Часть Первая

I. Бракосочетание Сен-Люка

В воскресенье карнавала 1578 года, после народного праздника, когда на улицах утихал шум радостного, веселого дня, начиналось роскошное празднество в великолепном доме, недавно выстроенном по другую сторону реки и почти против Лувра знаменитой фамилии Монморанси, — фамилией, которая, находясь в родственных связях с королевским домом, равнялась ближайшим членам его. Этот частный праздник, следовавший за народным, был устроен по причине бракосочетания друга короля Генриха III и одного из самых близких любимцев его, Франсуа д'Эпинё де Сен-Люка с Жанной де Коссё-Бриссак, дочерью маршала Франции.

Обеденный стол был в Лувре, и король, неохотно согласившийся на этот брак, присутствовал на нем со строгостью во взорах, совершенно не согласовавшеюся с обстоятельствами. Самый костюм его не соответствовал выражению лица: Генрих был в платье темно-каштанового цвета, в котором Клуэ изобразил его на свадьбе Жуаёза; и это королевское привидение, серьёзное до величия, веяло холодом на всех присутствующих, особенно же на новобрачную, на которую посматривало оно искоса и исподлобья.

Однако, мрачный вид короля посреди радостного праздника никому не казался странным, потому что причина его была одна из тех придворных тайн, около которых все лавируют, как около придворных скал, зная, что столкновение с ними влечет за собою неминуемую погибель.

Тотчас по окончании стола, король быстро встал, и все, даже те, которые вполголоса сознавались, что охотно посидели бы еще за столом, должны были последовать его примеру.

Тогда Сен-Люк бросил взгляд на жену, как бы желая почерпнуть мужество из взоров ее и, подошед к королю, сказал:

— Государь удостоите ли вы меня чести принять участие в бале, который я даю сегодня вечером в доме Монморанси, для вашего величества?

Генрих III оглянулся с выражением, в котором гнев боролся с грустию, и как Сен-Люк, наклонившись пред ним, умолял его нежным голосом и кроткой улыбкой, то он отвечал:

— Будем; хотя вы и не заслуживаете этого знака нашей дружбы.

Мадмуазель де Бриссак, жена Сен-Люка, почтительно начала было благодарить короля, но Генрих повернулся к ней спиною, не отвечая на ее благодарность.

— За что король сердит на вас, мосьё де Сен-Люк? спросила новобрачная своего мужа.

— Друг мой, отвечал Сен-Люк: — я расскажу вам это после, когда пройдет гнев его.

— А пройдет ли он? спросила Жанна.

— Непременно, отвечал молодой человек.

Мадмуазель де Бриссак была еще так недавно замужем, что не могла заставить мужа объяснить причину гнева короля; она преодолела на время свое любопытство, с твердым намерением дождаться минуты, когда ей можно будет предложить Сен-Люку условия, на которые он поневоле должен будет согласиться.

И так, в то время, когда начинается наш рассказ, Генрих ждал короля в великолепный дом фамилии Монморанси.

Пробило уже одиннадцать часов, а короля не было.

Сен-Люк пригласил на этот бал всех друзей короля и своих собственных; он включил в приглашение принцев и друзей принцев, особенно старых наших знакомых, герцога д'Алансона, сделавшегося герцогом анжуйским при вступлении Генриха III на престол; но герцог анжуйский не был на обеде в Лувре, следовательно, его нельзя было ожидать и в доме Монморанси.

Что касается до короля и королевы наваррских, то они удалились в Беарн и вступили в открытую оппозицию, приняв начальство над гугенотами.

Герцог анжуйский также присоединился к оппозиции, но к оппозиции глухой и мрачной: он всегда старался держаться в стороне, выдвигая, так сказать, вперед тех из своих друзей, на которых не подействовал пример ла Моля и Коконна.

Очень натурально, что его придворные не жили в согласии с придворными короля, и что между ними ежемесячно по два и три раза бывали стычки, редко проходившие без того, чтоб один из противников не оставался на месте или, по крайней мере, не был опасно ранен.

Что касается до Катерины, она достигла цели своих желаний. Возлюбленный сын ее восседал на престоле, которого она столько домогалась для него, или, лучше сказать, для себя. И она царствовала под его именем, стараясь, однако, показывать вид, что удаляется от всех мирских дел и заботится только о спасении души своей.

Сен-Люк, беспокоившийся о том, что ни одна особа из королевской фамилии не являлась, старался утишить своего тестя, испуганного этим грозным обстоятельством. Будучи, подобно всем, убежден в дружбе короля Генриха к Сен-Люку, герцог де Бриссак надеялся вступить в союз с любимцем, а между тем выходило напротив: дочь его сделалась женою человека, впавшего в немилость. Сен-Люк употреблял все усилия, чтоб внушить ему спокойствие, которого у него самого не было, а друзья его, Можирон, Шомберг и Келюс, в великолепных костюмах, как бы сжатые в богатых полукафтаньях и в огромных брыжжах, посреди которых головы их казались точно на блюдах, увеличивали это беспокойство ироническим соболезнованием.

— Ах, Боже мой! бедный друг мой! говорил Келюс: — я в самом деле начинаю думать, что теперь ты решительно погиб. Король сердит на тебя, что ты не послушался его советов, а герцог анжуйский сердится за то, что ты насмехался над его носом.

— Совсем нет, отвечал Сен-Люк: — король не приходит потому, что отправился в гости в Минимы Венсенского леса, а герцог анжуйский потому, что влюблен в какую-нибудь женщину, которую я забыл пригласить.

— Полно! сказал Можирон: — разве ты не заметил, какую мину король делал за столом? Неужели он походил на человека, готовящегося идти в гости куда бы то ни было? Что же касается до герцога анжуйского, — еслиб причиной отсутствия его было то, что ты говоришь, отчего же придворным его не прийти? Посмотри, ни одного из них нет! решительное затмение! даже Бюсси нет.

— Э, господа! говорил герцог де Бриссак, уныло покачивая головой: — это похоже на совершенную немилость. Чем же, Боже мой! наш дом, всегда столь преданный его величеству, мог навлечь на себя его нерасположение?

И старый придворный с горестию подымал руки к небу.

Молодые люди смотрели на Сен-Люка с громкими смехом, который не только не успокоииал маршала, но увеличивал его отчаяние.

Новобрачная, грустная и задумчивая, старалась, подобно отцу, угадать, чем Сен-Люк разгнъвал короля.

Сен-Люк это знал, и потому беспокоился более других.

Вдруг у одного из главных входов доложили о прибытии короля.

— А! вскричал маршал с просветлевиним лицом: — теперь я ничего не страшусь; если доложат еще о прибытии герцога анжуйского, я буду совершенно счастлив.

— А я, проговорил Сен-Люк: — больше боюсь присутстпия, нежели отсутствия короля, потому что он, вероятно, пришел сыграть со мною дурную шутку; герцог анжуйский не является по той же самой причини.

Одиакоже, несмотря на это печальное размышление, он поспешил на встречу короля, который, сняв свой костюм темпокаштаиового цвета, явился блистая атласом, перьями и драгоценными каменьями.

Но в то самое мгновение, когда в одну дверь входил король Генрих III, у другой, противоположной, явился еще король Генрих III, совершенносходный с псрвым, одинаковоодътый, обутый, причесанный и убранный, так что придворные, стреыившиеся уже к первому, внезапно остановились и отступили в беспорядке от первого ко второму.

Генрих III заметил это двпжепие и, видя пред собою вытянутые лица, изумленные глаза и неподвижные Фигуры, вскричал:

— Что с вами, господа?

Продолжительный смех был ответом.

Король, нетерпеливый от природы и особенно в эту минуту малорасположенный к терпелпвости, пачинал уже хмурить брови, когда Сен-Люк приблизился к нему:

— Государь! Шико, ваш шут, нарядился совершенносходно с вагапм величеством и дает дамам цаловать свою руку.

Генрих III засмеялся. Шико пользовался при двор его такою же свободою, какою пользовался за тридцать льт пред тем Трибулё при двор1 Франциска 1го и сорок лет спустя Ланжелй. при двор Лудовика XIII.

Шико был необыкновенный шут Он некогда назывался де Шико и был бретонским дворянином; оскорбленный де Маённом, он искал защиты и убежища у Генриха III и платил правдой, иногда жесткой, за покровительство, оказываемое ему преемвиком Карла IX.

— Э! Шико, сказал Генрих 1е: — пз двух королей один должен уступить место другому.

— В таком случай, не мвшай мне играть роль короля, а ты играй роль герцога анжуйского; может быть, тебя нриймут за него, и ты услышишь вещи, которые объяснять тебе не то, что он думает, а то, что двлает.

— В самом деле, сказал король, осматриваясь с нёдовольным видом: — брата моего нет здесь.

— Тем более ты должен заменить его. И так, кончено: я Генрих, а ты Франсуа. Я буду царствовать; ты будешь танцевать; я возьму на себя все бремя королевского звания; а ты между тем можешь немножко повеселиться. Видный король!

Взор короля остановился на Сен-Люкв.

— Ты прав, Шико; я буду танцовать.

— Теперь я вижу, что ошибался, полагая, будто бы король гневается на пас, думал Бриссак. — Он, напротив, в прекрасном расположении духа.

И Бриссак засуетился, поздравляя каждого и въособенноста себясамого с тем, что выдал дочь свою за человека, пользовавшегося такою мнлостию у короля.

Между тем, Сен-Люк приблизился к жепВ. Мадмуазель де Бриссаии не была красавицей, но у ней были прелестные черные глаза, бвлые зубы, ослвпптельный цвет тела; все это вмести; придавало лицу ее большую приятпость.

— Мосьё Сен-Люк, сказала она мужу, занятая одною мыслию: — отчего всв говорили, что король на меня гнввается? С тех пор, как он приехал, он не перестает улыбаться мне.

— Послв обвда вы мне не то говорили, милая Жанна, потому что тогда взгляд его пугал вас.

— Вероятно, его величество был тогда в другом расположении духа, сказала молодая женщина: — теперь же...

— Теперь еще хуже, сказал Сен-Люк: — король смеется не от луши. Я предпочел бы открытый гнев его. Жанна! бедный друг мой, король готовит нам какую-нибудь нехорошую шутку... О, ради Бога, не смотрите на меня так нвжно, — пожалуйста, отвернитесь. Вот идет Можирон; удержите его, овладейте им, любезпичайте с ним.

— Послушайте, возразила Жанна улыбаясь: — это странное поручение!... еслиб я исполнила его, могут подумать...

— Ах! сказал Сен-Люк с глубоким вздохом: — как бы хорошо было, еслиб подумали!

И, обратившись спиной к жене, изумлоние которой достигло высшей степени, он отправился ухаживать за Шико, игравшпм роль короля с чрезвычайиокомическим величием.

Генриха, пользуясь случаем, танцовал. Но, тавцуя, он не спускал глаз с Сен-Люка; то нодзывал его, чтоб сообщить ему забавное замечание, которое было ли смешно или нет, но заставляло хохотать Сен-Люка от души; то предлагал ему из своей коробочки пралинки и засахаренные плоды, которые Сен-Люк находил превкусными. Наконец, если Сен-Люк на минуту уходил из залы, в которой был король, чтоб занимать гостей в других комиатах, то Генрих немедленно посылал за ним пажа или коголибо из придворных, и Сен-Люк возвращался с улыбкой к своему повелителю, который казался спокойным и довольным тогда только, когда Сен-Люк был при нем.

Вдруг сильный шум поразил слух Генриха.

— Эге! сказал он: — мнл кажется, это голос Шико. Слышишь, Сен-Люк, король сердится?

— Точно, ваше величество, отвечал Сен-Люк, не замьчая намека короля: — он с кем-то ссорится.

— Сходи, узнай, и сейчас же воротись.

Сен-Люк удалился.

И точно, голос Шико раздавался по всем залам; он даже старался подражать голосу короля.

— Я, кажется, довольно издал законов против роскоши! Но если тех, которые я издал, недостаточно, то я издам еще новые и буду издавать их до тех пор, пока не скажут «довольно!» Если эти законы не будут хороши, то, по крайней мере, их будет много! Шести страниц много, клянусь рогами Вельзевула, мой кузен! Это много, мосьё де Бюсси?

И, надувшись, покачнувшись на бок и уперев кулак в бедро, Шико удивительноверио представлял короля.

— Что он там говорит? о Бюсси? спросил король, насупив брови.

Сен-Люк хотел уже отвечать королю, как вдруг толпа раз ступилась, и шестеро пажей, одетые в парчу, с гербами своего повелителя, блиставшими от драгоценных камепьев, выступили вперед. За ними следовал молодой человек, гордый и прекрасный собою, с поднятой головой, смелым взглядом, легкой презрительной улыбкой на лиц. Простой, черный бархатный костюм его составлял резкую противоположность с богатым костюмом его пажей.

— Бюсси, говорили все шепотом: — Бюсси д'Амбуаз.

И вси бежали на встречу молодому человеку, произведшему эту суматоху, или сторонились, чтоб дать ему дорогу.

Можирон, Шомберг и Келюс стали по сторонам короля, как бы для того, чтоб защитить его.

— Странно! сказал первый, намекая на неожиданный приход на отсутствие Бюсси и герцога д'Алансона, к свате которого принадлсжал Бюсси: — странно! слуга пришел, а господина нет!

— Потерпите, возразил Келюс: — перед слугой явились слуги слугй. Госпо4ин слугй идегь, можстъбыть, за господином первых слуг.

— Послушайка, Сен-Люк, сказал Шомберг, младшиии из любимцев (мишьйонов) короля Генриха и вместт, с тт, м храбръйшиии: — Бюсси не оказывает теби должного почета; посмотрика на черное полукафтанье его; прилично ли оно на свадсбпом баль?

— Нет, сказал Келюс: — это похоронныии костюм.

— Ах! проговорил Генрихт,: — жаль, что он носить траур не по себъсамом!

— Однако, Сен-Люк, сказал Можирон: — герцога анжуйского нет! Уж не попал ли ты и к нему в немилость?

Слова и к нему поразили Сен-Люка в самое сердце.

— Мы напрасно ждали, что он прииидет за Бюсси, сказал Келюс. — Разве не помните, что когда его величество почтил мосьё де Бюсси прнглашением в свою свиту, он отвечал, что, происходя от королевской крови, не имеет надобности быть в чьейлибо свитл, и довольствуется одним и лучшим повелителем, тоесть, самим собою?

Король насупил брови и стал кусать концы усов своих.

— Не смотря на то, Келюс, возразил Можирон: — он всетаки в свить герцога анжуйского.

— В таком случал, Флегматически отвечал Келюс: — вероятно, герцог важиъе короля.

Этот отвтит должен был произвести сильное впечатление на Генриха, который всегда братски ненавидьл герцога анжуйского. Он не сказал ни слова, но страшно побледилл,

— Полно, полно, господа! сказал с трепетом Сен-Люк: — пожалъпте гостей моих; не расстроивайте моего свадебного бала.

Эти слова Сен-Люка, повидимому, переменили направление мыслей Генриха.

— Да, сказал он: — не будем расстраивать свадебного бала СенъЛюка, господа.

Он произнес эти слова закручивая ус с насметливым видом, ускользнувшим от внимапия блдпого новобрачного.

— Странно! вскричал Шомберг: — разве Бюсси в родне с Бриссаком?

— Почему это? спросил Можирон.

— Потому что Сен-Люк защищает его. Чорт возьми! защищать можно только себя, родных, союзников, или близких друзей.

— Господа, сказал Сен-Люк: — мосьё де Бюсси мне не союзник, не друг и не родственник; он гость мой.

Король бросил гвевнып взгляд на Сен-Люка.

— Притом же, поспишно прибавил послебдний, испугавшись взгляда короля: — я его нисколько не защищаю.

Бюсси гг. достоинством выстунил вперед и готовился уже поклониться королю, но Шико, обииженныии тетл, что не ему отдавали предпочтение, вскричал:

— Эге!... Бюсси, Бюсси д'Амбуаз, Луи де Клермон, граф де Бюсси... я поневоле должен вычислять всв твои имена, чтоб ты понял, что я говорю с тобою... Разв ты не видишь настоящого Генриха?., развБ ты не умеешь отличить короля от шута? Тот, к кому ты подходишь, не кто иной, как Шико, мой шугь... который дБлает иногда такия глупости, что я умираю со смеха.

Бюсси продолжад идти вперед и наклонился уже перед королем, как тот сказал ему:

— Развиз вы не слышите, мосьё де Бюсси? Вас зовут.

И при громком смехб своих мииьйонов, Генрих обернулся спиною к молодому капитану.

Бюсси покрасигизл от негодования, но, победпв первое движете и не обращая внимания на смбх Келюса, Шомберга и Можирона, обратился к Шико:

— и Простите, ваше величество; я принял вашего шута за короля.

— Что? проговорил Генрих остановившись: — что он сказал?

— Ничего, ваше величество, сказал Сен-Люк, на которого, повидимому, судьба наложила долг примирителя в этот вечер: — ничего, решительно ничего.

— Все равно, Бюсси, сказал Шико, припяв любимую позу короля: — все равпо; это непростительно.

— Государь, возразил Бюсси: — простите, я был озабочен.

— Ч'бм? своими пажами? сказал Шико с пеудовольствием. — Вы разоряетесь на пажеии и — mordieu! вступаете в мои права.

— Каким образом? скаиал Бюсси, который понял, что, потворствуя шуту, он более раздосадует короля. — Прошу вас объясниться, ваше величество, и если я в самом деле виноват, то сознаюсь в том с должною покорностию.

— Вы наряжаете в парчу этих мальчишек, сказал Шико, указав на пажей: — ме; кдугБм, как сами, дворлиии, капитан, носите просто черный бархат!

— Государь, сказал Бюсси, обратившись к мипьойпам короля: — ныиьче мальчишки одеваются в парчу; позвольте же мне, для отличия от них, носить бархат...

И он отплатил миньнонам того же презрительною улыбкою, с которою они смотрели на него за нисколько мипут предъеим.

Генрих взглянул на своих любимцев, которые, побледнев от ярости, как бы ожидали одного знака своего повелителя, чтоб броситься на Бюсси. Келюс, более других озлобленный против этого дворянина, с которым он уже пмел бы поединок, еслиб ue строгое запрещение короля, — схватился за ЭФес шпаги.

— Не на мою ли свиту вы намекаете? вскричал Шико, который, заступив!» место короля, спрашивал то, что король сам должен бы был спросить в подобном случаи.

И. произнося эти слова, шут принял такую комическивеличественную позу, что половина гостей расхохоталась. Другая же половина не емт.ялась, по тон весьмапатуральной причине, что смеялиись над пею.

Между тем, трое пз друзеии Бюсси, полагавшие, что дьло не обоиидется без ссоры, стали возле него. То были Шарль Бальзак д'Антраг, которого попросту называли Антрагё, — Ливаро и Реииберак.

Замишив эти враждебпые расположсния, Сен-Люк понял, что Бюсси был подос.иап братом короля, чтоб нарочно наделать шума или вызвать кого-нибудь. Он задрожал сильнее прежнего, потомучго попался между сильною ненавистью двух могущественных враговь, избравших дом его мистом битвы.

Оигь подби.жа.и к Келюсу, который был более других разгорячен и, наложа руку на эфсс его шпаги, вскричал:

— Ради самого неба! успокойся, друг... подождем.

— г), mordieu! успокойся сам, отвечал Келюс. — Удар этого неввжды столько же попал в тебя, как и в меня; кто оскорбляет одного из нас, тот оскорбляет нас всех; кто оскорбляет нас, тот оскорбляет короля!..

— Келюс, Келюс! сказал Сен-Люк: — подумай о герцоги анжунском, который тем опаснее, что его самого нет здесь. Я надвюсь, ты пе думаешь, что я боюсь слуги!

— Нади.югь! Пам, привержепцам короля, некого страшиться!.. Если мы подвергаемся опасности, защищая короля, то оп защитить нас, — Тебя, да; но не меня! плачевным голосом отвечал Сен-Люк.

— Так кто же тебь велйл жениться? сказал Келюс: — ты знаешь, как король ревнует к друзьям евоим!

— Прекрасио! подумал Сен-Люк: — всякии заботится только о себе. Следовательно, и мне не следует забывать себя. Л тлкъкакь я хочу жить спокойно, покрайненмт.рии первые двт, недели брака, так постараюсь угодить герцогу.

Послт» этого размышления, он оставил Келюса и пошел к мосьё де Бюсси.

II. Продолжение.

Послй своего дерзкого отвита, Бюсси подняль голову и окишул емьлым взоромии всех прпсутствующих, прислушиваясь не от кто-нибудь на его дерзость. вйтит ли Но вей стояли опустив глаза; вей молчали; одни боялись короля, другис Бюсси.

Послйдний, заметив, что к нему приближался Сен-Люк, вообразила, что он наконец дождался того, чего желал.

— Не тому ли, что сейчас сказал я, обязан я удовольствию видйть вас перед собою? енросил Бюсси.

— А что вы сказали? спроенл Сен-Люк с грациозною улыбкой. — Что же вы сказали? Я ничего не слышал. Нить, я замйтил вас и подошел для того, чтоб поблагодарить за честь, которую д'йлает мне ваше присутствие в этом доме.

Бюсси был человек.к возвышенный во вейхт. отношениях, — мужественный до безразеудства, но образованный, остроумный и вйжливый. Опт. знал храбрость Сен-Люка, и потому понял, что в эту минуту он подчинял свое оскорбленное самолюбие долгу хозяина дома. Всякому другому он повторил бы сказанное, но теперь он вежливо поклонился Сен-Люку и снисходительно отвйчал на его привйтствие.

— Ого! сказал Генрих, увидев, что Сен-Люк подошел к Бюсси: — кажется, мой пйтушок отвйчает капитану. Он очень хорошо дйлает, но я не хочу, чтоб его зарйзали. Посмотри, Келюс... или нйт! ты слишкомъгоряч... Можирон, сходи, послеушай, о чем они беседуют.

Можирон скоро повиновался; но осторожным Сен-Люк замйтил его движение и, не дав ему времени дойдти до Бюсси, пошел к нему на встречу и воротился с ним вместе к королю.

— Что ты сказал этому приторному Бюсси? спросил король.

— Я, государь?

— Да, ты.

— Я ему пожелал доброго вечера, сказал Сен-Люк.

— А! и больше ничего? проворчал король.

Сен-Люк замйтил, что он сдйлал глупость.

— Я пожелал ему доброго вечера, сказал он: — и присовокупил, что завтра буду имйть честь иожелать ему доброго утра.

— 0го! произнеси Генрих: — я так и думал. Ты слишкомъгоряч.

— Я должен просить ваше величество сохранить это в тайпй, прибавил Сен-Люк.

— Не бойся! сказал Генрих III: — и еслиб ты »юг избавить меня от него, пе подвергаясь сам опасности...

Миньоны поменялись быстрым взг.иядом. Генрих притворился, что не заметил этого.

— Потому что, иродолжал король: — дерзость его становится нестерпимою...

— Да, да, сказал Сен-Люк. — Только рано ли, поздно ли, он будет наказаи... Поверьте, ваше величество.

— Гм! Он мастер владеть шнагоии, сказал король, покачав головой. — Еслиб на него напала бешеная собака... это избавило бы пас от иего без дальних хлопот.

И он исподлобья посмотрел на Бюсси, прогуливавшагося по зале взад и вперед вместе с своими друзьями и насмехавшагося над противниками герцога анжуйского, — следовательно, над друзьями короля.

— СогЫеи! вскричал Шико: — что вы, Бюсси, задеваете моих любимыи дворян! Не забудьте, что я тоже умею владеть шпагой.

— А, негодный! проворчал Генрих: — по чести, он не ошибается.

— Ваше величество, если Шико будет продолжать подобные шутки, я накажу его, сказал Можирон.

— Не советую, Можирон; Шико дворянин, и весьмащекотлив в делах, касающихся его чести. Впрочем, пе он заслуживаем наказания, потому что не оп дерзче всех.

В этот раз, слова короля были ясны; Келюс сделал знак д'О ид'Эпернону.,

— Господа, сказал Келюс, отведя их в сторону: — нам надо посоветоваться; ты, Сен-Люк, говори с королем и старайся помириться с ним.

Сен-Люк предиочел это обстоятельство совещаиию с товарищами и подошел к королю и Шико, разговаривавшим о чем-то с жаром.

Между тем, Келюс отвел четырех друзей своих в амбразуру окна.

— Что тебе иужно? говори скорее! сказал д'Эпернон. — Я волочился за женою Жуаёза и предваряю тебя, что если то, что ты хочешь сказать нам, не занимательно, я никогда не прошу тебе этого!

— Я хочу вам сообщить, господа, отвечал Келюс: — что тотчас после бала еду на охоту.

— Хорошо, сказал д'О: — на какую охоту?

— На охоту за кабапом.

— Что за мысль пришла тебе ехать на охоту в такой холод?

— Ничего. Я еду.

— Один?

— Нет, с Можироном и Шомбергом. Мы будем охотиться для короля.

— А, понимаю! сказали вместе Шомберг и Можирон.

— Король хочет, чтоб завтра ему подали кабанью голову.

— С итальянскими воротником, сказал Можирон, намекая на простой воротничок, который, в противоположность с брыжжами миньонов, покрывал плечи Бюсси.

— Ага! произнес д'Эпернон: — так и я с вами.

— О пем идет речь? спросил д'О: — я регаительно ничего не понимаю.

— Посмотри вокруг себя, мои милый.

— Ну, смотрю.

— Не смеется ли кто-нибудь тебе в глаза?

— Бюсси, каяется.

— Так не кажется ли тебе еще, что он кабан, голова которого моясет быть приятна королю?

— Ты думаешь, что король...? начал д'О.

— Он требует, отвечал Келюс.

— Изволь; и я еду с вами. Но как нее мы будем охотиться?

— На сторожки. Это вернее.

Бюсси заметил совещание, и не сомневаясь в том, что разговор шел об нем, посмеиваясь приблизился с своими друзьями к разговаривавшими

— Посмотри, Антрагё, посмотри, Рибейрак, сказал он: — как они сгруппированы! Какое трогательное зрелище... точно Эвриал и Низий, Дамон и Пиеий, Кастор и... но где же Поллукс?

— Поллукс женился, сказал Антрагё: — Кастора разрознили с ним.

— Что они там делают? спросил Бюсси, дерзко указывая на них.

— Я готов биться об заклад, сказал Рибейрак: — что они замышляют какую-нибудь шалость.

— Ошибаетесь, господа, сказал КелиЬс улыбаясь: — мы говорим об охоте.

— Неужели, синьйор Купрдон? сказал Бюсси: — теперь холодненько охотиться. Замерзнете.

— Извините, отвечал Можирон вежливо: — у нас есть теплые перчатки и полукафтанья на вате.

— А! Это успокоивает меня, сказал Бюсси: — а когда вы намерены ехать на охоту?

— Может быть, в эту яе ночь, отвечал Шомберг.

— Не моягетъбыть, а наверное, заметил Моясирон.

— Я извещу о том короля, сказал Бюсси: — что скажет его величество, если завтра утром узнает, что вгв любимцы его. простудились?

— Не беспокойтесь, сказал Келюс: — его величество знает, что мы собираемся на охоту.

— За жаворонками? спросил Бюсси с оскорбительноироническою улыбкою.

— Нет, возразил!. Келюс: — за кабаном. Нам непременно Нужна кабанья голова.

— Но где же показался кабан?... спросил" Антрагё.

— По близости, отвечал Шомберг.

— Найдете ли вы его? спросил Ливаро.

— Постараемся, отвечал д'О. Не угодно ли вам, " мосьё де Бюсси, ехать с нами?

