужа.

Никогда еще молодая жепщипа не была такть весела; никогда Бюсеии не был так счастлив; в изввстные минуты, всю важность которых ностигает душа, человек соединяот свои нравственный качества со всеми Физическими наслаждениями, доставляемыми ему чувствами: он сосредоточивается, размножается. Он всвми силами вдыхает ь в себя жизнь, могущую сь минуты на минуту покинуть его, хотя он сам не знает, каким образом это может случиться.

Диана была тронута и взволпована темболее, что старалась скрывать свое «олиение; опа была нвжнее обыкновенная к своему возлюбленному, потому что тайная, необъяснимая грусть обыкновенно придает любви более поэзии; истинная любовь редко бывает радостна, и глаза истиннолюбящей женщипы чаще омрачаются слезами, нежели блещут радостию.

— Бюсеии, говорила Диана, обняв одною рукою шею своего возлюбленного и впиваясь глазами в его глаза: — ты храбрт.йший дворянин в целой Франции; умоляю тебя, не старайся увеличивать своей славы!... Ты уже столько выше других, что не великодушно с твоей стороны стараться возвыситься еще более. Ты говоришь, что любишь меня, и я вврю тебе — неужели же тебе не жаль расстаться со мною на ввки, Луи?... Старайся же сохранить себя для меня! Я не говорю тебе, защищай жизнь свою, потому что в целом мирв нет человека такого сильного, могучого, который бы мог убить моего Луи... тебя можно побвдить только измвной. Но подумай о ранах... ведь я помню, когда ты лежал здесь без чувств, раненный...

— Успокойся, сказал Бюсси, улыбаясь: — я постараюсь защитить лицо, чтоб не быть обезображениым.

— О! не одно лицо... Защищая себя, думай, что ты защищаешь меня. Вообрази себе, как бы ты страдал, еслаб увидел меня раненною, окровавленною; те же страдания сдавят и мою грудь при видв твоей крови. Будь осторожен, мой храбрый, неустрашимый Луи, — вот все, о чем я прошу тебя. Послвдуй примеру того Римлянина, историю которого ты мне недавно читал: пусть друзья твои сражаются каждый за себя; спвши только на помощь слабвйшему. Но если двое, если трое разом пападут на тебя, бвги от них, как сделал Гораций, и потом, на разных расстоявиях, ты убьешь пх поодивачкв.

— Хорошо, милая Диана, сказал Бюсси.

— О! ты отвечаешь, не слушая меня, Луи...

— За то я смотрю на тебя... как ты прекрасна!

— Теперь не о красотв моей идет рвчь, мой Луи, а о тебе, о твоей жизни, о нашей жизни!... Слушай, Луи, на что я решилась: я буду зрительницей вашего поединка.

— Ты!

— Это заставит тебя позаботиться о своей безопасности.

— Но каким образом? Это невозможно, Диана!

— Возможно; слушай: там, в соседней комнатв, есть окно, выходящее на малеиький дворик и на турнельскую ограду.

— Да, помню; под окном есть еще железная рвшетка...

— Именно. Оттуда мне можно будет все видеть. Постарайся стать так, чтоб и ты мог меня видеть... или нет, как я безразсудна! не смотри на меня; противник твой может воспользоваться этпм...

— И убить меня! Не правда ли? О, Диана, если б меня приговорили к смерти, я желал бы, умереть, смотря на тебя.

— Это очень хорошо; ио ты не приговорен к смерти, а потому должен заботиться о своей жизни.

— Я останусь жив, успокойся; ты не знаешь моих друзей. Антрагё так же хорошо владвет шпагой, как я; Риберак на поли битвы становится каменным: вся жизнь его сосредоточивается в глазах, которыми он пожирает противника, и в руке, которою разит; Ливаро быстр и гибок, как тигр. Поверь мне, очаровательная Диана, всв выгоды на нашей сторонв. Я бы желал встретить более опасностей, чтоб побвда была славнее!

— Вврю тебе, друг мой, — вврю и надвюсь; но послеушайся меня...

— Во всем; не приказывай мне только удалиться.

— Об этом-то л и хотела просить тебя.

— О, ради Бога!...

— Друг мой, повиновение — лучгаий признак истинной любви.

— Приказывай.

— Тебе нужен отдых... мы должны расстаться.

— О, нет еще!

— Я помолюсь, мы обнимемся и простимся.

— Зачем тебе, ангелу, молиться!

— Неужели ты думаешь, что ангелы не молятся? спросила Диана, преклоняя колени.

Обратив взор к небу, она произнесла голосом, ны ходившим!, из глубины души ее:

— Боже!... защити того, с которым твои неисповедимая воля соединила меня...

Она произнесла эти слова, и Бюсси наклонился к ней, чтоб поцаловать ее в лобь, как вдруг одно из стекол окна разлетелось в дребезги, вслед за тем другое стекло, и три вооруженные человека ноявились на балконе, между тем, как четвертый перелезал еще через перила.

У последнего на лице была маска, в левой руке пистолету в правой обнаженная шпага.

Бюсси простоял секунду неподвижен, пораженный страшным криком Диаиы, бросившейся, к нему на шею.

Замаскированный человек сделал знак рукою, и трое вооруженных людей ступили шаг вперед; одинт. из них был вооружен мушкетом.

Одной рукой Бюсси отстранил Диану, другою выхватил шпагу.

Потом он отступил, сжав ЭФес шпаги в руки и не спуская глаз с своих противников.

— Вперед, вперед! произнес гробовый голос, выходивший из-под бархатной маски: — он уже чуть жив; страх убил его.

— Лжешь! отвечал Бюсси: — я не знаю страха!

Диана хотела к нему броситься.

— Не подходите, Диана, сказал он твердым голосом.

Но Диана не повиновалась. Она бросилась к нему на шею и заслонила его собою.

— Вы погубите меня, графиня, сказал он.

Диана отскочила. Она поняла, что только одним могла помочь своему возлюбленному: слепо повинуясь ему.

— А! произнес прежний глухой голос: — это точно его сиятельство граф де Бюсси; а я не хотел еще тому верить' В самом деле, граф, вы достойный, благородный друг!

Бюсси молчал и по временам бросал вокруг себя быстрые взгляды, чтоб приискать средства к защите.

— Граф де Бюсси узнал, продолжал тот же голос с иронией, придававшей ему более злобы: — что оберегермепстер уехал, что жена его одна, и из угождения пришел занять жену его... и когда еще?., накануне поединка! Право, вы достойный, редкиии друг, ваше сиятельство! — А! так это вы, мосьё де Монсоро, сказал Бюсси. — Снимите маску. Теперь я знаю, с кем имею дело. — Извольте, отвечал оберегермейстер, и сбросил с себя черную бархатную маску. Диана вскрикнула от ужаса. — Граф, сказал Бюсси: — я не люблю ни эффектных сцеп, ни длинных Фраз перед битвоии: это пристало героямь Гомера, потому что они были полубоги; л же простой служивы», пе боящийся, одиакоже, смерти; итак — либо аттакуйте меня, либо дайте мн'Б пройдти.

Моесорб отвечал глухими, мрачным смвхом. Диана задрожала от страха, Бюсси от негодования. '

— Пустите, вскричал молодой человек, чувствуя, как кровь его закипела.

— Пустить! повторил Монсоро: — неужели вы, мосьё де Биосси, не шутите?

— Так выходите вперед! Мне некогда... я живу не близко отсюда.

— Я думал, что вы пришли сюда на всю ночь? с ядовитой ыронией спроси.гь оберегермейетер.

В это самое время, на балконв явились еще два человека.

— Итого шестеро, сказал Бюсси: — а другие где?

— Они остались внизу, у выхода из этого дома, отвечал Монсоро.

Диана упала на колвни и, не смотря на всв усилия ее заглушить свои рыдаыия, Бюсси услышал их.

Он бросил на нее быстрый взгляд; потом, обратившись к оберегермеиистеру, сказал:

— Граф, вы знаете, что я честный человек?

— Знаю; я знаю еще, что жена моя добродетельная, честная женщина.

— Хорошо же, отвечал Бюсси, кпвпув голового: — мы рассчитаемся за все вместе. Только, так как я дал слово увидеться завтра с четырьмя нзвестными ваме дворянами, то покорнейше прошу вас позволить мне удалиться сегодня; даю вам честное, благородное слово, что послев этой встрвчи явлюсь где и когда вам будет угодно.

Монсоро пожал плечами.

— Послушайте, продолжал Бюсси: — клянусь Богом, что, разделавшись с гг. Шомбергом, д'Эперпоиом, Келюсом и Можироном, я буду весь к вашим услугам... буду весь принадлежать вам. Если они убыот меня... так отомстят и за вас. В противном же случае, я останусь вашим должнпком...

Монсоро оборотился к наемщикам.

— Вперед! сказал он им: — бейте его!

— А! вскричал Бюсси: — я ошибся: это не поедииок, а убиииство!

— Разумвется! отвечал Монсоро.

— Вижу, вижу: мы оба ошибались иасчет друг друга... Берегитесь, граф: герцог анжуйский не простит вам этого убийства!

— Ха, ха! герцог анжуйский сам подослал меня.

Бюсси затрепехал. Диана с огчаяиием подняла руки к небу. — В таком случае, вскричал молодони человек: — вся моя надежда на Бога и Бюсси!.. Вперед, убийцы! И в одно мгновепие ока он уронил налой, придвинул стол и два стула, образовав таким образом преграду своим неприятелям.

XIV. Семнадцать против одного.

Это движение Бюсси было так быстро, что пуля из мушкета ударилась в налои, дерево которого затрещало; в то же время молодой человек спял со стены висячий шкапик времеп Франциска I и также поставил его перед собою.

За шкапиком скрылась Диана; она поняла, что только молитвами могла помогать Бюсси и — молилась.

Бюсси оемотр'ьл свою баррикаду, противников, бросил взгляд на Диану и сказал:

— Нападайте теперь! только берегитесь, шпага моя остра — уколетесь!

По знаку Монсоро, сбирры бросились вперед; один из них ухватился уже за налой, чтоб оттащить его, но в то же мгновение шпага Бюсси проткнула ему руку до самого плеча.

Сбирр вскрикнул и отступил к окну.

Тогда Бюсси услышал в коридорв скорые шаги.

Он находился между двумя огнями, бросился к двери, чтоб запереть ее на задвижки, по не успед...

Дверь отворилась.

Молодой человек отскочил в сторону, чтоб быть в состояпии защищаться с обвих сторон.

Два человека вбвжали в комнату.

— Не опоздали ли мы? вскричад знакомый голос.

— Реми! вскричал граф.

— И я! пропзнес другой голос: — что это? Здесь, кажется, разбой!

Бюсси узнал и этот голос и с невыразимою радостью вскричал:

— Сен-Люк!

— К вашим услугам.

— Ага! вскричал Бюсси с торжествующим впдом: — советую вам, любезный Монсоро, не удерживать пас бодве... или мы пройдем по вашим трупам.

— Еще трое, сюда! закричал Монсоро.

Еще три человека влвзли на балкон.

— Боже всесильный, защити его! произнесла Диана.

— Презренная тварь! закричал Монсоро и бросился к ней.

Бюсси увидел его движение. С быстротою тигра он ринулся вперед.

Монсоро стал в оборонительное положение; шпаги их встретились... Видя опасность, оберегермеиистер отступил, и Бюсси только оцарапал ему шею.

Пять или шесть убийц бросились на молодого человека.

