Часть Четвертая

I. Вечер Лиги

Празднества теперешнего Парижа отличаются шумом и более или менее значителыиым стечением народа; но они чрезвычаиноодиообразны. Не то было в старшшом Париже. Мириады народа, стремившагося к одиони точк, толпившегося в узких улинах, между домами сь балконами и крылечками, имевшими свони отличительный характер, составляли прекрасное зрилище; разнообразие костюмов, вооружеиий, наричиии, движепиии, голосов, представляло тысячу любопытных подробностей, собранных на одной точк'Ь и составлявтих одно чрезвычайно занимательное иГБлое.

Вот что представлял Париж в восемь часов вечера, в тот день, когда герцог де Гиз, после представления королю и разговора с герцогом анжуйским, хотел заставить добрых граждан столицы королевства Франции подписать лигу.

Граждане, в лучших своих костюмах, как бы наряженные на праздник, или в полном вооружении, как бы готовясь на смотр или битву, направлялись к церкви: все, движимые одннм чувством и идя к одиони цели, были веселы пли мрачны, когда проходили мимо постов королевской стражи. Этот.мрачный видг особеипо крики, насмьшкн и брань, сопровождавшис ею, очень обезпокоили б гна де Морвилье, ес.ииб он не зналх добрыхх Парижане, насмешниковх и забилк, но неспособныхх быть зачинщиками, если только ихх не побудитх к тому злони другх или неосторожный враге.

Разнообразие этого врелпща было увеличено еще теме, что множество женщине, нехотевшихе оставаться дома вх такой торжественный день, последовали за своими мужями; некоторые таиннли даже за собою толпу детей, и весьмазабавную картину составляли ребятишки, цеплявшиеся за непомерподлинные мускеты, за гнгантския сабли или грозные алебарды отцовх.

Повременамх, изх группы людей, более другихх воспламснепныхх, слышались грозные крики веледе за теме вх воздухе сверкало лезвие обнаженпыхх шпагх, особенно, когда они проходили мимо дома какого-нибудь гугенота. Тогда ребятишки кричали: — Вареоломеевская ночьночьночь! — между темх, какх отцы вторили имх: — На костры еретиковх! на костры! на костры!

Эти крики на минуту вызывали кх окнамх бледное лицо какой-нибудь старой служанки пли сурового пастора; вследе за темх слышался за дверьми шумх железны хх запоровх и замковх. Тогда граждане, счастливые гордые темх, что, подобно зайцу вх басне Лафонтена, напугали людей более ихх труелнвыхх, продолжали торжественное шествие и переносили далее ипумные безсильныл угрозы.

Стечение народа было особенно велико на улице АрбрСекх. Улица была загорожена, вх полномх смысле этого слова; шумная в буйная толпа направлялась кх светлому Фонарю, висевшему надх вывеской, знакомой многимх изх нашихх читателей. На ней былх изображенх цыпленокх на лазоревомх поле, сё следующею надписью: ПрекраснаяЗвезда.

На пороги этого дома, человеке, замечательный но шерстяному клетчатому колпаку, о чемхто громко разеуждалх. Онх размахивалх обнаженной шпагой, а вх другой руке держалх тетрадь, вполовину исписанную именами.

— Сюда, сюда, добрые католики! пожалуйте вх гостпнницу «ПрекраснойЗвезды»! вы здесь найдете и доброе вино, и добрыхх людей; пожалуйте! Минута благоприятная; вх эту ночь добрые будутх отделены отх злыхх; завтра утромх вырвутх дуриую траву изх поля! Пожалуйте, господа; умеющие писать, идите и пишите! Неумеющие писать, идите говорите ваши имена, или мне, Ла-Гюрьеру, или помощнику моему, г. Крокантеау.

Г. Крокантенх, перигорский урожепецх, в беломх платье сх ногх до головы, опоясанный веревкой, за которой торчали нож и чернильница, запнсывалх имена выступавипихе впередх.

— Господа, за ьеру! кричал вовсе горло хозяпн гостинницы «Прекрасной Звезды»: — господа, за святую вfcpy!... Святая ввра! господа, виват!...

И он задыхался от усердия и усталости, потому что энтузиазм его начался с четвертого часа пополудни.

Добрые католики, одушевляемые восклицаниями Ла Гюрьера, записывались, или говорили имена свои г. Крокантену.

Множество имен было уже записано, к величайшему удовольствию хозяина гостинницы, имевшему опасную соперницу в церкви СенЖерменл'Оксерроа; но, по счастию, число правоверных было так велико, что те, которым не удавалось войти в церковь и записаться у алтаря, пробирались до двери гостинницы, гдь распоряжались Ла Гюрьер и помоицник его, Крокаптен.

Когда тетради Ла Гюрьера и Крокантена были исписаны, хозяин гостинницы приказал немедленно принести две повыл, чтоб не было остановки, и опять громче прежнего принялся вызывать желающих, надеясь заслужить этим внимание герцога де Гиза, — виимание, которого он уже так давно домогался.

Между тем, как подписчики предавались порывам беспрестанноусиливавшагося усердия и переходили из одной улицы в другую, в толпй показался человек высокого роста, с помощию толчков и пинков добиравшийся до Крокантена.

Достигнув своей цели, этот человек взял перо из рук почтениого гражданина, только что расчеркнувшагося под своею подписью, и написал свое имя буквами в полдюйма величины, так что на белони страничке, им избранной, не осталось более мвста; расчеркнувшись Фигурными закорючками, он передал перо гражданину, стоявшему за ним нетерпеливо ожидавшему своей очереди.

— Шико! ирочитал этот гражданин: — чорт возьми, как красиво расписывается этот господин!

Шико, — то был он, — отказавшись следовать за Генрихом, бродил по улпцам и расписывался гди только мог. Напйсав свое имя у Крокантена, он перешел к Ла-Гюрьеру, с завистью глядъвшему на Крокантена, которому посчастливилось украсить тетрадь свою таким красивым почерком. Ла-Гюрьер нринял Шико не с открытыми объятиями, но с открытою тетрадью. Гасконец записался еще бол'ъевычурным почерком; потом спросил Ла-Гюрьера, нит ли у него еще третьей тетради.

Ла-Гюрьер шутить не любил: он косо посмотрел на Шико; Шико посмотрил ему прямо в глаза. Ла-Гюрьер иазвал его сквозь зубы еретиком; Шико проворчал ему в ответ: кабачник. Ла-Гюрьер отложил тетрадь и схватился за шпагу. Шико бросил перо и также схватился за шпагу; наконец, ссора эта кончилась бы непременно поединком, в котором досталось бы трактирщику, еслиб Щикд не почувствовал, что его ктото ущипнул в руку; он скоро оглянулся.

За ним стоял король, одьтый простыи гражданином!.; с ним были Келюс и Можирон, такне переодьтые, но вооруженные шпагами и ружями.

— Это что такое? вскричал король: — что вы, господа? вы добрые католики и ссоритесь! Mordieu, вы подаете дурнони пример.

— Извольте делать выговоры тому,.кому следует, сказал Шико, как бы не узнавая короли: — этот неуч сзывает прохожих, чтоб у него записывались, а запишешься, так он же еще ругается.

Ла-Гюрьер заметил виовьпрнбывших одним толчком подвинул толпу пазад, так что Шико, король и миньоны отделились от нея и остались на возвышении, на крылечке заведения трактирщикафанатика.

— Какое усердие! шепнул Генрих: — сегодня раздолье православной религип в моем город!

— Да, ваше величество, но не раздолье еретикам... А вашему величеству известно, что вы сопричислены к их сонму... Посмотрите на лево... еще левве... еще; что вы видите 9

— А! широкую образину герцога маиеннского остренькую мордочку кардинала.

— Тише, ваше величество; вс выгоды на нашей сторояь, потому что мы знаем, где наши неприятели, а они не знают, где мы.

— Чего же мне бояться?

— Э, Боже мой! в такой давке ни за что нельзя ручаться. Трудно ли спрятать под полой нож, трудно ли вонзить этот нож в бок сосБду, так что он и не успеет заметить, кто нанес ему удар? Сосбд вздохнет, да и был таков! Уйдемте подальше, ваше величество; здесь не хорошо.

— Разве меня узнали?

— Нет; покрапнеймьрв, не думаю; но узнают, если вы долее останетесь здесь.

— Виват за вьру! Виват за православную! кричала толпа народа, возвращавшаяся с рынков и хлынувшая в улицу АрбрСек.

— Виват герцог де Гиз! виват кардинал! виват мосьё де Майенн! отвечал народ, толпившшся у гостивницы Ла-Гюрьера и узнавший двух приближавшихся к ней лотарингских принцев.

— Ого! Это что за виват? сказал Генрих III, насупив брови.

— Эти крики доказывают!., что всем хорошо на своем, месте: герцогу де Гизу хорошо на улицах, а вам в Лувр; ступайте в Лувр, ваше величество, ступайте в Лувр.

— И ты с нами?

— Я? О, нет! я теб теперь не нужен, сыпь моц; у тебя есть своя стража. Живье, господа! Спешите, Келюс, спишите, Можирон! Я хочу присутствовать на этом зрвлищв до самого конца. Оно кажется мне весьмалюбопытным и забавными.

— Куда же ты идешь?

— Пойду еще записываться. Я хочу, чтоб завтра в городи было более тысячи моих автографов. Вот и набережная; спокойной ночи, сын мой, ступай направо, а я пойду налвво; каждый должен идти своей дорогой. Мне нужно еще забвжать в СенМерри послеушать отличного проповвдника.

— Что тама еще за шум? внезапно вскричал король: — заявит, народ б/вжит к НовомуМосту?

Шико поднялся на циночки, uo увидал только массу народа, кричавшого, ревввшого, толкавшагося и несшого когото или чтото с торжеством на плечах.

Вдруг, ве томе мвств, где набережная расширяется, толпа, сжатая сперва ве узком пространстве, расступилась, расширилась и, подобно чудовищу, выкинутому волнами к ногами Ипполита, человек, казавшийся главными двйствующим лицом этой сцены, были, так сказать, брошена к самыми ногами короля.

Человеке этот были брате Горанфло, сидввший на оелв.

Оне кричали и размахивал руками.

Осели оглашал воздухе жалобным ревом.

— Ventre de biche! вскричал Шико, узнав и осла и евдока, выступивших на сцену: — я говорили тебе обе отличном ироповвдникв ве СенМерй; нами не зачем далеко ходить — послеушаем этого.

— Проповедннк на осле? спросили Келюс.

— Отчего же и нет, сын мой?

— Да он скорве похож на силена! сказал Можирон.

— Который же изо них проповвдник? спросили Генриха: — в осели и человек кричать в одно время.

— Осел краснорвчивве, отвечал Шико: — но человек говорить лучше пофранцузски. Прислушай, Генриха, прислушай, сын мой.

— Смирно! кричали народе: — смирно!..

— Смирно! закричали Шико голосом, покрывшим рева народа.

Наступило молчание.

Толпа окружила проповвдника и осла. Горанфло начале говорить рвчь.

— Братия! сказал оне: — Париже — славный городе; Париже — гордость королевства Франции, а Парижане весьмаумный народе!.. Таке сказано ве пвсенкв...

И оне запел во все горло:

Parisien, mon bel ami,

, А '_;.; Que tu sais de sciences!

Flo дни этих словах, или, лучше сказать, при этой арии, осед стал аккомпанировать так громко и сь таким ожеогочениемь, что сидокт» должен был замолчать.

Народ хохотал.

— Молчи, Панюрж; да замолчи же! кричал Горанфло: — ты после будешь говорить; дай мин сперва кончить речь.

Осел замолчал.

— Братия! продолжали проповедник: — мир сей — юдоль плача и горестей, в которой люди должны, большею частию, утолять свою жажду слезами.

— Он, кажется, пьянг? сказал. король.

— Еще бы отвечал Шико.

— Я сам, предсБдяшип пред вами, возвращаюсь из иэгнаиия, как Иудеи, и вот уже цълал неделя, как мы, тоесть Панюрж и я, живем подаяниями...

— Кто такой Панюрж? спроси.и. король.

— Ввроятно, ктопибудь из его товарищей: — я так думаю, отвечал Шико. — Но не мт.шаии мн слушать: речь бвдняка трогает меня.

— И кому я обяэанх этим?.. Ироду! Вы знаете, о каком Ироде говорю я...

— Ты тоже знаешь, сыя мой, сказал Шико: — помнишь мою анаграмму?

— Негодяй!

— Кому это ты говоришь? Мн, проповеднику, или ослу?

— Всем троим.

— Братия, продолжал Горанфло: — вот мой осел, которого я люблю как овцу; он может подтвердить вам'»., что мы в три дня прибыли сюда из ВильнёвлеРуа, чтоб присутствовать на великом торягеств, совершающемся сегодня вечером... А как мы приехали?

La bourse vide,

Le, gosier sec.

Но ничто не удержало пас, т. е. Панюржа и меня!

— Кто же этот Панюрж? спросил опять Генрих, озабоченный; игим странным прозвищем.

— И так, мы приехали, продолжал проповедник: — чтоб узнать, что здесь двлается. Теперь же мы видим, но не нонимаем. Что здесь двлается, братия? Сегодня ли свергаюг Ирода с престола? Сегодня ли сажают брата Генриха в монастырь?

— Ого! сказал Келюс: — мне очень хочется подстрълить этого толстяка; как ты думаешь, Можирон?

— Ба! сказал Шико: — как можно сердиться за такую бездълвцу, Келюс? Повврь мн, Генрих, если тебя посадят только в монастырь, так это еще слава Богу!.. Не так лп, Панюрж?

Осел, услышав своеимя, поднял уши в страшно заревел.

— О, Панюржх! о! сказал проиовьдникь: — тебя, кажется, волнуют страсти?.. Госиода, продолжает, он: — я выь.иа.и из Парижа с двумя прияте.иями: ИИанюржем, моимь ос.иом, и Шико, шутом его величества... Господа, не знаете ли вы, что сталось с моим другом, Шико?

Шико сделал гримасу.

— А! сказал король: — так это твои друг!

Келюс и Можирон засмеялись.

— Хорош твой друг, продолжала король: — а нельзя ли узнать, как его зовут.

— Горанфло, Генрих; ты знаешь, тот самый Горанфло, о котором уже намекал тебе г. де Морвильс.