— Нет, отвечал Бюсси тем же насмешливым тоном. — Не могу, к сожалению. Завтра я должени быть у герцога анжуйского для встречи мосьё де Монсоро, которому его высочество, как вам извество, пожаловал звание оберегермейстера.

— Но ныньче ночью? спросил Келюс.

— А! и ныньче ночью пе могу; у меня есть свндание в таииственном доме СентАнтуанскогоПредместья.

— Ага! вскричал д'Эпернон: — не живет ли королева Марго инкогнито в Париже? Мы узнали, мосьё де Бюсси, что вы преемнпк ла Моля.

— Да; но с некоторого времени я отказался... дело идет совершенно о другой особе.

— Которая ждет вас в Сент-Антуанском предместье? спросил д'О.

— Именно; мне даже надобно попросить совета у вас, мосьё де Келюс.

— Говорите. Хоть я и не адвокат, но умею давать хорошие советы, особенно друзьям.

— Говорят, что парижския улицы ночью не безопасны; СентАнтуанскоеПредместье весьмауединенно. Какую дорогу советуете вы мне избрать?

— Так как луврский перевозчик будет нас ждать всю ночь, то я, на вашем месте, отправился бы к маленькому парому в ПреоКлерк, пошел бы по набережной до ГрапШатлё, и по улице Тиксерандри дошел бы до СентАнтуанскогоПредместьл. Если вы счастливо минуете турнельский отель, то дальше уж нечего опасаться...

— Благодарю за маршрут, сказал Бюсси. — Вопервых, маленький паром в ПреоКлерк, потом набережная ГранШатлё, улица Тиксерандри наконец СентАнтуанскоеПредместье. Я последую вашему совету, мосьё де Келюс; непременно.

И, поклонившись, он отошел, сказав вслух Бальзаку д'Антрагу:

— Нет, Антрагё, с этими людьми решительно нельзя ничего сделать; уйдем.

Ливаро и Рибейрак засмеялись, следуя за Бюсси и Антрагё, которые, удаляясь, нисколько раз оглядывались со смехом.

Миньоны оставались спокойны; они решились не понимать оскорблении.

Когда Бюсси переходил чрез последнюю залу, в которой находилась мадам де Сен-Люк, не спускавшая глазе с своего мужа, последний кавнул ей головою, указав на удалявшегося любимца герцога анжуйского. Жена поняла взгляд мужа ел. проницательностью, свойственною жснщииам и, поспешив на встречу Бюсси, преградила ему дорогу.

— Ах, мосьё де Бюсси, сказала она: — все говорят о сопеть, сочиненном!, вами..

— Против короля? спросил Бюсси.

— Нить; но в честь королевы. О, скажите мне его!

— С удовольствием, отвечал Ьюесии, подав руку жеп Сен-Люка, и, повторяя сонегь, удалился с нею.

В то же время, Сен-Люк таииком подошел к миньйопам и услышал, как Келюс говорил:

— При таких верных сведениях, не трудно будет преследовать зверя; и так, господа, на углу турнельского отеля, близь Сент-Антуанских ворот.

— Каждый с лакеем? спросил д'Эпернон.

— Нет, Ногарё, иет, отвечал Келюс: — будем одни, исполним одни дело и одни же сохраним тайну. Я его ненавижу: не смотря на то, ни за что не соглашусь, чтоб до него коснулась палка лакея... он родовой дпоряишн.

— Мы выиидем все шестеро вместе? спросил Можирон.

— Пятеро, а не шестеро, сказал Сен-Люк.

— Ах. да! мы и забыли, что ты обзавелся женой. Мы поступилибыло с тобоии, как с холостым, сказал Шомберг.

— В самом деле, прибавил д'О: — пусть бедный Сен-Люк хоть первую ночь брака останется с женою.

— Вы ошибаетесь, господа, возразил Сен-Люк: — меня удержнвает совсем не жена, хотя, признайтесь, она стоить того, чтоб я всем для нея пожертвовал... меня удерживает король.

— Как, король?

— Да, его величество желает, чтоб я проводил его до Лувра.

Молодые люди посмотрели на него с улыбкой, значепия которои Сен-Люк не мог понять.

— Что делать! сказал Келюс: — король так к тебе расположена что не может обойдтись без тебя.

— Притом же, прибавил Шомберг: — нам ненужно Сен-Люка. Обойдемся и без него!

— Зверь силен, сказал д'Эпернон.

— Ба! возразил Келюс: — я одним колом ручаюсь управиться с ним.

Послышался голос Генриха, звавшого Сен-Люка.

— Господа, сказал последний: вы слышите, король зовет меня; желаю вам удачи на охоте; до свидания.

И ои оставил их. Но вместо того, чтоб идти к королю, он пробрался вдоль стен за толпою зрителей и танцовавших, и подошел к двери, где стоял Бюсси, которого прелестная новобрачная старалась удержать.

— А, это вы, мосьё Сен-Люк, сказал молодой человек. — Но как вы озабочены! Уж не собираетесь ли и вы на большую охоту, о которой мнт, сейчас говорили?

— Нет отвечал Сен-Люк: — я озабочеи потому, что искал вась...

— Неужели?

— д потому что опасался не застать вас еще здлсь. Милая Жанна, прибавил оп: — скажите вашему батюшке, чгоб оп старался удержать короля; мне надо сказать два слова наедине мосьё де Бюсси.

Жанна поспешно удалилась; она не понимала ничего, но исполняла все беспрекословно, потому что инстинктивно чувствовала важность советов мужа.

— Что вам угодно, мосьё де Сен-Люк? спросил Бюсси.

— Я хотел вам сказать, мосьё де Бюсси, отвечал Сен-Люк: — что если у вас назначено сегодня вечером какоенибудь свидание, то лучше отложите его до завтра, потому что в это время по парижским улицам ходить опасно. Сверх того, если вам нужно проходить мимо Бастилии, то старайтесь обойдти турнельский отель, потому что возл него есть углубление, в которое могут легко спрятаться несколько человек. Вот что мне нужно было сказать вам, мосьё де Бюсси. Боже сохрани меня от тон мысли, что человек, подобиый вам, может струсить... я только советую вам предостеречься.

В это самое время раздался голос Шико:

— Сен-Люк, мой миленький Сен-Люк! Не прячься же. Разве ты пе видишь, я жду тебя, чтоб вернуться в Лувр?

— Я здесь, ваше величество, отвечал Сен-Люк, побежав вперед по направленно голоса Шико.

Возле шута стоял Генрих III, которому один паж подавал уже тяжелый плащ, подбитый горпостаем, другой массивные перчатки, доходившия до локтя, а третиии бархатную маску с атласной подкладкой.

— Ваше величество, сказал Сен-Люк, обращаясь вмъст и к королю и к шуту: — я буду щгил честь посвътпть вам до ваших носилок.

— Совсем нет, сказал Генрих: — Шико идет в свою сторону, а я в свою. Вел друзья мои — негодяи: они разбрелись, так что я должен один вернуться в Лувр. Я понадъялся на них, а их нет... Следовательно, ты, как человек женатый, степенный, не можешь отпустить меня одного: ты дол; кен проводить меня к королев. Пойдем, друг мой, пойдем. Эй! коня мосьё де Сен-Люку!.. Или пвт, ненужно, сказал он, как бы подумав: — носилки мои широки; будет места обоим.

Жанна де Бриссак не проронила ни одного слова из этого разговора; она хотела говорить, сказать слово мужу, известить отца о том, что король похиида.л Сен-Люка; но посдедиий, придож.ив лалец к губам, сделал ей знак, чтоб она ничего не говорила.

— Осторожнее! подумал он: — я снискал себе приязнь ФрансуаАнжуйского; но из этого не следует еще, чтоб я должен был поссориться с Генрихом Валуа. Ваше величество, прибавил ов вслух: — я так вам предаи, что по приказание вашему готов за вами следовать на край света.

Наступила суматоха; со всех сторон отпускали глубокие поклоны, потом все умолкли, чтоб слышать, как король прощался с мамзель де Бриссак и отцом ее. Король был чрезвычайнолюбезен.

Потом лошади нетерпеливо заржали на дворе; Факелы бросали красноватый свет на стекла окон. Смеясь и дрожа от холода, толпа придворных и все приглашенные на свадьбу разъехались и разошлись в разные стороны.

Оставшись одна с своими служанками, Жанна удалилась к себе в спальню и преклонила колени перед образом святой, которую избрала своею хранительницей. Потом, она отпустила служанок, приказав приготовить ужин своему мужу.

Мосьё де Бриссак сделал более: он послал шесть слуг к воротам Лувра, чтоб они ждали там Сен-Люка и проводили его домой. Но, два часа спустя, слуги послали одного из своих товарищей к маршалу с извещением, что все двери в Лувре были заперты, и что дежурный капитан сказал им: «Вы напрасно ждете; теперь уже мы никого не выпустим из Лувра. Его величество изволит почивать — и все спят».

Маршал пошел известить об этом странном обстоятельстве свою дочь, которая так беспокоилась, что решилась не смыкать глаз во всю ночь, в ожидавии мужа.

III. Как часто не тот входит в дом, кто отворяет ДВЕРЬ.

СентАнтуанскияВорота состояли из каменпого свода, на подобие ныпеганих СепДеписких и Сен-Мартенских ворот в Париже. Только с левой стороны они примыкали к смоленым I. строениям, к Бастилии, и таким образом соединялись с ветхой темницой.

Пространство, находившееся между воротами бретаньским отелем, было велико, мрачно и грязно; но это пространство было мало посещаемо днем, а ночью совершеннопусто, потому что вечерние прохожие проложили себе дорогу возле самой темницы, чтоб стать, — в это время, когда Не было ночных патрулей, а улицы наполнены были разбойниками, под защиту часового, который хотя и не могь помочь им, но мог криком созвать людеии и разогнать промыгалеников.

Само собою разумеется, что в зимния ночи прохожие были еще осторожнее, нежели в летния.

Ночь когда происходило описанное нами, была так холодна, мрачна, и пебо было подернуто такими тяжелыми тучами, что никто не мог бы заметить на стене темничной ограды часового, который сам не мог видеть людей, нроходивших по площади.

Перед СентАнтуаискимиВоротами, ближе к городу, не было ни одного дома; виднелись только высокия стены, направо примыкавшил к Церквисв.Павла, а палево к турнельскому отелю. На конце этого отеля был тот уступ, о котором Сен-Люк говорил Бгоссии.

Ни один Фонарь не освт.щал этой части древнего Парижа. В ночи, когда месяцу угодно было освещать путь прохожим, взору представлялась мрачная, величественая и неподвижная гигантская масса Бастилии, чсрным пятном отделявшаяся от небесной лазури. В темны» л; е ночи, это место было еще мрачнее, и местами пересекалось слабым светом, видневшимся в окиах.

В эту ночь, начавшуюся довольносильиым морозом и кончившуюся изобилыиым сньтом, ни одного прохожого не видно было по троне, проложенной возле темницы; но зато привычный глаз рассмотрел бы в устуии; турнельской стены несколько черных тьпей; по движепиям их можно было видеть, что one старались согреться, чему препятствовала, однако, неподвижность, на которую они себя осудили, как бы в ожидании какого-нибудь происшествия.

Часовой, которому в темноте нельзя было различить этих людей, не мог слышать тихого разговора их, хотя этот разговор был довольнозанимателеп.

— Проклятый Бюсси был ирав, говорил один пз этих людей: — я помню только одну такую ночь, именно, когда мы были с королеы Генрихом в Варшаве; если нам прийдется еще долго ждать, так мы в самом деле замерзнем.

— Полно, Можирон! ты жалуешься как баба, отвечал другой. — Правда, не тепло; но закутайся в плащ и спрячь руки в карманы: как раз согреешься.

—. Тебе хорошо говорить, Шомберг, сказал третий: — по всему видно, что ты Немец. У меня губы растрескались, а усы покрыты льдом.

— У меня руки окостенели, сказал четвертый. — Право, мне кажется, что оне у меня отмерзли!

— Зачем ты не взял муфты у маменьки, бедный Келюс? отвечал Шомберг. — Она бы тебе охотно отдала ее, особенно, еслиб ты сказал ей, что это для избавления себя от милого Бюсси, которого она любит как моровую язву.

— Э, Боже моии! потерпите, сказал пятыии. — Я увт.рен, что сейчась ваы будст жарко.

— Даии Бог, д'Эпернон! сказал Можирон, переступая с погп на йогу.

— Это говорил не я, отвечал д'Эпернон: — а д'О. Я молчу, боясь, чтоб у меня слова не замерзли.

— Что ты сказал? спросил Келюс у Можирона.

— Д'О говорил, отвечал Можирон: — что сейчае нам будст жарко, а я ему отвечал: дайто Бог!

— Мит» кажется, желацие твое исполнилось, потому что там ктото идет.

— Ошибаешься. Это не он.

— Почему?

— Потому что он хотелт» идти по другой дороге.

— Большая важность! Разве он не мог догадаться, что мы замынгляем что-нибудь протнв него и переменить дорогу?

— Ны не знаете Бюсси; если он скажет: пройду там-то, так и пройдет, хотя бы узнал ь, что сам чорть поджидает ь его но той дороги.

— Однако, зади.тил Келюс: — два человека ндут сюда.

— Правда, правда! произнесли два пли три голоса.

— В таком случае, вперед ь! сказал Шомберг.

— Пс горячитесь, сказал д'Энернон: — может быть, это честлые граждане, или добрые бабки... Постойте! они остановились.

П точно, на конце Улицысв.Павла, выходящей на СентАитуанскуюУлицу, остановились как бы в нерешимости два человека.

— Ого! сказал Келюс: — не заметили ли они нас?

— Полно! мы сами себя едва видим.

— Ты прав, возразил Келюс. — Смотрите: они поворотили на лево... остановились у какогото дома... ншуть...

— Да, да.

— Они, кажется, хотят войти, сказал Шомберг. — Как! неуя; сли он уиидет от нас?

— Да это не он, потому что ему надобно идти в СенгАнтуанскуюУлицу, отвечал Можирон.

— А почему вы знаете, сказал Шомберг: — что хитрец не обманул нас случайно, по злобт», или с намврением?

— В самом деле, сказал КелЮс: — это возможно.

Размышлепия эти заставили шайку дворлн выскочить из своего убежища; с обнаженными шпагами бросились они к двум человекам, остановившимся у двери.

Одии из ним, только что готовился отпереть дверь, когда шум нападающнх заставил таинствениых прохожих оглянуться.

— Что это? спросил тот, что был пониже, у своего товарища. Уж не на нас ли нападают, д'Орильи?

— Кажется, наше высочество, возразил?» человек, отворявипии двор,. — Цазоистс..ш вы себя, илй сохраните инкогнито?

— Вооруженные люди? это пзмена!

— Какиешибудь ревнивцы. Я говорил?» вашему высочесиву, oua так хороша, что у ней не может не быть поклонников?», а у вас соперников?.. 9

— Вондем скорие, д'Орильи. За дверьми легче защищаться огь нападепия, нежели иерел дверьми.

— дЯ паше высочество, когда нетт врагов се тылу; а кто зпает...

Он не успьлт» договорить. Молодые люди с?» быстротою молиииии пробьжали расстояние во сто шагов, отделявшее нх от дома. Кел юс?» и Можпрон, бъжавшис возле стыиы, бросились между дверью и теми, которые хотели войти в нее, чтоб преевчь им отступление, междутт.м, как Шомборг, д'О и д'Эпернон готовились напасть на них спереди.

— На смерть! на смерть! кричал Колюсь, самый отчаянный из пяти товарищей.

Вдруг тот, которого отворявший дверь пазывал высочеством, обратился к Келюсу, ступил шагь вперёд и, скрестивт. руки на груди, енросил глухим, мрачным голосом?»:

— Мин кажется, что вы хотите умертвить брата короля, мосьё дсКелюс?

Келюс отступид с ужасом... руки его опустились... колвнн задрожали...

— Его высочество пряищ анжуйский! вскричал?» опт».

— Его высочество герцог анжуйский! повторили его товарищи.

— Что же вы замолчали, господа? пронзнес Франсуа грозным голосом. — Что же вы не кричите: «на смерть! на смерть!»

— Простите, ваше высочество, проговорил д'Эпернон: — это была шутка... простите.

— Мы не думали, сказал д'О: — встретить ваше высочество в такое время и в такой отдаленной части города.

— Шутка? возразнл Франсуа, не удостопвая д'О ответа. — Вы странно шутите, мосьё д'Эпернон. Говорите: если вы не думали встретить меня, то к кому же относилась ваша шутка?

— Ваше высочество, почтительно сказал Шомберг: — мы видели, что Сен-Люк пошел в эту сторону. Это нам показалось подозрителыиым, и мы хотели узнать, какая причина может заставить мужа оставить жепу в первую ночь брака.

Отговорка была удачпо придумана, потому что, всем вероятностям, герцог должен был узнать, что Сен-Люк но ночевал дома, и это обстоятельство подтвердило бы слова Шомберга.

— Сен-Люк? Вы приняли меня за Сен-Люка, господа?

— Точно так, ваше высочество, в один голос отвечали приятели.

— Страишо! сказал герцог анжунскиии: — кажется, трудно ошибиться. Сен-Люк целони головой выше меня.

— Точнотак, ваше высочество, отвечал Келюс: — но он одного роста с мосьё д'Орильи.

— Прнтом же теперь такт, темно, прибавил Можирон.

— Иаконец, сказал Келюс: — вы не можете думать, что мы осмелились бы не только оскорбить ваше высочество, но даже помептать вашим удовольствиям.

Слушая более или мепее логическия отговорки молодых людей, Франсуа незамътньш образом ототел от дверп вмьсти; с д'Орильи, постолнным товарищем его ночных прогулок'ь, и отдалился от нея на такое расстоянис, что трудно было бы отънскать ее.

— Мои удовольствия, произнест. он ст. горечью. — А кто вам говорит, что я пришел сюда для удовольствий?

— Это до паст, не касается, ваше высочество, возразил Келюс: — и потому мы готовы немедленно удалиться, если вы простите нам.

— Хорошо! Идите.

— Ваше высочество, прибавил д'Эпернон: — монете полояшться на нашу всьм известную скромность.

Герцог апжуииский, готовившииися уже удалиться, внезапно остановился и, нахмурив брови, сказал строго:

— Скромность, мосьё де Ногарё: — а кто вас нросит быть скромным?

— Мы полагали, что так как ваше высочество один с поввренным тапн ваших...

— Вы ошибались.., Я хочу, чтоб вы убедились в свосии ошибки.

Молодые дворяне слушали в почтительном молчании.

— Я шел, продолжал герцог анжуиискиии медленно и с ударепием на каждом слове, как бы желая, чтоб оно лучше запечатлелось в памяти слушателей: — я шел к Жиду Манасесу, который умьет гадать на стеклт, и на кофеиинони гущ!.. Он жнвет, как вам известно, в ТуриельскоииУлице. Мимоходом, Орнльи заметил вас и принял за стражу, обходившую рупдом. Л потому, нрибавил он с некоторою веселостью, страшною для всех, знавших характер принца: — мы, как настоящие гадальщики, пробирались возль стен, чтобт. скольковозможно укрыться от ваших грозных взглядов.

Произнося эти слова, принц дошел до Церквисв.Павла и находился уже в недальнем расстоянии от часового Бастилии, обезопасив себя таким образом от нападения, которое он считал весьмавозможным, по причине ненависти к нему брата. Отговорки и извинения миньиионов Генриха III не успокоили его.

— Теперь вы уже знаете, что вам должно думать и, в особенности, что должно говорить, продолжал принц: — и так вы можете удалиться. Прощайте, господа.

Молодые люди поклонились принцу и удалились молча. Герцог несколько раз оглядывался, следя за ними взором и медленно удаляясь в противоположную сторону.

— Ваше высочество, сказал д'Орильи: — клянусь вам, что эти люди замышляли чтото недоброе. Скоро полночь; мы находимся в уедииеинони части города; воротимтесь скорее домой, ваше высочество.

— Совсем нет, сказал принц, остановив его: — я, напротив!., хочу воспользоваться их отсутствием.

— Но вы ошибаетесь, сказал д'Орильи. — Они пе ушли; они опять спрятались на прежнем месте... Посмотрите сами... там, в углублении турнельского отеля.

Франсуа посмотрел. Д'Орильи был прав. Молодые люди стали опять на прежнее место, и ясно было, что они намеревались прнвесть в исполнение замысел, прерванный прибытием принца; может быть, они скрылись только для того, чтоб подсматривать за принцем и удостовериться, точно ли он шел к Жиду Маиасесу.

— На что вы решаетесь, ваше высочество? спросил д'Орильи. — Я готов делать, что прикажете; но мне кажется, что неблагоразумно здесь оставаться.

— Mordieu! сказал принц с досадой: — жаль... мне не хотелось бы упдти...

— Поверю, ваше высочество; но можно отложить до другого раза. Я уже говорил вам, что осведомлялся обо всем подробно. Дом нанят на год. Мы знаем, что красавица живет в первом этаже; служанка ее подкуплена; у нас есть ключ от ее квартиры. При таких выгодиых обстоятельствах, мы можем ждать.

— Уверен ли ты, что дверь отворялась?

— Совершенно: третий ключ пришелся.

— Ах, кстати! Запер ли ты?..

— Дверь?

— Да.

— Разумеется, ваше высочество.

Не смотря на то, что д'Орильи отвечал утвердительно, мы должны сказать, что он сам не был уверен в том, запер ли он дверь. Одпакоже, решительпость, с которою он отвечал, успокоила принца.

— Я желал бы, одпакоже, узнать, что они там делают, сказал принц.

— Что делают? Я могу вам объяснить это. Они поджидают кого-нибудь. Уйдемте, ваше высочество; у вас много врагов: может быть, против васъсамнх составлен заговор.

— Пойдем... только с тем, чтоб вернуться.

— Однако не в эту ночь, ваше высочество. Простите мне трусость... но она позволительна, потому что я сопровождаю принца крови... наследника престола, которому столько людеии завидуют...

Последния слова произвели такое сильное впечатлепие на Франсуа, что он стал поспешно удаляться, не переставая, однако, проклинать встрг.чу и внутреино решившись отомстить при случаи молодымт. дворянам за неприятную помьху.

— Пойдем домой, сказал оп: — нас, я думаю, ждет Бюсси, воротпвипийся с проклятого бала; он верно поссорился и убил или завтра убьст одного из этих гнусных миньонов... это утъшпт меня.

— Именно, ваше высочество, сказал д.'Орпльи: — положитесь на Бюсси; в этом отношении я сам на него надеюсь.

Они удалились.

Едва они повернули за угол УлицыЖуи, как наши молодые люди увидели всадника, приближавшегося с противоположного конца и злкутанного в широкиии плаш. Резкий стук лошадиных копыт раздавался в тишине ночи, и слабый луч лупы, боровшийся CT) тяжелыми тучами и силившийся проникнуть сквозь сньг, валившиии хлопьями, освьтил бвлое перо на токт. всадника. Он приближался медленно и затягивал удила, отчего ретивый кон нетерпелнво храпел и еильпее ударял копытами по окамент.лои от мороза мостовой.

— Теперь, сказал Келюс: это он.

— Не может быть! возразил Можирон.

— Отчего же?

— Оттого, что он один, а мы оставили его с Антрагом, Ливаро и Рибеиираком; не может быть, чтоб они отпустили его одного.

— Это оп, он! сказал д'Эперион. — Я узнаю его по кашлю и по тому, что он гордо держит голову... Он один,

— Следовательно, сказал д'О: — нам нельзя всьм вмъсгй папасть на него.

— Все равно, можно ли, нельзя ли, вскричал Шомберг: — но это он! Итак — вперед, друзья!

То был в самом деле Бюсси, беззаботно приближавшипся в точности следовавший по дороги, означенной ему Келюсом. Не смотря на то, что предостережете Сен-Люка заставило его вздрогнуть, он, не слушая убъждсния друзей, расстался с ними полхал один.

Мужественный Бюсси любил идти на встречу опасиостям.

— Я простой дворяппн, говаривал он про себя: — но в груди моей сердце императора; когда я читал в Плутархе подвиги древних Римляи, мне казалось, что между ними нить ни одного подвига, на которой бы я не могь решиться.

Притом же, Бюсси подумал, что СенЛиок, которого он не считал своиш другом, и который, в самом деле, оказывал ему участие только из личных выгод г., — нарочно предостсрег его, чтоб заставить принять меры предосторожности, могшия сделать его смешным в глазах недоброжелателей. Бюсси мени.е страшился смерти, нежели посмеяиия. Даже враги сознавали его мужество, и, чтоб поддержать свою славу, Бюсси предпринимала самые отчаянные подвиги. Как настоящиии плутарховский герой, он отослал своих товарищей, которые могли бы защитить его от игвлого эскадрона, — и один, скрестив на груди руки, не имя другого оружия, кромт» шпаги и кинжала, он направлялся к дому, где ждала его не возлюбленная, как можно было бы подумать, но письмо королевы наваррскоии, писавшей к пему каждый месяц в известное время, в память прежней их дружбы. Исполняя обт.щание, данное им прелестной королевп Марго, мужественный капитань каждый раз сам отправлялся ночью за ппсьмом, доставляемым в изви.стиый дом.

Он безопасно доехал до СентАптуанйкойУлицы, как вдруг проницательные и привычные глаза его замт.тили во мракт., возлБ стъпы, нисколько человек, которых герцог анжуйский, не будучи предувьдомлен, не заметил.

Бюсси сосчнтал черные тени, отдъллвшилсл от сг.рой стьпы.

— Три, четыре, пять человек, сказал он: — не считая лакеев, которые ждут, вероятно, с другой стороны, и набвгут при первом призывт, своих госиод. Такая сила против одного человека очень льстит моему самолюбию. Чорт возьми! работа будет. Я вижу, добрый СенЛгок не обманул меня, и хотя бы я встретил егосамого в числв этих госиод, я скажу ему: «спасибо, товарищ, за прсдостережение!»

Размышляя таким образом, он продолжал подвигаться впсред; только л ввой рукой он незаметно отстегнул застежку плаща, освободив правую...

С криком: «Вперед, друзья!» новтореипым всеми молодыми людьми, они бросились на Бюсси.

— Э, господа! сказал. Бюсси чистым, звучным голосом: — вы, кажется, хотите убить бвдного Бюсси! Так онето и есть страшный зверь, грозный кабан, за которым вы собирались охотиться? Позвольте же вам заметить, что и кабан ваш не даст спуску... а вы знаете, я никогда не изменяю слову.

— Знаем! вскричал Шомберг: — ио всетаки ты невт.жа, Бюсси д'Амбуазт., что разговариваешь с нами сидя на лошади, между тем, как мы пешие.

И вмъст с этими словами, молодой человек откинул свой илащ, и белый атласный рукав его блеснул как серебро при свиить лупы. Бюсси не понял движения Шомберга; он подумал, что оно сопровождало его угрозу, и хотел уже отвечать так, как обыкновенно отвечал Бюсси; но лошадь покачнулась под пим...

Шомберг, со своииственным ему искусстволи, доказаныым уже во многих битвах, кинул нож, лезвие которого биило тяжела рукоятки, в кол duo лошади... нож глубоко вопзился в рану.

Бедноо животное глухо заржало и, задрожав всем твлом, упало на персдния колени. Бюсси, никогда нетерлвшип нрисутствия духа, соскочил с лошади и обпажил шпагу.

— Несчастный! вскричал он: — это моя любимая лошадь; ты мнт. дорого за нее заплатишь.

Шомберг приближался, увлекаемыии своею храбростью и не разечитав растолния... в то же мгновение рука Бюсси выпрямилась, и шпага его вонзилась в ляягку противника.

Шомберг громко вскрик иул.

— Что? спросил Бюсси: — умею ли я держать слово? Безразсудныии! надо было перерубить руку Бюсси, а не колишо коню его!