Один из них пал под ударом Сен-Люка.

— Вперед! закричал Реми.

— Нет, возразил Бюсси: — Ремы, возьми Диану и унеси ее отсюда.

Монсоро заревел и вырвал пистолет из рук одного из вновьприбывших сбирров.

— Реми колебался.

— А вы? спросил он.

— Унеси ее, унеси! кричал Бюсси. — Я вверяю ее тебе.

— Боже! Боже! молилась Диана: — защити его!

— Пойдемте, графиня, сказал Реми.

— Ни за что!.. Я не расстанусь с ним.

Реми насильно взял ее за руки.

— Бюсси! кричала Диана: — Бюсси, помогите, помогите!

Диана была в беспамятстве; она не отличала уже друзей от врагов... она видела спасение только в одном Бюсси.

— Иди, Диана, сказал Бюсси: — я скоро прийду к тебе.

— Да, заревел Монсоро: — скоро, скоро!

Раздался выстрел.

Бюсси увидел, как Годуэн покачнулся и упал вместе с Дианой.

— Ничего, сказал Реми: — ничего... пуля попала в меня... она не ранена!

Три человека кинулись на Бюсси; Сен-Люк подоспед, и один из них упал.

Остальные отступили.

— Сен-Люк, сказал Бюсси: — именем жены твоей умоляю тебя, спаси Диану.

— А ты?

— Я не женщина!

Сен-Люк подошел к Диане, взял ее на руки и вынес из комнаты.

— Сюда! кричал Монсоро'. — сюда все!

— Подлый убийца! закричал Бюсси.

Монсоро отступил и скрылся за наемщиками.

Бюсси нанес два удара; первым он проколол голову в висок, вторым проколол грудь.

— Дорога прочищается, сказал он, отступив опять за баррикаду.

— Бегите, граф, бегите! проговорил Реми.

— Бежать!., от убийц!

Потом, обратившись к молодому доктору, Бюсси спросил:

— Но что с тобою?

— Берегитесь! вскричал Ремы: — берегитесь!

Четыре человека вбежали в дверь, в которую за минуту вошли Реми и Сен-Люк.

Но у Бюсси была только одна мысль.

— А Диана! вскричал он: — Диана!

И, не теряя ни минуты, он кинулся на четырех человек. Не ожидая этого быстрого нападения, двое из них не успели защититься: один упал раненный, другой мертвый.

Заметив, что Монсоро приближался, он отскочил в сторону.

— Запирайте двери, кричад оберегермейстер: — запирайте двери! Он в наших руках!

Реми дополз до ног Бюсси и телом своим старался защитить его.

Наступила секунда страшного молчания...

Прислонившись к стене, выставив одну ногу вперед, крепко сжав ЭФес шпаги, Бюсси осмотрелся.

Семь человек лежали на полу; девятеро готовились к аттаке.

Бюсси сосчитал их.

Услышав поощрепия Монсоро, увидав семь обнаженных шпагь, чувствуя, что нога его скользила в крови, Бюсси, неустрашимый Бюсси, потерял надежду на спасение...

— Из девяти, подумал он: — я могу еще убить пятерых, по остальные четверо убьют меня. На десять мйнут у меня достанет еще сил... Все равно! я не дамся им живой в руки!

Тогда, быстро обверпув левую руку плащом, он выскочил на средину комнаты, как бы считая недостойпым своей чести скрываться долее.

НИпага его мелькала с быстротою молнии; трижды она встретила нрепятствие, трижды горячая кровь брызнула ему на руку, двадцать раз отражал он удары левою рукою... плащ его был изорван в клочки.

Убинцы переменили тактику, увидвв, что двое из них упали, а третий отступил: они бросили шпаги и схватились за пистолеты и мушкеты... раздалось несколько выстрелов... с гибкостью и проворством тигра Бюсси то наклонялся, то отскакивал в сторону...

В эту грозную минуту, все существо его как бы учетверилось, потому что он не только видел, слышал действовал, но как бы угадывад самые тайные мысли своих противников. Это была одна из тех мииут, когда человек достигает апогеи своего могущества...

Он подумал, что со смертию Монсоро должен кончиться бой; глаза его сверкнули и встретила холодное лицо оберегермейстера, стоявшого в нькотором отдалепии и спокоииио заряжавшого пистолеты, или издали стрълявшого вт. Бюсси.

С неимовърным усилием и неустрашимостью Бюсси бросился в средипу сбирров, прочистил себе дорогу и явился перед Монсоро.

У последвего в эту минуту был в руках заряженныии пистолет...

Он прицелился... выстрелил...

Бюсси отклонился... пуля ударила в лезвее шпаги его и сталь разлеталась на куски.

— Он безоружен! закричал Монсоро: — безоружен!

Бюсси наклонился и схватил с полу отбитое острее шпаги.

В одну секунду он обвернул тупони конец платком и битва снова возгорелась с большею яростию.

Пока Бюсси защищался, Монсоро, заметив, что он старался прочистить себе дорогу к одной из лежавших на полу шпаг, стал подбирать их к себе.

Бюсси быль окружен со всех сторои; усталость овладевала им; рука его не могла более держать обломка шпаги...

Вдруг один из трупов, лежавших на полу, поднялся колени и протяпул к Бюсси руку...

В руке была шпага... труп былъРеми... последнее усилие его было доказательством преданности к Бюсси.

Молодой человек радостно вскрикнул и отскочил в сторону, чтоб сбросить с руки платок.

В это самое время Монсоро подошел к Реми, и приставив пистолет почти к голове его, выстрелил.

Реми повалился навзнич с разможжепною головою.

Бюсси закричал или, лучше сказать, заревел, как разяренный лев. Последний поступок Реми дал ему средство защиты, последний поступок Монсоро возвратил ему силы. В одно мгновение он прочистил себе дорогу к двери. Он ударил в нее с такого силою, что стены задрожали, но дверь уцелела.

Оборотившись лицом к убийцам, Бюсси защищался правого рукою; левого яе старался отодвинуть задвижки. В эту самую секунду раздался выстрел... пуля ударила его в ляжку, правая рука его невольно опустилась... две шпаги ранили его в бока.

Но он успел отодвинуть задвижки и обернуть ключ.

С торжествующим, бешеным криком кинулся он на Монсоро и ранил его в грудь.

Монсоро произнес страшное проклятие.

— А! закричал Бюсси, отворяя дверь: — теперь есть надежда!

Четверо убийц бросили оружие и уцепились за Бюсси; оружием они не могли достигнуть до него, а потому решились задушить его.

Но Бюсси поражал их беспощадно. Монсоро два раза бросался к ним на помощь и два раза был ранен. Тогда три человека ухватились за шпагу Бюсси и вырвали ее у него из рук.

Молодони человек схватил с полу табурет и, размахивая им, разможжил одному голову, а другого оглушил. На плечах трстьего табурет разбился...

Этот убииица иааравил кишка.гь к груди молодого графа, но последний схватил его за руку, оборотил ее и вонзил кинжал в грудь злодея.

Из семнадцати чсловвк оставался один.

Тот бросился к окну.

Бюсси последовал за иим, но в то же мгновепие Монсоро, лежавшиии на полу, поднялся и пожом ударил его в погу. Молодой чсловьк вскрикнул, схватил с полу шпагу и с такою силою вонзил ее в грудь обсрегермеиистера, что пригвоздил его к полу.

— Может быть, и мнии не остаться в живых, вскричал Бюсси: — по, покраииеймьре, ты умер от моей руки.

Монсоро хотел чтото отвечать, по последний вздох вылетел из груди его.

Тогда Бюсси ползком добрался до двери; кровь сильно струилась из двух ран в ног...

Оп осмотрвлся отуманившимся взором...

Тучи рассеялись; луна ярко светила нансб; лучи ее проникали в комнату, облитую кровию; они играли на оборванных и пробитых пулями обоях и придавали еще более страшный вид лицам мертвецов, сохрапившим свиръпое и грозное выражение отчаянных убиииц...

Невольная, возвышенная гордость проникла в душу молодого человека при взгляде на это зрилище.

Он сказал правду: оп не дался им живой в руки... и не бежал от убиииц.

Теперь он мог бежать, потому что погони за ним быть не могло.

Но этим не кончились еще страдания молодого человека.

Сходя с лестницы, он увидел на дворике вооруженных людей; раздался выстрел и пуля пролетела ему сквозь плечо.

На дворв ждали его новые враги.

Тогда он вспомнил о маленьком окнв, о котором в ту же ночь говорила ему Диана и, собрав последние силы, добрался туда.

Окно было открыто, и в него было видно ясное небо, усеянное звездами. Бюсси запер за собою дверь, заставил ее, подошел к окну, глазами смврял расстояние до земли и посмотрвл на рвшетку.

— О, нет! проговорил он: — у меня не достанет сил.

В то же мгповение на лъстницв послышались шаги: новая толпа убиииц приближалась.

Бюсси собрал послевдния силы и выскочил из окна... ноги его поскользнулась на каменном подоконника... ноги его были в крови.

Бюсси упал на острые концы железной решетки... одни вонзились в тело его, другие зацвпились за платье, и он повис.

В эту минуту он вспомнил, о единственном, остававшемся у него друге.

— Сен-Люк! вскричал он: — Сен-Люк, ко мнт.!

— А! это вы, мосьё де Бюсси, произнес возли него чейто голос.

Бюсси вздрогнул. Это пе был голос Сен-Люка.

— Сен-Люк! вскричал он опять: — ко мне, на помощь! Дианв опасаться нечего. Я убил Монсоро!

Он надеялся, что Сен-Люк скрывается гдепибудь по близости и прийдет к нему на помощь.

— А! Монсоро убит? сказал другой голос.

— Да.

— Темълучше.

И два человека вышли из-за группы дерев. Оба были в масках.

— Господа, сказал Бюсси: — именем Бога умоляю вас, спасите бедного дворянина, который может еще остаться в лшвых, если вы поможете ему!

— Как вы думаете, ваше высочество? спросил вполголоса один из незнакомцев.

— Неосторожный! произнес другой.

— Ваше высочество, вскричал Беоссии, слышавший послевдния слова: — ваше высочество! спасите меня. Клянусь, я прощу вам вашу измвну!

— Слышишь? сказал замаскированный.

— Что же прикажете?

— Помоги ему...

Потом он прибавил шепотом и с злобным смехом:

— Избавиться от страданий.

Бюсси поворотил голову к человеку, дерзавшему смеяться в такую минуту, и проговорил!»:

— Я погиб!...

В то же мгновение, чтото холодное коснулось обнаженной груди его... и раздался выстрьл.

Голова Бюсси опустилась на плечо... руки упали...

— Убийца! проговорил он: — будь проклят!

И он умер, произнеся имя Дианы.

Кровь его брызнула на того, кого он назвал за минуту его высочеством.

— Умер?... вскричал нескодько человек, появившихся у маленького окна.

— Да, отвечал Орильи: — но бегите!... Не забывайте, что его высочество герцог анжуйский покровитель и друг Бюсси!

Убииины пустились бвжать в беспорядке.

Герцог прислушивался к удалявшимся шагам. Наконец все смолкло.

— Теперь, сказал Франсуа: — ступай, Орильи, на верх, и выбрось в окно тело Монсоро.

Орильи побежал наверх, отыскал, между грудой мертвецов, труп оберъегермейстера, взвалил его на плечи и, повинуясь приказанию своего господина, выбросил труп в окно.