— Сенженевьевский возмутитель?

— Именно.

— Так я велю его повесить.

— Нельзя.

— Отчего?

— Отхтого, что у него нет шеи. Голова приросла к плечамх.

— Братия, продолжалт. Горанфло: — братия, вы видите предх собою настоящого мученика. Братия, теперь дело идетх о томх, чтобх защитить меня, или, лучше сказать, защитить всехх правоверныхх католиковх. Вы не знаете, что делается вх провинции, что затевают гугеноты. Мы должны были убить вх Лионе одного, проповедывавшого возмущение. Пока во Франции останется один гугенотх, православные не будутх иметь ни минуты покоя. Истребимх же гугенотовх! За оружие, братия, за оружие!

— За оружие! повторили многие.

— Par la mordieu! сказалх король: — заставь этого пьяницу замолчать, или онх накличет вторую вареоломеевскую ночь!

— Погоди, погоди, сказалх Шико.

Взявх сарбакан изх рукх Келюса, он пробрался до оратора и изх всей силы удариль его пустымх и звучнымх инструментомх по спин!;.

— Режут! бьютх! заревел Горанфло.

— А! это ты? сказал Шико, нросунув голову подь руку ро раиифло: — какх поживаешь, дружище?

— Помогите, г. Шико, защитите! продолжать кричать Горанфло: — враги веры хотятх убить меня; но я умру, взывая к правовернымх: на костерх гугенотовх! на костерь Беарнца!

— Замолчи, животное!

— Чортх побери Гасконцев! продолжал кричать Горанфло.

Но в это самое время другой удар, уже не сарбакапом, а палкой, упал на плечо Горанфло, который в этот раз заревелх от боли.

Шико с изумлением осмотрелся, но заметил только конец палки. Ударх бы.их паиеееи человеком, вмешавшимся в толпу ииосле исправительной меры, предпринятой против брата Горанфл6.

— Ого! сказал Шико: — кто это так больно заступается за наст»? Уж не земляк ли? Надобно узнать.

И он побежал за человеком?, с палкой, скоро удалявшимся но набережной в сопровожден»! еще какогоТо незнакомца.

Улицафероннрн.

Шико был мастер бегать и скоро догнал бы человека, ударившого Горанфло, еслиб нечто странное в Фпгуре этого человека и особенно в Фигуре его товарища не дало ему понять, что опасно было приступить к человеку, старавшемуся не быть узнанииым. И точно, оба видимо старались скрыться в толпе, оглядываясь по временам'ь, как бы желая удостовериться, не гонятся ли за ними.

Шико разеудил, что было только одно средство не возбудить их подозрения, именно — перегнать их идти перед ними. Они шли их УлицеСептОнорё; на углу УлицыТиршап Шико перегнал их и, убежав довольнодалеко вперед, спрятался в уступе, в УлицеБурдоннё.

Незнакомцы, опустив поля шляп до самых бровей и закрываясь плащами до самых глаз, продолжали идти скорым военным шагом к Улицефероннрии.

Шико опять перегнал их.

На углу Улицыферопнрй, незнакомцы остановились и осмотрелись.

Шико же продолжал идти вперед и дошел уже до половины улицы.

Тут пред домом, ноходившим уже на развалины, — так он был стар, — стояла карета, запряженная двумя дюжими лошадьми.

ТПако осмотрелся, заметил, что возница спал на козлах, и что из окна выглядывало озабоченное лицо женщины. Быстрая мысль сверкнула в уме Шико: ему показалось, что карета ждала двух незнакомцев. Он осторожно прошел за нею и, пользуясь теныо от дома, нроскользнул, никем незамеченный, под каменную скамью, стоявшую у дома и служившую лотком зеленщикам, которые в то время два раза в неделю обращали Улицуфероннрп в рынок. «

Лпгаьтолько он успел забиться под скамью, как увидел незнакомцес, подходивилих уже к лошадям; они опять стали осматриваться с беспокойством; один из них начал будить кучера; ио так как кучер спал крепко, то он произнес выразительное гаскоиское cap di diou, между тем, как товарищ его толкал в спину ленивого возницу.

— Так я не ошибся, подумал Шико: — это мои земляки; теперь мвв не удивительно, что они так ловко ударили Горанфло, бранившого Гаскопцев.

Молодая женщина, узнав двух мужчин, которых она ждала, посп'ьшно высунулась из окна тяжелого экипажа; тогда Шико мог явственно рассмотрт.ть ее: еии могло быть от двадцати до двадцатидвух льт; она была хороша собою, но чрезвычайнобледна; еслиб было свьтло, то по цвету лица ее и спнпм полукружиям под глазами, по томным движениям, можно было бы угадать, что она была в болвзненном состоянии, объясняемом частыми обмороками и округленностью талии.

Но из всего этого, Шико заметил только три вещи: что она была молода, блъдиа и блондинка.

Незнакомцы подошли к карете и стали между нею и скамьею, нод которою сидизл Шико.

Тот из мужчин,' который был повыше ростом, схватил обеими руками белую ручку, протягиваемую ему молодой женщиной, и, поставив одну ногу на подножку, сказал:

— Ну, что, друг мой, милая моя, как вы себя чувствуете?

Молодая дама с грустной улыбкой покачала головой и указала на Флакончик со спиртом.

— Опять дурнота, ventre.saintgris! Как бы я сердился на вас за эту болезнь, еслпб сам не был ее виновником, мое сердце!

— А какой чорт велел вам брать ее с собой? довольногрубо произнес другой незпакомец: — видно, уя; ь ваша судьба такая! Всегда и везде к вашему полукафтанью прицъпитсл какая-нибудь юбка!

— Э, любезный Агриппа! отвечал первый мужчина, казавшийся мужем или возлюбленпым молодой женщины: — ты не знаешь, как трудно расставати.ся с тем, кого любишь!

И он бросил на молодую женщину взгляд, исполненный томной нежности.

— Corbioux! вы бвспто меня, говоря таким образом, возразил угрюмый товарищ. — Разив вы иириехали в Париж любезничать, волочиться? Мне кажется, что для ваших сантиментальных прогулок довольно места и в Беарнв; не зачем.было доходить до Вавилона, где вас сегодня вечером чуть не прибили раз двадцать. Вернитесь домой, если хотите нежничать; по здесь, mordioux! занимайтесь интригами, только не любовными, а политическими!

При этих словах, Шико очень хотелось поближе посмотреть на говоривших, но он не тиог этого сделать, опасаясь быть замъченным,

— Пусть он ворлит, иМони друг, нродолжал мужчипа, стоявшиии у дверец кареты: — не обращайте на него внимапия. Я думаю, что он сдьлается болен, если ему не на кого будет ворчать.

— Но, ventresaintgris! вскричал ворчун: — влезайте по крайней мере в карету, если хотите нежпичать, а не стойте на улиц'Б, где вас могут узнать.

— Ты прав, Агриппа; вы видите, чтоворчун мой не так сердит, как кажется. Дайте мве мвстечко, мое сердце, если позволяете, чтоб я сбл возлл вас или у ваших ног.

— Не только позволяю, ваше величество, но даже прошу вас об этом.

— Ваше величество! проворчал Шико, невольно подняв голову и стукнувшись головой о каменную скамью: — ваше величество? Это что значить?

Но в то же время, влюбленный вскочил в карету, и послышался звук нежного, продолжительного поцалуя.

— Mordioux! нроговорил незвакомец, оставшийся на улици: — человек преглупое животное!

— Пусть меня повысят, если я тут что-нибудь понимаю! нодумал Шико. — Но нодождем: все приходит впору тому, кто умвет подождать.

— О, как я счастлив! нродолжал, не заботясь о досаде своего товарища, тот, кого называли величеством: — ventresaintgris! сегодня чудный день! Добрые Парижане, ненавидящие меня от всей души и готовые беспощадио растерзать меня, еслиб знали, что я здесь, — добрые Парижане хлопочут из всех, сил, чтоб прочистить мне дорогу к престолу, и, сверхътого, в мопх объятиях женщина, которую я обожаю! Где, мы теперь, д'Обиньё? Когда я буду королем, я воздвигну на этом мбст памятник доброму гению Беарнца.

— Беарнца...

Шико не договорил, или, лучше сказать, не додумал; он второй раз уткнулся в то же место, тбм же местом.

— Мы в улице Фероннери, ваше величество, и здьсь нам быть нехорошо, сказал д'Обиньё, жаловавшииися на вещи, когда ему надоедало ворчать на людей.

— Мнб кажется, нродолжал незнакомец, в котором читатели, вероятно, узнали уже Генриха, короля наваррского: — мне кажется, что я теперь ясно предугадываю свое будущее; я предвижу, что буду королем, сильным и могущественным'!», но, быть может, менее любимым, нежели теперь... О, мой апгел! повторите мне еще, что любите меня; голос вага пробуждает сладостиг.йгаия ощущения в душе моей!

И Беарнець опустил голову на плечо возлюбленной, с чувствомь, часто овладьиавшимь им.

— О, Боже моии! вскричала молодая женщина с боязнию: — вам дурно, ваше величество?,

— Этого только не доставало! проворчал д'Обиньё: — хорош солдат, хорош полководец, хорош король, с которым делается дурно!

— Нг.т, ми.иая, успокойся, отвечал Генрих: — ыожет ли мне быть дурио с тобою?

— Понстини;, ваше величество, сказал д'Обиньё: — я не знаю, зачем вы называетесь ГенрпхомъНаваррским, а не Ронсаром или Клемаиом Маро. Cordioux! мне удивительно, отчего вы не живете в ладах с королевой Марго? Вы, кажется, оба порядочно расположены к поэзии?

— Ах, д'Обиньё! ради Нога, не говори мне о женг. Как раз накличешь беду, ventresaintgris! Она, чегодоброго, сама сюда явится!

— Вы, вьрно, забыли, что она в Наварре? сказал д'Обаньо.

— Ventresaintgris! Ведь и я в Наваррв, или, покраиинеймвре, всв думают, что я там. Послушай, Агриппа, ты напугал меня; садись и т.дем.

— Нет, не сяду, отвечал д'Обиньё: — поезжайте, я пойду за вами; я буду мешать вам, или, лучшссказать, вы будете мьшать мне в каретл.

— Так запри же дверцы, беарнский медведь, и делай что хочешь! сказал Генрих.

Потом, обратившись к кучеру, он прибавил:

— Лаваренн, ты знаешь куда ехать?

Карета медленно тронулась с места; д'Обиньё последовал за него, ворча на друга, ио заботясь о безопасности короля.

С груди Шико спала свинцовая тяжесть, когда они удалились: ои знал, что д'Обиньё но оставил бы вь живых неосторожного, поДслушавшого подобный разговор.

— Надобно ли уведомить Валуа о том, что я слышал? спрашивал себя Шико, начетвереньках вылъдои из-под скамьи. — Зачьмь? продолжал он потягиваясь и расправляя ноги: — можно ли доносить на двух скрывающихся людей и беременную женщину? Нет, это было б неблагородно. я не скажу ему ничего; да и к чему ему знать об этом? Видь не он царствует, а я!

И Шико весело приирыгпул.

— Оченьмило смотрвть на нежных любовников, продолжал Шико: — только д'Обиньё правь: почтенный ГенрихъНаваррскин уж слишком влюбчив. Годътому, не более, он приехал в Париж для гжи де Сов. Теперь он привез с собою эту милашку, бсзнрестапно падающую в обморок. Но кто эта красавица? Вероятно, ла Фоссёза. Притом же, если ГенрихъНаваррскиии нешутя добивается престола, так он позаботится об уничтожеиии своих соперников, герцога де Гиза, кардинала де Гиза и моего приятеля, герцога майеннского, Исполать!.. Я чувствую особое распологкение кт, Беарпцу, ибо увереи, что рано ли, поздпо ли, по непремепно оп сьиграет шутку с отвратительным лотарингским мясннком... Итак, решено! Не скажу никому ни слова.

В эту минуту, нахлынула в улицу толпа пьяных лигёров.

— Да здравствуют католики! Смерть Беарицу! на костер гугенотов! на костер еретиков! кричала толпа.

Между тем, карета поворотила за угол ограды кладбища Святых Невинных и исчезла в отдалении СенДенпскойУлицы.

— Итак, думал Шико: — я видел кардинала де Гиза, видел герцога майеннского, видел короля Генриха Ш, видел Генриха Наваррского; одного принца не достает в моей коллекции, именно герцога анжуйского; надобно отыскать его. Куда девался мой Франциске 1 И? Я непременно должен видеть моего будущого, паречепного и венчаниого уже монарха.

И Шико направился к ЦеркпиСеиЖермспл'Окссрруа.

Не один Шико искал герцога анжуйского и беспокоился о его отсутствии: Гизы также искали его, где только могли, но тщетно. Герцог анжуйский был чсловекь осторожный, и мы увидим, какие причины заставляли его еще скрываться от своих друзей.

Шпкб вошел в, УлицуБетвзн; миогочислеишал толпа собралась у двери виноторговца, и в этой то.ше Гасконец узнале де Монсоро и де Гиза.

— А! подумал Шико, в падежде, что напал наконец след герцога анжуйского: — держиладыи здесь; должно быть, и акула недалека.

Шико ошибался. Монсоро и Гиз стояли у двери кабака, набитого пьяпицами, щедро подливали стакан за стаканом оратору, поджигая его возмутительное красноречие.

Оратор этот был мертвецкипьяный Горанфло, рассказывавшин свое путешествие в Лион и поединок с окаянпым кальвинистом. Герцог де Гиз, как бы находя в этих рассказах объяснен'ге молчания Николая Давида, слуша.гь внимательно.

УлицаБетизии была наполнена пародом: несколько дворяиплигёров привязали лошадей к столбу, а сами с жаром разговаривали. Шико остановился у одной нз групй и стал. нрислущипаться.

Горанфло, то сталкиваемыии с осла, то опять возносимый на свою живую каеедру, с трудом ворочал языком, но, понесчастию, мог еще отвечать на распрссы герцога и Монсоро, которые, подозревая беду или измену, старались заставить его высказать всю правду.