В одно мгновение, пока Шомберг перевязывал платком ляжку, лезоие шпаги Бюсси сверкнуло пред глазами осаниавших, и капитан отступил не для того, чтоб бг.жать, но чтоб стать к стене', к которой и прислонился, чтоб защититься от нападения сзади. Он не хотел звать на помощь, потому что подобный поступок был недостопн его. Ои напосил по десяти ударов в минуту и часто чувствовала, что шпага его встречала слабое сопротивление, как бы вонзаясь в тьло. Но вдруг он оступился и покачнулся... этой секунды достаточно было Келюсу, чтоб напести ему удар в бок.

— Попал! вскричал Келюс.

— Да, только в полукафтанье, отвечал Бюсси, нехотьвший даже сознаться в том, что был ранеп.

И, наступая на Келюса, он с такою силою ударил по его шпагв, что она отлетвла на несколько шагов. Но он не мог воспользоваться своим торжеством, потому что в эту же минуту д'О, д'Эпернонт. и Мояинрон напали на него с большего яростью. Шомберг перевязал свою рану, Келюс успел поднять шпагу. Бюсси понял, что его окружать, что ему оставалась одна только секуида для отступлепия к стьне, и что, если он не воспользуется ею, то погибнет.

Он разом отскочил иазад. В то же мгновение нападавшие были опять возле него; однако капитан, благодаря другому скачку, успел опять прислониться к ст'ЬП'Б. Там он остановился, с спокойной улыбкой защищаясь от пяти шпаг, блиставших перед его глазами и старавшихся поразить его. Вдруг холодный пот выступил на лбу его... в глазах у него потемнело. Он забыл о своей рапе, и только первые признаки обморока напомнили ему о ней.

— А! ты ослабеваешь, вскричал Келюс, с новым бинненством наступая на него.

— Воть тебе доказательство! вскричал Бюсси. — И он ударнл его эфесом вт. висок. Келюс, пораженный тяжелым ударом, повалился наземь.

Потом, с яростью кабана, долгогонимого собаками, но наконец обрашающагося к ним лицом, он грозно вскрикиул и бросился вперед. Д'О и д'Эпернон отступили. Можирон, подняв Келюса, поддсрживал его. Бюсси переломнде шпагу раненного и рашил д'Эпернона в руку. На одно мгпопение Бюсси был побиздителем; но Келюс прпшел в себя. Шомберг, не смотря на свою рану, опять присоединился к нападающим... и опять четыре шпаги направились к груди капитана.

Бюсси видел, что он погиб, собрал последние силы, чтоб отступить, и медленно приближался к стънь. По холодному ноту, выступавшему на лбу его, по звону, раздававшемуся в его ушах, по кровавой пелене, закрывавшей глаза его, по боли в боку, он чувствовад, что скоро должен лишиться чувств. Шпага его наносила одни певърпые, нетвердые удары. Львони рукой Бюсси стал искать стену, коснулся ее, и ее холод освъжил и подкръпил его... Но как он изумился, замьтив, что стьпа подавалась! То была полурастворенная дверь. Надежда пробудилась в сердц капитана, и в эту решительную минуту он собрал все своп силы. В продолжении секунды, удары его были так быстры и сильны, что наступающие невольно отступили. Воспользовавшись этой секупдоии, Бюсси подался назад... дверь отворилась... он вошел в дом, обернулся, плечом прижал дверь... замок щелкнул.

Все было кончено. Бюсси был вне опасности. Бюсси остался победителем, потому что был спасен.

Тогда глазами, блиставшими радостью, он взглянул в маленькое отверстие двери, огражденное крепкой желъзнони решеткой и увидел бльдные лица врагов своих. Он видьл, с каким бесполезным бьшенством они ударяли шпагами в дверь... он слышал яростные клики, прпклятия их.

Но вдруг ему показалось, что все закружилось вокруг него, что сттлиа на него иадает. Он стуиил три шага вперед и вышел на дворик, покачнулся и упал на ступени лестницы.

Потом он более ничего не видел и не слышал... ему показалось, что он опустился в безмолвие и мрак могилы.

IV. Как иногда трудно отличить мечту от истины.

Перед падением своим, Еюссп успел прилоячить платок к раие и затянуть куипак, чьм и составил нечто в роде повязки для глубокой раны, из которой струилась горячая, жгучая кровь; но прежде еще оп потерял столько крови, что должен был лишиться чувств.

Однако, оттого ли, что в умй его, воспламененном!, гневом и страданилми, сохранилась жизнь, или сильная горячка рассеяла обморок, Бюсси как бы сквозь туман увидт.л следующее:

Оп был в компатп, украшешиони обоями, на которых были представлепы Фигуры во весь рост, в комнате с расписпым потолком и обставленной резною мебелью. Между двумя окнами находился яркоосвещсиныии портрет женщины; только капитапу показалось, что рамка этого портрета была не что иное, как наличник двери. Бюсси, неподвижный, как бы высшею силою прикованный к постели и лишнвшийся всех чувств, кроме чувства зренил, смотрел смутными глазами на иеподвпжные Фигуры, красовавшиясл на обоях, и любовался приторными улыбками жепщпп с цветами в руках, и забавпотпЬвными физиопомиями мужчйп, размахивавшпх мечами. Лидел ли ои прежде эти лица, или они в первый раз представлялись глазам его? Этого он не мог объяснить себе: так голова его была еще тяжела.

Вдруг портрет женщины отделился от рамки, к нему приблизилось прелестное создание, одетое в длинпое белое шерстяное платье, с распушенными по плечам волосами, ст. черными глазами, длинными бархатными ресницами, с прозрачным телом нежнорозового цвета. Эта женщина была так дивнохороша, обнажениые руки ее были так очаровательны, что Бюсси сделал сильпое усилие, чтоб пасть к погам ся. Но узы, подобный темь, которые удержпвают мертвеца в могилт., приковывали его к постели.

Оп остался неподвнжен, и ему показалось, что он лежит на одной из тех великолеишых кроватей, которые делались во времена Франциска I, с белыми камковыми занавесами, вышитыми золотом.

При вид женщины, Бюсси перестал обращать внимание на Фигуры, изображенные на оболх. Существо, отделившееся от портрета, было для него все, и он старался раземотреть, что после женщины осталось в раме. Но облако, сквозь которое не мог проникнуть взор его, закрывало раму; он опять стал смотреть на таинственное существо, и, сосредоточив на нем все силы ума своего, стал мысленно сочинять к нему стихи, которые он сочинял довольнолегко.

Но вдруг женщина исчезла: нечто непрозрачное стало между ею и Бюсси. Непрозрачная масса медленно двигалась, и чтото черное, в видь рук, простиралось к капитану.

Кровь закипела в Бгоссн, и он вошел в такое бешенство против незвапого посетителя, что паверное бросился бы на него, еслиб мог пошевельнуться... он даже едьлал отчаянное усилие, но тщетио.

Пока оп старался отдт.литься от постели, ип которой был как бы ириковаи, вновь прибывшиии заговорил.

— Здесь ли?

— Здесь, доктор! отвечал так они игкжииыии голос ь, чго сердце Бюсси встрепенулось: — вы можете теперь спять повязку.

Бюсси сделал еще усииие, чтоб удостовериться, был ли то голос женщипыпортрета; но напрасно. Ои увидил только неред собою ыолодого человека приятиои наружности, который снял с глазь повязку и ст. пзумлениемь озирался.

— Чтоб чоргь его побрал! подумал Бюсси.

И от. хотел выразить свою мысль словами или двпжеиием, но не мог сдьлать ни того, ни другого.

— А! теперь понимаю, сказал молодой человек, подошед к постели. — Бы ранены? Посмотрнм, что у вас...

Бюсси хотел отвечать, но вспомпил, что прежния усплия его были тщетны. Перед глазами его носился туман, а в оконечностях!, пальцевь он ощущал такую боль, как будтобы его кололи тысячами булавок.

— Неужели рана его смертельна? с гореспиым выражениеи голоса и с ангсльским учасгиемь спросил тот же иьжныии голос. Бюсси показалось, что у него выступили слезы на глазах.

— Не знаю! отвечал молодой человекь: — но сейчас скажу... теперь оп в обмороке. Бюсси не слышал больше ничего, исключая легкого шороха платья удалявшейся женщины. Нотом ему показалось, что в рану его опускали раскаленное железо...

Бъпоеледствии, Бюсси не мог объяснить, долго ли он находился в обмороки.

Только, когда он иробуднлся от этого летаргнческого сна, холодныии ветер дул ему в лицо; грубые, хриплые голоса неприятным образом поражали слух его; оп открыл глаза, чтоб посмотреть, не поссорились ли Фигуры обоев с Фигурами, изображенными на потолки, и надеялся увидеть портрета. Но обоев не было; потолка также. Портрет исчез. По правую сторону его был человеке в сърони одежде, в запятианиоы кровью передники, один угол которого был заткиут за пояс, и по левую сторону стоял августппекиии монах, поддерл; ивавшип ему голову; а перед ним старуха, бормотавшая молитвы.

Блуждающиии взор Бюсси остановился на груде камнеии, лежавшеии перед пим, и поднялся выше, чтоб измерить высоту ее; ои узнал тогда Тампль, крепость, окруженную стенами и башнями; а над Тамплем сирое, холодное небо, легко позлащенное восходящим солнцем.

Бюсси был просто на улице, или, лучше сказать, на краю рва, — а ров этот был возле Тампля.

— Благодарю, добрые люди, сказал он: — за то, что вы вынесли меня сюда. Мне нужеи был воздух. Впрочем, оченьможно было отворить только окна и оставить мсия на кровати с камковыми занавесами; там ыит» было лучше... Но все равно. Если вы еще не вознаградили себя сами, что было бы весьмаестественно и даже умно, то найдете у меня в карман I; десятка два золотых экю; возьмите их себи, друзья мои.

— Иам не елвдует никакого вознаграждения, сказал мясник. — Мы и не думаем переносить вас. Проходя мимо, мы увидели вас здесь и остановились.

— Ах, чорт возьми! сказал Бюсси: — и молодого доктора не было?

Говорившие с ним посмотрели друг на друга.

— Это все еще бред горячки, сказал августинскиии мопах, покачав головой.

— Сын мои, мне кажется, что тебе не худо бы исповт.даться.

Бюсси с изумлением посмотриил на монаха.

— Не было доктора, мой бьдный господин, сказала старуха — Вы были одинёшеньки, брошены здинч», без всякого милосердия, и холодны как покойник. Посмотрите, на енпгу видно то миисто, где вы лежали.

Бюсси взгляиул на свой бок, вспомниль, чго был ранень, засунул руку иод полукафтанье и ощупал платок, по-прежнему покрывавшиии рану и noпрежпему придерживаемый поясом.

— Странно, сказал он.

Пользуясь позволспием, присутствовавшие дели.ии между собою его золото с жалобными восклпнаниями.

— Хорошо, сказал Бюсси, когда дележ был кончен: — хорошо, друзья мои. Теперь проводите меня домой.

— Как же, как же, бвднеиький молодой господин! говорила старуха: — мясник силен, при том же с ним лошадь; он может довезти вас.

— В самом деле? спросил Бюсси.

— Разумеется! отвечал мясник, я и лошадь моя к вашим услугам.

— Все равно, сын мой, сказал мопах: — пока мясник пойдет за лошадью, тебп следовало бы исповедаться.

— Mordieu! вскричал Бюсси, приподнявшись с усилием. — Я надеюсь, что не пришла еще пора, и потому отлояшм это до другого раза. Мне холодно, и я; келал бы быть у себя дома, чтоб согрвться.

— А где же ваш дом?

— Дом Бюсси знаете?

— Как! вскричали присутствовавшие: — дом Бюсси?

— Да; что же в этом удивительного?

— Так стало быть вы из слуг мосьё де Бюсси?

— Я сам Бюсси.

— Вы! вскричали все хором: — вы мосьё де Бюсси, храбрый Бюсси, бич миньонов? Виват Бюсси

И нисколько человек из увеличившейся толпы подняли молодого капитана на плечи с торжествоы понесли домой, между тем как моиах, считал свою долю из двадцати экю, удалялся, покачивая головони и ворча:

— Если это в самом деле еретикь Бюсси, так не удивительно, что он пе хотьл исповедываться!

Прибыв домой, Бюсси немедленно послал за своим хирургом, который объявил, что рана была неопасна.

— Скажите, спросил его Бюсси: — пе была ли моя рана перевязана?

— Может быть, сказал доктор: — впрочем, утвердительно сказать не могу, потому что опа еще совсемъсвежа.

— А могла ли она произвести бред?

— Разумеется.

— Чорть возьми! подумал Бюсси: — одпакоже, обои с Фигурами, расписанный плафоп, кровать с белыми камковыми запавесами, вышитыми золотом, портрет между двумя окнами, прелестная блондинка с черными глазами, доктор нгравший в жмурки и которому мне хотелось свернуть шею... неужели все это мечта, бред? Неужели действительна только моя битва с миньйопами? Но где же я дрался с ними?.. Ах, да! возле площади Бастилии, невдалеке от ЦерквиСв.Павла. Я прислонился к стене... она подалась, и я спасся в дверь. Мне посчастливилось запереть за собою дверь, и я попался в коридор... из коридора на дворик. Потом ничего не помню. Приходнл ли я в себя, или то была одна мечта?.. Да; но вот вопрос, кто вынес меня оттуда?.. А моя бедная лошадь? Ее, вероятно, нашли убитою на площади. Доктор, позовите, пожалуйста, кого-нибудь.

Доктор позвал слугу.

Бюсси осведомился и узнал, что лошадь окровавленная, израненная, дотащилась до ворот, где и нашли ее утром. Это обстоятельство встревожило всех в доме; слуги Бюсси, любившие своего господина, побежали его отыскивать, и многие из них еще не воротились.

— Следовательно, одно только остается для меня загадкой, — именно портрет, думал Бюсси. — Впрочем, я начинаю убеждаться, что это была одиа мечта: есть ли какая-нибудь возможность, чтоб портрет вышел из рамки? И для чего? чтоб разговаривать с доктором, у которого завязаны глаза? Петь, нет, я вижу, что я был в горячке!.. А между тем, портрет этотъбыл очарователен. У него было...

И Бюсси принялся исчислять всю красоту портрета, и померетого, как припоминал все подробности ее, сладострастный трепет, трепет любви, согревающий сердце, пробежал по горевшей его груди.

— И неужели все это мне снилось, вскрича.и Бюсси, когда доктор перовязывал ему рпну. — Mordieu! это невозможно... подобпые мечты невозможпы. Припомню еще раз.

И Бюсси стал припоминать в сотыии раз.

— Я был на балу; Сен-Люк сказал мне, что меня будут поджидать близь Бастнлии. — Я был с Аитрагом, Рибейраком и Лнваро. Я расстался с ними; пошел по набережной к ГрапШатлё... У турнельского отели я заметил людей, поджидавших меня. Оии кинулись на меня... испортили мою лошадь. Мы отчаянно дрались. Я вошел в коридор; лишился чувств, а потом... да! вот в этом-то а потом все дело: в нем заключаются горячка, бредь, мечта!.. А потом, прибавил оп со вздохом: — я лежа.и на краю рва, близь Тампля, где. августиискиии монах непременно хотт.л мена исповедать...

— Все равно, продолжал Бюсси поели краткого молчания, во время которого оп старался собрать свои воспоминаиия: — я должен узнать, что заключается еще в эгомь а потом! Доктор, неужсли мне опять прийдется пролежать в постели две недели, как в прошлый раз?

— Не зпаю. Попробуйте, можете ли пройд гп? сказал хирург?..

— Еще бы! отвечал Бюсси. — У меня точно ртуть в ногах.

— Обойдите вокруг комнаты.

Бюсси соскочпл с постели и твердыи шагом обошел комнату.

— Хороню, сказал доктор: — вам можно будет выйти, только с тем условием, чтобы вы не т.здилн верхом и не прошли десяти льё в первый день.

— Вот это дело! вскричал Бюсси. — Люблю вас, доктор, за это... однако, я в прошлую ночь видел другого доктора. Да, точно видбль... Я слпшкомъхороп о помню лицо его, и если когдапибудь встрт.чу, иепремепно узиаю.

— Не советую вам искать его, сказал доктор: — после таких ран обыкновенно елт.дует горячка, а ст. нею неразлучеи бред... Вам бы следовало это знать, потому что вы уже болиие двенадцати раз бывали ранены...

— О, Боже мой! вскричал вдруг Бюсси, пораженный внезапною мыслию: — ueужелн я лишился чувств не за дверью, а перед дверью? Неужели я не вндел на аллеи, ни лестницы, кровати с белыми камковыми занавт.сами, вышитыми золотом, пи портрета? Неужели эти разбойники, полагая, что я убит, донесли меня до тампльского рва и бросили там? В таком случае, очепьвероятно, что мне все это пригрезилось. Боже праведный! Если это правда, если они виною тех грез, который волнуют, пожирают, убивают меня, то клянусь не оставить ни одного из них жнвым!

— Советую вам не горячиться, сказал доктор: — если вы хотите поскорее выздороветь.

— Исключая, однако, доброго Сен-Люка, продолжал Бюсси, не слушал доктора. — Ои поступил со мною как друг; сегодня же отправлюсь к нему.

— Только не ранее вечера, сказал доктор: — часов в пять вы можете выйти, неранее.

— Хорошо, отвечал Бюсси: — но уверяю вас, что я вылечусь скорее, выходя со двора, нежели оставаясь в постели.

— Впрочем, и то может быть, сказал доктор: — вы во всех отношениях престранный больной; делайте как знаете; послеушайтесь только одного совета: не обнажайте шпаги до тех пор, пока эта рана не заишвет.

Бюсси обещал последовать этому совету, оделся, ириказал подать носилки и велел снести себя в дом Монморанси.

V. Как провела первую ночь брака мамзель де Бриссакили мадам де Сен-Люкх.

Луи де Клермон, более известный под именем Бюсси д'Амбуаза, причисленный к отважпейшим полководцам ХУИ столетия своим двоюродным братом, Брантомом, — был красивый, стройный мужчина и благородный дворянпн. С давнего времени, никто не славился такими дивными подвигами, как он. Короли и принцы домогались его дружбы. Королевы и принцессы приветствовали его нежнейшими улыбками. Бюсси сделался, после ла Моля, любимцем МаргаритыНаваррской, и добрая королева, одаренная от природы пежным сердцем, так была огорчена смертию прежнего своего любимца, историю которого мы рассказали, и столько нуждалась в утешении, что с безразеудною нежностью привязалась к прекрасному и храброму Бюсси д'Амбуазу, так что даже Генрих, муж ее, обыкновенно необращавший вннмапия на прихоти жены, невольно разгневался; и Франсуа никогда бы' не простил Бюсси безразеудства сестры, еслиб это обстоятельство не доставило ему предаиного друга в молодом и мужественном капитане. И в этот раз, герцог пожертвовал своею любовию тому глупому, нерешительному честолюбие, которое во всю жизнь заставляло его страдать.

Но посреди всех своих военных, честолюбивых и любовных успехов, Бюсси оставался тем, чем может быть душа т недоступная иикаким человеческим слабостям; и тот, которому неизвестен был страх, не знал и любви до того самого времени, с которого начинается рассказ наш. Это могучее сердце, бившееся в груди простого дворянина, было чисто и девственно, подобно алмазу, до которого не касалась еще рука ювелира и который тодькочто вышел из руды, где созревал под одними солнечными лучами.

ГенрихъЛИИ предлагал ему свою дружбу, и Бюсси отказался от нея, отвечав, что друзья Генриха были лакеи, а иногда и хуже, и что такое зваиие казалось ему недостойным!» его имени, Генрих III молча перенес это оскорбление, усилившееся еще тем, что Бюсси поступил в свиту Франсуа. Надо сказать, что Франсуа был столько же повелителем Бюсси, сколько сторож зверинца бывает повелителем льва: он кормит и ухаживает за львом, чтоб тот не съел его. Таков был Бюсси, которого Франсуа употреблял орудием личной своей мести. Бюсси это очень хорошо понимал, но молчал, потому что такая роль нравилась ему.

Он составил себе. теорию наподебие девиза Роанов, которые говорили:

«Roi ne puis, prince ne daigne, Rohan je suis».

/'Королемь не могу быть, принцем не хочу, а Роан я есмь.)

Бюсси же говорил:

— Я не могу быть королем Франции, но герцог анжуйский может и хочет быть им; яже буду править герцогом анжуйским.

И точно он правил им.

Когда слуги Сен-Люка увидели, что у дома остановился страшный Бюсси, они побежали известить о том мосьё де Бриссака.

— Дома ли де Сен-Люк? спросил Бюсси, выглянув из носилок.

— Никак нет, отвечал привратник.

— Где же он теперь?

— Не знаю, отвечал достойный слуга. — Вс в домВ в сильном беспокойств. Мосьё де Сен-Люк не возвращался со вчерашнего вечера.

— Ба! вскричад Бюсси с изумлением. — Неужели?

— Точно.

— А мадам де Сен-Люк?

— О! она другое дело.

— Дома?

— Дома.

— Доложите же ей,"что я весьма бы желал засвидетельствовать ей мое нижайшее почтение.

Пять минут спустя, посланный воротился с ответом, что гжа де Сен-Люк с болыпим удовольствием приймет г. де Еюссй.

Бюсси спустился с бархатных подушек и начал всходить по парадной лестнице; Жанна ДеКоссё вышла на встречу молодому человеку до середины приемнони залы. Она была оченьблиздна, и черные как вороново крыло волосы ее придавали ее бледности цввт пожелтевшей слоновой кости; глаза ее раскраснелись от тягостной безеонницы, а на щеках как бы виднвлся сребристый елвд недавней слезы, Бюсси, которого эта бледность сначала заставила улыбнуться и который готовил уже комплимент, соответственный обстоятельствам вдруг остановился, заметив признаки истинной горести.

— Добро пожаловать, мосьё де Бюсси, сказала молодая женщина: — добро пожаловать, хотя приход ваш не предвещает мне ничего доброго.

— Что вы говорите? спросил Бюсси: — отчего приход мой кажется вам зловещим?

— Ах! у вас был иоединок с Сен-Люком в эту ночь, не правда ли? призиаиитесь!

— У меня? с СенЛгоком? повторил Бюсси с изумлением.

— Да. Оп удалил меня, чтоб наедине переговорить с вами. Вы принадлежите герцогу анжуйскому, а он королю. Вы поссорились. Не скрывайте от меня ничего, умоляю вас! Вы доляшы понять мое беспокойстгсо. Он ушель с королем, но вы могди сойдтись после. Скажите правду, что случилось с Сен-Люком?

— Я не могу приндти в себя от изумления, отвечал Бюсси. — Я ожидал, что вы с участием осведомитесь о моей рани, а вы от меня же требуете отчета!

— ДеСен-Люк ранил вас; вы дрались! вскричала Жанна. — А! вы видите, что я не ошиблась...

— Совст.м нет, сударыня, он не дрался... покрайнеймер со мною он не дрался и — благодаря Бога! — не он меня ранил. Мало того: еслиб я послушался его, так сам не был бы ранен. Иеужели он вам не сказал, что мы теперь друзья?

— Как же мог он мне это сказать, если я не видала его?

— Вы его не видали? следовательно то, что мп говорил ваш привратник, справедливо?

— Что он вам говорил?

— Что г. де Сен-Люк не возвращался домой с одиннадцати часов вечера. Неужели вы, в самом деле, не видали его с тех пор?

— Нет!

— Но где же он моясет быть?

— Я вас об етом спрашиваю.

— О, расскажите, расскажите! сказал Бюсси, который понял, в чем было дело: —.это весьмазабавно.

Бедная молодая женщина с изумлением посмотрела на Бюсси.

— Нет. Я хотел сказать, что это весьмаприскорбно, поправился Бюсси. Я лишился столько крови, что совсем растерялся. расскажите мн эту плачевную историю, сударыня, расскажите.

И Жаниа рассказала все, что знала, тоесть приказание Генриха III Сен-Люку проводить его, и возвращение слуг от запертых ворот Лувра.

— А, понимаю! сказал Бюсси.

— Что вы понимаете? спросила Жанна.

— Его величество увел с собою Сен-Люка в Лувр, и иопав туда, Сен-Люк улее не мог выйти.

— Отчего же он не мог выйдтп?

— Л! оттого... что...

Бюсси был в большом затруднении.

— Сударыня! отвт.чал он наконец: — я не могу открывать вам таиин государствешшх.

— Но я была после'Б того в Лувр с отцом моим.

— Что же?

— Стражи отвечалн нам, что они ничего не знают, что, должно быть, мосьё де Сен-Люк вернулся домой.

— Это еще более доказывает, что он в Лувр, сказал Бюсси.

— Вы думаете?

— Я в томх уверен, и если вам самим угодно увъриться...

— Каким образом?

— Ступайте сами в Лувр.

— Разве это послеужит к чемунибудь?

— Разумеется.

— Но мне ответят то же, что прежде отвечали, потому что, еслиб он въсамомъдт.лт. был там, зачпм бы им не пустить меня к нему?

— Хотите идти в Лувр?

— Зачем?

— Видеть Сен-Люка?

— Но говорят вам, что его там нет.

— Э, mordieu! А я говорю вам, что он там.

— Странно...

— Нет, оченьнатурально.

— Но развь вас пустят в Лувр?

— Разумеется. Я не мадам де Сен-Люк.

— Вы изумляете меня...

— Пойдемте только со мною.

— Но я вас не понимаю. Вы говорите, что жена Сен-Люка не может войти в Лувр, а междутиш зовете меня с собою?

— Вы меня не понимаете, сударыня; я проведу в Лувр не жену Сен-Люка... Женщину — в Лувр... фи!

— Слвдовательно, вы емветесь надо мною... и смъетесь в такую минуту... это жестоко!

— Совсем пет! Выслушайте меня: вам двадцать лет, вы высоки ростом, стройны, глаза у вас черные... вы очень похожи на моего пажа... понимаете?., того хорошенького мальчика, которому вчера великолепный костюм был так кълицу?

— Ах, какое безразеудство! вскричала Жанна покраснев.

— Другого средства я не знаю. Хотите ли вы видеть Сен-Люка? говорите.

— О! я бы отдала все на свети, чтоб увидиться с ним.

— Так я пока.ку вам его, не требуя сх нас ничего.

— Но...

— Другого средства нет.

— Извольте; я готова исполнить ваше желание; только как достать костюм этого молодого человека?

— Об этом не беспокоитесь. Я пришлю вам один из совершенионовых костюмов, приготовленных для моих пажеии к первому балу вдовствующей королевы, и выберу для вась тот, который будет вам впору; потом мы сойдемся сегодня вечером в условленном месте, — хоть в УлицеСснтОнорё, а оттуда...

— Оттуда?

— Оттуда мы вместе отправимся в. Лувр.

Жапва засмеялась и подала руку Бюсси.

— Простите миг. мои подозреиия, сказала опа.

— С удовольствием. Вы доставляете мне средство участвовать в шутке, которая раземешит всю Европу. Следовательно, я же у вас в долгу.

И, расставшись с молодой женщиной,.оп воротился к себе, чтоб заняться приготовлеииями к замышляемому маскараду.

Вечером, в известный час, Бюсси и мадам де Сен-Люк встретились у СержантскойЗаставы. Если б на молодой женщине не был костюм пажей Бюсси, он внкак бы не узнал ее. Опа была очаровательна. Поменявшись несколькими словами, они направились к Лувру.

В конце УлицыфоссёСенЖермеп, они встретили большое общество, заградившее им дорогу.

Жанна испугалась.

По Факслам и костюмам, Бюсси узнал свиту герцога апжуиского, а по негони лошади и белому бархатному плащу самого герцога.