Франсуа бросился к нему, стал его обыскивать, иашел подписанную им бумагу и, крепко стиснув ее в руки, сказал:

— Вот чего я искал! Теперь пам здесь больше нечего делать; пойдем.

— А Диана?

— Бог с нею! Я уже больше не влюблен; а так как она не узнала нас, так отвяжи ее... отвяжи и Сен-Люка: пускай они идут куда хотят.

Орильи исчез.

— Я не достиг еще престола, сказал герцог, разрывая на клочки бумагу: — но, по крайней мере, спас свою голову от плахи.

XV. Как брат Горанфло больше прежнего находился между виселицей и звапием звапием настоятеля.

Все события заговора до конца походили на забавную комедию; ни швейцарская стража, поставленная у выхода из подземного прохода, ни Французская стража, стоявшая у входа в монастырь, чтоб поймать главных заговорщиков, не поймали даже самых незначитедьных.

Все спаслись другим ходом.

Разломав двери, стража, под предводительством Крильйона, ворвалась в монастырь и стала обыскивать все углы.

Мертвое молчание господствовало в мрачном, обширном здании. Крильйону, как капитану опытному, приятнее было бы услышать пиум: он опасался засады или нечаяпного нападения.

Но тщетно принимал он всевозможпые меры предосторожности, тщетно ошаривали солдаты его все углы, — нигде не было ни души.

Король шел впереди с шпагой в рукт., и кричал:

— Шико! Шико!

Не было ответа.

— Уж не убили ль они его? сказал король. — Mordieu! заплатят мне за моего шута кровию двух дворян!

— Справедливо, ваше величество, отвечал Крильйоы: — мосьё Шико стоить двух храбрых дворян.

Шико не отвечал на зов короля, потому что был занят отплатою долга герцогу майеинскому и исполиял это дело с таким усердием, что не слышал и не видел ничего, около него происходившего.

Однако, когда герцог исчез, когда Горанфло лишился чувств, Шико услышал, что его звали, и узнал голос короля.

— Сюда! кричал он из всех сил и стараясь посадить Горанфло: — сюда, сюда!

Так как он употреблял все усилия, чтоб поднять тучную массу, которую наконец ему удалось прислонить к дереву, то Генриху показалось, что Шико кричал жалобным голосом.

Между тем, торжествующий Гасконец смотрвл на собирателя милостыни, не зная, на что решиться: предать ли нзмвнннка в руки правосудия, или сжалиться над глупой бочкой.

Горанфло приходил мало-помалу в себя, и, по смотря на всю свою глупость, очень хорошо понимал, что ожидало его. Не открывая еще глаз, он сделал жалобную гримасу потом открыл глаза.

— Мосьё Шико! произнес он.

— Ага! сказал Гасконец: — стало быть, ты пе умер еще?

— Добрый, великодушный, благородный дворянин, г. де Шико, продолжал Горанфло, с трудом сложив руки на животе: — неужели вы не сжалитесь над своим прилтелем? Неужели предадите в руки гонителей вашего Горанфло?

— Негодяй! произнес Шико, пе будучи в состоянии придать голосу своему выражение надлежащей строгости.

Горанфло завыл.

— Г. Шико, я ли не делал чести вашим обедам, говорил он всхлипывая: — я ли не пил с такою грациею и непринужденностью, что вы пожаловали меня в цари губок; я ли не ел ваших пулярдок с таким аппетитом, что оставались одне косточки!...

Эти слова показались Гасконцу верхом совершенства в своем роде и расположили его к снисхождению.

— Вот они! Боже праведный! вскричал Горанфло, тщетно стараясь встать: — идут, идут!... Я погиб. О, добрый мосьё Шико, сжальтесь надо мною!

И, послеБ тщетных усилий встать на поги, рвшился броситься лицом к земле.

— Встань, сказал Шико.

— Прощаете ли вы меня?

— Увидим.

— Вы так крвпко прибили меня, что я довольно наказан.

Шико захохотал. Бвдыый брат-собиратель иодаяния до того растерялся, что вообразил, будто бы удары, падавшие на спину герцога де Маииенна, в самом деле достались ему.

— Вы смеетесь, добрый г. де Шико? спросил он.

— Разумеется, смеюсь, животное.

— Стало быть, жизнь моя спасена?

— ЙИожетъбыть.

— Нет, наверное!... Вы не стали бы смеяться, если б вапгь бедныги Горанфло был в опасности.

— Это не от меня зависит, отвечал Шико: — один король имеет право располагать твоею жнзнию.

Горанфло сделал отчаянное усилие, и ему удалось встать на колени.

Вдруг эта сцена ярко осветилась; толпа вооруженных людей окружила двух приятелей.

— А, Шико! мони любезный Шико! вскричал король: — как я рад, что вижу тебя!

— Слышите ли, добрыии мосьё Шико, сказал шепотом Горанфло: — как великиии король нашь радь вас видеть.

— Так что же?

— Так на радости он ни в чем не откажет вам; просите, чтоб он меня помиловал!

— Кто он?

— Великий монарх.

— Гнусныии Ирод?

— О, ради Бога, мосьё Шико!

— Ну, что, ваше величество, спросил Шико, обратившись «ъ королю: — скольких вы переловили?

— ConGteor! Помилуй мя, Боже! проговорил Горанфло.

— Ни одного! возразил Крильйон. — У измънников, вероятно, был еще какой-нибудь выход.

— Вероятно, сказал Шико.

— Но ты видел пх? спросил король.

— Разумеется, видвл.

— Всех?

— От первого до последнего.

— Confiteor! пробормотал Горанфло.

— И вероятно, узнал их?

— Не узнал.

— Как! не узнал?

— Тоесть, узнал только одного, да и то...

— Что?

— Не по лицу.

— Кого же ты узнал?

— Герцога майеннского.

— Герцога майеннского? Твоего кредитора?...

— Мы квиты, ваше величество.

— Каким образом?

— После расскажу, Генрих, отвечал Шико: — теперь займемся настоящим.

— Confiteor! повторял Горанфло.

— А! да вы сами поймали одного, вскричал вдруг Крильйон, опустив тяжелую руку на Горанфло.

Брат-собирательподаяния прпкусил со страха язык.

Шико нарочно молчал, чтоб помучить толстого приятеля, который опять чуть не лишился чувств, увидев вокруг себя столько грозных лиц.

Наконец, после минутного молчания, Шико сказал:

— Ваше величество, посмотрите на эту бочку.

Один из присутствовавтих приблизил Факел к лицу Горанфло; он закрыл глаза, готовясь уже переселиться на тот свет.

— Проповедник Горанфло! вскричал Генрих.

— Confiteor, confiteor, confiteor, шепотом проговорил монах.

— Именно, отвечал Шико.

— Тот самый...

— Да, да! поспешно прервал Гасконец короля.

— А! с удовольствием произнес Генрих.

Можно бы собрать в чашку пот, катившийся по лицу толстяка. Да и было отчего. Нисколько человек подняли шпаги.

Горанфло почувствовал приближепие их и слегка вскрикнул.

— Постойте, сказал Шико: — я должен все открыть его величеству.

И, отведя Генриха в сторону, он сказал ему тихим голосом:

— Сын мой, благодари Бога, что этот человек родился на свет: он спас нас всех.

— Каким образом?

— Он открыл мне весь заговор.

— Когда?

— Около недели тому назад; потому, если он попадется в руки врагов вашего величестда, то погнбнет безвозвратно.

Горанфло услышал только два носледния слова.

— Погибну безвозвратно! произнес он жалобным голосом и повалился лицом к земле.

— Достойный муж, проговорил король, бросив снисходительный, благосклонный взгляд на безобразную массу: — достойный муж! я защищу его!

Горанфло, приподняв голову, налету схватил милостивый взгляд короля, и надежда проникла в душу его.

— И хорошо сделаешь, мой добрый король, отвечал Шико: — потому что он верный, полезный слуга!

— Как же ты думаешь, что мне с ним делать? спросил король.

— Я думаю, что, пока он будет в Парии; е, жизнь его в опасности.

— Я приставлю к нему стражу, сказал король.

Горанфло услышал эти слова.

— Ладно! подумал он: — видно я отделагось тюрьмой. Ничего! лишьбы кормили хорошо.

— Нет, сказал. Шико: — не надобно; позволь мне взять его с собой.

— Куда?

— Ко мне.

— Бери, бери, мой добрый Шико; а потом воротись в Лувр, куда соберутся друзья наши, чтоб приготовиться к завтрашнему поединку.

— Встань, почтенпейший отец, сказал Шико монаху.

— Он еще насмехается надо мною! проговорил Горанфло: — фи, какое у него дурное сердце!

— Вставай же, тюлень! тихим голосом произнес Шико, ударив проповедника коленом в спину.

— Вот что я заслужил! вскричал Горанфло.

— Что он говорит? спросил король.

— Он вспоминает вси трудности, ваше величество, отвечал Шико: — всв трудности, перенесенные им; а так как я ему облщал покровительство вашего величества, то он вскричал: вот что я заслужил!

— Бедняк! сказал король: побереги его, друг мой.

— Будьте спокойны, ваше величество; когда он со мпою, ему ни в чем нет недостатка.

— Ах, мосьё Шико! вскричал Горанфло: — любезнейший мосьё Шико, куда это меня ведут?

— Сейчас узнаешь. Ступай, чудовище, благодари его величество! благодари, бочка, наполненная коварными замыслами!

— За что же я буду благодарить его?

— Ступай благодари, и не разеуждай!

— Ваше величество, проговорил Горанфло: — милостивое расположение...

— Да, сказал Генрих: — мне известно все, что вы сделали во время поездки в Лион, в вечер Лиги и, наконец, сегодня. Будьте спокойны, вы будете награждены по заслугам.

Горанфло глубоко вздохнул.

— Где Панюрж? спросил Шико.

— В конюшн.

— Ступай за ним и приведи его сюда.

— Слушаю, мосьё Шико.

И Горанфло ушел скорым шагом, удивляясь, что никто из стражей не пошел за ним.

— Теперь, сказал Шико: — оставь при себе двадцать человек стражей, а десятерых с Крильйоном отправь,..

— Куда?

— К герцогу анжуйскому.

— Зачем?

— Чтоб его привели к тсбе.

— КО КО МЕГВ?..

— Да; а не то он опять убежит.

— Развй брат мой?..

— Не спрашивай. Хорошие ли советы я подавал тебе?

— Отличные, mordieu!

— Ну, так посылай за братом.

Генрих приказал капитану Французской стражи иемедлепно привести к нему в Лувр герцога анжуйского.

Крильйон, неотличавшииися привязанностью к принцу, скоро удалился.

— А ты? саросил Генрих.

— Я жду Горамфло.

— Прийдешь в Лувр?

— Через час.

— Так прощай.

— С Богом.

Генрих удалился со стражей.

Шико же пошел к конюшням и увидел Гораифлб, выезжавшого на своем Панюрже.

Бедный оратор был до того напуган, что мысль о бътствии и не приходила ему на ум.

— Скорвй, скорт.й, сказал Гасконец, взяв Панюржа под уздцы: — пойдем, нас ждут.

Горанфло не думал сопротивляться; он молча проливал слезы.

— Я говорил, что плохо кончится! ворчал он: — я говорил, что плохо кончится!..

Шико тянул Панюржа к себг., пожимая плечами.

XVI. Как Шико понял, отчего у д'Эпернона ноги в крови, А ЩЕКИ БЛЕДНЫ.

Когда король воротился в Лувр, друзья его спали сладким, спокойным сном.