Это обстоятельство испугало подслушивавшого Гасконца более, нежели присутствие короля наваррского в Париже. Он страшился, чгоби. Горанфло нв' назвал его; это могло объяснить донрашивавшим все дело и открыть таиину, которую Шико скрывал так тщательно. Но Гасконец не терял присутствия духа: пробравшись к столбу, к которому были привязаны лошади, ои отпязал двух или трех и, ударив их из всей мочи уздечками, пустил в середину толпы, которая, испугавшись галопа и громкого ржапия лошадей, разбежалась в разные стороны.

Горанфло опасался за Панюржа, дворяне за своих лошадей, граждане за самихъсебя; наступила суматоха, — все разбежались; нисколько человек заревелп даже:

— Пожар! пожар!

Шико с быстротою стрелы пробрался сквозь толпу, приблизился к Горанфло и, бросив ему грозный взгляд, схватил Панюржа подъуздцы и вместо того, чтоб следовать за толпой, поворотил в противную сторону.

Шико потащил за собою покачивавшегося проповедника в глухой переулок близь ЦерквиСенЖермен л'Оксерруа и, прижав Панюржа вместе ст. седоком его к стене, вскрпчал:

— А, пьяница! а, негодный! а, изменник! а, ренегате! ты предпочел кружку с вином другу!

— Ах, г. Шико! проговорил Горанфло.

— Как, неблагодарный! продолжал Шико: — я кормил, поил тебя, набнвал тебе карманы и брюхо, а ты изменяешь мне, своему благодетелю!

— Ах, Шико!

— Ты всем рассказываегаь мои тайны, изменник!

— Любезный друг!

— Молчи! ты, вероломный, заслуживаешь наказания!

Дюжий Горанфло, сильный, мощныии как вол, но побежденный раскаянием и, особенно, вином, покачивался состоронынасторону в руках Шико, который тряс его, как надутый пузырь.

Один Панюрж восставал против обид, причиняемых его хозяину, и лягался в сторону, за что Шико бил его палкой.

— Наказания! бормотал Горанфло: — я заслуживаю наказания? я, ваше друг, любсзнейший мосьё Шико.

— Да, да, наказания, сказал Шико: — я не хочу оставаться у тебя в долгу.

И палка Гасконца опустилась на широкия, мясисты» плечи Горанфло.

— О! еслибь я не был пьян! закричал Горанфло с сердцем,

— Что же бы ты сделал?

Проповедпик погрозиил кулаком.

— Ты прибил бы меня, своего друга? Неблагодарный!

— Да вы же бьете вашего друга, мосьё Шико?

— Кто крепко любит, тот крепко и бьет.

— Так убейте же меня на месте! закричал Горанфло.

— Ты это заслужил; по на первый случай я удовольствуюсь болъелегким иаказапием... и палка еще раз опустилась на спину Горанфло.

— О! еслиб я не был пьянь!

— Старая пьснл!

И Шико с болыпим усердием стал выказывать свою привязанность к бедному женовевцу, ревевшему во все горло.

— Полно реветь! сказал Гасконец. — Ну, будет с тебя на первый случай; поправься же и ступай отдохни в гостипницт, Рога Изобилия.

— Да, я и дорогито не вижу, сказал Горанфло, по щекам которого текли крупны л слезы.

— Добро бы ты выплакал выпитое вино, гак протрезвился бы... А то нет, я же должен провожать тебя!

И Шико потащи.гь за собою Панюржа, между тем, как Горанфло цеплялся обт.имн руками за седло, чтоб не потерять равновьсия.

Они миновали таким образом мост Мёнье, улицу СенБартелемй и вступили в улицу СенЖак. Женовевец все плакал; Гасконец все тащил осла.

По приказании Шико, два прислужника из гостинницы Бономё помогли Горанфло глъзть с осла и провели его в каморку, о которой мы уже упоминали.

— Готово, сказал Бономё, вышед к Шико.

— Вы уложили его?

— Храпит.

— Прекрасно! Flo как он не вьк же будет спать, так не забудьте, что он не должен знать, какимъобразем очутился здесь. Не говорите ему обо мп пи слова. Не худо бы даже уверить его, что он не выходил отсюда с той ночи, когда наделал столько шума в своем ь монастыр, и что все, случившееся с ним с тех пор, он видил во сн.

— Слушаю, мосьё Шико, отвечал хозяин: — но что же с ним, бедненьким, приключилось?

— Большое несчастие; он, кажется, поссорился вьЛиоиВ с послеанным герцога мапеинского и убил его.

— Ах, ты. Господи!., вскричал хозяин: — следовательно...

— Герцог майениский поклялся, что прибьет его до полусмерти, отвечал Шико.

— Будьте покойны, сказал Бономё: — я ни за что в мир не выпущу его отсюда.

— Прекрасно... а теперь, продол жал Гасконец, обезопасив себя со стороны Горанфло: — теперь я непременно должен отыскать герцога анжуйского.

И он отправился к дому его величества Франциска III.

III. Принц друг.

Шико тщетно искал герцога анжуйского по парижским улпцам.

Читатели знают, что герцог де Гиз приглашал», принца показаться в народ; это приглашеиие обезпокоило мннтельного герцога анжуйского. Принц задумался, а после разлиышления он всегда бывал осторожеи.

Однако, так как собственная его польза требовала, чтоб он своими глазами видел расположение Парижан, то он припял приглашение, решившись вмт.стт. с тем не выходить из дворца иначе, как в сопровождении человека, на которого он мог положиться.

Герцог знал одного такого человека: Бюсси д'Амбуаза.

Но только страх мог заставить его идти к Бюсси. — Посл сиены с Монсоро, молодой дворянин не являлся к герцогу анжуйскому, и послеьдиий внутренне» сознавался, что Бюсси быль правь.

Притом же на д'Амбуаза, как на вгт.х великодушны и людей, горесть имт.ла сильнейшее влияние, нежели радость. Человек, безстрапшый в опасностях, холодный и непоколебимый перед огнем и мечом, всегда скорее становится жертвой неприятностей, нежели человек низкий, малодушный. Т, которым, женщины заставляют плакать, чаще других заставляют трепетать мужчин.

Бюсси погрузился, так сказать, в свою горесть. Он видел Диану при двор; ее признали графиней Монсоро; она вступила в число придворных», дам королевы; он видбл, как тысячи любопытных!, взоров пожирали красавицу, которую он, так сказать, открыл и извлек из могилы, ее скрывавшей. В продолжение П'Ьлаго вечера, он не спускал страстного, пламеиного взора с молодой женщины, неподымавшей глаз, исполненным, грусти; и Бюсси, несправедливый, как всякий истиннолюбящий человек, забывая прошедшее и нет. мечты о несбывшемся счастии, — Бюсси не хотел понять, как страдала Диана, если не подымала глаз, боясь встретить на его лицв выражение грусти, которую она понимала, которой сочувствовала!..

— О! думал Бюсси, тщетно ожидая взгляда: — женщины хитры и емплы только тогда, когда хотят обмануть опекуна, мужа или мать; оне робки, малодушны, когда дело идет о признательности; он так боятся показаться любящими, так дорожат налъйшей лаской, что не боятся поразить в самое сердце того, кто жаждет этой ласки. Диана могла ми сказать прямо, откроиелпо: — благодарю вас, мосьё де Бюсси, за услугу, мне оказанную, но любить вас я не могу. Этот удар убил, или вылечил бы меня. Но, нет! она предпочитает меня, позволяет мне любить ее, и любить безнадежно... О! я не люблю ее бол'ье... л презираю ее!

И он удалился с отчаянием и яростию в'ь сердце.

В это время, лицо его не имвло того благородвого выражения, на которое все женщины глядвли с любовию, мужчины со страхом: лицо его было мрачно, улыбка принужденнозлобна, он глядвл из подлобья.

Выходя из приемнон комнаты, Бюсси взглянул в зеркало: — перемвна, происшедшая с ним, поразила его неприятиым образом!..

— Я безразсуден, подумал он. Из-за одной женщины, пренебрегающей мною, я хочу добровольно отказаться от сотни других женщин, ко мне расположенных!.. И для кого же пренебрегает она мною?.. Для этого длинного, блвдного скелета, беспрестапно слвдящого за нею... неспускающого с нея ревнивого взора!.. Он тоже притворяется, что не видит меня... О! если я захочу, так сегодня же этот человек будет лежать блкден и нем у моих иог; сегодня же я поражу его шпагой в самое сердце; если захочу, так сегодня же запятнаю белое платье Дианы кровью этого человека... Если я не могу быть любим, то, покрайнеймерв, могу быть страшен и ненавидим!... Но подобный посту пок недостоил меня, — это было прилично какомунибудь Келюсу и Можирону, еслиб Келюс и Можирон умвли любить. Лучше походить на того героя Плутарха, которому я столько удивлялся: на молодого Антиоха, умиравшого от любви без жалобы, без гнева!.. Да, я буду молчать! Я боролся лицом к лицу со всеми героями нашего столетия; сам Крильйон, мужественный Крильйон был обезоружен мною, и жизнь его была в моих руках... Я заглушу в души своей горесть, как Геркулес задушил великого Аптея, не позволив ему ни разу коснуться Надежды, матери его... Для меня, Бюсси, проззанного храбрым, подобно Крилльйону, нет ничего невозможного... я могу стать на ряду с героями древпих времен!..

И с этими словами, он раскрыл судорожносжатую руку, отер холодный пот с лица и медленно пошел к двери. Ногой хотел он ударить в нее, но удержался, собрал всю свою кротость, все свое терпвние и вышел, с улыбкони и спокойствием на лиц, с волканом в сердцв.

Он встрвтил герцога анжуйского и отвернулся: он не чувствовал в себе столько твердости, чтоб улыбнуться, или даже поклониться принцу, называвшему его другом и изменившему ему таким коварным образом.

Франсуа позвал Бюсси, но Бюсси не оглянулся.

Он воротился к себе, бросил шпагу на стол, отцъпил кинжал, расстегнул мантию и полукафтаиьс и опустился в кресло, приклонив голову к резному гербу, украшавшему спинку кресла.

Слуги удалились без шума, полагая, что господина йи хочет отдохнуть.

Но Бюсси пе спал — он мсчтал.

Ои ировел несколько часов в этом положении, не замвчая, что на другом копцв комнаты человек, также сидевишй в кресль, внимательно следил за вст.мя его двшкениями, как бы выжидая удобного случая вступить с ннм в разговор.

Наконец, хЪлодная дроже пробижала по всему твлу Бюсси; зубы его застучали лихорадочно; руки опустились; голова, отяжелев, соскользнула со спинки кресла.

Тогда человек, паблюдавшиии за Бюсси, вздохпул, поднялся с кресла и подошел къмолодому дворянину.

— Граф, сказал он: — вы нездоровы.

Бюсси поднял голову; лицо его горело.

— А! это ты, Реми, проговорил он.

— Да, граф; я ждал вас.

— Ждал? Зачем?

— Затем, что вам тут оставаться нельзя. Вы нездоровы — это беспокоит меня.

— Благодарю, друг мой, сказал Бюсси, взяр руку молодого человека.

Ремы не выпускал грознойруки, бывшей в настоящую минуту слабве руки ребенка, и с уважением, любовиго приашмал ее к своему сердцу.

— Скажите мне, граф, намврены ли вы бороты'я с лихорадкой? Если памврены, то не оставайтесь в этом положении: она как раз преодолвет вас. Лояштесь лучше в постель, и велите себе читать какую-нибудь хорошую книгу, из которой можете почерпнуть силу и утвшение.

Бюсси последовал совету друга.

Во весь слвдующий день, Реми не отходил от постели больного; он слуясил ему врачом души и тела; твло он успокоивал освежительными напитками, душу — нежиымн словами, исполненными ввры и терпвния.

Но на третий день, тот самый день, когда герцог де Гиз представлялся королю, Бюсси тщетно ояшдал Реми.

— Он, вероятно, утомился, подумал Бюсси: — бвдный молодой человек! Ему нужен воздухь, вид весенней зелени, солнца; притом же, ввроятио, Гертруда ждала его... Гертруда иростая слуаанка, но она любит его... любящая служанка выше всякой знатной дамы, пеимвшщей сердца!

Прошел циилый день; Реми не являлся. Именно потому, что. его не было, Бюсси более желал его видеть; продолнпительное отсутствие молодого хирурга, наконец, вывело его из терпвния.

Вечером, когда улицы стали наполняться народом, когда стало смеркаться и нельзя уже было различать предмстов в коынате, Бюсси услышал шум в передней.

В спальню графа вбежал одинь нхь слуг его.

— Его высочество герцог анжуйский, продолжал он.

— Проси, возразил Бюсси, насупив брови при той мысли, что принц, которого он теперь презирал от души, заботился еще о нем. ч

Герцог вошел. В комнатл Бюсси не было свъчсй...

— Как у тебя темно, Бюсси, сказал герцог.

Бюсси не отвечал; отвращение оковывало язык его.

— Неужели ты такт/ опасно болен, что не можешь отвичать мн? продолжал герцог.

— Да, я очень болен, ваше высочество, проговорил Бюсси.

— Так, вероятно, оттого-то ты и не прнходил ко мне в эти два дия?

— Именно оттого, отвечал Бюсгй.

Принц, раздосадованный этим лаконизмом, прошелся два или три раза по комнатт., то смотря в окно, то передвигая мебель.

— Ты славно живешь, Бюсси, сказал герцог, чтоб только прервать неприятное молчаиие.

Бюсси не отвечал.

— Господа, сказал герцог своим придворным, вошедшим за ним в спальню: — потрудитесь удалиться в соседнюю комнату; кажется, наш Бюсси, в самом деле, опасно болен. Зачт.м не послали за Мироном? Бюсси заслуживает, чтоб его лечил врач короля.

Один из слуг Бюсси печально покачал головой; герцог заметил это движение.

— Нет ли у тебя какого-нибудь горя, Бюсси? спросил герцог с лицемърным участием.

— Не знаю, отвечал граф.

Герцог приблизился, подобно влюбленному, которого жестокость возлюбленной делает более кротким и ласковым.

— Говори же, Бюсси! Говори откровенно.

— Что мне вам говорить, ваше высочество?

— Ты сердит на меня? Да? прибавил он тихнм голосом.

— Сердит? За что? Да и можно ли сердиться на принцев? К чему это ведет?

Герцог промолчал.

— Но, продолжал Бюсси иронически: — мы напрасно теряем время... Вы, герцог, вероятно, пришли сюда не за тем только, чтоб узнать о ыоем здоровье?