— А! сказал Бюсси, обратившись к Жанне: — вы не звали, как иройдти в Лувр; успокойтесь: теперь вы войдете туда с большим церемониалом.

— Ваше высочество! закричал Бюсси герцогу анжуйскому.

Не смотря на шум от лошадей и говора всадпнков, звуки эгого голоса достигли до слуха принца.

Он оглянулся.

— Бюсси! вскричал оп радостно: — я думал, что ты смертельно ранен и ехал к тебе с визитом.

— Ваше высочество, отвечал Бюсси, не поблагодарив даже принца за внимание: — если я не убит, так обязан этим одному себе. По истипе, вы посылаете меня в славные западни! Бал Сен-Люка походил вчера на притоне разбойников. Они высосали у меня порядочное количество крови.

— Клянусь смертию, Бюсси, что они дорого заплатят за твою кровь!... Я отомщу за каждую каплю.

— Полиоте, отвечал Бюсси с своею обыкновенной) смелостию: — это вы только говорите, а на деле вы улыбнетесь первому из разбойников, который вам попадется. Хорошо бы еще, еслиб, улыбаясь, вы показывали зубы, а то игиит! у вас губы слншкомъплотно сжаты.

— Ступай же за мною в Лувр, сказал принц: — и ты увидишь!

— Что я увижу, ваше высочество?

— Ты увидишь, как я буду говорить с братом.

— Послушайте, ваше высочество, я не пойду с вами вь Лувр, если на мою же голову упадет вся вина. Выговоры хороши для мииьйонов, а не для меня.

— Будь спокоеп; я принял это дело к сердцу.

— Обещаетесь ли вы, что расправа будет хороша?

— Ты останешься доволен... Ты, кажется, еще колеблешься?

— Ваше высочество... я так хорошо вас знаю...

— Ступай, говорят тебии. Это свидание паделает шума.

— Теперь ваше дело устроилось, шеинул Бюсси на ухо молодой графинт.. — Между добрыми братьями, обожающими друг друга, будет страшная ссора... а вы между тем увидите Сен-Люка.

: — Ну, что? спросил герцог: — ришшлся ли ты, или хочешь, чтоб я дал тебь честное слово?

— О, нет! вскричал Бюсси: — это нринесот мне; несчастие. Каке бы то ни было и что бы ни случилось, я последую за вами; а если меня оскорбят, так я сумею отмстить за себя.

И Бюсси пошел рядом с принцом, между тем, как новый паж его пошел за пим.

— Нет, нет, сказал принц, отвечая иа последнюю угрозу Бюсси: — это дело до тебя не касается, мой храбрый дворянин! я беру на себя мщение. Послушай, сказал он, поиизив голос: — я знаю убиииц.

— Ыеужели? сказал Бюсси: — вы трудились разви.дывать?

— Я сам видел их.

— Будто? спросил Бюсси с изумлением.

— Да; у меня было дело близь Сент-Антуанских ворот. Они сперва напали на меня и чуть не убили, вмт.сто тебя. А! я не знал, что эти разбойники поджидали тебя!... не то...

— Что же бы вы сделали?

— Твой новый паж был с тобою? спросил принц, не договорив угрозы.

— Нет, ваше высочество, я был один, отвечал Бюсси: — а вы?

— Я был с Орильи; но отчего же ты был один?

— Потому что хочу сохранить прозвище храброго, которое они мил сами дали.

— Они ранили тебя? спросил принц, быстро уклоняясь от колкостей Бюсси.

— Я не хочу говорить им этого; иначе они слпшком обрадуются; отвиичал Бюсси: — но они проткнули мне бок.

— Злодеи! вскричал принц. — Орильи был прав, когда говорилт, что у них злой умысел.

— Как! сказал Бюсси: — вы видели засаду? вы были с Орильи, который почти так же хорошо играегь шпагою, как на лютн? он сказал, что у этих людей был злой умысел... вас было двое, а их было только пятеро, и вы не остались там, чтоб видеть, что они затевали, и чтоб защищать того, на которого намеревались напасть?

— Что же делать! я не знал, кого они поджидали.

— Чорт возьми! вы должны же были звать, что они могли поджидать только кого-нибудь из ваших друзей! А так как только я один имею дерзость и мужество быть вашим другом, то не трудно было угадать, что они добирались до меня.

— Да,' ты прав, мой добрый Бюсси, сказал Франсуа: — это не пришло мне в голову.

— Что делать! проговорил Бюсси со вздохом, как бы не находя других слов, чтоб выразить то, что думал о герцоги.

Прибыли в Лувр. У ворот герцог анжуйский был встрьчен капитаном и стражею. Строго было приказано никого не впускать. Но оченьпонятно, что это приказание не простиралось на первую особу в королевстве после короля. Принц вошел со всею свитою под арку подъемиого моста.

— Ваше высочество, сказал Бюсси, вступив на почетный двор: — ступайте на расправу и не забывайте, что вы мнии обещали. Мне же надобно идти по своему делу.

— Ты уходишь от меня, Бюсси? с беспокойством сказал принц, надеявшийся на присутствие капитана.

— По необходимости; но не боиитесь: в самый разгар расправы я явлюсь к вам. Только кричите громче, ваше высочество, чтоб я издали услышал, потому что если я не услышу вашего крика, так пе прийду.

ИИотом, в то самое время, когда герцог входил в большую залу, он с Жанной пробрался во внутренние покои.

Бюсси зиал Лувр как свой дом. Он прошел по потаенной лбстнице и дошел до передней.

— Подождите меня здесь, сказал он Жаннв.

— О, Боже мой! вы оставляете меня одпу? со страхом произнесла молодая женщина.

— Это необходимо; я должен очистить вам дорогу.

VI. цродолжение.

Бюсси пошел прямо в оружейпыии кабииет, столько любимый королем Карлом IX и, но новому распоряжению и расположенно, превратившийся в спальню короля Генриха III. Карль IX, корольохотник, королькузиец, корольпоэт, украсил эту комнату ружями, охотничьими рогами, манускриптами книгами. Генрих III украсил ее двумя постелями, бархатпою и атласною, довольнобезнравственными картинами, талисманами, восточными благовонными порошками, нарамниками, освященными папой, и коллекцией отличнеииших рапир.

Бюсси очень хорошо знал, что не застанет Генриха в этой комнат, потому что брат просил у него аудиенции в большом кабинете; но он знал также, что возле комнаты короля быль покой кормилицы Карла IX, в котором теперь жил тот любимец Генриха, который был в чести. Но так как Генрих III был чрезвычайнонепостоянен в своей дружбе, то в этой комнат попеременно жили Можирон, д'О, д'Эперион, Келюс и Шомберг, а в настоящее время в ней, вьроятпо, был заключен Сен-Люк, к которому король внезапно почувствовал такое расположеиие, что похитил его у жены.

Генриху III, человеку странной организации, королю то мелочному, то глубокомысленному, то трусливому, то мужественному, вечно скучавшему, беспокойному, задумчивому, нужны были постоянные развлечения, — днем: шум игры, движение, маскарады, интриги; — ночью: свет, болтовня... Генрих III — единственное лицо этого характера, встречающееся в повт.йшей истории... Он должен был родиться несколькими столетиями прежде, на Востоке, и царствование его должно было составлять нечто среднее между царствованием Нерона и Гелиогабала.

Так как Бюсси полагал, что Сен-Люк занимал комнату кормилицы, то он постучался у двери в переднюю, общую этим двум покоям.

Капитан стражей отворил дверь.

— Мосьё де Бюсси! вскричал он с изумлением.

— Точнотак, любезный мосьё де Нансей, отвечал 'Бюсси: — король приказал мне переговорить с Сен-Люком.

— Хорошо; доложите мосьё де Сен-Люку, что его спрашивают от имени короля.

Чрез отверстие полурастворенной двери, Бюсси бросил взгляд пажу. Потом, обратившись к Нансею, енроспль:

— Что делаег наш бедный Сен-Люк?

— Он играет с Шико, в ожидании короля, который пошсл на аудиенцию, испрошенную у него его высочеством герцогом анжуиским.

— Позволите ли вы пажу моему подождать здесь? спросил Биоссн капитана стражи.

— Охотно.

— Жан, ступай сюда, сказал Бюсси молодой женщине, о рукою указал еии амбразуру окна, в которую она поспешно удалилась.

Едва она скрылась туда, как вошел Сен-Люк. ИИансеии отступила из скромности.

— Что нужно еще от меня королю? сказал Сен-Люк резким голосом и с досадой. — Ах, это вы, мосьё де Бюсси!

— Я, мои добрыии Сен-Люк; но прежде всего...

Он пошизил голос.

— Прежде всего, благодарю вас за оказанную мин услугу.

— Услуга эта была естественна, отвечал Сен-Люк: — я не хотел, чтоб такой благородный и мужественный дворяпин, как вы, был убит изменническим образом.

— Меня чуть не убили... за малым дело стало... но в подобных случаях и малость важна!

— Что вы говорите?

— Я говорю, что отделался раной, за которую, однако, щедро заплатил Шомбергу или д'Эпернону, не знаю хорошенько. Что же касается до Келюса, то он жив только благодаря крепости своего черепа. Мне в жизнь не случалось еще встречать такого крепкого черепа!

— расскажите, пожалуйста, свое приключение; это развлечет меня, сказал Сен-Люк, зевнув с паслаждением.

— Теперь некогда, любезный Сен-Люк. — Я пришел сюда совсем за другим. Вам, кажется, здесь ужасноскучно?

— Что и говорить!

— Так я пришел развлечь вас... Чорт возьми, услуга за услугу.

— Вы правы, и ваша услуга гораздобольше моей. От скука скорее можно умереть, пежели от шпаги; она действуете медленнее, но вврнее.

— Бедный граф, сказал Бюсси: — следовательно, я не ошибался; вы в плену?..

— В жесточагишем плену. Король уверяете, что только моя веселость может разееять его. Это оченьмилостиво, и потому со вчераганего вечера я сделал ему более гримас, нежели его обезья.на, и паговорил более грубостей, нежели шут его.

— Скажите же, не могу ли я вам оказать какую-нибудь услугу?

— Можете, и весьмабольшую, отвечал Сен-Люк: — сходите, пожалуйста, ко мне, или, лучше сказать, к де Брпссаку, и успокойте мою бедную жену, которая, вероятно, очень тревожится и находить мое повсдение странным.

— По что мне сказать сии?

— Сказките, что вы видите — что я в плену и что со вчерашнего вечера король толкуегь мне о дружбе так, как Цицерон нисал об неии, и о добродетели — так, как Сократ иснолнял ее.

— Что же вы отвечаете ему?

— МогЫеи!... л отвечаю. что в дружбе я пепостоянеи и добродетели не знаю; не смотря иа то, оп продолжает вздыхать и повторяет: «ах, Сен-Люк! неужели дружба — только мечта? неужели добродетель пустой звук?..» Когда ему надоест повторять это пофранцузски, "он принимается говорить то же самое полатине, а потом погречески.

При этих словах, паж, которого Сен-Люк пре; кде не замЬтил, громко засмеялся.

— Что делать, любезный друг! Он надеется тронуть вас. Bis repetita placent, а тем более ter. И так, вы никакой услуги от меня не требуете?

— Ах, Боже мой! Есть еще одна... но я не смею...

— В таком случаи то, о чем вы меня просили, исполнено.

— Как?

— Я угадывал, куда вы попались, а потому все рассказал вашей жене. е

— Чтб же она отвечала?

— Она сначала не хотела верить. Но, прибавил Бюсси, бросив косвенный взгляд на амбразуру окна: — я надеюсь, что наконец убедил ее. Следовательно, требуйте от меня другой услуги, болеетрудной, ' пожалуй даже невозможной; тогда мне будет приятнее услужить вам.

— В таком случае, прилетите на крылатом коне к моему окну и умчите меня к жене. Потом, если вам угодно, можете опять воротиться на луну.

— Друг мой, это можно устроить гораздопроще: пусть жена ваша прийдет к вам.

— Сюда?

— Да, сюда.

— В Лувр?

— Разумеется, в Лувр. Это гораздозабавнее. Не правда ли?

— Еще бы, mordieu!

— Тогда вы не будете больше скучать?

— Не буду, клянусь!

— Потому что ведь вы здесь скучаете?

— Спросите Шико. С самого утра я возпенавидел его и три раза вызывал на поединок. Он так озлился, что при других обстоятельствах, я умер бы со смеху, а тут даже не улыбнулся. Только если это будет еще продолжаться, я без шуток убью его нли дам ему убить себя.

— Э! это очень может случиться; вы знаете, что Шико мастерски владеет шиагоии. В гробу вам будет еще скучные, нежели здесь, поверьте!

— Не думаю.

— Послушайте, чжазал Бюсси, смеясь: — хотите ли, я дам вам своего пажа?

— Мце?

— Да, чудесного мальчика.

— Благодарю, отвечал Сен-Люк: — я ненавижу этих мальчишек. Король предлагал мне послать за тъмь из моих пажеии, которого я люблю более других, но я отказался. Предложите его королю; он обзаводится новыми пажами. Вышедши отсюда, я буду держать у себя в дом одну женскую прислугу.

— Ничего, сказал Бюсси, продолжая смеяться: — возьмите только моего пажа.

— Бюсси! возразил Сен-Люк с неудовольствиём: — перестаньте насмехаться.

— Послушайтесь, возьмите.

— Пе хочу.

— Да говорят вам, что останетесь довольны.

— Нет, нет, нет, сто раз нет!

— Эии, паж! поди сюда.

— Mordien! вскричал Сен-Люк с негодовапием.

Паж приближался краснея.

— О! произнес Сен-Люк с краииним изумлением, узнав Жанну в ливрее Бюсси.

— Ну, что? спросил Бюсси: — отослать его?

— ИИьт, нет! вскричал Сен-Люк, только совсем другим тоном. — А, Бюсси! Бюсси! я вам навеки обязан!

— Вы забываете, Сен-Люк, что за нами подсматривают.

— Правда, отвечал Сен-Люк, и, ступив уже два шага к женв, скоро отступил иазад.

Вьсамомъделе, г. де Иансей, изумленный слишкомъвыразительным движепием Сен-Люка, стал уже прислушиваться, как вдруг сильный шум в аудиенцзалв привлек его внимание.

— Ах, Боже мой! вскричал Нансей: — кажется, король на когото гпизвается!

— В самом деле? возразил Бюсси с притворным беспокойством: — уж не на герцога ли анжуйского, с которым я пришел?

Капитаи стражей прикризпил шпагу к боку и пошел к галсрет, из которой слышался шум. — Хорошо ли я устроил дела? спросил Бюсси, обратившись к Сен-Люку.

— Что же еще? спросил последний.

— То, что король теперь ссорится с герцогом анжуиским; а такькак это должно быть оченьлюбопытно, то я бегу туда. Воспользуйтесь суматохой, — не для того, чтоб бежать, потому что от короля пе уиидете, а для того, чтоб спрятать здесь этого прелестного пажа, которого я дарю вам... Возможно ли это?

— Конечно, возможно. Да хоть бы и не было возможно, так должно быть! По счастию, я притворился больным и не выхожу из комнаты.

— В таком случае, прощайте, Сен-Люк; а вы, сударыня, не забывайте меня в своих молитвах.

И Биоссй, радуясь шуткв, которую сыграл над Генрихом III, вышел из передней и поспг.шил в галерею, гд король, раскрасневшийся от гнева, доказывал герцогу анжуйскому, иоблвдневшему от ярости, что в приключении прошедшей ночи Бюсси сам был зачинщиком.

— Ал утверждаю, кричал герцог анжуйский: — что д'Эпернон, Можирон, Шомберг, д'О и Келюс поджидали его у турвельского отеля.

— Кто вам это сказал?

— Я сам иииидт.и их, государь! собственными своими глазами видйл!

— В темиот, не правда ли? На дворе было темно, как в труби.

— Я не по лицу и узнал их.

— Л по чему же? по спин?

— Нет, ваше величество, по голосу.

— Разв они говорили с вами?

— Мало того: они приняли меня за Бюсси, и напали на меня.

— На вас?

— Да, на меня.

— А зачем вы ходили к СентАнтуанскимъБоротам?

— Это мое дт.ло.

— Я хочу знать это. Я сегодня любопытен.

— Я шел к Манасесу.

— К Манасесу? к Жиду?

— Вы же ходите к Руджиери, чернокнижнику.

— Я хожу куда мн вздумается; ина то я король!

— Это пе причина.

— Я вам говорил и говорю, что Бюсси был зачинщиком.

— Бюсси?

— Да.

— Гд?

— На бале у Сен-Люка.

— Бюсси вызвал пятерых разом! Полноте, гОсударь, Бюсси храбр, но не безразеуден.

— Mordieu! Я вам говорю, что сам слышал его вызов!... И что тут удивительного? Не смотря на в'с возражепия, я знаю, что он ранил Шомберга в ляжку, д'Эпернона в руку, а Келюса почти убил.

— ИИеужели? сказал герцог: — он мнт. не говорить этого. Надо поздравить его.

— Я, сказал король: — никого поздравлять не буду, но покажу примвр строгости над этим забиякои.

— А я, возразил герцог: — которого ваши друзья оскорбляют не только в особь Бюсси, по и в его собствеппоии, я докажу, что я брать ваш, и что в целони Франции не должно быть человека, кромв вашего величества, который осмвлилсл бы смотрвть мин прямо в глаза, и который не питал бы ко мил, если не уважения, так страха!...

В это время вошел Бюсси в зелеиом атласном костюмв, украшениом розовыми лентами.

— Ваше величество, сказал он, наклонившись пред Генрихом III: — благоволите принять выражение моего глубочаиишого почтения.

— Pardicu! вот он и сам, сказал Генрих.

— Ваше величество изволили говорить обо мне? спросил Бюсси.

— Да, отвечал король: — и оченьрад, что вас вижу; не смотря на то, что мне говорили, вы совершепнозоровы... лицо ваше сввжъе, нежели было когда-нибудь...

— Ваше величество, я должен иметь сегодня чрезвычаииосвежин цввт лица, возразил Бюсси: — потому что лишняя кровь портить цввт твла.

— Если вас побили, если ранили вас, мосьё де Бюсси, так жалуиитесь, и я удовлетворю вас.

— Позвольте заметить вашему величеству, что меня не побили, не ранили, и что я не жалуюсь.

Генрих с изумленисм посмотрел на герцога анжуйского.

— Что же вы говорили? спросил он.

— Я говорил, что Бюсси получил глубокую рану в бок.

— Правда ли это, Бюсси? спросил король.

— Если это говорит его высочество, так должно быть правда, отвечал Бюсси.

— И, получив рану в бок, спросил Генрих: — вы не жалуетесь?

— Я пожалуюсь вашему величеству только в таком случаи, когда мив отрубят правую руку, и тем лишат средства мстить. Впрочем, продолжал отчаянный дуэлист: — и в этом случае я сумею отомстить за себя лввой рукоии.

— Дерзкий! проговорил Генрих.

— Ваше величество, сказал герцог анягуйскип: — вы говорили об удовлетворении: исполняйте же обещание — я больше ничего не требую. Прикажите сделать слвдствие, назначьте сами судей, чтоб можно было узнать, кто был не зачинщиком, убийцеии!

Генрих покраснвл.

— Нет, отвечал Генрих: — я не хочу знать, на чьей сторопи вина, и лучше — прощу всех. Я желаю, чтоб эти свирепые враги примирились, и очень сожалею, что здесь нет Шомберга и д'Эперпона, которых раны задержали дома. Скажите, герцог, кто из моих друзей был самый ожесточенный, по вашему мнению? Скажите: вы должны это знать, если уверяете, что видели их.

— Келюс, отвечал герцог анжуйский.

— Ваше высочество не ошиблись, отвечал Келюс: — и я в том не отпираюсь.

— В таком случае, сказал Генрих: — пускай мосьо деFrocсп и Келюс примирятся за всех.

— О! что это значпт, ваше величество? сказал Келюс.

— Это значить, что я хочу, чтоб вы сейчас же обнялись здесь, при МНВ.

Келюс нахмурился.

— Что же, синьйор? вскричал Бюсси, произнося слова с итальянским акцентом и сделав любимый жест итальянских комедиантов: — неужели вы, синьйор, откажете мне в этой ласке?

Выходка эта была так неожиданна и исполнена с таким комизмом, что сам король засмеялся. Бюсси, подогпед к Келюсу, продолжал:

— Синьйор, обнимемся: король приказал. И он бросился к нему на шею.

— Надеюсь, что это только комедия? сказал шепотом Келюс. ' — Не беспокойтесь, отвечал Бгоссц шепотом же: — рано ли, поздно ли, мы встретимся.

Келюс, красный и растрепанный от объятий Бюсси, отступил в бвшенствв.

Генрих опять нахмурил брови, а Бюсси, раскланявшись с ужимками итальянского комедианта, сделал пируэт и удалился из аудиенцзалы.

Этой комической выходкой он приобрел себе смертельного врага.

VII. Как ложился спать король Генрих III.

Послв этой сцены, начинавшейся трагедией, кончившейся комедией, и слух о которой в несколько минут распространился по всему городу, король, сильноразгнъваниыии, пошел к своему покою, сопровождаемый шутом, просившим ужинать'.

— Я не голоден, сказал король, переступая за порог своей комнаты.

— Верю, возразил Шико: — но я с ума схожу от голода; я

Король не обратил внимания на послепдния слова. Опт. расстегнул застежку своей мантильи, бросил ее на кровать, спял ток, утверждеипыии на голов его длинными черными булавками, и бросил на кресло; потом, паправив шаги к коридору, ведшему в комнату Сен-Люка, которая отделялась от его спальни одною стеною, сказал:

— Жди меня, шут, я сейчас ворочусь.

— О, не торопись, не торопись! отвечал Шико: — я даже желаю, продолжал оп, прислушиваясь к удалявшимся шагам Генриха: — чтоб ты дал мпт» время приготовить тсбт, малеиький сюрприз.

Потом, когда шаги совершенно утихли, он отворил дверь в переднюю и закричал:

— Эй! кто-нибудь!

Явился слуга.

— Король передумал и приказал подать ужин, сказал Шико: — деликатный ужин для него и для Сен-Люка. Слышишь? И вина пе жалеть. Ступай!

Слуга побежал исполнять приказанис Шико, полагая, что это было приказание короля.

Генрих же, как мы уже сказали, пошел в спальню Сен' Люка, который, зная, что король прийдет, лег в постель и приказал старому слуге читать вслух молитвы. Слуга этот прннадлежал Сен-Люку и, последовав за пим в Лувр, попался в плен вместт. с ним. На позолоченом кресл, в углу, опу' стив голову на руки, спал крепким сном паж, которого привел Бюсси.

Король одним взором окинул комнату.

— Что это за молодой человек? спросил он Сен-Люка с беспокойством.

— Ваше величество сами позволили мне взять одного из пажей моих.

— Конечно, отвечал Генрих III.

— И я воспользовался позволением.

— А!

— Может быть, ваше величество раскаяваетесь в том, что позволили мии это развлечение? спросил Сен-Люк.

— Нет, сын мой, нет; напротив, я желаю, чтоб ты имел развлечение. Ну, как ты себя чувствуешь?

— У меня сильная лихорадка.

— В самом деле, у тебя горит лицо. Дай пощупать пульс; ты знаешь, я такиразумею коечто в медицине.

Сен-Люк с видимым неудовольствием подал ему руку.

— Да, сказал король, жар и волнение в крови.

— Я оченьнездоров, ваше величество, сказал Сен-Люк.

— Не бойся, я пришлю к тебе своего врача.

— И сам буду ухаживать за тобою...

— Ваше величество, я не потерплю...

— Я велю поставить себе в твоей комнате кровать, Сен-Люк. Мы будем беседовать целую ночь. Мне надо о многом переговорить с тобою.

— Ах! вскричал Сен-Люк с отчаянием: — вы говорите, что знаете толк в медицине, уверяете меня в дружбе, а между тем не хотите давать мне спать. МогЫеи! у вас странная манера лечить больных! МогЫеи! у вас страшиыии способ доказывать дружбу.

— Как? ты хочешь остаться один в этом положении?

— Ваше величество, со мнони паж, Жан.

— Но он спить.

— Так и следует; покраиипеймере, оп мне самому не мешает спать.

— Позволь мне, по крайней мере, остаться с ним. Я буду разговаривать с тобою только тогда, когда ты проснешься.

— Ваше величество, я бываю очень сердит, когда просыпаюсь;

чтоб терпеливо сносить грубости, надобно привыкнуть ко мне, которые я говорю при пробуждении.

— Хорошо; так прийди ко мне на минуту.

— А после, когда вы ляжете, я буду свободен?

— Совершенно.

— Извольте; только уверяю вас, я буду плохой собеседнике. Мне ужасно спать хочется.

— Ничего! Ты можешь зевать сколько тебе угодно.

— Какое тиранство! сказал Сен-Люк: — ведь у вас и без меня много друзей.

— Да. хороши друзья! Бюсси отделал их порядком. У Шомберга проткнута ляжка; у д'Эпернона ранена рука; Келюс не пришел еще в себя от вчерашнего удара и от сегодняипних объятиии. Остается д'О, который чрезвычайно надоедает мне, и Можирон, который на меня дуется. Скорее! разбуди этого пажа оденься.

— Ваше величество, я бы желал, чтоб вы удалились...

— Зачем?

— Уважение к...

— Что за вздор!

— Через пять минут я буду у вас.

— Ну, хорошо! Через пять минут я жду тебя; только пе больше пяти минут; слышишь? и в эти пять минут придумай какую-нибудь забавную историю, чтоб я мог посмеяться.

За тем, король, достигнувгаий половины того, чего желал, удалился в половину удовлетворенный.

Едва дверь затворилась, как паж вскочил с кресла.

— Ах, Сен-Люк, вскричал он, когда замолкли таги короля: — вы хотите оставить меня. Боже мой, какое мучение! Я умираю со страха. Если узнают...

— Милая Жанна, отвечал Сен-Люк: — Гаспар защитите вас! и он указал на старого слугу.

— В таком случае, мне лучше уйдти, отвечала молодая женщина, покраснев.

— Если вам непременно угодно, Жанна, сказал Сен-Люк с грустию: — я прикажу проводить вас в дом Монморанси, потому что только мне запрещено выходить отсюда. Но если вы так же добры, как прелестны, если вы расположены хоть несколько к бедпому Сен-Люку, подождите его здесь несколько минуть. Я столько буду жаловаться на головную боль, на нервы и желудоЕи, что надоем королю, и он пошлет меня спать.

Жанна опустила глаза.

— Ступайте же, сказала она: — я подожду; но я вам скажу то же, что король: не оставайтесь долго.

— Жанна, милая Жанна! вы очаровательны! сказал Сен-Люк: — я не замедлю к вам воротиться. Впрочем, мне пришла мысль, я обдумаю ее хорошенько и вернувшись сообщу вам.

— Мысль... которая освободить вас?

— Надеюсь.

— Так идите же скорее.

— Гаспар, сказал Сен-Люк: — не впускай никого сюда. Если я не вернусь через четверть часа, запри дверь ключом и принеси мне его. Потом ступай домой и скажи, чтоб никто не беспокоился о графине; сам же приходи завтра.

Гаспар улыбаясь обещал исполнить приказапия, который молодая женщина выслушивала краент.и.

Сен-Люк нежно поцеловал руку жены и нобежал в комнату Генриха, начинавшего уже беспокоиться.

Жанна, оставшись одна, робко спряталась за широкий занавес кровати и там с беспокойством придумывала средство выйти с торжеством из странпого положения, в котором находилась.