Историческия события имеют странное свойство отраягать свое величие на предшествовавшия им обстоятельства.

Следовательно, обратив внимание на опасность, которой избегнул король, и на опасность, предстоявшую друзьям его, нельзя без участия видеть короля, тихо входящого в спальню молодых людей.

Генрих с любовно смотрел иа свежия лица юношей, вдруг лицо его нахмурилось.

Одна кровать была не занята. Д'Энернбна не было в спальне.

— Он не вернулся еще, безразсудный! проговорил король: — а! несчастный! Он должен драться с Бюсси, храбрейшим дворянином в целой Франции, и ни мало о том не заботится!

— И в самом деле, странно! сказал Шико, следовавшш за королем.

— Найдти его! насильно привести сюда! вскричал король. — Да призвать сюда Мирона; пускай он насильно усыпить безразсудного! Я хочу, чтоб сон укрепил его, чтоб он был в состоянии сразиться с Бюсси.

— Ваше величество, сказал один из слуг: — г. д'Эпернон сам идет домой.

Д'Эпернон точно воротился. Узнав о возвращении короля, он тайком пробирался в общую спальню, надеясь, что отсутствие его не замечено.

Но его поджидали а доложили уже о нем королю. Видя, что не было возможности избавиться выговора, он переступил через порог и в смущении подходил к королю.

— А! это ты, несчастный! вскричал Генрих: — ступай сюда и посмотри на своих товарищей.

Д'Эпернон молча осмотрелся.

— Посмотри на своих товарищей, продолжал Генрих: — они благоразумны; они поняли всю важность предстоящого поединка; а ты, несчастный, вместо того, чтоб помолиться и лечь спать, бътаешь по гостинницам и корчмам!.. Cordieu! Как ты бледен! Что же будет завтра, если ты теперь уже едва стоишь на погах?

Д'Эпернон был, в самом деле, бледен; так бледеп, что замечание короля заставило его покраснеть.

— Ну, ладно, сказал Генрих: — ложись же скорее спать! Слышишь? И спи... непременно спи! Хоть, я думаю, у тебя совесть не совсем чиста.

— У меня! вскричал д'Эпернон, обиженный словами короля.

— Ну, хорошо, хорошо. Ты забыл, что вы деретесь на рассвете, а что в это несчастное время года рассвиитает в четыре часа? Теперь уже два часа; много ли тебе осталось?

— Два часа отдыха подкрепят меня.

— Да будешь ли ты спать?

— Непременно буду.

— А я думаю, что ты меня обманываешь.

— Отчего?

— Оттого, что ты взволнован; ты думаешь о завтрашнем дне. Увы! ты прав: потому что этот завтрашнш день уже наступила..

— Ваше величество, сказал д'Эперион: — я непременно заспу, если только вы не будете мешать мне.

— Справедливое замечание, сказал Шико.

Д'Эперион сталь раздаваться и улегся с спокойствием, показавшимся королю добрым признакоы.

— Настоящий цезарь по храбрости! шепнул король Шико.

— Такой цезарь, отвечал Шико, почесываясь за ухом: — что я не узнаю его.

— Смотри, спит!.. право, спит!

Шико подошел к постели. Ему не верилось, чтоб спокойствие духа д'Эпернбра было так велико.

— Ого! произнес вдруг Шико.

— Что такое? спросил король.

— Поглядика.

И Шико пальцем показал королю сапоги д'Эпернона.

— Кровь! проговорил король.

— Он купался в крови!.. Экой храбрец!

— Уж не ранен ли он? спросил король с беспокойством.

— Гд ему!.. Он бы сказал. Впрочем, он, может быть, ранен в пятку, как Ахиллес.

— Посмотри, и полукафтанье его забрызгано кровью; посмотри рукав... Боже мой! Что се ним случилось?

— Он, может быть, убил кого-нибудь, сказал Шико.

— Зачем?

— Чтоб набить руку.

— Странно, сказал король.

Лицо Шико приняло серьёзное выражение, по он не переставал почесываться заухом.

— Гм, гм!

— Ты молчишь? сказал король.

— Какое молчу! разве ты не слышал, как я сделал гм, гм!

— Что же это значит?

— Очепьмногое, отвечал Шико.

— Боже мой! проговорил Генрих: — что все это значит? Какая будущность ожидает меня?.. По счастию, завтра...

— Сегодня, Генрих, — ты все забываешь.

— Да, правда.

— Что же, по счастию?

— По счастию сегодпя я буду, паконец, спокоен.

— Отчего?

— Оттого, что они убыот проклятых Анжуиицев.

— Ты думаешь?

— Я в том увврен; они храбры.

— А разве Анжуйцы трусы?

— Нет, я этого не говорю; но посмотри, как мои друзья мощны!.. Посмотри, какая красивая, сильная, мускулистая рука у Шомберга.

— Посмотрел бы ты руку Антрагё.

— Посмотри величественное лицо Келиоса и открытое чело Можирдна, гордое даже во сне. С такими качествами нельзя не восторжествовать. Однв молнии этих глаз вполовину побеждают неприятеля.

— Любезный друг, возразил Шико, печально покачав головою: — я знаю лица величественнее, гордее, взгляды страшнее тех, на которых ты надеешься... Неуягели ты на этом основываешь всю свою надежду?

— Нет... пойдем, я теб коечто покажу.

— Куда идти?

— Ко мне в кабинет.

— Не хочешь ли ты мне показать что-нибудь, обитающее тебе победу?

— Да.

— Так пойдем.

— Погоди!

ИГенрих сделал шагь, чтоб приблизиться к молодым лгодям.

— Что ты хочешь делать?

— Я не хочу огорчать их завтра или, лучшесказать, сегодня, а потому сейчас прощусь с ними.

Шико покачал головой.

— Прощайся, сказал он.

Выражеиие голоса его было так печально, что холодная дроже проб писала по всвм жилам короля, и слеза выступила на глазах его.

— Прощайте, друзья, проговорил король: — прощайте, добрые друзья мои.

Шико отворотился: он был глубоко тронут.

Но тотчас же глаза его, как бы невольно, опять обратились на молодых людей.

Генрих цаловал каждого в лоб.

Бледный свет свечи из розового воска освещал эту сцену и отражался на драпировках и лицах.

Шико не был суеверен, но, когда он смотрел на Генриха, Цаловавшого в лоб Можирона, Келюса и Шомберга, ему казалось, что он видит отца, плачущого над трупами детей!

— Странно! сказал Шико: — я никогда не ощущал к ним ничего подобного... бедные двти!

как д'Эпернон

Едва король удалился из комнаты, открыл глаза.

Шико ушел вместе с королем.

Д'Эпернон вскочи л с постели и стал тщательно вытирать кровь с сапогов и платья.

в Турнельской улицей

Это зааятие зааятие навело навело мысли мысли его его на на сцену в

— Господи! проговорил он: — у меня никогда не достало бы крови для пасыщения этого кровопийцы!

И он опять легь.

Генрих провел Шико в свой кабипет и там открыл ему ящик из черного дерева, обитый изнутри белым атласом.

— Посмотри, сказал он.

— Дв шпаги, отвечал Шико. — Что же дальше.

— Да, шпаги... но шпаги освященные!

— Кем?

— Его святъйшеством папой!.. Чтоб достать этот ящик из Рима, четверо из послеанных моих умерли, загпав двадцать лошадей; но все равно, шпаги у меня в руках!

— Колятся ли оне? спросил Шико.

— Конечно; но это вздор... главное то, что оне освящены.

— Знаю, знаю, но всетаки не мешает, чтоб оне были и остры.

— Еретик!

— Полно, Генрих; поговорим лучше о деле.

— Изволь, только торопись.

— Теб спать хочется?

— Нет; я хочу молиться.

— В таком случа, поговорим лучше о деле. Посылал ли ты за Анжуйцем?

— Да, он в Лувр.

— Что ты нам'врен дизлать с ним?

— Я посажу его в Бастилыо.

— Это оченьумное распоряжение. Только выбери темницу поглубже, поиадежнее. Хорошо было бы посадить его туда, где никогда сидел у тебя СенПоль, или туда, гди сидел д'Арманьяк.

— О! не беспокойся.

— А я теби; рекомендую магазип, где можно достать отличнейший черный бархат.

— Шико, ты забываешь, что он мне брат.

— Правда, правда; ведь при дворг, по родным носят фиолетовый траур; будешь ли ты говорить с ним?

— Конечно; хоть бы для того, чтоб, открыв ему, что всб замыслы его мне известны, лишить его всякой надежды.

— Гм!

— Что? Разве это не хорошо?

— Ничего; только я на твоем месте сократил бы свою речь, а удвоил бы запоры у его темницы.

— Привести сюда герцога анжуйского! сказал Генрих.

— Как знаешь, сказал Шико, покачав головой: — а по моему разговоры излишни.

Минуту спустя, герцог вошед.

Он был бледен и безоружен. Крильйоп вотел за ним с его шпагой в руках. — Где вы его нашли? спросил король Крпльйона, не обращая во малейшого внимапия на брата. — Государе его высочества не было там; но нисколько минут спустя после того, как мы вошли во дворец его, он воротился, и я арестовал его, без всякого сопротивления со стороны его высочества. — Еще бы! презрительно сказал король.

Потом, обратившись к принцу, он спросил:

— Где вы были, герцог?

— Где бы я ни был, ваше величество, отвечал герцог: — но вы во всяком!, случал можете быть уверены, что я заботился о вас.

— Я так и думал, возразил Генрих: — и из вашего ответа вижу, что поступил оченьумно, позаботившись и об вас.

Франсуа спокойно и почтительно поклонился.

— Где вы были? Говорите! сказал король, подойдя к брату: — говорите, где вы были, когда мы преследовали ваших сообщников?

— Моих сообщников? спросил Франсуа.

— Да, ваших сообщников! громко повторил король.

— Ваше величество, я вияиу, что меня оклеветали.

— О! теперь вы не уйдете от меня!.. Я положу конец вашим преступлениям. Еще раз вам не удалось овладеть престолом!

— Ваше величество, успокойтесь, ради Бога!.. Я убежден, что меня оклеветали!

— Презренный! вскричал Генрих III: — ты умрешь с голода в Бастильи!

— Жду приказами! вашего величества и готов повиноваться... хоть бы вы велели мне идти на смерть...

— Но где же ты был, лицемер?..

— Ваше величество, я заботился о безопасности и спокойствии моего короля.

— О! коварный изменнике... какая наглая дерзость! вскричал король.

— Неужели вы заботились о безопаспости и спокойствии вашего короля? небрежно спросил Шико: — расскажите, принц, как вы это делали?.. Это должно быть весьмаинтересно.

— Ваше величество, я бы открыл вам все с первого слова, еслиб вы поступили со мною, как с братом; но так как вы приняли меня, как преступника, то я буду ждать, чтоб события оправдали меня.

С этими словами, он еще раз и почтительнее прежнего поклонился королю; потом, обратившись к Крильйопу, спросил:

— Кто иэ вас, господа, проводит принца крови, родного брата королю, в Бастилью?

Шико задумался: внезапная мысль поразила его.

— А! проговорил он: — мне кажется, что теперь я понимаю отчего у д'Эпернона сапоги были в крови и лицо так бледно.

XVII. Утро поединка.

Ясно поднялось солнце над Парижем.