Герцог посмотрел на Бюсси с притворным изумлением.

— Я вам нужен? Не правда ли? спросил Бюсси с жестокостью.

— А, граф!

— Конечно, я вам нужен! Неужели вы думаете, что я могу вьрить вашему участию? ИИът, потому что вы, ваше высочество, никого не любите.

— Бюсси! от тебя ли" я это слышу?

— Перестаньте; говорите лучше прямо, что вам нужно? Человек, находящиииея на службе принца, должен гордиться, если этому принцу угодно хоть притворяться егодругом, и жертвовать для него всим, — даже жизнию. Говорите, ваше высочество, что вам угодно?

Герцог покраспъл... можегьбыть, оттого только, что было темно.

— Мнии ничего не нужно от тебя, Бюсси. Ты ошибаешься, думая, что я иришел к тебь из каких-нибудь видоигь. Но так как теперь прекрасная погода и весь Парижт. г.ъ волнении, — сегодня подписываются на лигу, — то я желал бы вместе с тобою прогуляться по городу.

Бюсси посмотрел иа герцога.

— А Орильи? сказад он.

— Арфист! возразнл герцог, презрительно пожав плечами.

— А я думал, ваше высочество, что он запимает у вас и другие должности. Впрочем, кромв Орильи, у вас есть еще десять или двенадцать дворян, шаги которых я слышу у себя в приемной.

Медленно поднялся тяжелый занавес у двери.

— Кто там? с гигбвом вскричал герцог: — кто без доклада смьет входить в комнату, в которой я сижу?

— Я, Реми, отвечал леГодуэи, смело и величественно входя в комнату.

— Что за Реми? спросил герцог.

— Реми леГодуэн, отвечал молодой, человек: — врач его сиятельства графа де Бюсси.

— Более, нежели доктор, — друг, прибавил Бюсси.

— А! произнес герцог, обидясь.

— Ты слышал, что угодно его высочеству? спросил Бюсси, готовясь встать с постели.

— Да, его высочеству угодно, чтоб вы вышли с пим.

— Так что нее? гордо спросил герцог.

— Вам, граф, выходить нельзя, отвпчад леГодуэн с твердостью.

— Отчего? вскричал принц.

— Оттого, что сегодня слишкомъхолодно, ваше высочество.

— Слишкомъхолодно? повторил герцог, изумленный дерзостью молодого человека, осмълившагося противоречить ему.

— Да, слишкомъхолодно. Следовательно, я, отввчающий за графа де Бюсси пред его' друзьями, и более пред самим собою запрещаю ему выходить.

Не смотря на запрещение доктора, Бюсси готовь уже был соскочить с постели, но Реми значительно пожал ему руку,

— Хорошо, сказал герцог. — Если граф подвергается опасности, то пусть остается.

И его высочество, крайне раздосадованный, сделал два шага к двери.

Бюсси не трогался.

Герцог воротился к постели.

— Следовательно, сказал он: — ты решился не выходить?

— Вы видите, ваше высочество, отвечал Бюсси: — доктор запрещает.

— Позови лучше Мирона, Бюсси: он искусный врач.

— Ваше высочество, врач друг, помоему, лучше, нежели врач ученый, сказал Бюсси.

— В таком случае, прощай!

— Прощайте, ваше высочество!,

И герцог вышел с шумом.

Едва он удалился, как Реми, сдедивший за ним глазами и удостоверившая, что принц вышел из дома, скоро подошел к больному.

— Вставайте, граф, сказал он: — и скорее, скорее!

— Вставать? зачем?

— Чтоб идти прогуляться со мной. Здесь воздух слишкомъсперт.

— Но не ты ли сейчас говорил герцогу, что на дворе слишком и.холодно?

— С тех пор, как он ушел, температура переменилась.

— Следовательно?., спросил Бюсси, приподнявшись с любоийитством.

— Следовательно, отвечал леГодуэн: — я увврен, что теперь чистый воздух может быть вам полезен.

— Не понимаю, сказал Бюсси.

— Вы и не можете понимать лекарств, которые я вам предписываю, а между тем, глотаете же их... Вставайте же скорее! Прогулка с герцогом анжупским могла вам быть опасною; прогулка же с доктором будет здорова. Послушайтесь меня... или вы уже не имеете ко мне доверенности?.. В таком случае, вам не за чем держать меня.»

— Изволь, изволь, я повинуюсь тебе, сказал Бюсси.

— И прекрасно дедаете!

Бюсси встал; онъбыл бледен и нетвердо держался на ногах.

— Как вы интересны! сказал Реми шутя: — как эта бледность вам кълицу!

— Но куда же мы пойдем?

— В ту часть города, которой воздух я сегодня анализировал.

— Какой же там воздух?

— Отличныии для вашего здоровья,

Бюсси оделся.

— 'Шпагу и шляпу, сказал он.

Реми подал ему то и другое.

Потом они оба вышли.

IV. Этимолопя ЖиоссьенскойУлицы.

Реми взял больного под руку, поворотил на лево в улицу Кокилльер, и дошел до вала.

— Странно, сказал Бюсси: — ты ведешь меня к стороне Гранж БательерскогоБолота, и уввряешь, что там воздух для меня здоров!

— Потерпите, ваше сиятельство, сказал Реми: — потерпите; мы повернем сейчас в МонмартрскуюУлицу; вы увидите, что это за улица!

— Да разве я ее не знаю?

— А, если знаете, тем лучше! Мне не нужно будет терять времени на то, чтоб указывать вам ся красоты, и я прямо провесу вас в хорошенькую, маленькую улицу. Пойдемте только; вы увидите.

Пройдя шагов двестп по МонмартрскоииУлицв, Реми поворотил направо.

— Послушан, ты, кажется, нарочно кружишь, вскричал Бюсси: — мы опять идем туда, откуда пришли.

— Это Ежипсьенская (Египетская) Улица, ваше сиятельство, которую народ называет.ъ уже не ежипсьенскою, а Жипсьеннскою, или даже ЖиссьенскоюУлицею; вы увидите, что скоро эту же самую улицу будут называть Жюссьенскою: это гораздонсжнве и притом, с приближением к югу, наречия становятся более богаты гласными. Вы должны это знать, граф, потому что были в Полынь; там есть слова, состояния из четырех согласных, ноставленных рядом, так что кажется, будто произносящий их жует мелкие камешки.

— Все это очень хорошо; но так как я не думаю, чтоб мы пришли сюда для Филологических рассужденип, то скажи мне наконец, куда мы идем?

— Видите ли вы эту маленькую церковь? возразил Реми. — Не правда ли, что Фасад, выходящин на улицу, оченьмил? Я готов биться об заклад, что вы до сих пор и не замечали ее?

— Правда, я в первый раз ее вижу.

Дворяне редко заходили в маленькую церковь святой МарииЕгипетской, посещаемую одним простым народом, у которого она прозывалась НокеронскойЧасовней.

— Вы теперь знаете, граф, как называется эта церковь; вы довольно насмотрелись на ее наружный вид, и потому, не угодно ли полюбоваться внутренностью? Вы увидите, как красиво разрисованы стекла... Это оченьлюбопытно.

Бюсси посмотрвл на Годуэна, заметил на лиигб его кроткую, иежную улыбку, и понял, что, уговаривая его войти в церковь, молодой доктор имвл совсем не ту цЬль, о которой говорил, тем более, что в темноте и нельзя уже было различить расписанных стекол.

Но в церкви, освещенной в это время для вечерней слуясбы, можно было еще полюбоваться наивною живописью XVI века, слвды которой и нонынт. сохранились еще в Италии.

Стены церкви были расписаны, по приказанию короля Франциска 1го, Фресками, изображавшими жизнь святой Марии Египетской.,.

— Уж не хочешь ли ты пробудить во мне каких-нибудь особенных идей? Если так, то ты ошибся, Реми. Это хорошо для школьников.

— Сохрани Божси возразил Годуэн: — Omnis cogitatio libulinosa cerebrum inficit.

— Так что же ты...

— Не выколоть же мне себе. глаз!

— Скажи мне, наконец, была ли у тебя какая-нибудь особенная ииии.ии, когда ты вёл меня сюда?

— Никакой не было, отвечал Реми.

— Так уйдем.

— Потерпите! служба сейчас кончится. Нельзя же беспокоить нравовврных.

И Годуэн слегка удержал Бюсси за руку.

— Вот и кончено, сказал Реми. — Пойдемте, граф.

Бюсси рассеяино пошел к выходу.

—: Куда же вы торопитесь? сказал Годуэп: — вы забываете взять святой воды. О чем вы так задумались?

Бюсси, послеушный как ребенок, пошел к столбу, возде которого стояла кропильница.

Годуэн воспользовался этой мипз'той, чтоб сделать знак женщин!;, которая тотчас же направилась к тому же столбу, к которому шсл Бюсси.

В то самое мгновение, когда граф протянул руку к кропильнвце, имввшей вид раковины, поддерживаемой двумя Египтянами из черного мрамора, женская рука, довольнотолстая и красная, коснулась его рукп и окропила ее святой водой.

Бюсси певольно взглянул в лицо женщины и в то же мгновение отступил и побледнел, потому что узнал Гертруду, вполовинузакрытую черным щерстяным вуалем.

Ои стоял неподвижно, забыв даже сотворить крестное зиамение, между тем, как Гертруда, поклонившись ему, пошла далее и скрылась под сводом, находившимся перед выходом.

Вслед за Гертрудой, дюжими локтями прочищавшей себ дорогу, шла женщина, тщательно закутанная в шелковую мантилью: женщина, которой нрелестные молодые Формы, очаровательная ножка и стройная талья напомнили Бюсси, что в целом мирв была только одна такая талья, одне такия ножки...

Реми не произнес ни слова; оп только посмотрел награда...

зачем молодой доктор привел его в Улицуи Бюсси понял, св.МарииЕгинптской...

Бюсси последовал за этой женщиной; Годуэн пошел за Бюсси.

Процессия этих четырех особ, следовавших одна за другою, могла бы быть весьмазабавною, еслиб на лицах двух из них не были написаны жестокиястрадания.

Гертруда, шедшая впереди, поворотила за угол МонмартрскойУлицы, прошла нисколько шагови, потом вдруг повернула на право к какойто калитк.

Бюсси остановился в нерешимости.

— Ваше сиятельство! сказал Реми: — вы, кажется, хотите, чтоб я наступил вам на пятки?

Бюсси пошел далее.

Гертруда выпула из кармана ключ, отперла дверь и посторонилась; госпожа ее вошла в дверь не оглядываясь.

ЛеГодуэн шепнул два слова горничной, также посторонился и пропустил Бюсси; потом вошел вмьстс сь Гертрудой и оба заперли за собою дверь.

Это было в последних днях апреля, около половины восьмого часа вечера; теплое дуновение весны развивало на деревьях зелень... листья начинали пробиваться из буроватозеленых почек.

Бюсси осмотрелся: он был в садике, окружешюм высокою каменною стеною, по которой вились виноградные листья и плющ, наполнявшие воздух сильпым запахом, извлекаемым из них вечерней прохладой.

Первые сирени, раецветшия нод благодетсльным влиянием утрсиних солнечных лучей, производили на чувства молодого человека сладостное впсчатлг.ние... И оп невольно спрашивал себя, не были ли эти ошущения следствием присутствия столь нежно, столь пламеннолюбимой женщины...

В бесъдк, обсаженной жасминами, на маленькой скамье, примыкавшей к церковной стьне', сидела Диана, уныло опустив голову на грудь и машинально обрывая листочки душистой гвоздики, которые падали на пееок, ирипимавший болеетемный цвет от вечерней сырости.

Соловей, скрытый между листьями дикого каштана, залился долгою, меланхолическою песнию, прерываемою, по временам, блистательными, звучными, торжественными нотами.

Бюсси был один в саду с графиней Монсоро, потому что Реми и Гертруда кудато удалились. Он подошел к ней; Диана подняла голову.

— Граф, произнесла она робким голосомь: — между вами и мною не может и не должно быть недостойного притворства: вы не случайно встретились со мною в Церквисв.МарииЕгипетс.кой...

— Нет, отвечал Бюсси: — Годуэн привел меня туда не говоря зачем; но клянусь, что я не знал...

— Вы не понимаете меня, граф, печально прервала его Диана. — Да, я очень хорошо знаю, что г. Годуэн привел вас в церковь и, быть может, насильно..,

— Нет, не насильно, возразил Бюсси: — я не знал, что ожидало меня...

— Вы жестоки, г. де Бюсси, проговорила Диана, покачав головою и подняв к Бюсси глаза, омоченные слезами. — Вы, вероятно, хотите сказать, что еслиб знали намерепие Реми, то не последовали бы за ним?

— О, графиня!...

— Это оченьестественно и справедливо, граф. Вы оказали мне большую услугу, а я даже не поблагодарила вас. Простите меня, и будьте уверены в моей искренней признательности...

— Сударыня...

Бюсси замолчал; он был так смущеп, что не находил слов; все мысли его перепутались.

— Но л хотела вам доказать, продолжала Диана, одушевляясь более и более: — что я не неблагодарна, и не забываю услуг мне оказанных. Я просила г. Реми доставить мне честь повидаться с вами; я сама назначила это свидание... Простите, если я поступила дурно...

Бюсси прижал руку к сердцу.

— О, графиня! произнес ь он: — вы уверены в нротивном!

Мысли стали приходить в порядок в взволнованном уме молодого человека; вечерний ветерок, ианосивший благоухания, освежал горящее лицо его.

— Я знаю, продолжала Диана, чувствовавшая в эту минуту более твердости, нежели Бюсси, прозванный храбрым, потому что долго готовилась к этому свиданью: — я знаю, как вы исполнили мое поручение. Мне известна вся ваша деликатность. Я узнала и умею оценить вас. Посудите же сами, как я страдала при мысли, что вы усомнились в признательности... и привязанности моей к вам...

— Графиня, возразил Бюсси: — три дня л был болен и никуда не выходил.

— Знаю, отвечала Диана, между тем, как на лице ее выступил румянец, изобличавший все участие, принимаемое ею в болезни Бюсси: — знаю; я страдала не менее вас, потому что гн Реми, может быть, обманывал меня, но... он говорил...

— Что ваше равнодушие причиной моих страданий? О, нет! он не обманывал вас.