Сен-Люк, вошедши в комнату короля, был поражен сильным сладострастным ароматом, распространявшимся в воздухе. Генрих в самом деле наступал на цветы, которыми был усеян ковер; розы, жасмины, ФИалки, гвоздики составляли, не смотря на зимнее время, мягкий и благовонный ковер короля Генриха III.

Комната, плэфон которой был расаисан прекрасною живописью на холсте, была меблирована, как мы уже сказали, двумя кроватями, из которых одна была так широка, что занимала почти треть комнаты. Эта кровать была украшена обоями, сотканными из шелка и золота, и изображавшими историю Ценея или Денисы, то в виде женщины, то в виде мужчины; превращения эти были выражены, как оченьнонятыо, в самзых Фантастическисладострастпыхь Формах. Балдахип кровати быд из парчи с шелковыми узорами, а у изголовья виднвлся великолвпновытканныи герб короля.

У окон были те же обои, как у кроватей, а диваны и кресла обиты тою же материею, из которой были занаввсы у оконх и кровати. Посреди плафона, на золотой цьпочке висела серебряная, позолоченная лампа, в которой горело масло, распространявшее в воздухв нижное благоухание. По правую сторону кровати, золотой сатир держал в руках канделабр, в котором горели четыре свечи из розового воска, также иадушенного. Эти восковые сввчи, толщиною в палец, разливали нежный сввт, который, вмвств со сввтом лампы, озарял комнату.

Король, опустив голые ноги иа цветы, которыми был усеян пол, сидел в кресле из черного дерева с золотыми украшениями; на коленях у него было семь или восемь щенков испанской породы, которых нвжные мордочки приятно щекотали ему руки. Двое слуг разбирали и завивали волосы короля, причесанные вверх, усы, загнутые крючками, и рвдкую, клочковатую бороду.

Третий слуга покрывал лицо короля розовым маслом странного вкуса и самого сладострастного запаха.

Генрих сидвл с закрытыми глазами, с величием и важностью иадийского божества.

— Сен-Люк! говорил он: — где Сен-Люк?

Сен-Люк вошел.

Шико взял его за руку и нодвел к королю.

— Вот, сказал он Генриху: — вот он, твой друг Сен-Люк; прикажи ему тоже вымазаться, или, лучше сказать, выпачкаться твоим маслом; потому что если ты не приймешь эту необходимую предосторожность, то может случиться весьманеприятное обстоятельство: или тебе покажется, что от него нехорошо пахнет, или ему покажется, что от тебя слишкомъхорошо пахнет. Эй, сюда масла и гребенки! вскричал он, опустившись в кресло против короля: — я тоже хочу попробовать, хорошо ли пачкаться!

— Шико, Шико! вскричал Генрих: — твоя кожа слишкомъсуха, и поглотит слишкомъмного масла; а у меня его немного; щетина же твоя так жестка, что нереломает всв мои гребенки.

— Кожа моя высохла на твоей службв, неблагодарный! а если щетина моя жестка, так оттого, что ты двлаешь мне столько неприятностей, что заставляешь беспрестанно щетиниться!.. Но не давай мне масла, не давай!.. Я тебе отплачу.

Генрих пожал плечами, не будучи расноложен смеяться над Фарсами шута.

— Пошел, сказал он: — ты говоришь вздор.

Потом, обратившись к Сен-Люку, продолжал:

— Ну что, друг мой, как твоя головная боль?

Сен-Люк поднсс руку ко лбу и вздохнул.

— Представь себ, продолжал Генрих: — я видел Бюсси д'Амбуаза. Ай!.. вскричал он, обратившись кг парикмахеру: — ты обясег меня.

Парикмахер стал на колени.

— Вы видели Бюсси д'Аибуаза, ваше величество? сказал Сен-Люк, задрожав.

— Да, отвечал король. — Представь себе, что за глупцы! Пятеро напали иа одного... И он ушел от иих! Я велю их самих приколотить гденибудь в пустынном месте. Скажика, Сен-Люк, еслиб ты был с ними? а?

— Ваше величество, отвечал молодой человек: — очепьвероятно, что л не был бы счастливее своих товарищей.

— Полно! что ты говоришь? Я готов прозакладовать десять тысяч экю, что ты ранишь Бюсси десять раз, преяиде, нежели он успвет шесть раз дотронуться до тебя! Pardieu! Это мы завтра увидимь. Ты продолжаешь Фехтовать?

— Конечно, ваше величество.

— Тоесть, я спрашиваю, часто ли ты упраишяешься в этом?

— Почти каждый день, когда бываю здоров. Но когда нездоров, то ни к чему не гожусь.

— Когда мы с тобой дрались, кто был искуснее?

— Мы почтиодинаково деремся, ваше величество.

— А я Фехтую получше Бюсси, mordieu! закричал Генрих. — Эй! ты, кажется, кырвал мне клок волос из бороды.

БрадобрЬии стал на колени.

— Ваше величество, спросил Сен-Люк: — не знаете ли вы средства против тошноты?

— Надобно есть, отвечал король.

— О, я думаю, что вы ошибаетесь.

— Иет, уверяю тебя.

— Ты прав, Генрих, сказал Шико: — а так как у меня и тошпота и резь в животе, то я следую твоему предписаниго.

В то нее время послышался шум, подобный скорому чавканью обезьяны.

Король огляпулся и увидел Шико, проглотившого две порции ужина, который он велел принести от имени короля, и с наслаждением выпившого какуюто жидкость, поданную в чашке из японского Фарфора.

— Что ты там делаешь, Шико? спросил Генрих. > — Ты лелеешь наружность, а я внутренность, отвечал Шико: — коли ты не позволяешь мне такисе заботиться о своей наружности...

— Ах, негодный! вскричал король, сделав такое быстрое и нечаянное движение голового, что палец слуги, перемаравшого ему лицо маслом, попал в рот Генриху.

— Кушай на здоровье! с важностью произнес Шико: — я тебе не запрещаю заботиться ни о наружности, ни о внутренности своей.

— Осторожнее! закричал Генрих лакею.

Лакей, ни слова не говоря, стал на колени подобно парикмахеру и брадобрею.

— Позовите сюда капитана стражей, вскричал Генрих: — да скорее! живее!

— А зачем тебе твоего капитана? спросил Шико, облизывая внутренность чашки.

— Чтоб он проткнул насквозь шпагони Шико и изжарил ь его для моих собак!

Шико вскочил и, подбоченясь, вскричал с негодованием:

— Monlieu! мое мясо твоим собакам, дворянина четвероногпм! Пусть идет твои капнтан! Пусть идет! Мы увнднм!..

И Шико вытащил свою длинную шпагу, которою так забавно стал пугать парикмахера, брадобръя и слугу, что король не мог удержаться от смеха.

— Я проголодался, сказал король плачевным голосом: — а этот негодяии съел мой ужин.

— Ты ужасноирихотлив, Генрих, ужасноненостояпен. Я давича предлагал тебе поужинать, — ты отказался. Впрочем, бульйон твой остался. Я теперь сыт и пойду спать.

Между тем, старый Гаспар принес ключе своему господину.

— И я пойду спать, сказал Сен-Люк: — потому что ужасно болен. У меня лихорадка...

— Вот, Сен-Люк, сказал король, подавая несколько щенков молодому человеку: — возьми это с собою.

— Зачем? спросил Сен Люк.

— Положи их спать с собою, и боль твоя перейдет к ним.

— Благодарю, ваше величество, отвечал Сен-Люк, укладывая собак в корзину: — я не довьряю этому средству.

— Я прийду кь тебе, Сен-Люк, сказал король.

— О, не ходите, ваше величество, умоляю вас! сказал Сен-Люк: — вы испугаете меня, а говорят, от этого может сделаться падучая болезнь.

И, непоклонпвшнсь королю, он удалился. До тех пор, пока он не исчез за дверью, Генрих ласково кнвал ему головою. Шико также исчез. Люди, присутствовавшие при вечернем туалете короля, тоже удалились. Остались только слуги, которые покрыли лицо короля маской из тончайшого полотна, напитаниого ароматным жиром. В этой маске были оставлены отверстия для глаз, носа и рта. Она прикреплялась под колиаком, сделанным из шелковой и золотой ткани. Потом они надели на короля розовую атласную Фуфайку на вате и с атласной же подкладкой; потом подали ему перчатки из мягчайшей кожи. Эти перчатки доходили до локтей и внутри были напитаны благовонным маслом, придававшим им ту мягкость, причину которой ннкак нельзя было угадать по наруяшости.

По окончили! этих мистерий королевского вечернего туалета, Генрих стал пить бульйои из золотой чашки; но прежде отлил половину в точно такую; кс чашку, которую ирнказал отнести Сен-Люку, и пожелать ему добро» ночи.

Потом он сталь молиться... но Генрих быль так озабочеы В7.ототь вечер, что произнес только одну молитву, не взяв даже в руки освященпых четок; окончишь молитву, он нриказаль открыть занавьсы кровати, окуреннони кишпецом, бензоем и корицей.

Опустившись, наконец, ua множество мягкпх подуипек, Генрих приказал убрать цвЬты, от которых запах становился слишкомътяжельш. Слуги отворили на несколько секунд окна, чтоб освежить тяжелый воздух; потом зажгли в'ь мраморном каминБ кучу виноградных лоз, которые вспыхнули подобно метеору, но, угаснув, распространили, одиакоже, по всему покою нриятнуго теплоту.

Тогда слуга закрыл запавесы, двери, и впустпл в комиату огромную любимую собаку короля, Нарцисса. Одннм прыжком вскочила она на кровать, отряхнулась, повернулась несколько раз и улеглась у ног своего господина.

Наконец!), розовые свечи были погашены; лампа опущена, в нее вложена менееяркая свЬтильня, опять поднята, и слуга, которому были поручены эти последние обязанности, удалился едва касаясь пола.

Король Фрапции забыл уже, что у него было королевство.

Он спал.

Полчаса спустя, стражи в галереях и на различных постах увидели сквозь занавьсы окоигь Генриха, что и лампа угасла и... лунный свет отразился на окнах королевского покоя. Стражи подумали, что король спал крепким спом.

Весь наружный и внутренний шумь утих, и можно было бы слышать тихиии полет летучей мыши в мрачных коридорах Лувра.

VIII. КАК!., ШИЗ ВСЯКОЙ ИЗВЕСТНОЙ ПРИЧИНЫ, КОРОЛЬ изменился В ОДПУ ночь.

Таким образом прошли два часа. Вдруг раздался страшный крик в комнатт. короля.

Однако, иочпая лампа угасла; пичто не прерывало прежней глубокой тишины, исключая этого страппого королевского крика.

Иотомучто кричала — король.

Вскоре послышался шум упавшей мебели, вазы, разлетавшейся в дребезги... послышались скорые шаги; потом опять крик, сопровождаемый лаем собак. Заблистали огпи, засверкали обнаисенные шпаги в галереях, и тяжелые шаги сопных стражей раздались под массивными сводами.

— Вставайте! кричали со всех стороп: — вставайте! король зовет!.. Король зовет!

И в то же мгновение, капнтап Швеиицарцев, дворцовые стражи, дежурные стрелки, наперерыв друг передт» другом бросились в королевский покой, который освт.тился в одно мгновение...

Возл опрокинутого кресла и разбитой вазы, перед кроватью, с которой подушки, простыни и одеяла были разбросаны по комнате, стоял Генрих, бледный, со всклоченными волрсами, с неподвияшыми глазами.. Правая рука его была вытянута вперед и дроягала как лист от ветра; левая судороягно сжатая вцепилась в ЭФес шпаги, за которую он машинально схватился.

Собака, столь же испуганная, как и господин ее, смотрела на него и выла.

Король был пт.м от уигаса, и вси; присутствовавшие, не смея вымолвить слова, с уягасом вопрошали друг друга взглядами.

Тогда явилась полуодетая, но закутанная в широкий ииеиыоар молодая королева, ЛупзаЛотарингская, существо кроткое, подобно ангелу, промелькнувшее по земли...

Крик муяса разбудил ее.

— Что случилось, ваше величество? спросила она с тренетом: — я услышала ваш крик и прибежала.

— Ни... ни... ничего, проговорил король, не спуская глаз с одной точки, гдл как бы представлялось ему страшное видение.

— Но вы кричали, повторила королева. — Вы, вероятно, больны?

Ужас, выражавшийся на лице короля, был так енлеи, что вскоре овладел всеми сбежавшимися на крик его. Все глазами пожирали короля, чтоб удостовериться, не был ли оп ранен, не был ли укушен каким-нибудь насекомым.

— О, ваше величество, вскричала королева: — ваше величество! ради Бога, не оставляйте иас в этом страхи!... Не прикажете ли позвать врача?

— Врача? сказал Генрих мрачным голосом. — ИГет, плоть здорова; страяедет дух... Нет, нет, не надо врача; позовите... духовника.

Присутствовавшие посмотрели друг на друга, потом на двери, занавесы, паркет, потолок. Нигде не видно было ничего, чтобы могло навесть на короля такой ужас.

Король требовал духовника: тайна становилась более непроницаемою, любопытство увеличивалось.

Немедленно по требованию короля, один из стражей выбежэл, вскочил на коня, и тысячи искр засверкали по мостовой.

Пять минуть спустя, настоятель иезуитского монастыря был, так сказать, вырван из своей кровати и входил к королю.

С прибытием духовника прекратилась суматоха, спокоииствие и тишина восстановились; все вопрошают друг друга, догадываются, угадывают, по — все трепещут... Король исповедается!

На другони день король встал с разевътом, прежде всех во дворце, и приказал опять запереть ворота Лувра, которые отворились только для того, чтоб выпустить духовника.

Потом оп велел призвать священника и церемониймейстера, взял молитвенник, переплетенный в черный бархат, и начал читать молитвы; прерывал это занятие, чтоб выръзывать ножницами лики святых и вдруг приказал позвать всех друзей своих.

По этому приказанию отправились прежде всего к Сен-Люку; но он страдает более вчерашнего. Оп томится, жалуется. Болезнь его превратилась в моральное изнеможение;. сон его, или, лучше сказать, летаргия была так глубока, что из всех обитателей дворца, он один не слышал крика короля, хотя одна только стена отделяла его комнату от королевской. Оп просит позволеиия остаться в постели.

При этом печальпом извбстии, Генрих перекрестился послал за аптекарем; потом велвл принести в Лувр все бичи из августинского монастыря; одвтый в чорном с головы до ногх, он подошел к хромающему Шомбергу, к д'Эперному с подвязанной рукою, к Келюсу, пепришедшему еще в себя со вчерашнего дня, к трепеипущим д'О и Можирону, роздал им бичи и приказал бить друг друга изо всех сил.

Д'Эпернон возразил, что так как у него правая рука подвязана, то его должно исключить из этой церемонии, потому что он не может возвращать удары, которые будет получать, отчего выйдет пвкоторое расстроииство в гамме бичевания.

Генрих III отвечал ему, что тем угоднве будут его страдания Господу — и сам подал первый примвр, скинул полукафтанье, жилет, рубаху и начал бить себя изо всех сил. Шико хотелъбыло посмеяться и потрунить по своему обыкновенно, грозный взгляд короля остановил его; тогда и он взялся за бпч, но, вмвето того, чтоб бить себя, начал колотить других, и, соскучившись бить по спииам, он принялся обивать скульптуриые украшепия ствн.

Эта церемоиия мало-помалу успокоила короля; однако заметно было, что ум его еще сильно расстроен.

Вдруг он уходит из комнаты, приказав продолжать церемонию до своего возвращения; но лишь только он за дверь, как бичевание прекратилось как бы по волшебству. Один Шико продолжал!) колотить д'О, которого терпг.ть не мог. Д'О возвращал ему удары. Это был поединок на плетках.

Генрих ушел к королевв. Он подарил ей жемчужное оже» релье в двадцатьпять тысяч экю, поцеловал в обе щеки, — чего не двлал уже более года, — и умолял, чтоб она сложила с себя царския украшения и облеклась во вретище.

ЛуизаЛотарипгская, всегда кроткая и добрая, немедленно согласилась на требование своего супруга. Она спросила, однако, зачем он, подарив ей жемчужное ожерелье, велит ей надеть вретище.

— Для спасения души моей, отвечал Генрих.

Этот отввт удовлетворил королеву, потому что она лучше других знала, сколько грехов на душв ее мужа. Она одвлась по желанию Генриха, который ушел в свой покой, прося королеву прийти туда же.

При входи короля, опять началось бичевание. Д'О и Шико, неперестававшие бить друг друга, доколотились до крови. Король благодариль их ыазвал своими истинными, единственными друзьями.

По прошествии десяти минут, явилась королева, одетая го вретище. Всем придворным розданы восковые сввчи, вскоре мужчины и женщины, преданные королю, пошли босыми ногами по мерзлой мостовой на Монмартр; сначала они дрожали от холода, но мало-помалу их согревали удары Шико, который колотил бичом всех без разбора.

Д'О сознался побвжденным, и стал какъможионодалыне от Шико.

В четыре часа вечера, печальная прогулка кончилась; мопастырям были сдвланы богатые подарки, ноги придворных распухли, спины миньйопов избиты; королева явилась неред вародом во вретищв из грубого холста; король с четками в видв черепов.

Были слезы, рыдаиия, плач, молитвы, кантаты.

День, как читатели видят, нрошел псзамътно.

Всв пострадали от холода и побоев, чтоб угодить королю; но никто не угадывал, зачем Генрих, накануне весело танцовавший, вздумал возложить на себя такое суровое нокаяние. Гугеноты, лигисты и вольнодумцы насмешливо глядвли на странную процессию, спрашивая: — Что это за люди?

Генрих воротился домой голодный, с красными синими пятнами на спине; он цвлый день ни на шаг не отходил от королевы и при каждой остановка нроцсссии у церквей и часовень обвщал ей новые подарки и говорил о путешествиях к святым местам.

Что же касается до Шико, то, наскучив колотить и проголодавшись более обыкновенного от сильного моциона, он ушел, не доходя до Монмартра, с некоторыми вольнодумцами, и воипел в знаменитую гостиницу, где павлся и напился досыта. Потом, на возвратном шествии процессии, он незаметным образом опять присоединился к ней, принявшись снова бить всех и раздавая, как он самь говорил, нокаятедьные нндулыенции.

дии

Вечером, король почувствовал сильную усталость от далекой прогулки и от ударов плеткой. Он велел подать себе постный ужин, вымазать маслом спину и плечи и пошел к Сен-Люку, которого застал веселым и здоровым.

— Ах! сказал король с видом.человека, чупствуюицого глубокое отвращепие к жизни: — как хорошо, что жизнь человеческая соединена ст. такими страданиями!

— Отчего, ваше величество? спросил Сен-Люк.

— Оттого, что человек, которому наскучит жизнь, не боится смерти, но стремится к пеии всемн своими желаниями и номыиилснииими.

— Простите, ваше величество, сказал Сен-Люк: — это вы можете говорить про себя; по я нисколько пе стремлюсь к смерти.

— Послушай, СспЛюкь, сказал король, покачав головою: — ты хорошо сделаепиь, если последусшь моему совету... этого мало: моему прнмт.ру.

— Охотно, ваше величество, если этот примере мне понравится.

— Хочешь ли ты оставить свою жену? я покину прсстол, и мы вместе вступим в монастырь. У меня есть разрКшиепис от нашего святъиигаого отца папы; завтра же мы пострижемся. Я нарекусь братом Генрихом...

— Простите, ваше виличество, вы не дорожите свонм престолом, потому что он надоел вам; но я очеиь дорожу своей женой, с которою даже не мог еще и познакомиться. Следовательно, л отказываюсь...

— Ого! сказал Гепрнх: — да ты, кажется, выздоровел?

— Совершенно, ваше величество; сердце, ум и душа моя удивительно расположены к счастию и удовольствиям.

— Бедный Сен-Люк! сказал король, всплеснув руками.

— Вчера, ваше величество, я, может быть, принял бы ваше иредложение. Вчера я был не в духе, болен, грустен. За безделицу я бросился бы в колодезь, пли — в монастырь! Но сегодня вечером — другое дело; я провел прекрасную почь, очаровательный день и... mordieu! да здравствует радость!

— Ты сказал mordieu, Сен-Люк!

— Будтобы? Впрочем, может быть; вы сами часто употребляете это слово.

— Употреблял, но больше употреблять не буду.

— Я не смею сказать того же про себя. Постараюсь употреблять подобные слова пореже; вот все, что могу обешать. Впрочем, Господь так милостив к грехам нашим, когда эти грехи происходят от человеческой слабости.

— Итак, ты полагаешь, что Господь помплует меня?

— О! я говорю пе о вашем величестве, а о самом себе.

Король вздохнул, и произнес шеа culpa, ударяя себя в грудь.

— Сен-Люк, сказал он: — хочешь ли ты спать у меня?

— Это зависите от того, чем мы займемся.

— Мы зажжем все свечи; я лягу» а ты будешь читать мне ЖИТИЯ СВЯТЫХ ОТЦОВ.

— Покорно благодарю, ваше величество.

— Не хочешь?

— Не чувствую ни малейгпого расположения.

— И ты, Сен-Люк, оставляешь меня!

— Напротив; я остаюсь при вас.

— Неужели?

— Если вам угодно.

— Разумеется, угодно.

— Но ст. условием... sine qua поп...

— С каким условием?

— Ст. тем, чтобы вы послали за музыкантами, приказали приготовить ужшгь... мы будемт. таицовать.

— Сен-Люк! СснЛюк! вскричал Генрих с невыразимым ужасом.

— О, ваипе величество! я сегодня угкасно расишложен к веселости. — Согласны ли вы?

Но Генрих не отвечал. Ум его, иногда столь жнвони и веселый, омрачался болееиболее и, казалось, боролся с тайною мыслию, отягчавшею его, подобно свинцу, привязанному к ножкам птицы, делающей тщетные усилия, чтоб улететь.

— Сен-Люк, произнес иаконец король мрачным голосом: — видаешь ли ты когда-нибудь сны?

— Часто, ваше величество.

— Веришь ты снам?

— рассудок велит верить км.

— Как так?

— Конечно! сны утешают пас в горестной действительности. Так, например, прошлого иочью у меня быль прелестный сон.

— Какой?

— Мне снилась жена...

— Ты думаешь еще о своей жене, Сен-Люк?

— Более, нежели когдалибо.

— Ах!.. король вздохнул и подиял глаза к небу.

— Мне спилось, продолжал Сен-Люк: — что жена моя, сохранив свое прелестное личико... потому что жена моя прелестна; не правда ли, ваше величество?

— Увы, да! отвечал король. — Евва тоже была хороша, несчастный! Но ведь онато и погубила нас!

— Так вы за это на нее и сердитесь? Но выслушайте мои сон...

— И у меня был сон'1....

— Итак, жена моя, сохранив свое прелестное личико, обратилась в птичку, и перелетев через решетки и ограду Лувра, стала крылышками стучаться ко мне в окно, говоря: «отвори, Сен-Люк, отвори, супругь моии!»

— И ты отворил? вскричал король почти с отчаинием.

— Еще бы! вскричал Сен-Люк: — и с радостию!

— Суетасует!

— Всяческая суета! прибавил Сен-Люк.

— Но потом ты проснулся?

— Нет, ваше величество; сон был сиишкомъприятен.

— И соп твои продолжался?

— До самого утра.

— И этой ночью ты опять надеешься...

— Видвть сон? Надеюсь. Да, ваше величество, вот отчего я отказываюсь от вашего лестного, впрочем, для меня приглашения. Если вам угодно, чтоб я не спал, так я желаю покрайпеиимт.рт. быть вознагражден за то, что отказываюсь от сладостного сновидения. Итак, если вам угодно послать за музыкантами...

— Довольно, Сен-Люк, довольно, сказал король, вставая. — Ты губишь свою душу; погубишь и мою, если я долве останусь с тобою. Прощай, Сен-Люк; надвюсь, что вместо снаискусителя небо пошлст тебе душеспасительный сон, который заставить тебя завтра покаяться и обратиться на путь истины.

— Сомневаюсь, ваше величество, и даже оемвлюсь посоввтовать вам сегодня же выгнать из Лувра грвшника Сен-Люка, рьшившагося умереть без покаяния.

— Нет, сказал Генрих: — нет; надвюсь, что завтра ты будешь говорить и думать иное. Спокойной ночи, Сен-Люк; я буду молиться за тебя.

— Прощайте, ваше величество, я буду спать за вас.

И Сен-Люк запел первый куплет довольновеселой пвсенкн, которую король напввал, когда был в духе; это заставило Генриха еще поспвшпве удалиться и захлопнуть за собою дверь.

— Боже! сказал он, воротившись к ссбв: — гнВв твой справедлив!., потому что мир съчасу на час развращается более и более!..

IX. Клк король боялся того, чего испугался, и как Шико БОЯЛСЯ ИСПУГАТЬСЯ.

расставшись с Сен-Люком, король пошел сперва к себТ;, оттуда в большую галерею, где, по его приказанию, собрался весь двор.

Там он сталь раздавать награды друзьям своим, отправпл д'О, д'Эпернбиа и Шоыбсрга в провшщию, грозил Можирону и Келиосу казнью, если они опять оемелятея поссориться ст. Ипоссй, даль последнему ноиаловать свою руку долгодолго сжимал ь в своих объитиях Франсуа.

Что же касается до королевы, опт. быль такт, миль и любезен с нею, что это всьм показалось добрыы'ь иризнакоиь для наследства Фрапцузсисого престола.

Олнакоже, время проходило, ночь наступала, и все замечали, что король нарочно удерживал прилворных; наконец, на луврских часах пробило девять; Генрих ь осмотрелсл; он, казалось, вмбирал между друзьями своими того, на кого бы возложить обязанность чтеца, от которой Сен-Люк отказался.

Шико смотрел на него.

— Генрих, сказал он с обыкновенного своего дерзостью: — ты сегодня чтото умильно посматриваешь на меня. Не хочешь ли ты подарить мне аббатство с доходом в десять тысяч ливров? Даваии, даваии! я не прочь...

— Ступай со мною, Шико, сказал король. — Доброй ночи, господа; я илу спать.

Шико обратился к прпдворным, закрутил усы с грациозным движением и, сделав томные глазки, новторил, подражая голосу Генриха:

— Прощайте, господа; мы идем, спать.

Придворные едва могли удержаться от смеха; король покрасиел.

— Эии! парикмахера, сказал Шико: — брадобрея, каммердинера! Да смотрите, не забудьте розового масла!

— Не нужно, сказал король: — теперь начинается пост, а я нахожусь в покаянип.

— Жаль; но ведь розовое масло не скоромное, сказал Шико.

Король и щут вошли в покой, уже описанный нами.

— Послушайка, Генрих! сказал Шико: — так я попал сегодня в любимцы? в неразлучные? да разве похорошел, что ли? разве я лучше купидончика Келюса?

— Молчи, дурак! сказал король: — а вы, господа, удалитесь; мие сегодня никого не нужно.

Слуги повиновались; дверь за ними затворилась. Генрих и Шико остались одни. Шико с изумлением смотрел на Генриха.

— Зачем ты отослал их? спросил шут. — Ведь они не мазали еще нас. Не хочешь ли ты собственноручно мазать меня? Что же? Это также покаяние своего рода!

Генрих не отвечал. Все удалились; король и шут продолжали смотреть друг на друга.

— Будем молиться, сказал Генрих.

— Спасибо, вскричал Шико. — Если ты призвал меня для этого, так напрасно трудился. Прощай, сыпь мой, доброй ночи.

— Останься! сказал король.

— Ого! вскричал Шико сердито, — Это похоже на принуждение. Ты деспот, Дионисиии! Мне здесь скучно; цт.лыии денг. я по твоей милости бсзпощадно колотил друзей своих, а теперь ты, кажется, опять хочешь приняться за ту же историю... Не хочу! Нас только двое здесь, а вдвосм скучпо... обоим достается.