Никто из граждан не знал о готовившемся перепороть; только дворяне, преданные королю, и дворяне, преданные Гизам, ожидали результата, чтоб поен вшить поздравить победителя.

Король не сомкнул и. глаз во всю ночь; он плакал и молился. Но, как человек храбрый и опытный, особенно в поединках, он в три часа утра вышел из дворца вместе с Шико, чтоб оказать друзьям своим единственную услугу, которую он мог им оказать.

Он пошел, осмотреть место поединка.

Король, в платье темного цвета, закутанный в широкий нлаиц, вооруженный шпагой и с опущенною на глаза шляпою, шел но СентАнтуанскойУлице. Не доходя трехсот шагов до Бастильи, он увидел на конце Сен Польской Улицы толпу народа, и не желая быть узнанным, поворотил в Улицу св.Екатерины оттуда к турнельской ограде.

Читатели, вероятно, догадались, что делала эта толпа: она считала убитых в прошлую ночь.

Король уклонился от толпы, и, следовательно, не узнал ничего о случившемся.

Шико, нодслушавший договоры молодых людей за неделю до того, объяснил королю, какие места противники должны были занимать.

Генрих смерял шагами все пространство, осмотрел деревья, рассчитал направление солнца и сказал:

— Ноложение Келюса будет очень невыгодно; солнце будет светить ему в правый глаз, между тем, как Можирон будет весь в тени. Дурное расположение. На счет Шомберга я не беспокоюсь: в случае отступления, он может прислониться к этому дереву... Ему хорошо; но Келюс, мой бедный Келюс!

И он грустно покачал головой.

— Мне жаль тебя, король! сказал Шико. — Полно, не горюй; чему быть, того не миновать!

Король ноднял глаза к небу и вздохнул.

— Прости ему, Господи! проговорил он: — он не ведает, что говорит.

Шико пожал плечами.

— А д'Эпернон, продолжал король: — ах, как я несправедлип! Об нем я совсем забыл. Д'Эпернону будет хуже всех, потому что противником его Бюсси. Посмотри, мои добрый ИПико, как положение д'Эпернона невыгодно: налево забор; направо дерево; сзади ров; а ему нужно будет отступать каждую минуту, потому что Бюсси тигр, лев, змея; Бюсси — это живая шпага!

— Ба! возразил Шико: — за д'Эпернона я не боюсь.

— Напрасно; ему нет спасения.

— Как бы не так! Он принял свои меры!

— Как так?

— Так; он и драться не будет, mordieu!

— Полно! Разве ты не видал его?

— Видел.

— Так что же?

— Оттого-то я и говорю, что он не будет драться.

— Твоя недоверчивость заслуживает презрение.

— Полно! я знаю своих братьев, Гасконцев... Но начинаете уже светать; воротимсяка лучше в Лувр.

— Неужели ты думаешь, что во время поединка я останусь в Лувр?

— Останешься, ventre de biche' потому что, если тебя увидят здесь, так скажут, что либо ты помог своим друзьям каким-нибудь колдовством, либо принес им несчастие своим присутствием.

что скажут?

— А какое мне дело до того, Я до последней минуты докажу им свою привязанность.

— Это оченьпохвально: привязанность признательность — добродетели, редко встречаемый; но я не хочу, чтоб ты оставил герцога анжуйского одного в Лувре.

— Крвльйон там.

— Э! Крильпон буйвол, носорог, кабан, все что есть в мире храбреиишого и свирепейшого; но брат твой змея, удав, — могущество его состоит не в силе, а в яде.

— Ты праве; жаль, что я не велел отвести его в Бастилью.

— Зачем ты не послушался меня!

— Да меня поразило его спокойствие, уверенность, с которою он говорит об оказанной мне услуге.

— Теме менее ты должен доверять ему. Пойдем домой, Генрих; пора.

Генрих послевдовал совету Шико и, бросив последний взгляде на место поединка, пошел обратно к Лувру.

Во дворц никто уже не спал, когда король воротился туда с Гаскоицеы. Молодые люди давно уже проснулись и одевались.

Король пошел посмотреть, чьм они были заняты.

ИПомберг преспокойно одевался, Келюс мыл глаза розовой водой; Можирон выпивал понемногу стакан испанского вина; д'Эпернон точил шпагу на бруске. Он с намерением занял самое видное мьсто у двери.

— Неужели это не убеждает тебя в том, что он мужествен? спросил король шута, с любовию смотря на д'Эпернона.

— Это убеждает меня только в том, что шпага его заржавела и притупилась, отвечал Шико.

Д'Эпернон первый увидел Генриха и вскричал:

— Король!

Тогда, не смотря на намерение не видеться более перед поедииком с своими друзьями, Генрих вошел к ним в комнату.

Мы уже сказали, что в важны х случаях, Генрих III умел искусно скрывать ощушения, его волновавшия.

На спокойномь, почти улыбающемся лиди его нельзя было прочитать и сотой доли того, что происходило в душе его.

— Здравствуйте, господа! сказал он: — мн кажется, что вы в добром расположении духа.

— Благодаря Бога, ваше величество, отвечал Келюс.

— Ты чтото задумчив, Можирон.

— Ваше величество, я ужасно суеверен, а так как в прошедшую ночь мне приснились нехорошие вещи, то я придаю себ'ии бодрости стаканом испанского вина.

— Дру'г мой, сказал король: — не забудь, я повторяю слова Мирона, великого ученого, — не забудь, что сны происходят от раз.шчных впечатлений прошедшого дня, но не имеют ни малейшого влияния на будущее, если на то нет воли Всевышнего.

— Оттого-то, ваше величество, сказал д'Эпернон: — я так спокоен. Мят. снились ужасные вещи, не смотря на то, я чувствую, что рука моя тверда и глаз верен.

И он ударил наостренвым концом шпаги в стъиу.

— Да, сказал Шико: — вам приснилось, что у вас сапоги в крови; это хороший признак... он предсказывает верную победу.

— Друзья мои, сказал Генрих: — вы знаете, что защищаете вгеКоторым образом честь вашего короля; но не забывайте, что д'В.ю идет только о моей чести, а не безопасности. В прошлую ночь я так утвердил свой престол, что его нескоро сдвинуть с места... Итак, думайте только о чести.

— Будьте спокойны, ваше величество, отвечал Келюс: — мы сами, может быть, лишимся жизни, но честь ваша будет спасена.

— Господа, продолжал король: — я нежно люблю и душевно уважаю вас. Позвольте же мне дать вам добрый совет: откииыс всякую ложную храбрость: не умирая за меня, но Еосторжествовав, вы увеличите мою славу и мое могущество!

— О! я своему противнику не дам пощады! вскричал д'Эпернон.

— Я ни за что не ручаюсь, сказал Келюс: — постараюсь — а там, что Бог даст!

— А я, сказал Можирон: — даю честное слово вашему величеству, что один не умру. Если я погибну, так не спасется и мой противника.

— Вы деретесь на шпагах?

— И на кинжалах, заметил Шомберг.

Одна рука короля была спрятана на груди.

Бытьможет, эта рука и сердце, возле которого она лежала, сообщали друг другу свои опасения тайным трепетом ускоренным биением; но по наружности, Генрих III, спокойный, гордый, им. lb истинный король, посылавший своих воинов ь на войну, а не друзей на смерть.

— Генрих, король мой! шепнул ему Шико: — ты прекрасен, величествен в эту минуту.

Молодые дворяне были готовы; им оставалось только проститься с королем.

— Вы едете верхом? спросил Генрих.

— Нет, ваше величество, отвечал Келюс: — мы пойдем пешком... это разомнет нас, придаст более гибкости членам.

— Правда, сын мой, сказал король. — Дай мне руку.

Келюс поклонился и поцеловал руку короля; прочие последовали его примеру.

Д'Эпернон преклонил колени.

— Ваше величество, сказал он: — благословите мою шпагу.

— Нет, нет, д'Эпернон, сказал король: — отдай свою шпагу пажу. Я приготовил для тебя другую. Шико, принеси шпаги.

— Не принесу, отвечал Гасконец: — поручи это дело капитану своей стражи; я не что иное, как бедный инут, даже еретик: и благословение папы можете превратиться в нрокллтие, если шпаги июбудут у меня в руках.

— Какие же это шпаги, ваше величество? спросил Шомберг, бросив искоса взгляд на ящик, принесенный одним из слуг., — Из Италии, сын мой; лезвее из Милана; посмотрите, как эфесы хорошо сработаны; у вас веех, исключая Шомберга, такия нежные руки, что вас можно обезоружить одним ударом по иальцам.

— Благодарим, благодарим, ваше величество, вскричали в один голос молодые люди.

— Ступайте, пора! сказал король, не будучи более в состоянии скрывать своего волнения.

— Ваше величество, спросил Келюс: — не пожалуете ли вы с нами, чтоб придать иам бодрости?

— Нет, это неприлично; ведь вы деретесь без моего позволения, даже без моего ведома: не должно придавать торжественности этому поединку; пусть всв думают, что он не что иное, как следствие личной ссоры.

И Генрих простился с ними, сделав рукою истинновеличественный знакти.

Когда они удалились, когда и слуги их вышли за рвшетку Лувра, король опустился на кресло, вскричав:

— О, Боже! Боже!..

— Я пойду смотреть поединок, сказал Шико: — не знаю отчего, но мне кажется, что с д'Эперноном приключится что-нибудь особенное.

— И ты оставляешь меня, Шико? произнес король жалобным голосом.

— Да, возразил Шико: — если между ними кто-нибудь измьнит долгу дворянина, замвню его, чтоб поддержать честь моего короля!

— Иди, иди... сказал Генрих.

Едва король произнес эти слова, как Гасконец исчез с быстротою молнии.

Тогда король удалился к себе в комнату, велел закрыть ставни, приказал хранить глубочайшее молчание в Луврв и сказал только Крильйону, своему поверенному:

— Если мы победим, Крильйон, доложи мне о том; ес.шикь, напротив, мы будем побеждецы, стукни три раза в мою дверь.

— Стукну, ваше величество, невольно повторил Крильйон, печально покачав головой.

XVIII. Друзья Бюсси.

Друзья герцога анжуйского так же спокойно проспали ночь, как друзья короля.

После доброго ужина, к которому они собрались по собственному договору, а не по соввту своего начальника, незаботивипагося о своих любимцах с попечительностыо короля, они легли спать у Антрагё, дом которого был назначен сборным местом, находясь ближе других к месту поединка.

Оруженосец Риберака, отличный охотник и искусный оружейный мастер, цвлую ночь чистил и приправлял оружие. На него же было возложено разбудить молодых людей на рассввтв, что он обыкновенно двлывал, когда они собирались на охоту, на какой-нибудь ираздник или на поединок.

Перед ужином, Антрагё побывал в СенДенискойУлице у молоденькой куачихи, которую он обожал и которая в целом околодке слыла красавицей. Риберак написал письмо к матери. Ливаро написал духовную.

Ровно в три часа, тоесть, в то время, когда друзья короля только что просыпались, они уже были на ногах и в полном вооружении. Они надели красные чулки и панталоны, чтоб противники не видели их крови; серые шелковый полукафтанья в натяжку, чтоб ни одна складка не помешала им свободно действовать; башмаки без каблуков, чтоб плотнее, тверже стоять. Пажи несли за ними шпаги, чтоб никакая тяжесть не утомила их и не уменьшила гибкости членов.