— Следовательно, я должна была сделать то, что делаю, продолжала графиня де Монсоро: — я вижу вас, благодарю вас за все оказанный мне услуги, и клянусь, что вечно буду вам признательна... Верите ли вы теперь, что я говорю искренно?

Бюсси уныло покачал головой и не отвечал.

— Вы не верите словам моим? спросила Диана.

— Графиня, отвечал Бюсси: — если мы кого любим, то всячески стараемся доказать ему свое расположеиие; вы знали, что я был при дворе в день вашего представления; вы знали, что я был близь вас; вы угадывали, что взор мой был устремлен на вас однех... и ни разу не взглянули на меня, ни словом, ни знаком, ни двин: ением не дали мне понять, что заметили меня... Впрочем, может быть, я и ошибаюсь: может быть, вы не узнали меня; вы видели меня только два раза.

Диана отвечала взглядом, исполнеиным такого грустного упрека, что Бюсси был тронут до глубины души.

— Простите, графиня, простите, сказал он: — вы выходите из разряда обыкновенных женщин, а между тем поступаете, как они... Ваш брак?...

— Ведь вы знаете, как он был заключен?

— Да; но легко было расторгнуть его.

— Невозможно.

— Невозможно? Вы забывали, что близь вас есть человеке, готовый пожертвовать для вас жизнию?

Диана опустила глаза.

— Этогото я и страшилась, сказала она.

— И для этогото вы пожертвовали мною! О, вы не можете представить себе, какую л веду жизнь с тех пор, как вы принадлежите другому!

— Граф, сказала Диана с достоинством: — женщина не может переменить мужа без ущерба своему доброму имени...

— И вы предпочли графа Монсоро...

— Вы уверены в этом? проговорила Диана едваслышным голосом. — Тем лучше!

И глаза ее наполнились слезами.

Бюсси в волнении прохаживался перед нею.

— Теперь я опять совершенно чужой вам! сказал он.

— Увы! произнесла Диана с глубоким вздохом.

— Ваше молчание убел? дает меня в этом.

— Только молчапием я могу отвечать вам.

— Ваше модчание есть сльдствие вашего обращения со мною в Луври;. При двориз вы по сыотрели на меня; здесь, вы не говорите со мною.

— Вь Лувре я была возле графа Монсоро: он не сиускал с меня глазь... он реишив.

— ' Ревнивь! Чего же оп еще желаст, Боже моии? Какого благонолучия можеть он еще желать, когда весь евьт завпдует его благополучно?

— Повторяю намь, он ревнивь; оп заметил, что вънродолжение ньскольких днеии какойто человек бродпл около нашего нового жилища...

— Разв в вы вывхали из маленького домика в СентАнтуанскойУлиц?

— Какь! невольно вскричала Диана: — стало быть, не вы ходили около нашего дома?

— Графиня, сти; хъпор, как брак ваш слелался известен, с тех пор, как вы были представлены ко двору, с тех пор, наконец, как вы не хотЬли удостоить меня взгляда, я слег в постелю... и теперь еще болен... болен Физически душевно... Вы видите, что ваш муж не может ревновать ко мн, потому что не меня видел у вашего довиа.

— В таком случае, граф, если желание ваше увидеться со мною было искренно, то будьте признательиы атому незнакомцу... Зная ревность г. Монсоро, я опасалась за вас и решилась видеться с вами, чтоб сказать вам: граф, не подвергайтесь опасности, не увеличивайте моего несчастия!

— Успокойтесь, графиня; я уже говорил вам, что не выходил нз комнаты.

— Позвольте же мне теперь высказать вам все, что у меня на душе. Опасаясь человека, которого мы не знаемь, но которого, быть может, узнал граф Монсоро, он требует, чтоб я оставила Париж; и так, — прибавила Диана, протянув руку к Бюсси: — это свидание последнее между нами... Завтра я уезжаю в Меридор.

— Вы уьзжаете! вскричал Бюсси.

— Только этим могу я успокоить г. Монсоро, отвечала Диана: — только этим могу я быть менеенесчастною. Притом же, мигб самой оиротивъд Париж'ь, двор, Лувр, весь еввт! Я возвращусь к ирежишм тихим, мнрпым радостям, к воспоминаниям о моей девпческой жизни, и эти радости, эти воспомииания пролыот в душу мою утешения, в которых она столько нуждается. Батюшка поедет со мною. В Меридоре я увижусь с Жанной и мужем ее... Прощайте!

Бюсси закрыл лицо руками.

— Все, проговорил он: — все кончено!

— Что вы говорите? вскричала Диана вставая.

— Человек, удаляющий вгас отсюда, человек, отнимающей у меня единственную мою надежду, состоявшую в том, чтоб дышать однпм воздухом ь с вами, чтобы взгляиуть на вас, коснуться вашего платья, обожать пась, — этот человек, — мони смертельным враг... я уничтожу его своими руками, раздавлю его нод своим» ногами...

— О, граф!

— ПрсзрЬнный! вскричал Бюсей: — вместо того, чтоб благодарить судьбу, сделавшую вас его женою, — вас, прелестнЕйшсе и непорочпБйшее. существо в мире, оп дерзает ревновать!.. Ревновать!.. Гпусное, отвратительное чудовище!

— О, ради Бога, успокоитесь... успокоитесь, граф!.. Ои, может быть, ревнует пе без причины...

— Не без причины!.. И вы защищаете его?

— О! еслпб вы знали! сказала Диана, закрыв лицо руками, как бы страшась, чтоб Гяоссй но заметп.и выступавшей на нем краски.

— Еслпб я знал? повторил Бюсси: — я знаю только одно, графиня; тот, кто обладает вами, не должен заботиться ни о комь болБе в цб.иом мире!..

— Но... сказала Диана прерывающимся, глухим, нламенным голосом: — но... вы ошибаетесь... граф не обладает мною!..

Upn этих словах, молодая женщина коспулась горящих рук Бюсси, встала, убежала, легкая как тень, и исчезла в тени садика. У калитки она встретила Гертруду, схватила ее за руку и увлекла за собою прежде, нежели Бюсси, вне себя оть счастия, успьл протянуть вперед руки, чтоб схватить ее.

Ои векрикнул... колени его сгибались,..

Реми подоепвл вбвремя, чтоб поддержать его и усадить на скамью, с которой только что сошла Диана.

V. Как д'Эпернон изодрал оное полукафтанье, и как ШОМБЕРГ БЫ.И ВЫКРЛШЕН СИНЕН КРАСКОЙ.

ЗИеждугиьм, как ла Гюрьер нродолжал собирать подписку, Шико спроваживал Горанфло и гостпнпнцу Рога Изобилия, Бюсси возвращался к жизни в очаровате.иьном сэдик, иснолненном благоухании любви, — Генрих Ш, огорченный тем, что видтл, раздосадованный проповБдлми, который слышал в церквах, взбешеппыии таинственным почетом, отдаваемым его брату, герцогу анжуйскому, который прошел мимо его в УлтиъСентОиорс, сопровождаемый герцогами де Гизом и де Майенномь, а целой свитой дворяи, которыми ыачаиьствовал, повидимому, граф Монсоро, Генрих III воротился в Лувр с Можироном и Келюсом.

Король, по обыкновепию, вьтшел из Лувра с четырьмя своими друзьями; по в нескольких шагах от Лувра, Шомберг и д'Эпернон, иаскучив, смотреть на пасмурное лицо Генриха и падъясь встретить какоенибудь приклгочение в так они суматохв, воспользовались первым удобным случаем, чтоб отделиться от короля, и поворотили в ОрлеанскуюУлицу.

Они не прошли ста шагов, как нашли то, чего искали.

Д'Эпернон подставил свой сарбакан под итоги граждапипу, бежавшему сломяголову и отлетъвшему на десять шагов при встречт, с неожиданным препятствием.

Шомберг сорвал шпагой чепец с головы Женщины, казавшейся ему старухой, по оказавшейся, к счастию его, хорошенькою и молоденькою.

Однако они невпопад вздумали подшучивать над добрыми Парижанами, обыкновенно столь терньливыми: по городу пробежала возмутительная лихорадка, превращающая самых смирных людей в свиръпых, лютых звт.рей. Опрокинутый гражданин вскочил и заревъл:,

— Остановите еретика!

Гражданин был один из ревностнейших лигеров; толпа сбежалась на крик его и бросилась на д'Эпернона.

Жепщана закричала:

— Держите мпньйона!. Это было еще хуже; муж этой женщины, красилыцик, выпустил на Шомберга целую стаю своих мастеровых.

Шомберг, как человеке храбрый, рассердился и размахивал шпагой.

Д'Эпернон, как человек рассудительпый, пустился бежать.

Генрих не беспокоился о двух отлучившихся миньйонах: он знал, что оба они сумеют выпутаться из беды: один прыткостию, другой храбростию; он обошел улицы и спокойно воротился в Лувр.

Генрих III сидел в глубоком кресл, в своем оружейном кабииет, и дрожал от гнева, приискивая причину рассердиться на кого-нибудь.

Можирон играл с Нарцассом, гончей собакой короля.

Келюс, уперши кулаки в щеки, сидел на подуиике и глядел на Генриха.

— Заговор идет... идст, иронически говорил король: — они то ползают как змеи, то кидаются как тигры.

— Эх, ваше величество, сказал Келюс: — когда во Франции не было заговоров?.. Fie сидеть же сложа руки братьям, сыновьям, родственникам короля!

— Келюс, твои политическая правила и рассуждения иелъпы!

Келюс повернулся на подушки и обратился спиною к королю.

— Скажи, Можирон, продолжал Генрих: — нрав я, или нить, mordieu? Можно ли меня утишать нелепицами, или общими листами, как какого-нибудь чулочника, болщагося лишиться своей любимой кошки?

— Ваше величество, сказал Можирон, бывший всегда и во всем одного мнВния с Келюсом: — если вы не чулочник, так докажите, что вы великий король. Вот вам примьр; посмотрите на Нарцисса: он доброе, смирное животное; а ущипните его за ухо, он заворчит; наступите ему на лапу, он укусить.

— Хорош и ты! с сердцем возразил Генрих: — сравниваешь меня с псом.

— Нимало, ваше величество, сказал Можирон: — я только говорю, что Нарцисс сумеет защитить себя, между тем, как вы...

Можирон не договорил и также обратился спипони к Генриху.

— А! теперь я один; прекрасно, продолжайте, друзья мои, добрые, отличные друзья мои, для которых я, как вс говорят, мотаю государственные доходы; оставляйте, оскорбляйте, дорезывайте меня!.. Честное слово! я теперь окружен одними палачами... Ах, Шико! мой бедный Шико! гдето ты теперь?

— Этого только не доставало, сказал Келюс: — теперь он зовет дурака.

— Это оченьестественно, заметил Можирон.

И он с дерзостью стал напьвать поговорку: Скажи с кем ты знакомь, я скажу кто ты таковп.

Генрих насупил брови; молнил страшного гнева сверкнула в болыпих чорных глазах его... Но, как бы утомленный уже одним проблеском страсти, он опустился опять в кресло и стал чесать уши одному из щенков, лежавших возл него в корзин'в.

Скорые шаги послышались в передней, и, секунду спустя, на порогв явился д'Эпернон7и, без тока, без маптии, в изодранном полукафтань.

Келюс и Можирон оглянулись, а Нарцисс бросился с лаем на вошедшого, как будто бы узнавал любимцев короля только но платью.

— Боже праведный! вскричал Генрих III: — что с тобою случилось?

— Ваше величество, сказал д'Эпернон: — взгляните на меня; вот как поступают с друзьями вашими!

— Но кто... кто обнд'Бл тебя? спросил король.

— Mordieu! ваши подданные, или, лучшесказать, подданные герцога анжуйского, кричавшие изо всей мочи: да здравствует лига, да здравствует вера, да здравствует Гиз, да здравствует Франсуа, да здравствует, наконец, весь свет, исключая вашего величества.

— Но за что же народе поступил с тобою таким образом?

— За что? Такт». Что может одиш человек сдьлать против целого народа! Меня узнали; зареввли, что я друг вашего величества, и — как видите.

— А Шомберг?

— Что Шомберг?

— Шомберг не защитил ь тебя?

— СогЬоеиП Шомбергу самому надобно было разведываться с чернью.

— Какътак?

— Out. попался в руки красильщику, с жены которого шутя снял чепчик и,; обидчивый муж вынустил на него целую стаю красильщнков.

— Par la mordieu! а гд ты рассталсл с бъдиым Шомбергом? спросил король, вставая. — Я сам пойду к нему на помощь! Пусть скажут, иирибавил Генрих III, значительно посмотрев на иМожирона и Ке.ииоса: — пусть скажут, что друзья покинули меня, но никто не будет иметь права сказать, что я покинул друзей!

— Благодарю, ваше величество, произнес голос за Генрихом: — благодарю; но вот я и сам! Gott verdammc шисЬ, я отдъладся, но дорого поплатился!

— А, Шомберг! Это голос' Шомберга! вскричали мииьиионы. — Да где. же ты?

— Pardfeu! здесь, — разве вы не видите? вскричал прежнш голос.

И точно: во мраке все увидели какоето приближавшееся к ыимъпривидвиие.

— Шомберг! вскричал король: — откуда ты? Отчего ты такого цвета?

Шомберг был выкрашен с головы до иог, с илатьем, со всем, отличнъишею яркою синею краскою.

— Der Teufel! вскричал он: — проклятые! Теперь мне не удивительно, что весь иарод бежал за мпою!

— Но что же с тобой случилось? спросил ь король. — Отчего ты посинвл?

— Оттого, что они, разбоиипики, окунули меня в чан; я думал, что они просто окунули меня выводу... не тут-то было... в индиго!

— О, mordieu! вскичал Келюе, громко захохотав: — они раскаются! Индиго чрезвычаиинодорого, и на тебя пошло, покраиинеии ыере, Франков на двадцать краски!

— Тебе хорошо смеяться; пкмотръл бы я, что гказал бы ты на моем месте.

— И ты никого не паказал? спросил Можирон.

— Я знаю только, что воткнул в когото свони киижал по самую рукоятку; но в одну секунду меня схватили, понесли, окунула и чуть не утоиили.

— Как же ты избавился от них?

У меня достало мужества сделать низость.

— Какую?

— Я закричал: «да здравствует лига!»