— Молчи, жалкиии дурак! вскричал король. — Кайся.

— Ну, так! Да вт. чем же мне каяться? В том, что я сделался твоим шутом? Coui'ileor... каюсь; шеа culpa, моя вина, мол страшная вина!

— Не богохульствуй, несчастный! не богохульствуй! кричал ь король.

— Однако, сказал Шико: — на повт.рку выходнт, что лучше попасть вь кльтку ко льву или к обезьянами, нежели в твою комнату, Генрих. Прощай, спокойной ночи.

Король поепт.шно вынул ключ изе двери.

— Генрих, сказал Шико: — уверяю тебя, ты сегодня страшен; и если ты меня не выпустишь, я стану кричать, позову на помощь, разломаю дверь, разобью окна... Ага! я вьдь шутить не люблю!

— Шико, сказал король с задумчивым видом: — ты употребляешь во зло скорбь мою.

— А! поиимаю, сказал Шико: — ты боишься остаться одпп. — Тото и есть. Прпкажика себии выстроить двенадцать дворцов, как Тиверий, или двенадцать компат, как Дионисий. А пока возьми мою шпагу и позволь мн уиидти с ножнами.

При слове «боишься», молния сверкнула в глазах Генриха; потом с сиранным трепетом он вскочил и пачал прохаживаться по комнате.

Генрих был в таком волпепии, лицо его было так блт.дио, что Шико подумал, король в самом делее нездоров. С беспокопством сльдя за ним взорами, он наконец сказал ему:

— Успокойся, сын мой! Что с тобою? расскажи свое горе другу твоему Шико.

Король остановился перед шутом и, пристально посмотрьв на него, сказал:

— Да, ты друг мой, мой единственный друг.

— Кстати, сказал Шико: — ВалспсейскоеАббатетво теперь без настоятеля.

— Слушай, Шико, скромен ли ты?

— И Петивьерское свободно; а туда бы славно; там дьлают превкусные паштеты.

— Не смотря на вен твои шутки и глупости, продолжал король: — ты человек с сердцем.

— Так не давай мнт» аббатства, дан полк.

— Ты даже при случат, можешь подать хороший совет.

— Так не давай мне полка, произведи в советники. Или нет! лучше дай аббатство, или полк. Не хочу быть соввтником: нельзя нмт.ть своего мипшия.

— Молчи, молчи, Шико; минута приближается... страшная, грозная минута!.. и

— Опять ты за свое! сказал Шико.

— Ты увидишь и услышишь!

— Увижу — кого? услышу — что?

— Подожди, и ты сам все узнаешь; подожди.

— Нет, не хочу ждать! не хочу ждать!.. Да что ты ко мне пристал!

— Шико, ты храбрь?

— Конечно; но не хочу подвергать своей храбрости испытанно! Tudiable! Если король Франции кричит так, что всполошить весь дворец, так со мной... со мнони может приключиться еще большая бкда. Прощай, Генрих; позови своих капитанов, своих стражеии, Швейцарцев, привратников, а меня отпусти!.. Не люблю опасностей невидимых! Не люблю опасностей неведомых!

— Приказываю тебе остаться, сказал король повелительным голосом.

— Вот забавно!., да если я боюсь! Если мне страшно! Если у меня волосы становятся дыбом!.. Караул!.. Пожар!..

И Шико влез на стол.

— Полно, дурак, сказал король. — Если ты непременно хочешь знать в чем дело, так слушай!

— и Ага! сказал Шико, потирая руки, осторожно слезал со стола и обнажая длинную шпагу. — Это дело другое! Когда ты мыт, скажешь, в чем опасность, так я могу принять свои меры. рассказывай, рассказывай, сын мой. Видно, мы будем иметь дело с каким-нибудь крокодилом. Гм! tudiable! шпага моя хороша, потому что я подрезаю ею каягдуго неделю мозоли, а мозоли у меня словно железо... Итак, ты говорил, что мы увидим крокодила?

Шико опустился в глубокое кресло, держа шпагу межлу коленями.

— В прошлую ночь, начал Генрих: — я спал...

— И я тоже, сказал Шико.

— Вдруг чьето дыхание повеяло мне в лицо...

— Видно собака твоя проголодалась и стала лизать у тебя с лица масло.

— Я просыпаюсь вполовину и чувствуЕО, как волосы становятся у меня дыбом под шапочкой.

— А! послеушайка, я сам начинаю дрожать, сказал Шико, поджав ноги под себя и уперев подбородок на эчес шпаги.

— Тогда, продолжал король столь слабым и дрожащим голосом, что звуки его едва доходили до слуха Шико: — тогда по комнате раздался столь плачевный стон, что разум мой помрачился...

— Это голос крокодила. Я читал в путешествии Марко Паоло, что крокодил подражает крику двтей; но успокойся, сын мой; если он прийдет, так мы убьем его.

— Слушай далее.

— Слушаю! сказал Шико, внезапно выпрямившись: — я пеподвижеи как пень, — иьм, как рыба.

Генрих продолжал болеемрапным тоном:

— Несчастный грешннк! произнес голос...

, — Ба! прервал Шико: — голос говорил?.. Так, значить, это не крокодил?..

— Несчастный грешник! сказал ои: я голос твоего судьи?

Шико вскочил, но тотчас; ке опять прннял прежнее положен ие.

— Какого судьи? парламентская?

— Ах, Шико! отвечал Генрих: — грозен был этотх голос!

— Неужели? Как, в рупор?..

— Здесь ли ты? Внемлешь ли мне? Намврен ли ты, закоренелыии грепшик, косньть в своих преступлениях?

— Неужто? смотри, пожалуй! сказал Шико: — правду говорят, что vox populi, vox...

— Потом, прервал его король: — оп делал мне жестокие упреки... о которых я умалчиваю...

— Напрасно, сьш мой, напрасно; рассказывай все; я бы желал знать, все ли известно голосу...

— Нечестивец! вскричал король: — если ты сомневаешься, так я велю наказать тебя!

— Я? спросил Шико: — нисколько; я только удивляюсь, как этот судья ждал до сих пор. Он видно терпклив. Я бы Давно... И так, мой сын, ты порядочно струсил?

— О, да!

— Поверю.

— Холодный пот выступил у меня на висках, и кровь застыла в жилах.

— Поверю, поверю; не зпаю, что бы я сделал на твоем месте! Только, верно, что-нибудь нехорошее,.. Потом ты позвал?

— Да.

— И пришли?

— Да.

— и Искали?

— Везде.

— Судьи не нашли?

— Нигде.

— Ужасно!

— Так ужасно, что я послал за духовником.

— А! Это хитро; и он прибижад?

— Немедленно.

— Послушайка, Генрих, будь хоть раз в свою жизнь искрен. Что твой духовник думает об этом происшествии?

— Он пришед в ужас.

— Повг.рю.

— Он крестился и прнказал мне покаяться.

— Это очень хорошо. Но что асе он сказал о видбнии, или, лучше сказать, о голосе?

— Оип. сказал, что это чудо, и что мне елт.дует позаботиться о спасении души своей. А потому сегодня иге утром,..

— Что ты сделал сегодня утром?

— Я иодарил сто тысяч лпвроп иезуитам.

— Славно!

— И истязал свое тело и такому же истязанию подвергь свопх любишцсв!

— Прекрасно! Дальше?

— Дальше ничего. Ну, скажи, Шико, что ты об этом думаешь? Я говорю с тобою не как с ниутом, а как с человек.ком благоразумным, с другом.

— Ах, ваше, величество, отвт.чал Шико серьёзно: — мне кажется, что это вам грезилось.

— Ты думаешь?

— Я думаю, что это нехорошиии сон, и что он не повторится, если вы не будете много думать о нем.

— Сон? повторил Генрих, покачав головою. — Нет, нет; я не спал; увьряю тебя.

— Ты спал, Генрих!

— Не спал; глаза у меня были открыты.

— Да и я сплю с открытыми глазами.

— Так; но я видел; а кто спит, тот и с открытыми глазами не виднт.

— Что же ты видел?

— Я видел, как луна светила в окно и отраясалась на аметисте, украшающем эфес моей шпаги...

— А что сделалось с лампой?

— Она погасла.

— Пригрезилось, сын мой, пригрезилось!

— Отчего ты не веришь этому, Шико?

— Оттого, что тебь пригрезилось.

— Это не отв'ьт, Шико! Понимаешь ли ты теперь, зачем я хочу, чтоб ты остался у меня? сказал король.

— Еще бы не понять!

— Я хочу, чтоб ты сам услышал голос.

— Чтоб вст. приняли эту историго за чарс, если я стану рассказывать об ней? Шико так ничтожен, так глуп, что никто ему не поверит. Хитро придумано!

— Зачт.м же ты не хочешь вврить, сказал король: — что я вверяю теб эту тайну, как другу?

— Не лги, Генрих; если голос опять заговорит, так он опять пожурить тебя... Но все равно! Я останусь с тобою. Мне самому хочется послеушать этот годос; может быть, он скажет что-нибудь и на мою долю.

— Flo что же нам дллать?

— Ложись спать.

— А если, напротив...

— Слушать пе хочу!

— Однако...

— Неужели ты думаешь, что зажмешь рот голосу, если не ляжешь спать? Тогда он, чего доброго, еще рассердится пуще вчерашнего!

— Хорошо, сказал король: — ты остаешься?

— Остаюсь.

— Ну, так я лягу спать.

— С Богом!

— Но ты не ляжешь?

— Ни за что.

— Только я сниму одно полукафтанье.

— Как знаешь.

— Я останусь в нанталонах.

— Хорошо.

— А ты?

— А я останусь на этом кресле.

— Ты не будешь спать?

— Не знаю; сон то же, что страх — не зависит от нашеии воли.

— Только постарайся не заснуть.

— Я буду щипать себя; «прочем ь. голос меня разбудить.

— Не шути с голосом, сказал Генрих, поднявшин уже ногу, чтоб лечь в постель, но вдруг отскочивший от нея.

— Полно, сказал Шико: — ложись же спать!

Король глубоко вздохнул и, осмотрев вс углы с беспокойством, влез в постель, дрожа всизм телом.

— Вот так! сказал Шико: — теперь и я устроюсь.

Он растянулся в креслт», обложнв себя со всех сторон подушками.

— Как вы себя чувствуете, ваше величество?

— Не дурно, отвечал король: — а ты?

— Хорошо. Спокойной ночи, Генрих.

— Спокойной ночи, Шико; только не спи.

— Не буду, отвечал Шико, громко зевнув.

И оба закрыли глаза: король, чтоб притвориться спящим, Шико, чтоб заснуть в самом деле. Клк ГОЛОС ОШИБСЯ И ОБРАТИЛСЯ к Шико, ВМЕСТО КОРОЛЯ.

В продолжении десяти минут, король и Шико оставались неподвижны и молчаливы. Вдруг король вскочил.

Это движение короля разогнало первый сон Шико, и он тоже вскочил.

Оба со страхом посмотрели друг на друга.

— Что? спросил Шико шепотом.

— Дыхапие, отвечал король едваслышным голосом: — повеяло, дыхание!

В то же мгновение, одна из свечей, бывших ь у золотого сатира в руках, угасла; потом другая, потом третья и наконец последняя.

— Ого, какое дыхание! сказал Шико.

Шико не договорил еще этих слов, как погасла и лампа. Нисколько угольков, догоравших в камин, слабо освещали комнату.

— Страшно! сказал Шико, встав на кресл.

— Он заговорит, сказал король, спрятавшись под одеяло: — он заговорит.

— Будем слушать, отвечал Шико.

И точно, в одно и то же мгновение глухой, шипящий голос пропищал за кроватью короля:

— Закоренелый грвшник! здесь ли ты?

— Здт.сь, здесь, отвечал Генрих дрожащим голосом.

— 0го! сказал Шико: — какой хриплый годос; все равно... страшно!

— Внемлешь ли ты мне? продолжал голос.

— Внемлю, внемлю, отвечал Генрих с еще бблыпим ужасом.

— Неужели ты думаешь, что угодил мне сегодняшней комедией? Я знаю, что сердцем ты еще не покаялся!

— Хорошо сказано, вскричал Шико: — метко!

Руки короля дрожали; Шико подошел к нему.

— Ну что? проговорил король: — веришь ли теперь, несчастный?

— Постой, сказал Шико.

— Что теб надобно?

— Тише!., уйди потихонку... я лягу на твое место.

— Зачем?

— Чтоб голос пожурил меня.

— Разв ты думаешь, что в таком случае он пощадит меня?

— Не знаю; но все равно! Попытаемся.,

И он осторожно помог королю соиидти с кровати, сам лег на его место.

— Теперь, Генрих, сказал он: — ступай, сядь на мое кресло и оставь меня здесь.

Генрпх повиновался; он начинал догадываться.

— Ты не отвечаешь, продолжал голос: — следовательно хочешь каяться!

— Простите, простите! сказал Шико, подражая голосу короля.

Потом, обратившись к Генриху, шепнул:

— Хорош голос!.. Он не узнаёт, что я не ты, а я.

— Эге! сказал король: — что это значит?

— Постоии, постой! То ли еще мы услышим!

— Несчастный! произнес голос.

— Точно, отвечал Шико: — я закоренелый грвпшик!

— Так созиаиися в своих преступлениях и покайся.

— Я сознаюсь, сказал Шико: — что поступил неблагородно с моим кузеном Кондё, соблазнив ягену его — и каюсь!

— Что ты там говоришь? проговорил король. — Замолчи! Об этом уже давно не говорят!

— Неужели? сказал Шико: — так поговорим о другом.

— Я сознаюсь, продолжал за Генриха Шико: — что обманул Поляков и убеясал от них, взяв с собою все королевския драгоценности.

— Дурак! вскричал Генрих: — что ты там толкуешь!

— Да надо же ему что-нибудь рассказывать, возразил Шико. — Не мешай.

— Говори! произнес голос.

— Я сознаюсь, продолжал Шико: — что отбил престол Франции у моего кузена д'Алансона, которому он приходился по праву, потому что я сам отказался от него, приняв польскую корону — каюсь!

— Негодяй! вскричал король.

— Это еще не все, произнес голос.

— Сознаюсь, действовал вместе с моей доброй матерью, чтоб изгнать из Франции моего шурина, короля наваррского, лишив его всех друзей, и сестру мою Маргериту, лишив ее всех любовников, — в чем искренно каюсь!

— А, разбойник! проговорил король, стиснув зубы от злости.

— Ваше величество, если хотите, чтоб голос сжалился над вами, так не должно ничего скрывать от него.

— Я спрашиваю не о политике, продолжал голос.

— Ага! отвечал Шико плачевным голосом: — вы изволите говорить о моей нравственности?

— Именно! отвечал голос.

— Сознаюсь, продолжал Шико: — я чрезвычайно изпвжен, ленив, вял, малодушен и лицемерь.

— Правда, произнес глухо голос.

— Я дурно поступал с женщинами, и особенно с моею женою, ангелом кротости и доброты.

— Возлюби жену, яко самого себя, с гневом произнес голос: — и не помышляй о другом!

— Ах! вскричал Шико плачевиым голосом: — я много гръпиил!

— И соблазнял других своим примером!

— Правда, совершенная правда.

— Ты чуть не погубил бедного Сен-Люка.

— Ба! вскричал Шико: — так я еще не погубнл его?

— Нет; но это может случиться, если ты завтра же не отпустишь его.

— Ага! шепнул Щикб королю: — голос, кажется, расположен к Сен-Люку.

— И если не пожалуешь его герцогом, а жену герцогиией, продолжал голос: — в вознагражлепие за оскорблсние.

— А если я не послеушаюсь? спросил Шико.

— Если ты не послеушаешься, возразил голос, приплв грозное выражеиие: — так попадешь в огнь вечный, туда же, гдп доселв жарятся Сарданапал, Навуходоносор и маршал де Рец.

Генрих III жалобно застонал. Эта угроза еще более увеличила страх его.

— Peste! сказал Шико: — замечаешь ли ты, Генрих, как голос заботится о Сен-Люкь? Можно подумать, что они большие друзья.

Но Генрих не слышал шуток Шико, а если и слышал, так онв не могли разогнать его страха.

— Я погиб! говориль оп в безумип: — я погиб! этот голос сверху убьет меня!

— Сверху? возразил Шико: — совстм не сверху, а с боку?

— Как, с боку? спросил Генрих.

— Разумеется; разве ты не слышишь, что он тут за стеноии? Генрих, голос твони живет в Лувре.

— Нечестивый!

— Поздравляю тебя, Генрих, с таким жилыиом. Только мне кажется, ты не умъеипь довольно Д'Внить этони чести. Как! голос живет в Лувре, за твоей стеной, а ты и не навестишь его? Полно, Генрих, это невежливо, и я не узнаю тебя.

В это самое мгновение, сучок, лежавший в углу камина, вспыхнул и осветил комнату, а вместе с тем и лицо Шико.

На нем выражалось столько иронической веселости, что король изумился.

— Как! сказал он: — ты еще можешь шутить? Ты смеешь...

— Да, смею, сказал Шико: — и ты сам осмелишься сейчас, чорт возьми!.. Да поразмысли же хорошенько, сыв мой, и делаа то, что я тебе советую.

— Что ты мне советуешь?..

— Я советую тебл сходить посмотреть, не сидигь ли голос в соседисии комнате.

— Но если оп опять заговорить?

— Так я отвечу ему. Оно даже очень кстати, потому что голос вообразит, будто ты всееще здесь; голос-то не совсем хитер, он не узнаетт. даже с квм говорить. Вот я цьлую четверть часа бест.дую с нпм, а он и не узнал меня!..

Генрих насупил брови. Шико поколебал!, его убеждение.

— Мне кажется, ты прав, Шико, сказал он: — и мне пришла охота...

— Да ступай же!

Генрих отворил тихонко дверь в коридор, ведшиии к сосьдней комнатг., которая, как мы уже сказали, принадлежала кормилвце Карла IX, а теперь занята была Сен-Люком. Но едва он протнел нисколько шагов, как услышал, что голос опять етад произносить угрозы. Шико жалобно отвечал ему.

— Да, говорил голос: — ты непостоянен!., как женщина, изнъжен, как сибарит, развращен, как идолопоклошиик!

— Хи, хныкал Шико: — хи, хи! разве я ниноват, что тело у меня ньжно, руки бьлы, ум перемьнчив? Но кончено, о голос! С завтрашнего же дня я буду носить рубахи из самой грубой холстины...

Генрих иродолжал идти вперед по коридору, замьчая с нзумлением, что по мьр того, как слова Шико становились менъевиятными, слова, произноспмые голосом, явственнее и громче долетали до его слуха, и что голос выходил точно из компаты Сен-Люка.

Генрих хотьл уже постучаться, как заметил слабую полосу евьта, пробивавшуюся сквозь замочную скважину.

Он наклонился, прилож и. и. глаз к этой скважине и стал смотреть.

Вдруг Генрих, дотолв бледный, покраснел, выпрямился ц стал протирать глаза, как бы не доверяя пм.

— Mordieu! проговорил он: — он оемьлился таким образом подшутить надо много!

Вот что он увидел в замочную скважину:

В одном углу комнаты, Сен-Люк, в шелковом халате, говорил в сарбакан грозпые слова, столько устрашившия короля, а возл него, опершись к нему на плечо, стояла молодая женщина в белом пеньюарт»; она по временам отнимала у Сен-Люка сарбакап и говорила в него слова, которые ей приходили на ум. В промежутках они смеялись, прислушиваясь к гнусливому и плаксивому голосу Шико.

— Шанна де Коссё в компат Сен-Люка, отверзтие в стён, мистификация!.. Со мной!., глухо произнес Генрих. — О, они мне дорого заплатят» за это!..

На оскорбительный слова, сказанный молодою женою Сен-Люка в сарбакан, король отскочнл от двери и с такой яростию в силою ударил в нее ногой, что замок отскочил.

Жанна страшно вскрикнула и скрылась за занавьсами кровати.

Сен-Люк, с сарбаканом в рук, бледный, трепещущий, упал на колени перед королем, иоблмвъвшим от ярости.

— Ай! кричал Шико за степой: — ай, пощадите!.. Умираю, изнемогаю!

Но в комнате Сен-Люка никто еще не имел силы произнести одного слова: так быстр и внезапен был переход от смт.ха к ужасу.

Генрих первый прервал молчание одиим словом.

— Вон! сказал он, протянув руку.

И, уступив движению ярости, иедостойпой короля, он вырвал сарбакан из рук Сен-Люка и хотел его ударить.

Но это движсние заставило Сен-Люка скоро вскочить.

— Ваше величество, сказал он: — вы не ииъете права бить меня: я дворянин.

Генрих с бешенством бросил сарбакан на пол. Ктото поднял его. То был Шико, который, услышав гаум в сосвдней комнат и полагая, что посредник необходим, прибежал туда.

Он оставил Генриха и Сен-Люка справляться друг с лругом, а сам побежал к занавъсу, нзъза которого вытащил трепещущую молодую женщину.

— Вот как! вскричал он: — Адам и Евва! А ты выгоняешь их, Генрих? спросил он, взгллнув на короля. — Так позволь же мн выпроводить их.

И, став между королем и Сен-Люком, он поднял сарбакан над головами виноватых и произнес:

— Изгоняю вас из рая; чтоб вперед вашей ноги здесь не было!

Потом, наклонившись к уху Сен-Люка, который обхватил одной рукой талью жены, как бы желая защитить ее оТ гнева короля, Шико шепнул ему:

— Не жалейте лучших своих лошадей; но чтоб завтра же между вами и Лувром было расстояния двадцать льё по крайней мере!

XI. Как Бюсси отправился отыскивать свою мечту, более и колик УБЕЖДЕННЫЙ в том, что то была действительность.

и герцог анжуйский,

Бюсси возвращаясь домой, были оба задумчивы, — герцог анжуйский потому, что опасался последствий к которой он был некоторым образом ссоры сь королем, что происшествия прошедшей ночи не вынуягден; Бюсси потому, выходили у него из ума.

— Наконец, говорил он, расставшись с герцогом после множества комплиментов за энергию, которую он обнаружил: — наконец неоспоримо то, что на меня напали, что я дрался, меня ранили, потому что я чувствую сильную боль в боку. Защищаясь, я видел стину турнельского отеля и зубчатые башни Бая ехал в СентАнтустилии; там на меня напали, потому что анскоеПредместье за письмом королевы наваррской. Я дрался там, перед дверью, которая подалась, за которую я скрылся и из-за которой видел еще бледпое лицо и сверкающие глаза Келюса. Я попал в коридор; на конце коридора была лестница. Я вступил на первую ступеньку, споткнулся о вторую и лишился чувств. Потом начались грезы. Наконец, я очутился на краю рва близь Тампля, между августинским мопахом, мясником старухой... Теперь я желал бы знать, отчего все прочее так хорошо сохранилось в моей памяти, а мечта исчезла?.. В этом-то вся и тайна!

Бюсси остановился у двери своего дома, прислонился к стене, и закрыл глаза.

— Morbleu! вскричал он: — не может быть, чтоб бред оставил в уме такое сильное внечатление. Я как теперь вижу ком изображены нату с обоями, на когорых были Фигуры; вижу расписанный плэфон, вижу кровать с белыми камковыми зана

Вижу портрет, вижу блондинку...

весами, вышитыми золотом. только, не знаю, как она вышла из рамки. Наконец, вижу открытое и веселое лицо молодого доктора, которого подвели к моей кровати с завязанными глазами. Кажется — ясно? Нет! я непременно долягеп еще раз на яну увидеть этот сон!.. Во-первых, чтоб лучше приступить к делу, надену костюм более приличный для ночных прогулок — а потом к Бастилии!

Вследствие этого намерения, довольпобезразсудпого со стороны человека, который шел к тому же месту, на котором его накануне чуть не убили, Бюсси вошел к себе, велел перевя зать свою рану, надьл ботфорты, взял с собою самую на, дежную из своих шпаг, закутался в плащь, сел в носилки и, прибыв к началу СентАнтуанской Улицы, вышел из носилок, приказав своим людям ждать себя, а сам отправился один к Бастилии.

Было около девяти часов вечера. Колокольный звои возвестил уже о том, чтоб тутили огни. Улицы опустили.

По причини оттепели, площадь Бастилии была покрыта лужами.

Бюсси стал отыскивать то ми.сто, гд упала его лошадь, и нашел его; он стал отступать таким же образом, как отступал накануне, дошел до стены и начал отыскивать дверь с углублением и маленьким окошечком, через которое он смотрвл на Келюса. Но почти все двери были с уступом и окошечком; за всими следовал коридор.

— Pardieu! вскричал Бюсси с досадой: — хотя бы мне пришлось стучаться во вси двери, допрашивать всьх жильцов; хотя бы мне пришлось истратить тысячу экю, чтоб развязать лзык слугам и старухам, я добыосьтаки истины! Здесь пятьдесят домов; по десяти домов на вечер: следовательно, мне надобно будет потерять пять вечеров. Подожду только, чтоб стало посуше. к

Едва Бюсси договаривал эти слова, как увидел слабый, дрожащий евлт, осторожно приближавшийся и отражавшийся в лужах, как маяк в море. Этот свет медленно приближался к нему, описывая круги, останавливаясь по временам, переходя то направо, то налево; иногда спотыкаясь и прыгая подобно блуясдаюшему огню, потом опять приближаясь ровно и опять выдвлывая прежния эволюции.

— Надо согласиться, подумал Бюсси: — что здесь престранное место... Подожду.

И Бюсси, закутавшись в плащ, спрятался в углубление двери. Ночь была так темна, что в четырех шагах нельзя было ничего различить.

Фонарь все приближался прежним порядком. Но так как Бюсси не был суеверен, то и не мог думать, чтоб это бы.и. блуждающий огонек, гроза путешественников средних веков.

И точно, несколько секунд спустя, мнение его оправдалось.

В тридцати шагах от себя, Бюсси увидйл черную, длинную как столб Фигуру, которая мало-помалу принимала Формы живого существа, державшого в левой руке и то перед собою, то с боку Фонарь. Это ясивое существо в ту минуту принадлежало, повидимому, ке почетному братству пьяниц, потому что только пьянству можно было приписать странные круги, описываемые этим существом, и мужество, с которым спотыкалось оно в грязных ямах и ступало через лужи.

Однажды, онъдаже поскользнулся на неотмерзшей мостовой и глухой стук, сопровождаемый быстрым дваисением Фонаря сверху вниз, возвьстил Бюсси, что ночнони путник, нетвердо державшииися иа иогах, ииашел болеевернын пентр тяжести.

Бюсси ощутиле с этони минуты то уважение, которое всв благородные люди питагот к запоздалым пьяшщам, и готовился уже идти подать помощь этому служителю Бахуса, как гопориль поэт Ронсар, как увидт.л, что Фонарь поднялся с быстротою, доказывавшею в хозяине его твердость, какони нельзя было предполагать прежде.

— Ага! прогопорил Бюсси: — видно еще приключеиие.

И так как Фонарь все более и более приближался и направлялся прямо к нему, то он еще далве спрятался в уступ двери.

Фонарь приблизился еще на десять шагов, и тогда Бюсси, по евт.ту, распространяемому им, заметил странное обстоятельство: у человг.ка, несшого Фонарь, были завязаны глаза.

— Pardieu! сказал Бюсси про себя: — вот странная идея играть в жмурки с Фопаремт., в такое время и по такой грязи! Уж не грезится ли мне опять?

Человвк с Фопарем ступил еще пять или шесть шагов.

— Господи! подумал Бюсси: — да он ннкак чтото бормочет. Стало быть, это не пьяница и не сумасшедшиии: это математик, ищущиии разрешения какой-нибудь задачи.