Погода была прелестная: солнце золотило верхушки кровель, на которых искрилась ночная роса. Нежное, приятное благоухание распространялось из садов. Мостовая была суха; воздух довольнохолодный.

Перед выходом из дома, молодые люди послали за Бюсси во дворец герцога анжуйского.

Им отвечали, что Бюсси вышел в десять часов вечера и не возвращался.

Посланный осведомился, один ли он вышел, и узнал, что с ним быль Реми.

Впрочем, слуги графа привыкли к подобным отлучкам и нимало не беспокоились, тем более, что всем было известно мужество, сила и ловкость Бюсси.

— Господа, сказал Антрагё своим приятелям: — разве вы забыли, что король послал графа де Монсоро в компьенский лесе, и что оберегермейстер уехал вчера?

— Нет, не забыли, отвечали молодые люди.

— Так пока оберегермейстер выгоняет оленя, Бюсси охотится за его ланью. Не беспокойтесь за него: он возле самого места поединка и будете там прежде нас.

— Да, сказал Ливаро: — он будет там, йо усталый, утомленный.

Антрагё пожал плечами.

— Разве Бюсси устает когда-нибудь? возразил он. — Пойдемте, пойдемте, господа; мы можем зайдти за ним.

Молодые люди вышли из дому.

В это самое время, Генрих раздавал противникам их шпаги; итак, Анжуйцы предупредили миньонов десятью минутами.

Улицы были пусты. Крестьяне, съезжавшиеся из окрестностей с молоком и зеленью, и дремавшие в своих повозках или на мулах, внезапно встрепенувшись, с удивлением глядели вслед за молодыми людьми.

Ни одной угрозы не произнесли последние; кто идете на решительный, отчаянный, жестокий, смертный бой, тот смеяться яе можеть. Подобная минута так торжественна, что заставите задуматься самого веселого, самого беззаботного человека.

Выйдя в Улицусв.Екатерины, вс трое обратили взор на маленький домик оберегермейстера с улыбкой, свидетельствовавшей о том, что их занимала одна и та же мысль.

— Оттуда все будет видно, сказал Антрагё: — и я увврен, что бедная Диана не раз подойдет к окну.

— Это что значит? сказал Риберак.

— Что такое?

— Окно открыто...

— Да... и к чему эта лестница, приставленная к балкону, когда в дом есть двери?

— Странно, сказал Антрагё.

Они скорыми шагами пошли к дому, с тайным ь ииредчувствием чегото важного.

— Посмотрите, посмотрите, сказал Ливаро: — проезжающие крестьяне становятся на свои повозки и заглядывают в окна.

Молодые люди остановились под балконом.

Там же стоял крестьянин, пришедший прежде их.

— Эй! владетель имьния графа де Монсоро, вскричал Антрагё: — мы ждем вас! Торопитесь, нам не хочется опоздать на поединок.

Ответа не было.

Они подождали, но тщетно.

— Никто не отвечает, сказал Риберак: — но на кой чорт эта лестница?

— Эй, ты! что ты здесь делаешь? спросил Ливаро крестьянина: — ты поставил лвстницу?

— Боже меня сохрани, честные господа! отвечал он.

— А что? спросил Антрагё.

— Да извольте взглянуть на верх.

ВсБ трое подняли головы.

. — Кровь! вскричал Риберак.

— Да, кровь, отвечал крестьянин: — и даже очень червая кровь.

— Дверь выломана, заметил в то же время паж Антрагё.

Антрагё бросил взгляд на дверь и, ухватившись за лестницу, в одну секунду очутился на балкон.

Он заглянул в комнату, поблъднвл и едва удержался на лестнйц.

— Что там? спросили товарищи его.

Страшный крик вырвался из груди его.

Ливаро пошел за ним.

— Боже мой! Трупы, кровь, убийство! вскричал он.

Риберак остался внизу, чтоб в случаи надобности подать помощь своим друзьям.

В то же время, крестьянин своими восклицаниями останавливал ь всех прохожих. На всем вь комиатв были вилны елвды страшного кровопролития прошедшей иочи. Пол был весь облит кровию. Обои были рассечены шпагами, ствны пробиты пулями. Разбитая и окровавленияя мебель валялась между трупами.

— О, Реми! бедный Реми! вскричал внезапно Антрагё.

— Убит? спросил Ливаро.

— Холодеп, как лед.

— Да тут сражался цвлый полк! вскричал Ливаро.

Ои заметил отворенную дверь и по следам крови дошел до Л'ВСТНИЦЫ.

Двор был пуст.

Антрагё пошел по другому следу через сосвднюю комнату и дошел до окна.

Молодой человек выглянул в окно.

На остриих желвзной рвшетки висвл обезображенный труи Бюсси.

Не крик, но страшный вопль вырвался из груди Антрагё.

Ливаро прибежал.

— Посмотри! сказал Антрагё: — посмотри!

— Бюсси! убит, выброшен из окна!.. Риберак, сюда, сюда!

Ливаро бросился к лестницв, встрвтил Риберака, схватил его за руку и повел за собою.

Они прошли за ризшетку.

— Это он, точно он! вскричал Ливаро.

— Рука его изрублена, сказал Риберак.

— Двв пули в груди.

— Он покрыт ранами.

— А, б'вдный Бюсси! кричал Антрагё: — мшение! мтение!..

Оглянувшись, Ливаро наткнулся на другой труп.

— Монсоро! вскричал он.

— Как! и Монсоро?

— Да, и Монсоро, израненный и с разбитой головой!

— Всв друзья наши убиты, стало быть!..

— А жена его, жена его! кричал Антрагё: —, liana, графиня!..

Никто не отвечал: только слышался глухой ропот толпы, собиравшейся около дома.

— Бюсси, бвднып Бюсси! кричал Риберак с отчаянием.

— Да, сказал Антрагё: — они нарочно убили самого опасного своего соперника!

— Это низость! Это подлость!

— Пойдемте жаловаться к герцогу!

— Нет, сказал Антрагё: — нам самим следует отмстить за него!

Он поспвшно сошел к ръшетк.

— Друзья, сказал оп с чувством: — взгляните на благороднвйшее лицо храбрвйшого из людей; посмотрите на чистую кровь его... и последуем его прнмвру; он никому нз иорупал мстить за себя... Бюсси! Бюсси! мы будем достойны твоей дружбы... мы отмстим за тебя!

С этими словами, он снял шляпу и поцеловал Бюсси; потом, обнажив шпагу, обмакнул конец ее в кровь друга.

— Бюсси, сказал он торжественным голосом: — клянусь над твоим трупом, что только кровь врагов твоих смоет со шпаги моей эту кровь!

— Бюсси! вскричали Ливаро и Риберак: — клянемся убить или умереть!

— Господа, сказал Антрагё, опуская шпагу в ножны: — мы будем драться на смерть, без пощады, без милосердия, не правда ли?

Молодые люди протянули руки над трупом.

— Без пощады, без милосердия, повторили они.

— Но, заметпл Ливаро: — теперь мы будем трое против четырех.

— Да, но у нас на совести не будет убийства, сказал Антрагё: — Господь подкрепить иевинных! Прощай, Бюсси!

— Прощай, Бюсси! повторили другие.

И с ужасом в душе и бледностью на лице вышли все трое из проклятого дома.

Вид трупа внушил им глубокое, необъятное отчаяние, укрепляющее силы человека; он внушил им великодушное негодование, возвышающее душу человека.

В четверть часа, толпа увеличилась до такой степени, что они с трудом пробрались через нее.

Противники уже ждали их на месте поедипка: одни сидели на каменьях, другие прохаживались.

Анжуйцы прибыли почти бегом: так им было стыдно, что они заставили ждать себя.

У каждого из миньонов было по оруженосцу.

Шпаги ихь лежали на земле.

— Господа, сказал Келюс, идя на встречу трем друзьям: — мы имели счастие прийти прежде вас.

— Простите, господа, отвечал Антрагё: — мы прибыли бы прежде вас, еслиб нас не задержал один из наших друзей.

— Мосьё де Бюсси! сказал д'Эпернон: — точно, я не вижу его. Кажется, он немножко заспался.

— Мы ждали, сказал Шомберг: — так можем еще подождать.

— Граф де Бюсси не прииидет, сказал Антрагё.

Изумление выразилось на всех лицах.

Только один д'Эпернон продолжал улыбаться.

— Не прийдет! сказал он: — а! храбрый Бюсси, видно, струсил?

— Не может быть! вскричал Келюс.

mm, Благодарю вас, г. де Келюе, сказал Ливаро,

— Да отчего же он не прийдет? спросил Можирон.

— Он умер, отвечал Антрагё.

— Умер! вскричали миньоны.

Д'Эпернон не сказал ни слова, но слегка побледнел.

— Умер под ножами убийц! прибавил Антрагё. — Разве вы не знали этого?

— Ннт, отвечал Келюс. — Почему же нам знать?

— Не отговорка ли это? спросил д'Эпернон.

Антрагё обнажил шпагу и сказал:

— Вот кровь его!

— Убит! вскричали трое миньонов. — Граф де Бюсси убит!

Д'Эпернон продолжал недоверчиво покачивать головой.

— Эта кровь требует мщения! сказал Риберак: — слышите ли, господа?

— А! вскричал Шомберг: — да вы, кажется, намекаете на нас?

— Еще бы! отвечал Антрагё.

— Что это значит? вскричал Келюс.

— «Разведай, кому преступление могло принести пользу», говорят законники, — отвечал Ливаро.

— Господа! объяснитесь напрямки, без обиняков! вскричал Можирби громовым голосом.

— С этого мы и намерены начать, господа, сказал Риберак: — а потом уже приступить к поединку.

— Зачем терять напрасно слова? сказал д'Эпернон, схватив с земли свою шпагу: — приступим лучше прямо к делу.

— Потише, потише, господин Гасконец, сказал Ливаро: — вы были гораздосмирнъе, когда нас было четверо против вас четверых.

— Да разве мы виноваты вътом, что вас теперь только трое? возразил д'Эпернон.

— Да, вы виноваты! вскричал Антрагё: — Бюсси умер, потому что на земл'Б он был вам страшнве, нежели в земл; у него отсъкли руку, чтоб эта рука не могла более держать меча; ему на веки закрыли глаза, чтоб потушить огон их, ослеплявший вас!.. Понимаете ли вы теперь? Ясно ли?

Шомберг, Можирби и д'Эпернон закричали от ярости.

— Довольно, довольно, господа! вскричал Келюс. — Удалитесь, г. д'Эпернон; вашего противника нет, а потому вы не имеете права принимать участия в нашем дел. Порядок поединка остается прежпий и вы увидите, господа, желали ли мы воспользоваться несчаетием, огорчающим нас не менее вас. Пойдемте, господа! вскричал молодой человек, отбросив назад шляпу и схватив шпагу: — мы будем драться под открытым небом, пред лицом ИЗсевышнего и вы увидите, способны ли мы на убийство! Место! место!

— Я не любил вас, а теперь ненавижу, презираю! вскричал Щомберг,

— За час неред этимь, возразил Антрагё: — я собирался только убить вас, а теперь я вас изувечу, изрублю. По местам, господа, по местам!

— В полукафтаньях или нет? спросил Шомберг.

— Безт. полукафтаньев, вскричал Аитрагё: — с обнаженной грудью!

Молодые люди сбросили полукафтаиья и обнажили груди.

— Ах, сказал Келюс раздаваясь: — я потерял свой кинжал... он, ввроятио, выпал дорогой.