— Я этим же отделался, сказал д'Эпернон: — только меня заставили еще прибавить: «да здравствует герцог анжуйский!»

— 11 меня тоже, сказал Шомберг с яростно. — И я тоже крпчал: «да здравствует герцог анжуйский!» Но это еще не все.

— Как! сказал король: — они заставили тебя еще комунибудь кричать виват, мой бедный Шомберг?

— Нет. кричать не заставляли; довольно, кажется, и двух виватов, от которых я чуть пе задохсл; но в то самое время, когда я кричал: «да здравствует герцог анжуйский»... угадайте, кого я увидел? — Бюсси, проклятого Бюсси, который слышал, как я кричал виват его герцогу!..

— Он, может быть, пе слышал? сказал Келюс.

— Как не слыхать! Вы можете представить себе, как я кричал, когда меня посадили в чан и приставили иож к горлу!

— И он не подоспел к тебе на помощь? сказал Можпрон. — Как дворянин, он должен был защитить дворянина!

— У него, кажется, было совсемъдругое на уме; он не бежал, а лете.и.

— Притом же он тебя, вт.роятпо, не узнал, сказал Можирон.

— Как не узнать!

— Ведь ты был уж выкрашен.

— Правда, был, сказал Шомберг.

— В таком случае, Бюсси винить нельзя, сказал Генрих: — я сам пе узнаю тебя, мой бедный Шомберг!

— Все равно, сказал молодой человек: — мы встретимся с ним пе в УлицьКокилльер и пе при таких неблагоприятпых обстоятельствах.

— Что касается до меня, сказал д'Эпернон: — так мн бы хотелось разведаться пе с слугой, а с господином; я зол не на Бюсси, а на его высочество герцога анжуйского.

— Да, да, прнбавил Шомберг: — герцог анжуйский преследует нас насмешками, рока иоверенные его точат ему на нас кинжал...

— Вы сами слышали, ваше величество, как чернь восхваляла достоинства герцога анжуйского! вскричали вместе Келюс и Можирон.

— Точно теперь не вы как будто король в Еариже, а он; попытаиитеська выйти на улицу, сказал д'Эпернон: — и посмотрим, уважат ли вас больше, нежели нас.

— А, брат! брат! проговорпл Генрих Ш глухим голосом в с угрозой.

— Да, ваше величество, вы не в первый и не в последний раз будете говорить, как теперь: «а, брат! брать!..», а между тем всетаки не приймете ипкакихл. мер против этого брата, сказал Шомберг: — я вам говорю с полною уверенностию, что братец ваш глава какогото заговора.

— Э, mordieu! вскричал Генрих: — я сейчас толковал то жо самое Келюсу и Можирону, а эти господа пожали плечами и повернулись КО МН'Б спиною.

— Ваше величество, возразил Можирон: — мы пожали плечами и повернулись к вам спиною не потому, что вы говорили о заговоре, а потому что вы, повидимому, не были расположены к прекращение его решительными мерами. — Теперь же, прибавил Келюс: — мы опять обращаемся к вашему величеству, умоляя спасти нас, или, лучше сказать, васъсамих, ибо наша смерть — ваша гибель!.. Завтра герцог де Гиз явится в Лувр; завтра он будет требовать, чтоб вы назначили главу лиге: завтра вы, по обещапию своему, возложите это звание на герцога анжуйского, и тогда герцог, сделавшись главою лиги, тоесть, приняв пачальство над сотней ысячь Парижан, разгоряченных оргиями этой ночи, сделает с вами что захочет или что предпишет ему его коварное честолюбие!

— А! сказал Генрих: — следовательно, вы готовы вспомоществовать мне в случаи решительной меры?

— Готовы, ваше величество, отвечали молодые люди в один голос.

— Позвольте мне только надеть новый ток, новую мантию и другое полукафтанье, сказал д'Эпернон.

— Ступай в мою гардеробную и потребуй от каммердипера все, что тебе иужно; мы с тобою одного роста.

— А мне позвольте помыться.

— Ступай в мою комнату, Шомберг, сказал король: — там тебя вымоют.

— Следовательно, ваше величество, спросил Шомберг: — мы можем надеяться, что причиненное нам оскорблепие пе останется без наказания?

Генрих III сделал рукою знак, чтоб молодые люди замолчали, и, опустив голову на грудь, задумался.

После мпнутного размышления, он сказал:

— Келюс, узнай, воротился ли герцог анжуйский в Лувр.

Келюс вышел; д'Эпернон и Шомберг остались до возвращения, — так величина опасности воспламепила усердие их к делу короля: матросы возмущаются не в бурю, а во время штиля.

— Ваше величество, спросил Можирон: — решаетесь на сильную меру?

— Увидишь, возразил король.

Келюс воротился.

— Герцога еще нет дома, сказал он.

— Хорошо, сказал король: — д'Эпернон, ступай, переоденься; Шомберг, вымойся; "а вы, Келюсе и Можирон, идите к воротам и оставайтесь там до возвращепия брата.

— А когда он воротится? спросил Келюс.

— Когда он воротится, вы прикажете запереть все выходы. Ступайте.

— Браво, ваше величество! сказал Келюс.

— Через десять минуть я буду здесь, сказал д'Эпернон'ь.

— Я не могу сказать наверпое, когда буду готов, сказал Шомберг: — это зависит от качества краски.

, — Приходите только какъможноскорее, отвечал король.

— Вы остаетесь одни, ваше величество? спросил Можирон.

— Нет, Можирон, я остаюсь с Богом и буду молить Его покровительствовать нашему предприятию.

— Молитесь усерднее, ваше величество, сказал Келюс: — потому что мы находимся в весьмазатруднительном положении.

— Аминь! заключил Можирон.

Двое молодых людей, которым поручено было поджидать герцога, вышли в одну дверь; двое других в другую.

Король, оставшись один, преклоиил кольни пред налоем с распятием.

VI. ПИИКО СТАНОВИТСЯ ВСЕ БОЛеК И БОЛеЕ КОРОЛЕМ ФРАНЦИИ.

Пробило полночь: все ворота Лувра обыкновенно запирались в полночь. Но Генрих оченьверно рассудил, что герцог анжуйский непременно проведет эту ночь в Лувре, чтоб не подать королю подозрения в том, что он внновпик суматохи, происходившей в Париже.

Король отдал приказание не запирать ворот до часу.

В четверть первого, Келюс воротился.

— Ваше величество, герцог дома, сказал он.

— Где Можирон?

— Он остался на часах; неравно герцог опять уйдет!

— Не думаю.

— В таком случае... сказал Келюс, сделав знак, что пора действовать.

— В таком случае, пускай он ложится спать, сказал Генрих. — Кто при нем?

— Граф де Монсоро и некоторыо из дворян его.

— А Бюсси?

— Бюсси нет.

— Прекрасно! сказал король, радуясь тому, что при брате его не было лучшого его защитника.

— Что будет угодно приказать вашему величеству? опросил Келюс.

— Скажи д'Эперпоиу и Шомбергу, чтоб они поторопились, да вели доложить графу де Монсоро, что я желаю говорить с ним.

Келюс поклонился и исполнил поручепие с поспъшпостыо, возбуждаемого чувством пепависти и жаждою мщения, слившимся в его сердцт,.

Пять минуть спустя, д'Эпернон и Шомберг вошли кг королю — первый переодевшись, а другой вымывшись дочиста; только в углублениях лица его остались синеватые отливы.

После мипьииоповти явился де Монсоро.

— Капитап стражей вашего величества объявил мне, что вам, государь, угодно было потребовать меня к себ, сказал оберегермейстер поклонившись.

— Да, граф, сказал Генрих: — да, я выходил сегодня вечером со двора, звезды так весело горт.ли на небии, погода такая прекрасная, что мне пришла мысль ноехать завтра на охоту; теперь только полночь, граф; отправьтесь же немедленно в Венсеин; прикажите выгнать оленя, и завтра мы будем за ним охотиться.

— Я полагал, ваше величество, сказал Монсоро: — что вы изволили назначить завтра аудиенцию его высочеству герцогу анжуйскому и герцогу де Гизу, чтоб дать лнгв начальника...

— Так что же? спросил король гордо.

— Так... мне кажется, завтра не будет времени...

— Время всегда есть тому, кто умеет им пользоваться, господин оберегермейстер; потомуто я и велю вам ехать теперь же, немедленно. Вы успеете выгнать в эту ночь оленя и приготовить экипажи к десяти часам утра. Идите же, скорее!.. Келюс и Шомберг! прикажите от моего имени выпустить из Лувра г. де Монсоро, и от моего же имени прикажите запереть ворота, когда он выйдет.

Оберегермейстер удалился с изумлепием.

— Какая странная прихоть! сказал он молодым людям в передней.

— Да, отвечали они лаконически.

Грааъ Монсоро увидел, что они не были расположены разговаривать, и промолчал.

— Плохо! подумал оп, бросив косвенный взгляд в сторону покоев герцога анжуйского: — кажется, пад его высочеством собирается4 пепогода.

Но не было никакой возможности предостеречь принца: Келюс шел но одной, Шомберг но другой стороне оберегермейстера, так что он подумал, не приказано ли им арестовать его. Вышед из Лувра и уелышав за собою шум запиравшихся ворот, он убедился, что подозрения его были неосновательны.

Десять минут спустя, Келюс и Шомберг воротилась к королю.

— Теперь, сказал Генрих III: — ни слова; ступайте за мною.

— Куда же мы идем, ваше величество? спросил д'Эпернон, всегда осторожный.

— Кто пойдет со мною, тот увидит, сказал король.

— Идем! вскричали в один голос миньоны.

Молодые люди прицепили шпаги, накинули мантии и носледовали за королем, вошедшим со светильником в руках в знакомый уже нам потаенный коридор, по которому часто вдовствующая королева и король Карл IX ходили к доброй королеве Марго, покои которой теперь занимал Франсуа.

В этом коридоре дежурил каммердинер; но прежде, нежели он успел встать, чтоб предуведомить герцога, Генрих схватил его за руку, приказал молчать и псредал его в руки молодых людей, которые впихнули его в темненькую каморку и заперли за ним дверь.

Итак, король сам отворил дверь, ведущую в спальню герцога анжуйского.

Франсуа только что лег и предавался честолюбивым мечтаниям, пробужденпым в нем событиями этого вечера. Он слышал, как народ возпосил его имя позорил короля. В сопровождении герцога де Гпза, он шел по улицам и видел, как народ почтительно расступался перед ним и его сритой, между тем, как придворные короля были преследуемы, осыпаемы насмешками и оскорбленилми. Во всю свою жизнь, проведенную в мрачных кознях, происках, трусливых заговорах, он не паслаждался такою популярностью, пробуждавшею в нем честолюбивейшия надежды.

Он положил на стол принесенное ему графом де Монсоро письмо, в котором де Гиз просил его непременно быть на выходе короля.

Последнее увещание было излишне: герцог анжуйскин сам ни за что не пропустил бы такого торжественпого для него случая.

Но каково же было изумление его, когда потаенная дверь тихо отворилась; каков был ужас его, когда он увидел входившего к нему короля!

Генрих зпакодгь приказал своим любимцам остановиться у порога, а сам пошел к кровати Франсуа, мрачный, насупив брови и не говоря ни слова.

— Ваше величество, проговорил герцог: — эта неожиданная честь...

— Пугает вас, не правда ли? спросил король: — да, это оченьпонятно; но оставайтесь в постели, не вставайте, не вставайте.

— Но... ваше величество... позвольте, проговорил герцог, дрожа всеми членами и схватив лежавшее на столе письмо де Гииза.

— Вы читали? спросил король.

— Читал, ваше величество.

— И, вероятно, что-нибудь оченьприятное?..

— О, нет, ваше величество, отвечал герцог с непринужденною улыбкою: — так... записку...

— Понимаю, сказал Генрих, записку — и, вероятно, любовную? Однако, кто же будете запечатывать такими огромными печатями любовные записки?

Герцог спрятал письмо.

— Вы слишкомъскромны, Франсуа сказал король, со смехомь, походившим на скрежетание зубов.

Франсуа почувстповал, что на всем теле его выступил холодный пот.

— Вашему величеству, вероятно, угодно сообщить мне что-нибудь секретное, — спросил он скрипя сердце и заметив по движению одного из молодых дворян, что они подслушивали и весьма забавлялись началом этони сцены.

— Секретное, отвечал король: — однако, позвольте мне иметь четырех!, свидетелей... Господа, продолжал он, обращаясь к четырем миньйонам: — вы можете подслушивать: король позволяет вам это!

Герцог подиял голову.

— Ваше величество, сказал он с ядовитым и ненавистным взглядом: — решившись оскорблять человека моего звания, вы должны были прежде изгнать меня из Лувра; в дом в герцога анжуйского, я зйал бы, что и как отвечать вам.

— Неужели?.. произнес Генрих III протяжно и с грозной иронией: — вы забываете, стало быть, что где б вы ни были, вы мой подданный, и, следовательно, у вас своего дома нет?.. Я король!.. В моих руках все и все!

— Ваше величество, вскричал Франсуа: — я здесь в Лувре... у своей матери.

— А ваша мать у меня, отвечал Генрих. — Но довольно... По, кажите мне письмо.

— Какое?

— РагЫеи! то, которое вы читали, которое лежало на вашем столе, и которое вы спрятали, когда я вошел сюда.

— Ваше величество, подумайте! сказал герцог.

— О чем? спросил король.

— О том, что требование ваше не достойно благородного дворянина: это требование полицейского чиновника.

Король побледнел.

— Письмо! вскричал он.

— Письмо от женщины, ваше величество!.. Подумайте! сказал Франсуа.

— И письма жеищинт. бывают иногда весьмалюбопытны и страшны... Доказательством тому письма нашей матери...

— Брат! вскричал Франсуа.

— Письмо! вскричал король, топнув ногою: — давайте его сюда, или я прикажу отнять его у вас. Герцог вскочил с постели, смял письмо в руках и намеревался бросить его в камин.

— Вы поступаете таким образом с родным братом? — спросил Франсуа.

Генрих угадал его намерение и преградил ему дорогу к камину.

— Не с братом, отвечал он, а с злвиишим врагом! Не с братом, а с герцогом анжуйским, прорыскавшим весь вечер по парижским улицам, прйхвостнем де Гпза, и скрывающим от меня письмо одного из своих соучастников, господ лотарингских принцев.