Такое мввпие было внушено наблюдателю последними словами, произнесенными человек.ком с Фонарем:

— Четыреставосемьдесятъвосемь, четыреставосемьдесятъдевять, четырестадевяносто, бормотал человек с Фонарем: — должно быть здесь.

И тогда таинственный незнакомец, приподняв повязку, пошел прямо к дому, против которого паходился.

Подошед к двери, он стал внимательно разематривать ее.

— Нет, сказал он: — не здесь.

Потом опустил повязку и пошел далее.

— Четырестадевяностоодип, четырестадевяпостодва, четырестадевяпостотри, четырестадевяносточетыре... должно быть здесь.

И он опять подпял повязку и, остановившись против двери, находившейся возл той, у которой Бюсси был спрятан, сталь осматривать ее с тбм же внпманием.

— Гм! сказал он: — кажется, здесь; нет... впрочем... нет, нет! Эти проклятые двери всв похожи одна на другую.

— Я заметил то же самое, подумал Бюсси: — сходство наших замечаний заставляет меня уважать математика.

Математик опустил повязку и продолжал:

— Четырегтадевяностопять, четырестадевяностошесть, четыреетадевяностосемь, четырестадевяностовосемь, четырестадевяностодевять... если теперь против меня дверь, так это должна быть именно та, которую я ищу.

Точно, против него была дверь, и именно та самая, у которой был спрятан Бюсси; а потому, когда математик поднял и повязку и Фонарь, то встретился лицом к лицу с Бюсси.

— Ну, что? спросил Бюсси.

— О! вскричал незпакомец, отступив шаг назад.

— Э, старыии знакомый! вскричал Бюсси.

— Не может быть! вскричал незнакомец.

— Оно так, да только оченьстранно. Так это вы, доктор?

— А вы раненный?

— Точно.

— Боже! какой случай!

— Вы доктор, продолжал Бюсси: — неревязывавший вчера дво рянину рану в боку...

— В правом.

— Именно; я вас сейчас узнал; у вас такая легкая и вместе искусная рука.

— Ах! я не надеялся встретить вас здесь.

— Чего же вы искали?

— Дом.

— А! сказал Бюсси: — вы искали дом?

— Да.

— Разв вы его не знаете?

— Как же мне его знать, отвечал молодой человек: — коли меня провели с завязанными глазами.

— Следовательно, вы теперь уверены, что были в этом дом?

— В этом, или одном из соседнпх, наверное не знаю, потому что сам ищу его.

— В таком случа, мн не пригрезилось, сказал Бюсси.

— Пригрезилось? Что такое?

— Надобно вам сказать, друг мой, что мне казалось, будто все это приключение, исключая, разумеется, раны, была мечта.

— Знаете ли, что слова ваши нисколько не уднвляют меня!

— Отчего?

— Я был уверсн, что тут кроется какая-нибудь тайна.

— Да, друг мой, и тайна, которую вы поможете мне открыть, не правда ли?

— Охотно.

— Но прежде всего два слова.

— Говорите.

— Как вас зовуть?

— Я охотно отвечу вам на этот вопрос, отвечал молодой человек. — Хотя мне очень хорошо известно, что, по моде и по законам общежития, ми следовало бы при подобном вопросе подбочениться, закинуть назад голову и спросить: «А вас самих как зовут, почтешгьйший?» Но вы вооружены длинной шпагой, а со мной кром ланцета ничего нет. Вы похожи на благородного дворянина, а меня можно принять за бродягу, потому что я промок до костей и загрязнился по пояс. Итак, я решаюсь откровенно отвечать на ваш вонрос: меня зовут Реми леГодуэн.

— Прекрасно. Благодарю вас. А я — Луи де Клермон, граф де Бюсси.

— Бюсси д'Амбуаз! герой Бюсси! вскричал молодой доктор с восторгом. — Как? вы тот знаменитый Бюсси, тот капитан, который... которого... о!

— Я сам, скромно отвечал дворинин. — И так как теперь мы знаем друг друга, то покорнейше вас прошу удовлетворить моему любопытству...

— Сейчась, сейчас. Я так запачкался, что, подобно Эпаминондуиивянину, должен буду просидеть дня три ве своей комнате, не имея другого платья... Но извииите, вы, кажется, изволили спрашивать меня о чем-то...

— Да, я желал знать, как вы попали в этот дом?

— Оченьпростым и вместе непонятным образом. Я вам это сейчас объясню, сказал молодой человек.

— Пожалуйста.

— Ах, извините, граф... Я так расстроен, так изумлен, что даже забыл, что говорю с графоы.

— Ничего, продолжайте.

— Изволите видеть, граф, что со мною случилось: я живу в улице Ботрельи, в пятистах шагах отсюда. Я бедный ученик хирургии и, уверяю вас, уже довольнохорошо знаю свое дело.

— Я это изведал по опыту.

— Я прилежно учился, и учусь, продолжал молодой человек: — а больных у меня нет. Меня зовут Реми леГодуэн; Реми по имение а леГодуэн потому, что я родился в НантельёлеГодуэн. Дней семь или восемь назад, за Арсеиалом, какойто человек был ранень ножом; я зашил ему рану в животе и очеиьловко упрятал кишки, которые полезлибыло наружу. Это составило мне некоторую репутацию, которой я обязан тем, что в прошлую ночь меня разбудил нежненький голосок.

— Женский? вскричал Бюсси.

— Да; но берегитесь, граф; не смотря на всю простоту свою, я узнал, что это был голос служанки. Впрочем, это оченьнатурально: с этими голосами я более знаком, нежели с голосами знатных дам.

— Что же вы сделали?

— Я встал и отворил дверь; но едва вышел в сени, как две ручки, не слишкомънбжные, но и не слишкомъжесткия, завязали мне глаза.

— Ничего не говоря? спросил Бюсси.

— Ничего. Она сказала мне: — Пойдемте; не старайтесь узнавать, куда идете; будьте скромны; вот вам награда.

— Какая же была награда?

— Кошелек, набитый пистолями, который она вложила мне в руку.

— А га! Что же вы отвечали?

— Я отвечал, что готов следовать за миленькой проводницей... Я не знал, мила ли она, но во всяком случае этот комплименте не мог испортить дела.

— 11 вы последовали за нею без возражсниии, не требуя никакого обезпечепия в своеии безопасности?

— Я часто читал подобный истории в книгах и всегда замечал, что one кончались чем-нибудь приятпым для врача. Следовательно, я, как имел уже честь докладывать, поипел за служанкой; меня вели по твердой дороге; морозило, я сосчитал пятьсотъдва шага.

— Хорошо, сказал Бюсси: — вы поступили благоразумно; следовательно, вы остановились у этой двери?

— Я полагаю, потому что сосчитал до четырехсот девятидесятидевяти шагов; если только хитрая девчонка не заставила меня нарочно покружиться, в чем я ее очень подозреваю.

— Да; но предположим!, даже, что она приняла эту предосторожность, сказал Бюсси: — неужели она не дала вам чего-нибудь заметить, не произнесла какого-нибудь имени?

— Никакого.

— И вы сами ничего не заметили?

— Я заметил все, что можно было заметить пальцами, служащими иногда вместо глаз... тоесть: дверь, обитую гвоздями; за дверью коридор; в конце коридора лестницу.

— Налево?

— Да. Я даже сосчитал ступени.

— Сколько?

— Двенадцать!

— И потом прямо вход?

— Нет; кажется, сперва был коридор, потому что три раза отворялись двери.

— Хорошо.

— Потом я услыииал голос... Лх! это уж был голос госпожи... нежный, приятнын голосок.

— Да, да, это быль ее голосе.

— Ее?

— Я в том увереп.

— Вы счастливее меня, потому что хоть в чемъиибудь уверены. Потом меня толкнули в комнату, в которой вы лежали, и мне позволили снять повязку.

— Так, так.

— Тогда я увидел вас.

— Где я был?

— На постели.

— С белыми камковыми занавесами, шитыми золотом?

— Да.

— В комнате с обоями?

— Да.

— И с расписанным потолком?

— Точнотак. Между двумя окнами...

— Портрет.

— Именно.

— Портрет восьмиадцати или двадцатилетней девушки.

— Да.

— Блондинки?

— Так.

— Прелестной, как ангел?

— Еще прелестнье!

— Правда! Что же вы сделали?

— Я перевязал вам рану.

— И оченьискусно.

— Как умвл!

— Прекрасно перевязали, друг мой, прекрасно! потому что сегодня утром рана почти закрылась.

— Благодаря бальзаму, мноюсамим составленному и изумительному в подобных случахъ' Сколько раз, не имт.я кого лечить, я сам наносил себи раны, птоб испытать свой бальзам. И что же? Каждый раз раны заживали в дватри дня.

— Любезный мосьё Реми, вскричал Бюсси: — вы человек драгоценный, и я сердечно полюбил вас. По говорите: что же было далее?

— Потом с вами опять сделался обморок. Голос беспрестанно спрашивал меня об вас.

— Откуда?

— Из соседней комнаты.

— Такъчго вы не видали хозяйки?

— Не видал.

— Что же вы отвечали ей?

— Я отвечал, что рана не опасна, и что через сутки не будет и следов ее.

— Что же она?

— Она была в восторге, потому что вскричала; Какое счастье, Боже мой!

— Она сказала: какое счастье?

— Сказала.

— Мосьё Реми, я беру вас под свое покровительство. Но далее, далее...

— Далее все было кончено; рана ваша была перевязана; мне нечего было больше делать, и голос сказал.: «мосьё Реми...»

— Голос знал, как вас зовут?

— Конечно; вследствие заслуженной мною репутации послеб излечения раны, о которой я вам говорил.

— Правда, правда. И так, голос сказал вам: «мосьё Реми...»

— «Будьте благородным!, человеком; пе изменяйте бвдной женщине, которую увлекло человеколюбие; наденьте опять повязку в удалитесь, не стараясь узнать, где вы были.»

— И вы обыцали?

— Дал честное слово.

— И сдержали его?

— Как видите, наивно отвечал молодой человек: — иначе я не стал бы искать двери.

— Вы поступили прекрасно, как благородный человек, сказал Бюсси: — и хотя внутренно я бешусь, но не могу не сказать вам: дайте мне вашу руку, мосьё Реми.

И Бюсси дружески протяиул руку к мололому доктору.

— Граф... сказал Реми с замешательством.

— Давайте, давайте; вы дворянии по сердцу.

— Граф, сказал Реми: — я почту за величайшую честь пожать руку храброму Бюсси д'Амбуазу... но сперва я должен объяснить вам, зачем ищу дом.

— Зачем?

— В кошедьке было десять пистолей.

— Ну?

— Это слишкомъмного для человека, который берет по пяти су за визит, и то только в таком случат., если ему могут заплатить; а потому я хотел...

— Возвратить деньги?

— Да.

— Любезный Реми, вы чересчур совестливы, клянусь вам; вы заслужили эти деньги, и out. припадлежат вам по праву.

— Вы думаете? сказал Реми, весьмадовольный.

— Уверяю вас; только не эта дама должна платить вам, потому что я ее не знаю, и она меня не знает.

— Следовательно, я должен же отдать деньги...

— Пожалуй; но я у вас в долгу.

— Вы?

— Да, и заплачу свой долг. Что вы делаете в Париже? говорите... расскажитс мне все свои обстоятельства, мой добрый мосьё Реми.

— Что я делаю в Париже? Покуда ничего; но еслиб у меня были пациенты, я бы не сидт.л сложа руки.

— Прекрасно! Я сейчас дам вам пациента: хотите лечить меня? Вам будет много дела, уверяю вас! Не проходит дня, чтоб я не изуродовал кого-нибудь, или чтоб мне самому не досталось. Скажите же... хотите ли взяться чинить прорехи, который мне будут делать, или которые я буду делать?

— Ах, грао! сказал Реми: — я не достоин этой чести...

— Нет, чорт возьми! таких людей, как вы, немного. А у вас рука легка, как у женщины; нритом же, ваш бальзам...

— Графь!

— Вы будете жить у меиия... у вас будет своя квартира, свои люди. Соглашайтесь, или, клянусь честью, вы оскорбите меня. Впрочем, дело ваше не кончено: вы должны сделать мне еще перевязку.

— Граф, отвечал молодой доктор: — я так счастлив, что не умею выразить своей признательности. Я буду трудиться... у меня будут нациенты!

— Нет, не будут, потому что я беру вас для себяодного... и, разумеется, для друзей моих. Но скажите: больше вы ничего не помните?

— Ничего.

— Так объясните мне одно обстоятельство. Вы, как человек наблюдательный, осторожный, ощупывающий стьны, изучающий голоса, может быть, скажете мне, каким образом я попался из этого дома на край рва близь Тампля?

— Вы!

— Да, я... Вы не помогали переносить меня?

— Нисколько! Я даже воспротивился бы этому, потому что холод мог повредить вам.

— В таком случае, сказал Бюсси: — я решительно теряюсь. Не хотите ли вы еще поискать со мною?

— Все, что вам угодно, граф; но я боюсь, что труд наш будет напрасен. Здесь все домы похожи одни г. на другой.

— Так мы посмотрим днем, сказал Бюсси.

— Да; но двем нас самих увидят.

— Так надо будет выведать?

— Будем выввдывать, граф.

— И выведаем! Поверь мне, Реми; нас теперь двое, и я уверен, что. это не мечта, а действительность. Это уже много.

XII. ЧТО ЗА ЧЕЛОВеК БЫЛ ОБЕРЕГЕРМЕЙСТЕР БриАН ДЕ Монсоро.

Бюсси волновала не радость, а восторг, когда он убвдился, что мечта его не была мечтою, и что прелестная блондинка в самом деле оказала ему великодушное гостеприимство, о котором сердце его сохранило неясное воспоминание.

Он решился не отпускать от себя молодого человека, которого возвел в звание своего домашнего доктора. Не смотря на то, что Реми был ужасно выпачкан, он должен был сесть с ним в носилки; Бюсси боялся отпустить его, чтоб и он не исчез, как видеиие; он ретился взять его к себе, запереть на ночь, и выпустить на свободу только к утру.

Во все время возвратного пути, граф допрашивалт. молодого человека; но ответы все оставались в том тбсном кругу, который мы указали. РемилеГодуэн зиал не более Бюсси.

Но для человека, в сердце которого раждается любовь, — а в серди/в Бюсси она развивалась видимо, — приятно беседовать о любимой женщине; правда, Реми не видал этой женщины, но это была еще выгода для Бюсси, потому что он мог описывать ему ее прелести.

Бюсси был оченьрасположен пробеседовать всю ночь о незнакомой красавице; но Реми, встунив в свою новую должность, начал с того, что приказал раненному лечь спать; усталость то же советовала ему, и оп повиновался.

Однако, Бюсси прежде сам нроводил своего нового врача в квартиру, состоявшую из трех комиат, которую оп сам некогда занимал; потом, удостоверившись, что молодони доктор, довольный своей новой квартирой и счастием, послеанным ему Провидением, не уйдет тихонко из дома, вошел в великолъппую квартиру, которую занимал в первом этаже.

Проснувшись на другое утро, он увидел возле своей кровати Реми. Молодой доктор все еще не верил своему счастию и ждал пробуждения Бюсси, чтоб удостовериться, не грезилось ли ему самому.

— Как вы себя чувствуете? спросиль он Бюссиь

— Прекрасно, мой любезный эскулап; довольны ли вы сами?

— Так доволеи, великодушпый покровитель мой, что не поменяюсь даже с королем Генрихом III, хотя он теперь, как кажется, собирается прямо в рай; но дело не в том; надобно осмотреть вашу рану.

— Осмотрите.

И Бюсси поворотился боком, чтоб молодой хирург мог лучше снять повязку.

Все шло какънельзялучше; рана закрылась. Бюсси спал как человек вполнесчастливый; сон и счастие помогла хирургу, так что ему почти ничего не оставалось делать.

— Чтб вы скажете, мой добрый Реми?

— Я не смею сознаться, что вы почти здоровы, боясь, чтоб вы пе отослали меня домой, в мою квартирку, в улице Ботрельи, в пятистах шагах" от таинственного дома...

— Который мы отъищем, не правда ли, Реми?

— Надеюсь.

— И так, друг мой, сегодня ты должен...

— Простите! вскричал Реми, со слезами на глазах: — вы, кажется, сказали мне ты?

— Реми, я говорю ты людям, которых люблю. Тебе это неприятно?

— Напротив, вскричал молодой человеке, стараясь схватить руку Бюсси и поцаловать ее: — напротив! Я думал, что мне только послеышалось. О, мосьё де Бюсси! я сойду с ума от радости!

— Не надобно, друг мой; я хочу, чтоб и ты полюбил меня хоть немного; хочу, чтоб ты был у меня домашишм человеком и сегодня же переселился ко мне совсем; мне же ты должен позволить присутствовать при вручении жезла новому придворному оберегермейстеру (е).

— Ах! сказал Реми: — это еще опасно.

— Ничего; обещаюсь тебе быть осторожным.

— Но ведь вы должны быть на лошади?

— Непременно.

— Есть ли у вас спокойная лошадь?

— У меня их четыре.

— Ну, так возьмите ту, на которой вы позволили бы ехать той особе... знаете... где портрете..?

— Знаю ли? Еине бы! Реми, ты проложил т. себе навеки дорогу к моему сердцу; я ужасно боялся, что ты не позволишь мне ехать на сегодняншую охоту, или на этот охотничий церемониал, на котором будут всии придворпые дамы и съедутся мпогия из горожанок. Ты понимаешь, что мой нортрех непременно должен принадлежать ко двору, — либо это горожанка. Простой мешанкой она быть пе можете: роскошь и изящество ее дома доказывают!., что она или знатная, богатая женщина... Я. может быть, встречу ее!

— Все возможно, Философически отвечал Реми.

— Да; только дома нельзя узнать, совздохом возразил Бюсси.

— Еще труднее будете войти в него, прибавил т. Реми.

— О, только бы найти!.. О том, как войти, я всегда думаю только тогда, когда уже войду, сказал Бюсси: — ипрочем, у меня есть верное средство.

— Какое?

— Я дам себя еще раз ранить.

— Прекрасно, сказал Реми: — это подаете мне надежду, что вы оставите меня при себе.

— Не беспокойся, сказал Бюсси: — мне кажется, что я знаком с тобою уже лет двадцать, и, клянусь честью, никогда не расстанусь с тобою.

Доброе лицо молодого доктора просияло невыразимою радостью.

— Итак решено, сказал он: — вы едете на охоту, чтоб отыскивать красавицу, а я отправлюсь сперва в улицу Ботредьи и потом пойду узнавать дом.

(е) При вступлении в это звание, егермейстеру вручали жези — estortuaire, который он должен был подавать королю иа охоте в лесу, для отклонеиия сучьев при скачке в галои.

— Забавно было бы, сказал Бюсси: — еслиб и твои и мои поиски увенчались успехом.

Бюсси и Реми расстались не как господин и подчиненный, а как два друга.

В ВенсеньскомъЛесу была назначена большая охота по случаю вступления в новую должность Бриана де Монсоро, недавно пожалованного в оберегермейстеры. Религиозная процессия и внезапное покаяние короля заставляли всех сомневаться в том, будет ли он лично присутствовать на этой охотв, потому что когда на него находили подобные минуты, он по цвлым неделям не выходил'ь из Лувра, иногда поступал даже в монастырь; но к величайшему изумленно двора, около девяти часов утра всв узнали, что король увхал в ВенсеньскийЗамок и охотился за оленями с своим братом, герцогом апжуииским, всем двором.

Место сходки было назначено у ЛощиныКоролясв.Лудовика. Так называли в то время перекресток, где находился еще, как говорят, знаменитый дуб, возле которого корольмученик творил суд и расправу. Всв уже собрались в девять часов утра, когда новый сановник, нредмет общого любопытства и почти никому незнакомый при дворв, явился на красивом вороном конв своем.

Всв взоры обратились на него.

Это быль человек лет тридцатипяти, высокий ростом; рябое и покрытое красными пятнами лицо его производило неприятное впечатлвпие и заставляло внимательнее его рассматривать, что рвдко располагает в пользу того, кого рассматривают. К сочувствию располагает обыкновенно первый взгляд: открытый взор и прямодушная улыбка симпатически вызывают такой же взор и такую же улыбку.

На нем было зеленое полукафтанье, вышитое по ипвам серебром; серебряный пояс с вышитым гербом короля, ток с длшшымь пером; в левой рукв нечто в родв палицы, а в правой жезл, который он должен был вручить королю.

Мосьё де Монсоро имвл мужественную, грозную, но уж нисколько не красивую наружность.

— Фи! какого урода вы привезли нам из своей провинции, ваше высочество, сказал Бюсси герцогу анжуйскому: — так за такимито дворянами вы вздите в глушь? Чорт возьми! во всем Оарижв не найдёшь так они неприятной Физиоиомии, хотя у нас их и много! Говорят, — я повторяю только то, что слышал, — говорят, будтобы ваше высочество изволили настоятельно требовать, Чтоб король принял этого оберегермейстера.

— Граф де Монсоро служил мне вврой и правдой, отрывисто отвечал герцог анжуйский: — я вознаграждаю его.

— Хорошо сказано, ваше высочество; признательность ваша тем достойнве, что мы редко встречаем ее; но если он не имвет другого достоинства, так мне кажется, что и я служил вам вирой и правдой, и смею доложить, мил более был бы кълицу костюм оберегермеистера, нежели этому привидънию... Ах! да у него рыжая борода. Я и не заметил этого: одним достоинством более!

— Я не знал, отвечал герцог анжуйский: — что надобно походить на Аполлона или Антиноя, чтоб занимать место при двори.

— Ваше высочество не знали этого? спросил Бюсси с величайшим хладнокровием: — странно!

— Я' предпочитаю сердце лицу, отвечал принм.ъ: — оказанные услуги важиье обещанных.

— Простите за любопытство, ваше высочество, продоляиал Бюсси: — но мне бы очень хогвлось знать, какие услуги оказал вам де Монсоро?

— А, Бюсси! с колкостью отвечал герцог: — вы правду сказали — вы любопытны... слиткомълюбопытны.

— Вот вы каковы, принц! воскликнул Бюсси с обыкновенпою своею смелостью. — Вы сами любите расспрашивать и требуете, чтоб вам итввчали; а спроси вас, так ни слова не добьешься.

— Правда, сказал герцог анжуйский: — но если ты хочешь знать, за что я покровительствую Монсоро, я дам теб средство узнать.

— Какое?

— Спроси самого Монсоро.

— В самом деле! вскричал Бюсси. — Вы правы! Тем более, что с ним, как с простым дворянином, я чиниться не стану, и если он мяв не даст ответа, так...

— Что же?

. Так я ему скажу, что он невт.жа.

И, обратившись с этими словами к принцу спиною, Бюсси, не рассуждая, снял шляпу и при всех приблизился к Монсоро, который, сидя на конт. посреди круга, образовавшегося около него и будучи цептром всех взоров, ожидал с удивительным хладнокровием, чтоб король избавил ь его, наконец, от этого неприятного положения.

Когда он увидел Бюсси, приближающегося с открытым?., веселым, улыбающимся лппом, то и его лицо приняло меньесерьёзное выражение.

— Простите, сказал Бюсси: — но я вижу, что вы здьсь совершенно одни. Неужели милость, которою вы пользуетесь, доставила вам уже столько врагов, сколько вы могли имьть друзей за недьлю до вступления в это звание?

— Не знаю наверное, граф, но об заклад биться готов, отВБчал де Монсоро. — Позвольте, однако, мш; узнать, чему я обязан честию, которую вы мне оказываете, нарушая мое уединение?

— Тому восторгу, смело отвечал Бюсси: — который герцог анжуйский виушил миг» к вам.

— Каким образом?

— рассказав тот подвиг, за который вы пожалованы оберегермейстером.

Монсоро страшно поблвдньл. Он бросил ва Бюсси взгляд, предвеииавший сильную грозу.

Бюсси заметил тогда, что сделал ошибку; но он не любил отступать; напротнв, он был из тех людей, которые нескромность поправляют дерзостью.

— Вы говорите, отвечал оберегермейстер: — что герцог рассказал вам мой последвиии подвиг?

— Да, отвечал Бюсси: — рассказал оченьподробно; ото самое внушило мн'Б непреодолимое желание услышать рассказ о том же подвиге от вас самих.

Монсоро сжал жезл в руках своих, как бы желая употребить его оружием протнв Бюсси.

— РагЫеи! сказа.и он: — я готов бы был исполнить ваше желание; но вот король... Однако, если вам угодно, то посдв я буду к вашим услугам.

И точно, король, на своем любимом гнедом коне, быстро приближался к лощине.

Бюсси оглянулся и встретил взгляд герцога анжуйского; на лиць его была одна из самых злобных jero улыбок.

— Господин и слуга, подумал Бюсси: — двлают оба оченьнехорошую гримасу, когда емьются; каково же должно быть, когда они плачут?

Король любил открытые, приятные лица; а потому Монсоро ему не поиравался. Не смотря на то, он довольноласково принял жезл, который оберегермейстер подал ему, преклонив, по обычаю, одно колвпо.

Немедленно за тем, пикёры возвъет'или, что олень был загнан, и охота началась.

Бюсси нарочно стал с боку, чтоб видеть всех, скакавших мимо; он разематривал всех женщин, но тщетно: между ними были хорошенькия, прелестные, очаровательные; но милого существа, котррого искал он, не было.

Бюсси присоединился к друзьям своим. Антрагё, ввчно веселый и беззаботпыии, разогиал скуку своего.друга.

— Новый оберегермейстер наш оченьнекрасив, сказал он Бюсси: — не правда ли?

— Я нахожу его отвратительным!.; хороша должно быть семья его! Покажи мне его жену.

— Он не женат, возразил Антрагё.

— Почему ты знаешь?

— Потому что мадаы де Ведрон находить его красавцем а охотно изяла бы его себ в четвертые мужя, как Лукреция Борджиа взяла графа д'Эсте. ТИосмотри, каш. она гонится на своей пъгой лошади за воронымь конем мосьё Монсоро.

— А каких он'ь имьний владетель? енросил Бюсси.

— Разных.

—, Гдь они?

— В Анжу.

— Онх богат?

— Говорягь; но это все достоинство его... он взь мелкого дворянства.

— А кто его возлюбленная?

— У него нет возлюбленной; он хочет быть оригипалом... Но тебя, кажется, зовет герцог анжуйский; ступай скорве.

— Подождет!.. Этот Монсоро сильно возбуждает мое любопытство.,. Я нахожу его страиным. Мне кажется, — сам не знаю отчего, — но мнии кажется, что мне прииидется нметь с ним дело. И притом, что за имя, Монсоро!

— МонделаСурии, возразил Антрагё: — вотх происхождение этого имени; мигб растолковал сегодня утром мой старый аббат: Mons Soricis.

— Странное имя!

— Ах, постой! вскричал вдруг Антрагё.

— Что такое?

— Ливаро должен знать...

— Кого?

— фамилию Mons Soricis. Они соседи по владепиям.

— Неужели? Надобно сейчась спросить его. Эй, Ливаро!

Ливаро приблизился.

. — Скорее, сюда, Ливаро!... Что Монсоро?

— Как что?

— расскажц нам, что за люди эти Монсоро?

— Охотно.

— Долго будешь рассказывать?

— Нет, недолго. В трех словах я объясню вам, что знаю и что думаю про него... Я боюсь его!

— Хорошо! Это касается до тебя. расскажи же нам теперь, — что до него касается.

— Слушай!.. Однажды вечером...

— Страшно начинается, сказал Антрагё.