— Не оставили ли вы его у гна де Монсоро, в чьейнибудь груди, откуда вы уже не и.мг.ли смелости вытащить его? спросил Антрагё.

Келюс с яростно бросился на Антрагё.

— Стойте, гн д'Антраг! вскричал ПИикб, нодоспг.ишииии в;»то время на место поединка: — у него нет кинжала!

— Т'ем хуже для него, возразил Антрагё: — я в этом не виноват. >

И, схватив в левую руку кинжал, а в правую шнагу, он бросился на Келюса.

XIX. Поединок.

Место поединка было, как мы уже сказали, освпепо несколькими деревьями.

Днем сюда приходили играть дети, ночью здесь спали пьяницы и воры.

Рогатки, иоставленпые продавцами лошадей, отделяли от этого М'вста толпу, которая, подобно потоку, всегда стремится по одному направленно.

Притом же, было еще слишкомърано, и съезжавшихся крестьян привлекала толпа, собравшаяся у окровавленного дома Монсоро.

Шико сел перед лакеями и пажами на рогатки.

Он не любил Анжуиицев, ненавидел миньонов; по и тт. и другие были храбрые молодые люди, в жилах ихь текла благородная кровь.

Д'Эпернон не хотел уступить с разу.

— Как! вскричал он: — вы боитесь меня?

— Не болтайте вздора! отвечал Антрагё.

— Я не уступлю своего права! возразил д'Эпернон.

— Прочь с дороги! закричал Риберак с досадой.

Л'Эпершшь гордо закину.и голову и отступил.

— Пожалуйте сюда, сказал Шико: — цвет французского дворянства! пожалуйте сюда, храбрый юноша, а не то опять запачкаете башмачки в крови!

— Что ты говоришь, дурак?

— Я говорю, что сейчас земля обагрится кровию, и ты опять замараешь ноги, как в прошлую ночь, отвечал Шико, насупив брови.

Д'Эаернои страшно побледнвл. Слова Шико поразили его в самое сердце и сбавили спвси.

Он свл в десяти шагах от Шико, не смея взглянуть на него.

Риберак и Шомберг поклонились друг другу, следуя принятому обычаю.

Келюс и Антрагё, за минуту уже ставшие в позицию, ступили шаг вперед.

Можирон и Ливаро, прислонившись каждый к рогаткт., смотрвли друг на друга, став в позицию.

Пять часов пробило на сеппольской баишгв, когда начался поеднок.

Бешенство выражалось на лицах противников; но сжатые губы, страшная блвдпость, невольная дроже рук доказывали, что благоразумие побеждало бешенство, и что они рассчитывали каждое движение.

Въпродолжение нвскольких минуть, слышался только странный шорох от легкого трения однвх шпаг о другие. Ни один удар не был еще нанесен.

Риберак, как бы испытав искусство своего противника, отступил и на минуту опустил руку.

Шомберг с быстротою наскочил на него и панес ему удар.

То была первая молния, сверкнувшая из туч.

Риберак побледнел и кровь хлынула из плеча его; он отскочил в сторону, чтоб взглянуть на свою рану.

Шомберг хотел воспользоваться этим случаем и нанести ему второй удар; но Риберак отразил его и поразил в бок.

Оба были ранены.

— Теперь отдохнемте минуту, если вам угодно, сказал Риберак.

Между тем, Келюс и Антрагё более и более разгорячались; но положен не Келюса былогораздо невыгоднее, потому что у него не было кинжала; он должен был отражать удары лввой рукой, а так как она была обнажена, то за каждое уклонение он поплачивался раной. Не будучи опасно ранена, лввая рука его была, однако, вся в крови.

Антрагё же, понимая все свое преимущество, действовал с удивительною ловкостью. Три удара его были так искусно нанесены, что кровь показалась на груди Келюса из трех ран.

Но поелв каждого удара Келюс говорил:

— Ничего.

Ливаро и Можирон по-прежнему только наблюдали друг за другом.

Что же касается до Риберака, то, чувствуя, что с потерею крови начииает терять силы, он с яростию бросился на ПИомберга.

Риберакь ранил своего противника в шею; шпага же последнего вонзилась ему в грудь.

Риберак, пораженный смертельно, поднес левую руку к груди.

НИомберг воспользовался этим обстоятельством, и нанес ему еще рану.

Но в это самое мгновение Риберак успел схватить своего противника за руку, притащил его к себь и вонзил ему в грудь кинжал, по самую рукоятку.

Шомберг страшно вскрикнул и упал на спину, вмъст с Рибераком.

Увидев, что друг его упал, Ливаро отступил с живостию, и подоспев на помощь к Рибераку, боровшемуся с Шомбергом, вырвал конец шпаги из груди его.

Едва успел он это исполнить, как Можирон догнал его. Ливаро должен был защищаться: положение его было невыгодно, солпце свьтило ему прямо в глаза.

Секунду спустя, Можирон размозжил голову Ливаро; последний выронил из рук шпагу и упал на колвни. Можирон нанес ему еще удар, и Ливаро упал замертво.

Д'Эпернон громко вскрикнул.

У Антрагё остались два противника: Келюс и Можирон. Келюс был весь в крови, но раны его были не опасны.

У Можирона было несколько царапин.

Антрагё понял опасность; он не получил еще ни одной раны, но начал уже уставать; отдыха ему нельзя было просить у противника раненного, ожесточенного. Ловким ударом отклонил он шпагу Келюса и поспешно перескочил за рогатку.

Келюс бросился за ним, но шпага его ударила в дерево рогатки.

В то же мгновение Можирон напал Антрагё с боку. Антрагё повернулся. Келюс воспользовался этой секундой и пролвз под рогатку.

— Он погиб! вскричал Шико.

— Да здравствует король! вскричал д'Эпернон: — смелее, господа, смелее!

— Замолчите, сказал Антрагё: — не оскорбляйте человека, который будет драться до последней капли крови.

— И другого, в котором сохранилась еще искра жизни.

И неожиданно поднялся Ливаро... страшный, окровавленный! Собрав последние силы, он ударил Можирона кинжалом в спину.

— Иисусе! вскричал Можирон, повалившись наземь: — я йогиб!..

Ливаро опять упад... Гнев и последний поступок истощили силы его.

— Мосьё де Келюс, сказала Антрагё, опустив шпагу: — вы храбрый, благородный дворянин: сдайтесь, и я дарую вам жизнь.

— Зачем мн сдаваться? сказал Келюс: — я еще тверд на ногах.

— Да, но вы изранены, а у меня нет и царапины.

— Да здравствует король! вскричал Келюс: — пока я в силах держать шпагу, не сдамся!

И он бросился на Антрагё, успъвшого, однако, не смотря на нечаянное нападение, защититься.

— Так я же отниму у вас шпагу! вскричал Антрагё, схватив шпагу Келюса.

Он так ловко повернул ее, что Келюс невольно выпустил ее из рук.

Антрагё поръзаГл себе. пал'ец на левой руке.

— О! заревБл Келюс: — шпагу! шпагу!

И с проворством тигра кинувшись на Антрагё, он сдавил его в своих объятиях.

Антрагё высвободил руки, и шпагой и кинжалом стал поражать своего врага; с каждым ударом брызгала кровь Келюса, но он все крепче и крепче сжимал Антрагё, восклицая после каждого удара:

— Да здравствует король!

Наконец, ему удалось удержать разившую его руку, и он как змея обвил и сдавил своего противника.

Антрагё задыхался... покачнулся и упал.

Но, падая, он сам обхватил несчастного Келюса и увлек его с собою.

— Да здравствует король! произнес последний задыхающимся голосом.

Антрагё отпустил его, схватил кинжал и нанес ему последний удар в грудь.

— Доволен ли ты теперь? спросил он.

— Да здравств... проговорил Келюс, закрыв глаза.

Этим все кончилось.

Наступило страшное, могильное молчание.

Антрагё встал. Он был весь в крови, но в крови своего противника. У него же была только царапина на рук.

Д'Эпернон в невыразймом ужас перекрестился и пустился бежать, как бы преследуемый привидением. Аитрагё бросил грустный взгляд на поле битвы, на мертвых и умирающих, на друзей и врагов. Шико подбвжал и поднял Келюса, истекавшого кровию из девятнадцати ранг. Движеыие воротило его на минуту к жизни.

Он открыл глаза.

— Антрагё, сказал он: — клянусь вам честно, что я невинен в смерти Бюсси.

— О, вврю, вврю! отвечал Антрагё с чувством: — вврю.

— Бвгите, проговорил Келюс: — бвгите! король никогда не простить вам!

— А я не оставлю вас, отвечал Антрагё: — хоть бы отсюда мне пришлось идти прямо на эшафот.

— Спасайтесь, молодой человек, сказал Щнко: — вы уже спаслись чудом, а потому не ждите второго в один и тот же день. Спасайтесь!..

Антрагё подошел къРибераку, еще дышавшему.

— Ну, что? спросил он.

— Мы одержали побвду, отвечал Антрагё тпхим голосом из уважения к Келюсу.

— Благодарю, сказал Риберак. — Спасаиися.

И он упал без чувств.

Антрагё поднял сперва свою шпагу, которую уронил в борьбв, потом шпаги Келюса, Шомберга и Можирона.

— Убеиите меня, сказал Келюс: — или оставьте мне мою шпагу.

— Вот она, граф, отвечал Антрагё, подавая ему шпагу и почтительно поклонившись.

Слезы блеснули на глазах раненного.

— Мы могли быть друзьями, проговорил он.

Антрагё подал ему руку.

— Ладно, ладно! сказал Шико: — все это оченькрасиво и благородно, но беги, Антрагё! Ты достоин того, чтоб жить!

— А мои товарищи? спросил молодой человек.

— Я позабочусь об них, как и о друзьях короля.

Антрагё закутался в илаиц, чтоб не видно было крови, которою он был покрыть, и приказав пажам и слугам позаботиться об убитых и раненных, исчез за углом СентАнтуанскойУлицы.

XX. Заключен иЕ.

Король, блвдныии от внутреннего волнения.трепещущий всвми членами при малеиишем шумв, прохаживался взад и вперед по оружейной зал Ь, рассчитывая всевозможный случайности поединка и время продолжения его.

— Теперь, говорил он сначала: — они входят в СентАптуанскуюУлицу. Они вступили на мисто поединка. Стали в ноаицию. Бой начался...

И с последними словами бедныии король, дрожа всем гвдом, стал молиться.

Но только язык произносил слова молитвы;., в сердце толпились совсем другие ощущения.

Несколько секунд спустя, Генрих III встал.

— Лишь бы Келюс не забыл удара, который я ему показал, сказал он. Шомберг — человек хладиокровный... он убьет Риберака. Можирон скоро избавится от Ливаро. Но д'ЭпернонтЛ о, ему нет спасения. По счастию, я люблю его менее других. По вот несчастие! Убив д'Эаернона, Бюсси подоспъет на помощь к своим товарищам. Ах! мой бедииый Келюс! мой бвдный Шомберг! мой бедный Можирон!

— Ваше величество, сказал Крильйон за дверью.

— Что? вскричал король вздрогнув.

— Я не принес еще никакого известия о поединке, но герцог анжуйский желает переговорить с вашим величеством.

— Зачьм? отвечал король, не отворяя двери.

— Он говорит, что наступила минута объявить, какую услугу он оказал вашему величеству и что объяснение его уменьшит беспокойство, волнующее вас в настоящую минуту.

— Хорошо, сказал король.