— Ошибаетесь, сказал герцог: — ошибаетесь!

— А я вам говорю, что видвл на печати трех птичек лотарингского герба, намеревающихся проглотить Французския лилии. Подавайте письмо, mordieu! или...

Генрих ступил на шаг к герцогу и положил ему руку на плечо.

Тотчас после этого движения короля, бросив косвенный взгляд на четырех миньонов, ожидавших только знака Генриха, — Франсуа упал на колени и, прислонившись к кровати, закричал:

— Помогите, помогите! брат хочет убить меня!

Слова эти, произнесениые с выражением глубокого страха, произвели сильное впечатление на короля и рассвяли гнвв его... Он вспомнил, вспомнил с ужасом, что в роде его, как бы проклятом с давних уже времен, братья убивали братьев!..

— Нет, сказал он: — вы ошибаетесь, братец: король и не думал убивать вас... но довольно... сознайтесь побвжденным! Вы знаете, что я ваш король, ваш повелитель... а если забыли...

— Знаю, знаю! вскричал герцог.

— В таком случае, король приказывает вам показать ему это письмо.

Герцог анжуйский опустнл письмо из рук.

Король поднял его, сложил и, не читая, спрятал в кармань.

— Все ли теперь, ваше величество? спросил герцог с своим кошачьим взглядом.

— Нет, ваше высочество, не все еще, отвечал король: — за возмущеииие, неимввшее, по счастию, дурных послевдствиии, вы должны остаться под арестом в своих покоях до тех пор, пока нодозрвния мои на ваш счет не будут опровергнуты. Вы здесь у себя, окружены всвлии удобствами жизни; следственно, вам здесь худо не будет. Нынвшнюю ночь вас будут стеречь эти господа, а завтра утром их смвнит мой швеиицарский караул.

— Но неужели я не могу видеться с своими друзьями?

— Кого вы называете своими друзьями?

— Графа Монсоро, де Риберака, д'Антрага, де Бюсси.

— Все хороши, особенио последниии!

— Развь он заслужил чвмъиибудь гнев вашего величества?

— Да, отвечал король.

— Когда же?

— Всегда, и особенно в эту ночь.

— В эту ночь? Что лее он сделал?

— По его милости, меня оскорбили на улице...

— Вас, государь!

— Да, или моих друзей! Всетаки оскорбление падает на меня.

— Вас обманули, ваше величество; этого не можегь быть!

— Я знаю, что это правда.

— Ваше величество! вскричал герцог с торжествующим видом: — вот уже три дня, как Бюсси не выходит из дома! Он дома, в постеуии, болен.

Король обратился к Шомбергу.

— Может быть, он и болен, сказал последний: — только не в постели, а в улиц Кокилльер.

— Кто вам это сказал? спросил герцог анжуйский вставая: — кто вам сказал, что Бюсси был в улицв Кокилльер?

— Я сам его видел.

— Вы видели Егоссй?

— Бюсси, здорового, веселого, казавшагося веселвйшим человеком в мире; он шел с своим спутником, конюшим или доктором, не знаю.

— Я тут ничего не понимаю, сказал герцог: — я видьл сегодня вечером де Бюсси: он лежал в постели, больной; стало быть, он обманул меня.

— Все равно, сказал король: — граф де Бюсси будет наказан вмести с другими, когда дело объяснится.

Надеясь отклонить от себя гнев короля, обратив его на Бюсси, герцог не стал защищать своего дворянина.

— Если Бюсси в самом деле обманул меня, сказал он: — если он в самом деле выходил со двора, то, веролтно, у него были тайные намерения, которых он не смел открыть мне, ввриейшему подданному вашего величества.

— Вы слышите, господа, сказал король: — что говорит мой брат? Он уверяет, что не давал никаких поручений де Бюсси.

— Тем лучше, сказал Шомберг.

— Отчего же тем лучше?

— Отътоге, что в таком случае, не подлежа суду вашего величества, Бюсси принадлежит нам.

— Хорошо, хорошо; после увидим, сказал Генрих III. — Господа, вверяю вам своего родного брата; поступайте с ним во всю ночь, в которую будете нметь честь стоять у него на часах, с должиым уважением, как с иринцем крови, первым лнцом в королевств в... послеь меня.

— Будьте спокойны, ваше величество! сказал Келюс, бросиве на короля взгляд, заставившиии дрожать герцога: — будьте спокойны; мы не забудем, чем обязаны его высочеству.

— Хорошо; прощайте, господа, сказал Генрих.

— Ваше величество! вскричал герцог, боде устрашенный отсутствием, нежели присутствием короля: — неужели я, в самом деле, под арестом? Неужели я не могу ни выходить, ни видетьсл сь своими друзьями?

Он вспомиил о наступающем дие, — дне, о котором он за несколько минут мечтал так сладостно...

— Ваше величество, сказал герцог, заметив нерешительность короля: — позвольте мне, покрайнеймвре, остаться при особи вашей; таы мое настоящее место; там я буду более нежели гдълибо в ваших глазах. Государь! сжальтесь надо мною, позвольте мггб остаться при вас.

Король хотел уже согласиться на просьбу короля, хотел уже сказать да, когда внимание его было отвлечено к двери, у которой появилась худощавая, долговязая Фигура, руками, ногами, головой и всем тилом дълавшая самые замысловатые отрицательные знаки.

Шико делал королю знаки, чтоб он сказал «иът».

— Нет, сказал Генрих брату: — вам здесь очень хорошо; я желаю, чтоб вы остались здесь.

— Государь... проговорил герцог.

— Это моя воля; кажется, вам достаточно этого, герцог? сказал король с строгостию, совершенно уничтожившею Франсуа.

— Не говорил ли я, что Шико настоящий король Франции! проворчал Гасконец...

VII. КАК ШИКО НАВеСТИЛ БюССЙ, И ЧТО ИЗ'Ь того ВОСПОСЛЕ ДОВАЛО.

На другой день, в девять часов утра, Бюсси покойно завтракал с Реми, прнказавшим ему, по праву медика, подкрепить себя пищею; они говорили о прошедшем вечер, а Реми припоминал Фреск в ЦерквиСвятейМарииЕгипетской.

— Скажи мне, Реми, спросил Бюсси, после краткого молчания: — не узнал ли ты дворянина, которого окупали в чан, когда мы проходили по улиц Кокилльер?

— Еще бы!.. Только никак не могу припомнить его имени.

— И я узнал его только по голосу.

— Я думаю; он был уже выкраипен.

— Я должен бы был освободить его, сказал Бюсси: — дворяне обязаны защищать другьдруга против черни; но, уверяю тебя, Реми, я был слишком занят мыслями, волновавшими кровь мою.

— Он, кажется, узнал нас, сказал Годуэн: — потому что погрозил нам вслед кулаком и произнес какоето проклятие.

— Неужели?

— Я видвл собственными глазами; только очень может статься, что угроза обращалась не к нам, прибавил Реми, зная вспыльчивость Бюсси.

— Все равно, надобно узнать, кто этот дворянин; я не могу спустить ему такого оскорбления.

— Постойте, постойте, вскричал Годуэн; — я узнаю его!

— Почему?

— Он произнес проклятие.

— Еще бы, mordieu! Другой, на его месте, произнес бы несколько проклятий!

— Да, но не немецких.

— Ба!..

— Я слышал явственно, как он вскричал: «Gott verdamme micb! »

— Так это Шомберг.

— Именно, он и есть.

— В таком случае, готовь свои мази и пластыри, любезный Реми.

— Зачем?

— Надо будет лечить его, или меня.

— Полноте, грачъ! неужели вы, человек счастливый, захотите опять рисковать жизнию?

— Ты не понимаешь, сказал граф: — как мы охотно рискуем жизнию, когда счастливы!.. Уверяю тебя, что я никогда не обнажал охотно шпаги, когда проигрывал болыпия суммы, когда любовница изменила мне, или когда совесть укоряла меня в чем-нибудь; но всякий раз, когда кошелек мой.бывал полон, когда я влюблялся, когда совесть моя была чиста, я смело и весело выходил на поединок; я был уверен в твердости руки моей; гляжу прямо в глаза своему противнику, читаю в душе его и — побеждаю!.. Сегодня я буду чудесно драться, Реми, прибавил Бюсси, протягивая руку к молодому человеку: — потому что чрезвычайно счастлив, благодаря тебя, друг мой!

— Позвольте, позвольте, граф, сказал леГодуэн: — вы должны, однако, отказать себе в этом удовольствии. Одна прелестная дама, с которою я недавно познакомился, поручила вас цине й взяла сь меня клятву, что я буду беречь вас, цод тем предлогом, что вы уже обязаны ей жизнию и, следовательно, не имеете права располагать ею.

— Добрый Реми, сказал Бюсси, погрузившись в неясное состояние, позволяющее влюбленному смотреть на все предметы как бы сквозь газовый занавесе, — очаровательное состояние, походящее почти на сон: прислушиваясь к словам друга, влюбленные в этом состоянии не перестают следить душою за мыслию о любимой особе.

— Да, добрый Реми, сказал Годуэн: — оттого, что я доставил вам свидание с графинеии Монсоро; по вы заговорите совсем другое, когда будете разлучены с нею... а время это приближается, если не настало уже.

— Что ты говоришь? вскричал Бюсси: — пожалуйста, оставь эти шутки, Годуэн.

— Э, граф! Я и не думал шутить: — разве вы не знаете, что она уезжает в Анжу, и что я сам, к великой своей горести, должен расстаться с мамзель Гертрудой?.. Ах!

Забавная горесть Реми заставила молодого графа улыбнуться.

— Разве ты очень любишь ее? спросил он.

— Еще бы!., она... еслиб вы знали, как она... еслиб вы знали, как она меня бьет!

— И ты позволяешь ей?

— По любви к науке; она вынудила меня изобрести мазь от синяков.

— Тебе следовало бы послать несколько банок этой мази Щомбергу.

— Пускай он избавляется, как сам знает: — оставимте его в покое.

— Изволь; но обратимся опять к графине Монсоро или, лучше сказать, к Диане де Меридор, потому что ты, вероятно, знаешь...

— Ах, Боже мой! знаю, все знаю.

— Когда же мы едем, Реми?

— Ну, так и есть!.. Не скоро, оченьнескоро едем.

— Отчего же?

— Вопервых, оттого, что наш начальник, любезнейший герцог анжуйский, запутался вчера вечером в такия дела, что вы скоро ему понадобитесь.

— Во-вторых?

— Во-вторых отхтого, что по особенному счастию, г. Монсоро ничего не подозревает, тоесть вас, по крайней мере, он ни мало не подозревает; что же он скажет, когда вы исчезнете из Парижа в одно время с его женою?

— А мне какое дело до того, что он скажет?

— Положим, что вам дела пет, так мне есть, граф. Я берусь лечить рапы, получаемые вами на поединках, потому что вы сами хорошо владеете шнагоии, и эти раны никогда не могут быть опасны; по отрекаюсь от ран, которые могут быть иаие сены вам киижалом гденибудь в темноте, и особепно ревнивыми мужями; эти животные, в подобных случаях, свиркпы, неумолимы; вспомните хоть бидного СенМегрепа, измышическим образом убитого лотарингским принцем.

— Чтб делать, друг моии, судьбы своеии не избегнешь, и если мне суждено быть убитымть графом Монсоро...

— Что же?

— Тогда он убьет меня.

— А потом, через неделю, через месяц, через год, Диана де Меридорь, как вы ее еще называете, сделается совершенно женою г. де Монсоро, и ваша бедная душа, которая безсмсртна, ввроятно, будет парить пад возлюбленною, будет крепко досадовать...

— Ты прав, Реми; я хочу жить.

— Это прекрасно, но недостаточно; вы должны не только жить, но еще следовать моим совьтам — быть любезным с Монсоро; он теперь ревнует кть герцогу анжуиискому, который бродил под окнами красавицы, как испанскин любовник, и был узнан по неизменному спутнику его, Орильи. Старайтесь угождать почтенному мужу, не спрашивайте даже, куда дввалась его жена: вы это знаете и без него; одним словом, войдите с ним в дружбу, и он везде будет провозглашать, что вы единственный дворянин, обладающин добродътелями Сципиона: умъренпостыо и скромностью...

— Мне кажется, что ты прав, сказал Бюсси. — Так как я теперь уже не ревную к этому медввдго, то сделаю его ручным; это будет удивительнозабавно! Требуй от меня теперь все, чего хочешь, Реми; теперь для меня нет ничего невозможного — я счастливъи

В это время, ктото постучался в дверь. Бюсси и Реми замолчали.

— Кто там? спросил Бюсси.

— Ваше сиятельство, отвечал паж: — какойто дворянин желает вас видеть.

— Видеть меня? так рано? Что это за человек?

— Высокий господин в зеленом бархатном платьв и в розовых чулках, с нъсколькосмьшным, но честным лицом.

— Э! вскричал Бюсси: — уж не Шомберг ли?

— Шомберг не высок.

— Правда; так не Монсоро ли?

— Монсоро пе честелт.

— Ты прав; это не может быть пи тот, пи другой; нроси.

Минуту спустя, посетитель явился на пороге.

— Ах, Боже мой! вскричал Бюсси, поспешпо вскочив при виде вошедшого; Реми же, как скромный друг, удалился в соседнюго комнату.

— Мосьё Шико! вскричал Бюсси.

— Точнотак, графХ, отвечал Гаскоиец.

Бюсси смотрел на него ст. тЬм уднвлением, которое можно перевести следующими словами:

— Что вам надобно?

Л потому Шико, поплв этот немон взгляд, отвечал оченьсерьёзно:

— Граф, я пршиел предложить вам маленькое условие.

— Предлагайте, отвечал Бюсси с изумлением.

— Что вы мне дадите, если я окажу вам большую услугу?

— Какова будет услуга, отвечал довольнопебрежно Бюсси.

Гаскоиец притворился, что не замечает этого небрежиого вида.

— Граф, сказал Шико, садясь и перекидывая одну ногу на другую: — я замечаю, что вы не удостоиваете меня приглашения присесть. <

Краска бросилась в лицо молодому графу.

— Это не хорошо, тем более, что вы должны мне быть признательны за услугу, которую я намерен оказать вам.

Бюсси не отвечал.