— Не мьшай же! — Однажды вечером я возвращался от своего дяди через Меридорский лес. Этому будет мт.слцев шесть; вдруг слышу ужасный крик и вижу, что в вескЬликпх шагах от меня скачет белая осъдланная лошадь; всадника на ней не было; я поскакал ь за нею и на конце длинной, аллеи, омраченной вечерними сумерками, вижу всадника на воропом копт.: он не окакал, а лстъл. Еще раз послышался страшный крик, и я заметиле, что перед вим лежала перекинутая через сбдло женщина, которой оигь старался зажать рот рукою. Со мной было охотничье руже;.ты знаешь, что я стреляю обыкновенно довольнометко. Я прицелился и верно подстрелил бы всадника, еслиб руяье не дало осечки.

— Что же потом? спросил Бюсси.

— Потом я расспрашивал дровосека, что это быль за человек, похищавший женщине; дровосек отвечале, что это был мосьё де Монсоро.,

— Так что же за беда! сказал Антрагё: — похищать жеыщин позволительно; это водится, не правда ли, Кюссй?

— Правда, отвечал Бюсси: — но им по крайней мере ве мешают кричать.

— Кто же была женщина, которую он похищал? спросил Антрагё.

— Этого никто не знал.

— Да! сказал Бюсси: — он в самом деле человек весьмалюбопытный...

— Верно то, сказал Ливаро: — что о нем идет ужасная молва.

— Не рассказывают ли других ирйключений?

— Нет, никакнх; он никогда, впрочем, открыто и не дьлал болыпого зла; притом же, говорят, он оченьдобр. к крестьянам — хотя они, не смотря на эту доброту, боятся его как огия. На охоте он настояшии Нимврод, и король может похвалиться, что теперь у него отличный оберегермейстер. Он во всяком случае будет лучше Сен-Люка, которому король назначалъбыло это место, но которому предпочли де Монсоро, благодаря влиянию герцога анжуйского.

— Одиако ты видишь, что герцог продолжает звать тебя, сказал Антрагё.»

— Пускай зовет! Но кстати, знаете ли, что рассказывают про Сен-Люка?

— Нет; он "все еще в плену у короля? спросил смеясь Ливаро.

— Веротно, отвечал Антрагё: — если его нет здесь.

— Совсем пет, друзья мои; он ускакал в час ночью!

— Куда?

— В ими.пие жены своей.

— Изгнан?

— Кажется.

— Не может быть, чтоб король решился изгнать Сен-Люка.

— Уверяю тебя!

— От кого ты слышал?

— От самого маршала де Бриссака.

: — Вот любопытная новость; это повредит Монсоро.

— О! знаю, вскричал Бгоссц.

—!|тб ты знаешь?

— Угадал!,

— Да что же ты угадал?

— Какую услугу он оказал герцогу анжуйскому.

— Сен-Люк?

— Нет, Монсоро.

— Неужели?

— Да, чорт возьми; вы сейчас/в увидите, ступайте за мною.

И Бюсси, вместе с Ливаро и д'Анграгом поскакал в галоп за герцогом анжуйским, который, наскучив звать его знаками, поехал далее.

— Ах, ваше высочество! вскричал Бюсси, догнав принца: — что за драгоценный человеке этот Монсоро!

— Неужели?

— Удивительный!

— Разве ты с ним говорил? насмешливо спросил принц.

— Конечно; притом он человеке весьмаостроумный.

— И ты спросил его, какую он мне оказал услугу?

— Разумеется; ведь я только для того и подъехал к нему.

— И он тебе отвечал? спросил герцог рассмеявшись.

— Отвечал, и с любезностью, за которую я ему душевно благодарен.

— А что же он тебе сказал, мой неустрашимый дворянин? спросил принц.

Тут Бюсси тихонко шепнул принцу намек на способность Монсоро похищать женщин...

Герцог еще более нахмурился, с яростию сжал кулаки и пустил коня в такой бешеный галоп, что Бюсси и друзья его остались позади.

— Ага! сказал Антрагё: — ты, кажется, нопал в цель своей шуткой.

— Тем более, прибавил и. Ливаро: — что не все пришимают ее за шутку.

— Чорт возьми! сказал Бюсси: — мне кажется, что я его кольнул в самое сердце!

Минуту спустя, послышался голосе герцога анжуйского.

— Эй, Бюсси! где ты? кричал он: — ступай сюда!

— Здесь, ваше высочество, отвечал Бюсси, приблизившись.

Принц громко хохотал.

— Я вижу, что вы теперь только поняли мою шутку, сказал Бюсси.

— Нет, Бюсси, я смеюсь не тому, что ты мне сказал.

— Жаль; я желал бы заставить смеяться принца, который не часто смеется.

— Я смеюсь тому, мони бедный Бюсси, что ты хитришь выдумываешь небывалый истории, чтоб допытаться до истины.

— Совсемънет, ваше высочество! Я сказал вам сущую нрарду!

— Хорошо. Нас теперь двое; расскажи же мне подробнfee твою историиики: где ты узнал ее?

— В МеридорскомъИесу, ваше высочество.

Герцог побледнел, но иие сказал ни слова.

— Теперь уже нет никакого сомнения, подумал Бюсси: — герцог замешань в историю похитителя на воронони лошади и несчастной жертвы.

— Послушайте, ваше высочество, сказал Бгосси, смеясь в свою очередь оттого, что герцог перестал смеяться: — если есть некоторого рода услуги, который нравятся вам более других, так научите нас, и мы готовы вступить в соперничество с Монсоро.

— Pardieu! охотно, сказал герцог: — слушай, Бюсси, ты можешь оказать мне услугу.

Принц отвел Бюсси в сторону.

— Слушай, сказал он: — я случайно встретил в церкви прелестную женщину; так какь иекоторые черты лица ее, закрытаго вуалем, напомнили мне ту, которую я некогда любил страстно, я пошел за нею и узнал, где она живет. Служанка ее подкуплена, и у меня есть ключ от ее дома.

— Досихьнор я не вижу, чтоб вы нуждались в услуге.

— Погоди! Говорят, она добродетельна, хотя свободна, молода и прелестна,

— Л, ваше высочество, это невозможно!

— Послушай, ты храбр и любишь меня — покраиииеймере, сам уверяешь, что любишь.

— Не каждый день.

— Ты храбр не каждый день?

— Нет; но люблю вас не каждый день.

— А!... а сегодня?

— Пожалуй, полюблю, чтоб угодить вашему высочеству. Извольте говорить.

— Я хочу, чтоб ты сделал для меня то, что мы обыкновенно делаем только для самихъсебя.

— Не прикажете ли поволочиться за вас? спроси.и. Бюсси. — Вашему высочеству, вероятно, угодно удостовериться точно ли она так же добродетельна, как ирелестна? Извольте, я согласен.

— Нет, не то. Я хочу, чтоб ты узнал, не волочится ли кто-нибудь другой за него.

— Это менее приятпо и понятно. Объяснитесь...

— Ты должен подсмотреть, кто тот мужчина, который ходить к ней?

— Так, стало быть, к ней ходит мужчина?

— Я подозреваю.

— Любовнике? муж?

— Не знаю; но во всяком случае ревнивец.

— Т'йм лучше, ваше высочество.

— Отчего же тем лучше?

— Оттого, что у вас уже одним ь затруднонием меньше. Стало быть, она не так добродетельна, как вы нолггаете.

— Это не утт.шнтельно. Но прежде всего я бы желал узнать, кто этот человек.

— И вы на меня возлагаете это поручение?

— Да, если ты хочешь услужить мне...

— Вы пожалуете мив место оберегсрмейстера, когда на него будет ваканция?

— Охотно, Бюсси! Тем охотние, что я еще ничего по сделаль для тебя.

— Неужели? Это вы теперь только заметили!

— Я давно уже говорю это.

— Да, но так, чтоб никто не услышал.

— Что же, Бюсси?

— Что угодно, ваше высочество?

— Согласеи ли ты?

— Подсматривать за красавицей?

— Да/

— Признаюсь вашему высочеству, что это поручепие не очень мне нравится и я охотно промвнял бы его на другое.

— Ты сам предлагал услужить мн, Бюсси, а теперь ужо отказываешься?

— Pardieu! Вы возлагаете на меня обязанность шпиона.

— Совсем нет! я требую дружеской услуги; впрочем, не думав, что ты будешь без двла; прийдется, может быть, обнажить шпагу.

Бюсси покачал головой.

— Ваше высочество, сказал ои: — есть вещи, который каждый должен делать сам для себя, чтоб оне не были неприятны.

— Следовательно, ты отказываешься?

— Отказываюсь, ваше высочество.

Герцог насупил брови.

— Так я последую твоему совету, сказал он: — я сам пойду, и если буду убит или ранеи, то скажу, что просил друга своего, Бюсси, взять на себя эту маленькую неприятность и «ито в первый раз в жизнь свою Бюсси был осторожен.

— Ваше высочество, отвечал Бюсси: — сказали мне однажды вечером: «я пенавижу миньонов короля, которые не упускают случая насмехаться пад нами; сходика на свадьбу к Сен-Люку, поссорься с ними и избавь меня от которогонибудь из иих». Я пошел, ваше высочество; их было пятеро; я был один; я оскорбил их; они евли в засаду, все пятеро разом напали на меня, убили мою лошадь; не смотря на то, я ранил двоих и чуть не разбил голову третьему. Сегодия вы поручаете мне обндеть женщину. Простите, ваше высочество, — это выходить из разряда услуг, который вы можете от меня требовать, и я отказываюсь.

— Хорошо, сказал герцог: — я пойду один, или опять с Орильи.

— Опять! вскричал Бюсси, в груди которого невольно вздрогнуло сердце. — Извините, но...

— Что такое?

— Не за ревнивцем ли вы подсматривали в то время, когда увид'ьми миньонов, поджидавших меня?

— Именно.

— Следовательно, ваша незнакомая красавица живет близь Бастилии? спросил Бюсси.

— Противь Церквисв.Екатерины.

— А!

— В так они части города, где лихо можно попасться под нож ревнивца..

— После того вечера вы уже не были там?

— Был, вчера.

— Что же?

— Я увидел человека, который как будто чегото иска.и, и который, вероятно, заметив меня, стал возле самой двери и не отходил уже оттуда.

— Этот человек был один?

— Да, с полчаса.

— А потом?

— Потом к нему подошел другой человек с Фонарем.

— Ага!

— Только человек в плаще... продолжал прнпц.

— Плаш был на первом? спросил Бюсси.

— Да. Тогда человек в плаще и человек с Фонарем стали разговаривать и, повидимому, решились остаться тут на всю ночь. Это надоело мне, и я воротился домой.

— С намерением отказаться от интриги?

— Кажется. И прежде, нежели я решусь воидти в этот дом, который оченьпохож на притон разбойников...

— Вы посылаете туда на пробу одного из друзей своих.

, — Друг этот, не будучи принцем, не имея стольких врагов, как я, и более нривыкнув к подобным приключениям, может узнать меру опасности, которой я могу подвергнуться, и уведомить меня о том.

— На вашем месте, ваше высочество, сказал Бюсси: — я бросил бы эту женщину.

— Ни за что в свете! Она слишкомъхороша.

— Да вы сами говорите, что едва заметили лицо ее.

— Я видел ее столько, что мог раземотреть прелестные руо сые волосы.

— А'

— Очаровательные глаза.

— А! а!

— Цвьт лица, какого мне не случалось еще видьть; дивную талию...

— А! а! а!

— Ты понимаешь, что от подобной женщины трудно отказаться.

— Понимаю, ваше высочество, и вхожу в ваше положение.

Генрих искоса посмотркл на Бюсси.

— Честное слово! сказал последний.

— Ты смеешься.

— ИИ1.Т7»; и в доказательство моего участия... так и быть, готовь принять на себя ваше поручение.

— Так ты передумал?

— Передумал... Скажите мн только, что надобно делать?

— Ты должен спрятаться в цъкотором расстоянии от двери, которую я тебе укажу, и если в нее войдет мужчина, поди за ним и узнай, кто он.

— Хорошо; но если он захлопнет за собою дверь?

— Ведь я тебе сказал, что у меня есть ключ.

— Ах, да! я и забыл; но вот в чем дтло: если ключ подходить и к другой двери? Если я войду не туда, куда следует?

— Ошибиться нельзя; эта дверь ведет в коридор; в конце коридора на лево лвстница; подымешься двенадцать ступеней, там опять коридор...

— Но как же вы все это знаете, если, как говорите, сами никогда не бывали в этом дом?

— Ведь я тебе говорил, что подкупил служанку? Она мне все объяснила.

— Tndieu! Как хорошо быть герцогом! Так все само и идет к вам. Я, например, должен бы был сам отыскивать дом, найти дверь, попасть в коридор, сосчитать ступени. Это отняло бы у меня много времени, и кто знает, удалось ли бы еще!

— Итак, ты согласен?

— Разв я могу в чем-нибудь отказать вашему высочеству? Только вы сами укажите мнт. дверь.

— Изволь; возвращаясь с охоты, мы едьлаем круг; провдем чрез СентАнтуанскияВорота, и я покажу тебе дом.

— Прекрасно; а что мнт. делать с мужчиной, если он прийдет?

— Ничего; поди только за ним и узнай, кто он.

— Это трудненько; если же, например, этот челорек до того осторожен, что не пустит меня вверх и сииросит зачем я иришел?

— Тогда делай, что тебе заблагоразсудится.

— Как будто бы я деииствова.и для себя?

— Совершенно.

— > Будет исполнено.

— Только никому ни слова!

— Никому — честное слово дворянина!

— И никого не бери с собою!

— Я пойду одшгь е — клянусь...

— И так, решено; мы объедем кругом мимо Бастилии. Я покажу тебе дверь... ты прийдешь ко мне... я дам тебе к.почь... и сегодня вечером...

— Я заииму пость, ваше высочество; решено.

Бюсси и принц присоединились к охоте, которою мосьё де Монсоро управлялт. с искусством гениального охотника. Король бы.и в восторгт. от всех его распоряжениии. Олень, гонимый два часа, проскакавшиии около пяти лье, показавшийсл более двадцати раз, — как бы нарочно дался в руки королю.

Мосьё де Монсоро получнл благодарность от короля и герцога.

— Я не заслуживаю нохвал вашего высочества, сказал он последнему: — иотомучто вам обязан этим местом.

— Но вы знаете, сказал герцог: — чтоб вполне заслужить расположение короля, вы сегодня вечером должны ехать в Фонтенбло; королю угодно начать охотиться там после завтра, охота будет продолжаться несколько дней, потому что одного дня не достаточно, чтоб познакомиться с тамошним лесом.

— Знаю, ваше высочество, отвечал де Монсоро: — экинаж мой уже готов. Я уеду ночью.

— Теперь вам не будет отдыха, мосьё де Монсоро! сказал Бюсси. — Вы желали быть оберегермейстером и получили это место, с которым сопряжены по крайней мере пятьдесят безсонных ночей в году; хорошо еще, что вы не женаты.

Бюсси смеялся, говоря это; герцог же устремил проницательный взгляд на оберегермейстера, потом поскакал к королю поздравить его на счет перемены, происшедшей в его здоровье со вчерашнего дня.

Что же касается до Монсоро, то при шутке Бюсси, лицо его еще раз покрылось тою отвратительною бледностью, которая придавала ему такой страшный вид.

XIII. ИрЛК БиОССЙ БиОССЙ ОТЫСКАЛ В ОДНО ОДНО ВРЕМЯ ПОРТРЕТ В ОРИ ГИНАЛ.

Охота кончилась в четыре часа по полудни; в пять же часов, — как будто король угадыиал желапие герцога анжуйского, — весь двор возвращался в Париж чрез СентАнтуанскоеПредыестье.

Мосьё де Монсоро, под предлогом отъизда, простился с королем и герцогом и в экипажи отправился в Фроманто.

Провзжая мимо Бастилии, король показал своим друзьям грозную в мрачную наружность темницы, как бы желая напомнить им, что нх ожидало, еслиб они вздумали из друзей его сделаться его врагами.

Многие поняли намёк короля в еще ниже кланялись ему.

Между тем, герцог анжупскиги говорил тихим голосом Бюсей, ехавшему возл is него:

— Смотри хорошенько, Бюсси, ейотри направо! Видишь этот деревянный домик, перед которым маленькая статуя Богородицы? Сочти после него четыре другие дома.

— Сосчитал, сказал Бюсси.

— В пятом, продолжал герцог: — прямо против ЦерквиСв.Екатерины...

— Вижу, вижу, ваше высочество: — смотрите, при звуках трубе, возв'ыиающих о пвоъзд короли, у всбх окон показываются любопытные.

— Да, отвкчал герцог: но у окон того дома, о котором я тебе. говорю, никого не видно.

— Точно... но посмотрите... уголок занавеса приподымается... сказал Бюсси, и сердце его сильно забилось.

— И однако никого не видно. О! ее содержать в строгом заточении, либо она сама скрывается. Во всяком случат., ты теперь знаешь дом; поедем ко мне, я отдам тебе ключ.

Бюсси не спускал глаз с окна — никого не было видно.

Приьхав к себе, герцог отдал Бюсси ключ от указанного дома, приказав ему хорошенько сторожить. Бюсси обвщал все исполнить в поехал домоии.

— Ну что? спроевл он Реми.

— Позвольте мне, граф, делать вам тот жевопрос.

— Ты ничего не нашел?

— Дом этот днем так же неприступен, как ночью. Я колеблюсь между пятью или шестью смежными домамв.

— В таком случае я, кажется, был счастлввее тебя, любезный Реми!

— Разве вы тоже искали?

— Нет, я только проЕхал по той улиц.

— И узнали дверь?

— Провидение, друг мой, повело меня кг цвли таинственными путями.

— И вы уверены?

— Не говорю, чтоб я был уверен; но надеюсь.

— А когда же я узнаю, оправдались ли ваши надежды?

— Завтра утром.

— Нужен ли я вам?

— Нет, мой добрый Реми.

— Вы не хотите, чтоб я ипел за вами?

— Нельзя.

— Будьте осторожны, грааъ.

— О! отвечал Бюсси смеясь: — совет твой напрасен; я известен по своей осторожности.

Бюсси отобт.дал, как человик незнающий гд и как он поужинает; потом, в восемь часов, опоясал лучшую свою шпагу, прицъпил к поясу, вопреки недавнему запрещению короля, пару писто.иетов, и отправился в носилках на конеп Улицысв.Павла.

Оттуда он пошел ь далье, отыскал деревянный домик, перед которым стояла статуя Богородицы, сосчитал после него еще четыре дома, уверился, точно ли был пятым тот, который указал ему герцог и, закутавшись в плащ темного цвета, стал на углу Улицысв.Екатерины, ръшивгаись прождать два часа, и если поел и этого времени никто не прийдет, то действовать уже для самого себя.

Девять часов пробило на Церквисв.Павла, когда Бюсси стал на углу.

Он простоял пе более десяти минут, как увидел в темноте двух всадников, выъзжавших из ворот Бастилии. Близь турнельского отеля они остановились, один из них соскочил с лошади и отдал повод в руки другому, который, повидимому, был слуга; потом, простолв на одном мвст, пока слуга с лошадью не исчез из вида, стал приближаться к дому, с которого Бюсси не спускал глаз.

Не доходя нескольких гаагов до дома, незнакомец обошел кругом, как бы желая удостовериться, что никого пе было; потом, не заметив никого, он скоро подошел к двери и исчез.

Бюсси услышал только скриги Двери, запиравшейся незнакомцем, подождал еще минуту, полагая, что таинственный чёловек, может быть, подсматривает еще из окошечка. Но по прошествии нескольких минут, Бюсси иерешел через улицу, отвориле' дверь и узнав, что она скрипъла, осторожно запер ее за

Тогда он осмотрелся: точно, это было то самое окошечко, из-за которого он смотрел на Келюса. Но Бюсси пришел не за тем только, чтоб узнать окошечко. Он стал медленно и ощупью пробираться по коридору, в конце которого, на.и.по, наткнулся на первую ступень лестницы.

Там он остановился по двум причинам: вопервых, потому что волнение его было сильно, и он должен был прислониться к стене; во-вторых, потому что он услышал голос, говорившиии:

— Гертруда, доложи своеии госпоже, что я пришел, и впусти меня.

Эти слова были произнесены повелительным голосом и, минуту спустя, Бюсси услышал голос горничной, отвечавшей:

— Потрудитесь войти в залу, сударь; барыня сепчас прииидет.

Потом он опять услышал шум затворявшейся двери.

Бюсси вспомни. и тогда, что Реми сосчитал двенадцать ступе. ней; он сосчитал их столько же и вступил на площадку; потом вспомни.и коридоре и о трех дверях, и, выстави в вперед руки, удерживая дыхаиие, прошел несколько шагов. Наконец он наткнулся на первую дверь: это была та самая, в которую вошел незнакомец; он пошел далее, встретил другую дверь, ощупью нашел ключ, повернул его и, дрожа всем телом, толкнул дверь.

Комната, в которую вступил Бюсси, была совершеннотемна, исключая одной части, в которую проникал света из соседней комнаты, через полурастворенный двери. Этот света падал на окно, завышенное запав псам и. которые снова заставили забиться сердце молодого человека оть радости.

Он поднял глаза, взглянул на освещенную часть плафона: — и узнал миеологическую живопись его; он протянул руку и коснулся кровати.

Не выло более сомнения: он находился в той самой комнате, где лежал раненный.

Еще сильнейшая дроже пробежала по всему его телу, когда он коснулся кровати... по всему заметно было, что кровать принадлежала молодой и прелестной женщине.

Бюсси спрятался за занавес кровати и сталь слушать.

В соседней комнате с нетерпением прохаживался незнакомец; по временам он останавливался, ворча сквозь зубы:

— Скоро ли она будет?

Вдруг отворилась дверь в залу. На ковре послышались легкие шаги маленькой ножки; шорох шелкового платья достиг до ел уе ха Бюсси и он услышал голос, исполненный боязни и презрения:

— Я здесь; что ваи еще угодно от меня?

— Ого! подумал Бюсси, закутываясь в занавес: — если этот господин поклониик, так муж можег спать спокойно.

— Сударыня, сказал человек, которого так холодно приняли: — имью честь доложить вам ь, что, будучи прииуждеи ехать завтра утром в Фонтенбло, я хочу провести с вами ночь.

— Принесли ли вы мне какоенибудь известие обь отце моем? спросила молодая женщина.

— Выслушайте меня...

— Вы знаете, в чем мы вчера условились; я согласилась сделаться вашею женою только с тем, что или отец мой приедет в Париж ь, или я поеду к нему.

— Немедленно по возвращении из Фонтенбло, мы уедем, даю вам честное слово; но дотех'ьпор...

— О! не запирайте двери, это папрасно; я не проведу ни одной ночи нод одпой кровлей с вами, пока не буду успокоена насчет отца моего.

И женщина, говорившая с такою твердостью, свиснула в малснький серебряный свисток. Раздался резкий, продолжительный звук.

В то же мгповепие, дверь, в которую вошла она, отворилась снова, и в нее вошла служанка — высокая, здоровая крестьянка из Анжу, которая как бы ожидала этого зова госпожи и поспегано прибежала.

Она вошла в залу и отворила дверь настеже.

Луч света проник тогда в комнату, где спрятался Бюсси, и между двумя окнами он увидел портрет.

— Гертруда, сказала молодая женщина: — не ложись спать будь готова явиться на первый зов моии.

Не говоря ни слова, служанка удалилась, оставив, однако, дверь отворенною и, следовательно, чудный портрет освещенным.

Бюсси никак не мог уже более сомневаться: он узнал портрет.

Медленно приблизился он к двери и приложил!, глаз к скважине, которая, по причине массивности нетлей, оставалась между дверью и стеною. Не смотря на всю осторожность, с которою ок приближался, пол заскрипел под его ногами.

При этом звуке, молодая женщина оглянулась: то бы.и оригинале портрета, то была Фея мечты его.

Хотя мужчина ничего не ел ы шаль, однако и он машинально оглянулся.

Это был г. де Монсоро.

— Л! подумал Бюсси: — белая лошадь... похищенная женщина... я, вероятно, открою какую-нибудь ужасную тайну.

И на лице его выступил холодный пот.

Бюсси, как мы уже сказали, ыог видеть и ее и его.

Она стояла перед Монсоро бледная, с гордой, презрительной улыбкой.

Оигь сидел; лицо его было покрыто страшною бледностью; он нетерпеливо постукивал погони и как бы грыз себе руку.

— Сударыня, сказал наконец Монсоро: — не надейтесь долго играть со мною роль угнетенной жертвы. Вы в Париже, вы у меня в доме; да, сверх того, вы теперь графиня де Монсоро, тоесть, жева моя.

— Если я ваша жена, то зачем вы отказываетесь свезти меня к отцу; зачем скрываете вы меня от целого света?

— Вы забыли герцога д'Анжу, сударыня.

— Но вы уверяли меня, что, сделавшись вашею женою, я не должна буду более опасаться его.

— Тоесть...

— Вы уверяли меня в этом!

— Однако, я должен же принять некоторыл меры предосторожности.

— Так принимайте эти меры и возвратитесь ко мне ранее, как когда оне будут приняты.

— Диана, сказал граф, гнев которого видимо усиливался: — Диана, не играйте священными узами брака. Послушайтесь моего совета.

— Внушите мне доверенность к мужу, и я буду уважать брак.

— Мне кажется, поведепие мое должно бы внушить вам ко мне доверчивость.

— Я думаю, во всем этом деле вы действовали не из одного участия ко мне... случай помог вам...

— Довольно! вскричал граф: — я в своем доме, вы жена моя, и сам ад не спасет вас от рук моих; в эту ночь вы будете принадлежать мне!

Бюсси схватился за шпагу и хотел уже выступить вперед; но движение Дианы остановило его.

— Вот, вскричала она, выхватив из-за пояса кинжал: — вот мой ответь!

Потом одннм скачком она очутилась в комнате, где находился Бюсси, захлопнула дверь и задвинула двойные задвижки. Монсоро бросился к двери, но уже было поздно. С яростию ударил он кулаком в дверь, так что дерево затрещало.

— Вы знаете меня! вскричала Диана в ответь на проклятия угрозы его: — войдите силою в эту комнату, и вы найдете меня мертвою на полу.

— Успокойтесь, сударыня, сказал Бюсси, обхватив талью ее обеими руками: — успокоитесь, у вас будет мститель.

Диана готова была вскрикнуть; но она поняла, что в эту мипуту ей угрожала только одна опасность, именно от мужа. Она стала в оборонительное положение, но безмолвная, трепещущая, неподвижная.

Монсоро ударил ногою в дверь; потом, вероятно, убежденный в том, что Диана приведет свою угрозу в исполнение, вышел из залы, громко захлопнув собою дверь. Потом ипум шагов его мало-помалу утихал в коридоре и, наконец г., совершенно затих на лестнице.

— Кто вы? спросила тогда Диана, отступив назад. — Кто вы? как вошли вы сюда?

— Сударыня, сказал Бюсси, отворяя дверь и став на колени перед Дианою: — я тот, которому вы спасли жизнь. Можете ли вы думать, что я зашел сюда с дурным намерением?

Благородное лицо молодого человека было ярко освещено. Диана узнала его.

— О! вы были здесь! вскричала она, всплеенув руками: — вы были здесь и все слышали?

— Увы!... все.

— Но кто вы? Как вас зовут?

— Луи де Клермон, граф де Бюсси.

— Бюсси, вы храбрый Бюсси! наивно вскричала Диана, не подозревая даже радости, которую это восклицание внушило молодому человеку. — Ах, Гертруда! продолжала она, обращаясь к своей служанке, которая, услышав, что госпожа ее с кем-то разговаривала, вошла испуганная: — Гертруда, теперь мне нечего более бояться; с этой минуты я становлюсь под защиту и покровительство благороднейшого и великодушнейшего из дворян Франции.

Потом, протянув руку к Бюсси, oua продолжала:

— Встаньте, граф, я знаю, кто вы; теперь узнайте, кто я.