В то самое мгновение, когда Крильйон отошел от двери, на лизстнице послышались скорые шаги, и чейто голос сказал капитану:

— Я желаю видьть короля; мне необходимо нужно переговорить с его величеством.

Король узнал этот голос и поспынно отворил дверь.

— Ступай сюда, Сен-Люк, ступай сюда! сказал он. — Что случилось? Что с тобою, Боже мой! Они убиты!..

Сен-Люк, без шляпы, без шпаги, бледный, обрызганный кровию, вбежал в комнату короля.

— Ваше величество! вскричал он, упав на колени перед королем: — мщение! Я пришел просить отмщения!

— Но что случилось, мой бедный Сен-Люк, спросил король: — говори, что причиной твоего отчаяния?

— Ваше величество, один из благороднБЙших ваших подданных... из храбрвйших воинов...

Сен-Люк не мог договорить.

— Что? спросил Крильйон, также пользовавшийся последним названием.

— Быль убит в прошлую ночь... убит низким, измънническим образом! вскричал Сен-Люк.

Король, занятый только одною мыслию, успокоился. Он понял, что дело не касалось друзей его, которых впдьл в то же утро,

— Убить! пзменппческим образом убит в прошлую ночь? повторил король: — о ком говоришь ты, Сен-Люк?

— Ваше величество, я знаю, что вы не любили его, продолжал Сен-Люк: — но клянусь вам, он был вам верен и в случае нужды пролил бы всю кровь свою за ваше величество; еслпб я не был твердо убвждеп в том, что говорю, то не был бы его другом!

— А! произнес король, начинавшиии попимать.

И луч надежды озарил его.

— Мщения, ваше величество, мщения за графа де Бюсси! вскричал Сен-Люк: — мщения!

— За графа де Бюсси? повторил король, ударяя на каждом слови.

— Да, за графа де Бюсси, павшого в прошлую ночь под ударами двадцати убиииц!.. Они знали, с кем будут иметь дело... Бюсси убил четырнадцать человек!..

— Бюсси убить! повторил король.

— Убит, ваше величество.

— Слъдовательио, он сегодня не принимает участия в поединке! вскричал король, не будучи в силах противиться невольному влечениго сердца.

Сен-Люк бросил на Генриха взгляд, заставивших его опустить глаза. Король отвернулся в смущении и увидел Крпдьйона, ожидавшего его прнказаний.

Он приказал ему привести герцога анжуйского.

— Нет, ваше величество, отвечал Сен-Люк строгим голосом: — Бюсси нет.т на поединке; оттого-то я и пришел просить у вашего величества мщения или, лучше сказать, правосудия!.. Я люблю, уважаю своего короля и, в особенности, люблю честь его... а потому говорю, что тот, кто подкупил убийц, оказал дурную услугу вашему величеству.

На пороге явился неиодвижеп и мрачен, как бропзовая статуя, герцог анжуиискиии.

Слова Сен-Люка объяснили королю все дело: они напомнили ему об услуги, будтобы оказанной ему герцогом.

Генрих пристально взгляиул на Франсуа: последпий сделал едва заметное, утвердительное движение головою.

— Знаете ли, что вс скажут теперь? вскричал Сен-Люк. — Скпжут, что если друзья ваши остались победителями, так толь. ко потому что вы приказали зарезать графа де Бюсси!

— А кто осмелится это сказать? спросил король.

— Pardieu! все; отвечал Крильйон с свойственным ему прямодушием.

— Никто не скажет этого, никто! возразил король, обезпокоенныии и пораженный мньпием храбръйшого и честнъйшого из иреданных ему людей: — никто этого не скажет, потому что вы назовете мп убийцу.

Сен-Люк услытал за собою шорох.

Он оглянулся и увидал герцога аиижуйского, перестушившого за порог.

— Да, ваше величество, отвечал Сен-Люк, подняв голову: — я назову вам убииицу, чтоб избавить ваше величество от страшного обвинения.

— Говорите.

Герцог остановился и спокойно смотрел на Сен-Люка.

Крильииои стоял за герцогом и искоса глядел на него, покачивая головой.

— Ваше величество, продолжал Сен-Люк: — в прошедшую ночь Бюсси был завлечен в уединенное место; он был у женщины, страстно его любившей; между тем, муж, предуведомленный измьнником, явился с убийцами: часть убийц ворвалась в дом, другая окружила дом, третья заняла двор... остальные были в саду...

Еслиб в комнате короля не было довольнотемно, то двииствующия лица этой сцены увидели бы смертную бледность, покрывшую, при послевдних словах, щеки принца.

— Бюсси защищался как лев, но неприятелей было слишкомъмного...

— И он умер, договорил король. — По делом! За прелюбодея я мстить не намврен.

— Ваше величество, вы еще не выслушали меня, возразил Сен-Люк. — Полчаса несчастный храбро защищался в комнате и, победпв врагов, спасался окровавленный, израненный, изувеченный... оставалось подать ему руку помощи; я бы сделал это, ваше величество, еслиб пе был схвачен убийцами, вместе с женщиною, которуЕО он поручил мне. Они связали нас, зажали мне рот... но они забыли завязать мне глаза, и я видел ужасное злодеяние! Бюсси выскочил из окна и повис на остриях железной решетки; два человека подошли к нему; он просил их помочь ему, потому что дотоле считал этпх двух людей друзьями... О, ваше величество! вы ужасаетесь теперь! представьте же себе, какое было мое положение, когда один из этих людей приказал застрелить Бюсси, а другой... исполнил его приказание!..

Кряльйоп сжал кулаки и иахмурил брови.

— И вы знаете убийцу? спросил король с невольным состраданием.

— Знаю, отвечал Сен-Люк.

И, обратившись к герцогу, оп произнес со всею ненавистью, которую давно уже питал к нему:

— Убииица Бюсси — его высочество! убийца его — принц, друг и покровитель Бюсси!

Король ожидалх этих слов.

Герцог выслушал их не дрогнув.

— Да, отвечал он спокойно: — да, г. де Сен-Люк не ошибается: я приказал убить графа де Бюсси, и вы, государь, оцвните мои поступок. Правда, Бюсси был мне другом, но, не смотря на все мои убвждения, он намвревался восстать против вашего величества с оружием в руках.

— Ты лжешь, убийца! лжешь! вскричал Сен-Люк внъсебя: — Бюсси, израненный, с отрубленною рукою, изсвченный ударами шпаг, сх простреленным плечом, не мог быть никому страшен! Даже злейпгие враги его сжалились бы над ним и подали бы ему руку помощи. Но ты, ты, убийца ЛаМоля и Коконна, ты убил и Бюсси, как истребил всех людей, тебе преданных; ты убил Бюсси не потому, что он был врагом твоего брата, а потому что он знал все замыслы черной души твоей. А! Монсоро хорошо известны были причины, заставлявшия тебя желать смерти Бюсси!

— Cordieu! проворчал Крильйон: — еслиб я был король!

— Меня оскорбляют у вас, государь, сказал герцог, поблъднев от ужаса; он не мог снести пи грозного взгляда Крильйона, ни сверкавшего взора Сен-Люка.

— Оставь нас, Крильйон! сказал король.

Крильйон удалился.

— Я прибегаю к правосудно вашего величества! вскричал Сен-Люк.

— Государь, сказал герцог: — накажите же меня за то, что я спас ваших друзей и дал им возможность поддержать славу и честь вашего имени, которая дороже мне всего на свете.

— А я говорю, продолжал Сен-Люк вне себя: что для тебя в мир нет ничего священного, ничего дорогого! Всякое деяние твое прбклято, всякое намерение твое дышет изменой! О, ваше величество, если он хотел поддержать ваших друзей, то горе, горе им!

Холодная дроже пробежала по всему телу короля.

В то же время послышался глухой шум, бвготня, восклицания.

Потом наступило глубокое, торжественное молчание.

И посреди этого молчания, как бы само пебо решилось подтвердить слова Сен-Люка, три удара, медленно следовавшие один за другим, потрясли дверь...

Крильйон исполни.и. свое дело.

Холодный пот выступил на висках Генриха; отчаяние исказило черты лица его.

— Побеждены' вскричал он: — бедные друзья мои побеждены!

— ' Что я вам говорил. государь? спросил Сен-Люк.

Герцог с отчаяпием вснлеснул руками.

— Видишь ли, измТиНииик! вскричал молодой человек величественно: — вот как убийства спасают честь королей! Убей же и меня, злодей, я безоружен!

И он бросил перчатку в лицо герцогу.

Франсуа заревел с яростию, и лицо его покрылось смертною, синеватою блвдностью.

Король ничего не видгл, ничего не слышал: он закрыл, лицо обыши руками.

— О! говорил он: — мои бъдпые друзья!.. Побеждены, ранены!.. Кто принесет мп ввсть о них?

— Я, государь, сказал Шико.

Король узнал голос друга и протянул к нему руки.

— Что же? говори!

— Двое уже мертвы... третий сейчас умрет.

— Кто же этот третий?

— Келюсь!

— Где он?

— Я вельл принести его в дом Буасси.

Вопль вырвался из груди короля, и он бросился вон и: и, комнаты.

Сен-Люк проводил Диану к подруге ее, Жанве де Бриссак: оттого он так поздно прибыль в Лувр.

Жанпа три дня и три ночи не отходила от несчастной подруги, находившейся в сильнейшем бреду.

На четвертый день, Жанна, усталая, утомленная, прилегла отдохнуть. Когда она проснулась и воротилась в комнату Дианы, ее там уже не было.

Никто не знал, куда она дввалась (е).

Келюс, один из защитников партии короля, неумерший на мест, не смотря на девятнадцать ран, был перенесен в дом Буасси, где и скончался на руках короля.

Генрих был неутешен. Он приказал поставить друзьям своим великолепные памятники, на которых красовались статуи их, высеченные из мрамора, в натуральную величину. Он повелел служить в память их панихиды и к своим ежедневным молитвам прибавил следующий стих:

Que Dieu recoive en son giron

Quelus, Schomberg et Maugiron.

В продолжение трех мьсяцев Крильйону было поручено иметь надзор за герцогом анжуйским, которого король возненавидел.

Таким образом наступил сентябрь месяц. Около того времени Шико, не отходивший от короля и всячески старавшийся утешить его, получил письмо следующего содержания, из бонского приорства. Оно было писано рукою писаря:

«Любезнейший господин Шико!

Погода у нас стоит прекрасная, и можно надеяться, что сбор винограда в Бургундии будет отличный. Говорят, что король, наш милостивый государь, которому я, как все говорят, спас жизнь, находится в глубокой горести; знаете что, мосьё Шико: привезите его к нам, в наше приорство; мы попотчуем его винцом 1550 года, случайно найденным мною в наших погребах и обладающим способностью разогнать величайшую тоску; право, он повеселеет, потому что в одной из священных книг нашей библиотеки я нашел следующую фразу: „Доброе вино веселит сердце человека!“ Преумная фраза; я покажу вам ее. Приезжайте, добрейший г. Шико, приезжайте с королем, г. д'Эперноном, г. де Сен-Люком — и увидите, как вы здесь потолстеете.

Приор дон-Горанфло, ваш покорный слуга и друг».

P. S. Скажите королю, что я не имел еще времени помолиться за упокой души его приятелей, по причине первых хлопот моего здесь водворения; но тотчас после сбора винограда я займусь ими».

— Аминь! — сказал Шико. — Плохая рекомендация молитвы моего толстого приятеля!