— Граф, продолжал Шико, ни мало не смущаясь: — знаете ли вы лигу?

— Я слышал об ней, отвечал Бюсси, обратив невольное вишмаиие на слова Гасконца.

— Следовательно, вы должны знать, что лига есть не что иное, как союз правоверных христиан, соединившихся с благочестивою целию перерезать своих ближних, гугенотов. Принимаете ли вы участие в лиге? Я — ревностный член ее.

— Странно, что вы делаете мн такой вопрос...

— Отвечапте: да, или пьт?

— Повторяю вам, что я удивляюсь...

— Мши угодно было спросить вас, принимаете ли вы участие в лиге; слышали вы?

— Мосьё Шико, так как я не люблю вонросов, смысла которых не понимаю, то покорнейше прошу вас переменить разговор; только из приличия я не говорю вам, что, не любя вопросов, не люблю и вонрошающих.

— Прекрасно; приличие весьмаприлично в обществе, говорить наш милый граф дсМонсоро, когда он в духи.

При имени де Монсоро, произнесенном Гаскопцем без намьрения, Бюсси опять стал внимателен.

— Не открыл ли де Монсоро чего-нибудь, подумал он: — не подослалъли он Шико выпытать?..

Потом он прибавил вслух:

— Говорите скорье и яснЬе, мосьё Шико; даю вам только несколько минут времени.

— Oplime, сказал Шико: — в нисколько минут можно многое высказать. Вирочем, я напрасно спрашивал вас, потому что если вы и не принимаете еще участия в лиге, то скоро приймите, по примеру герцога анжуйского.

— Герцога анжуйского! Кто вам это сказал?

— Он сам; вышеупомянутый герцог объяснил опое нижеподписанному Шико, как пишут законники и как писал почтенный Николай Давид, светильник парижского Форума, 'forum parisiense; каковый светильник погашен неизвестно чьим дуновением... Следовательно, если герцог анжуйский принадлежите к лиге, то и вы, правая рука его, не можете не принадлежать к ней! Это оченьестественно: лига не захочет взять в начальники левшу!

— Что же далее, мосьё Шико? спросил Бюсси ласковее прежнего.

— Далее? возразил Шико. — Далее, что если только узнагот, что вы член лиги или будете членом ее, то с вами будет то же, что с его королевским высочеством.

— А что случилось с его высочеством? вскричал Бюсси.

— Грачъ, сказал Шико, встав и приняв тот самый тон, которым говорил ему за несколько минуте Бюсси: — граф, я не люблю вопросов и, — позвольте мне не уважить приличия, — не терплю вопрошающих! И потому мне хочется оставить вас на произвол судьбы.

— Мосьё Шико, сказал Бюсси с улыбкой, заключавшей в себе извипение дворянина: — прошу вас, скажите мне, что случилось с герцогом?

— Оп под арестом.

— Где?

— В своей спальне. Четверо из моих добрых друзей караулят его: госиодин де ПИомберг, выкрашенный вчера в синюю краску, что вам, впрочем, очень хорошо известно, ибо вы проходили мимо во время самой операции; мосьё д'Эпернон, пожелтевший от вчерашнего страха; мосьё де Келюс, покрасневший от злобы; и мосьё де Можирон, нобледиевшин от скуки; все это оченьмило, теме более, что герцог зеленеете от боязни, такьчто мы, луврские обитатели, будем наслаждаться всеми цветами радуги!..

— Следовательно, вы полагаете, что и мне угрожает опасность? спросил Бюсси.

— Опасность?.. Нет, позвольте, немножко похуже этого... я думаю, что к вам сейчас пожалуют стражи...

Бюсси вздрогнул. / — Любите вы Бастилыо, мосьё дсБюсси? Там оченьудобно размышлять о суете мира сего... Впрочем, комендант, г. Лоран Тестю, очень хорошо кормит своих голубков.

— Меня хотят посадить в Бастилыо! вскричал Бюсси.

— Mordieu! я совсем и забыл, что у меня в кармане есть в роде приказания отправить вас туда. Угодно вам пр нечто смотреть?

И Шико вынулть из кармана королевское повеление, написанное по Форыь и повелевавшее немедленно схватить Луи де Клермона, графа де Бюсси д'Амбуаза, гди бы он ни находился.

— Сочинение мосьё де Келюса, сказал Шико: — оченьмило написано.

— В таком случае, вскричал Бюсси, тронутый поступком Шико: — вы, в самом деле, оказываете мне величайшую услугу.

— Кажется, сказал Гаскопец.

— Г. Шико, сказал Бюсси: — прошу вас, будьте со мною откровенны: с какою цълию спасаете вы меня? Я знаю, что вы любите короля, и что король не любит меня...

— Граф, отвечал Шико, встав и поклонившись: — я спасаю вас только с тою целию, чтоб спасти вас. Толкуйте это себь, как вам угодно.

— Но, ради Бога, скажите, чему я должен приписать ваше благорасположение?

— Вы забыли, что я жду от вас вознаграждения.

— Правда.

— Согласны ли вы?

— Всей душою!

— Следователыю, вы не откажетесь услужить мне, когда представится случай?

— Не откажусь сделать все, что будет в моих силах. Честное слово Бюсси!

— Этого слова мне достаточно, сказал Шико, вставая. — Садитесь же скорее на коня и убирайтесь подальше; я же снесу повелеиие куда следует.

— Так не вам было поручено арестовать меня?

— А, граф! за кого вы меня принимаете? Я дворянин.

— Но я пе могу оставить герцога анжуйского...

— Оставляйте смело; он первый изменил вам.

— Вы благородный дворянин, г. де Шико, сказал Бюсси Гасконцу.

— Это я знаю и без вас, граф! отвечал Шико.

Бюсси позвал Годуэна.

Реми, надобно отдать ему справедливость, подслушивал за дверью; он немедленно явился на зов графа.

— Реми, вскричал Бюсси: — вели седлать лошадей.

— Они оседланы, ваше сиятельство, спокойно отвечал Реми.

— Граф, сказал Ши — госнодин Реми умный молодой человпк.

— Это я знаю и без вас! отвечал Реми.

И они оченьвежливо и церемонно поклонились друг другу.

Бюсси взял всЬ свои паличные деньги и паполпнл ими свои карманы и карманы Годуэна; потом поклонился Шико, еще раз. Поблагодарил и поспешно сталь сходить с лестницы.

— Извините, граф, сказал Шико: — мне нужно присутствовать при пашем отъездв.

И Шико последовал за Бюсси и Годуэном до конюшеш», где стояли на готопт. две ост.длапные лошади.

— Куда же мы т.дем? спросил Реми, небрежно подбирая поводья.

— Но...

Бюсси притворился, будто находится в нерешимости.

— Отчего бы вам не ехать в Нормандию? небрежно спросил Шико, с видом знатока осматривая лошадей.

— Нет, отвечал Бюсси: — это слишкомъблизко.

— А во Фландрию? продолжал Шико.

— Слишкомъдалеко.

— Мне кажется, сказал Реми: — что лучше всего ехать в Анжу; как вы думаете, ваше сиятельство?

— Пожалуй, поедем в Анжу, сказал Бюсси, покраснев.

— Так как вы едете... иачал Шнко.

— Немедленно.

— То честь имею желать вам счастливого пути; поминайте меня в своих молитвах.

И почтенный дворянин удалился с приличною важностью, отбивая углы своеии длинной шпагой.

— Чему быть, того не миновать! сказал Реми, с улыбкой посмотрев на графа.

— Поскачем скорье! вскричал Бюсси: — мы, может быть, еще догоннм ее.

— Ах, ваше сиятельство, сказал Годуэн: — пе мьшайте судьбв... она балует вас.

И они ускакали.

VIII. Ходули Шико, щелкушка Келюса, и сарбакан Шомберга.

Не смотря на наружное равнодушие, Шико возвращался в Лувр с невыразимою радостью в сердць.

Он втройне был счастливь тьм, что оказал услугу такому благородному человеку, как Бюсси, что приипмал участие в интриги, и что сделал возможною для короля решительную миру, которую требовали обстоятельства.

И точно, ум и, особенно, сердце Бюсси, союз трсх братьев Гизов, угрожали бпдони Парижу.

Все, чего король опасался, и что Шико предвидьл, случилось.

Припяв у себя утром члеиовълигёров, явившихся к нему с тетрадями, исписанными именами; обещав главу лиге, заставив всех поклясться беспрекословном повиновении главе, которого назначить король; побеседовав с кардиналом и герцогомь майениским, Генрихе де Гиз пошел к герцогу анжуйскому, с которым расстался накануне в десятом часу вечечера.

Шико ожидал этого посвщения, и потому, вышед от Бюсси, он стал бродить около алансопского дворца. Ои не нрождал четверти часа, как увидел де Гиза.

Шико спрятался за угол; герцог вошел во дворец.

Там он застал первого каммсрдинера Франсуа, беспокоившагося о том, что его господии не возвращался домоии; но ои полагал, что, вероятно, герцог провел эту ночь в Лувр.

ДеГиз иожелал видеть Орильи. Каммсрдипер отвечал, что он с вечера ждет в кабинете его высочества.

Герцог вошел туда. Орильи, как читатели уже знают, был поверенный принца и его музыкапт на лютне; ему были известны все тайны его высочества; но теперь он столько же беспокоился об отсутствии своего господина, как и каммердинер. рассеянно перебирая пальцами струны лютни, он часто вставал, подходил к окну и смотрвл, не иидет ли принц.

Три раза посылали в Лувр, и каждый раз послеанному отвечали, что его высочество, воротившись оченьпоздно домой, изволить еще почивать.

Генрих де Гиз стал расспрашивать Орильи.

Орильи отвечал, что был отдьлен вчера вечером толпою от принца и, тщетно проискав его довольнодолгое время, воротился в алапсонский дворец, не зная о намерении его высочества провести ночь в Лувр. Поверенный Франсуа рассказал также де Гизу, что три раза посылал в Лувр, и каждый раз ему отвечали, что герцог еще почивает.

и — Почивает? В одиннадцать часов? сказал де Гиз. — Это чтото невероятно; сам король всегда уже на ногах в это время. Орильи, вы должны бы сходить в Лувр.

— Я сам уже думал об этом, ваша светлость, отвечал Орильи: — по мне кажется, что его высочество гденибудь лмбезничает и нарочно велел привратнику сказывать, что он спить. Если так, то он может обидеться...

— Нет, Орильи, возразил де Гиз: — герцог человек благоразумный и не стапет заниматься пустяками в такой важный день. Ступайте же без боязни в Лувр: вы непременно найдете там его высочество.

— Извольте, ваша светлость; по что же мне сказать ему?

— Скажите, что собрание в Лувре назначепо к двум часам, и что мы условились переговорить еще до того времени. Вы понимаете, Орильи, прибавил геиэцог с движепием довольпове

V.

почтительной досады: — что в такое время, когда король готовится назначить начальника лиги, спать смешно!

— Итак, я попрошу его высочество пожаловать сюда?

— Да; и скажите, что я с нетерпвнием жду его; лигёры начинают уже собираться в Лувр; следовательно, теперь нам каждая минута дорога. Я же, между тем, пошлю за графом де Бюсси.

— Слушаю, ваша свьтлость. Если же я не найду его высочества в Лувре, что тогда?

— Если не найдете, так и не ищите. Докажите, jioкрайнеймере, свое усердие, и он не будет имвть права сердиться на вас. Во всяком случае, я сам в три четверти второго буду в Лувр в.

Орильи поклонился и выипел.

Шико, увидев его, догадался, куда и зачем он шел.

— Все погибло, подумал Гасконец: — или, покрайнеймвре, дело страшно запутается и будет отложено в долгий ящик, если герцог де Гиз узнает, что Франсуа под ареггом.

Послии этого рассуждения, Шико пустился со всех ног по направленно к Лувру и, обойдя кругом, поспел туда гораздопрежде Орильи.

Мы же последуем за повтренным герцога анжуйского.

Оп пошел вдоль набережной, покрытой торжествующими гражданами, и направился к Лувру, сохранявшему свою спокойную, строгую физиономию посреди всеобщей радости.

Орильи знал всех при двор; он остановился у ворот и разговорился с дежурным ОФицером, важной особой для любителей придворных новостей.

Дежурный ОФИцер был чрезвычайполюбезеи и весел: король встал в самом приятном расположены духа.

От дежурного офицера, Орильи перешел к швейцару.

Швейцар осматривал несколько десятков лакеев, которым сшили новое платье, и раздавал ии алебарды нового Фасона.

Он оченьласково улыбнулся Орильи, отвечал на его замвчания относительно погоды, что подало музыканту хорошую идею о политической атмосфере.

Довольствуясь собранными сввдъниями, Орильи пошел далее, к парадной лвстницв, ведшей к покоям ь герцога. Он почтительно кланялся во всв стороны дворянам, собиравшимся уже в СБНЯХ.

У двери спальни его высочества, он увидел Шико, сидевшого на складном табурет.

Шико один играл в шахматы и обдумывал какойто ход.

Орильи хотел пройдти, но вытянутые вперед длинные ноги Шико преградили ему дорогу.

Он должен был ударить Гасконца по плечу.

— Ах, извините! сказал Шико: — я не узнал вас, мосьё Орильи.

— Что вы тут двлаете, мосьё Щако?

— Как видите, играю в шахматы.

— Одни?

— Да... обдумываю ход... вы играете в шахматы?

— Плохо.

— Ах, да! ведь вы музыкант; а музыка такое трудное искусство, что счастливцы, которым оно дается, должны посвятить ему все свое время, вс свои способности.

— А ход, вероятно, трудный? спросил Орильи СМЕЯСЬ.

— Уясасно трудный: мой король беспокоит меня; вы, может быть, не знаете, мосьё Орильи, что в шахматах король — пвшка весьманичтояшая, неимвющая решительно никакой воли; король в шахматах мониет ступить только один шаг вперед и один назад, между тем, как его окружают ловкие, сильные враги: кони, скачущие из одного угла в другоии, и простые пышки, окружающия его и всячески ему досаждающия; так что ему стоить только сделать один необдуманный шаг, ц он погиб!.. Правда, есть у короля одна преданная пылка, шут; она имеет право ходить взад и вперед, из одного конца в другой, становится перед королем, за ним, возлт. него; но и то надобнозаметить, что чем шут преданнее королю, тем большей опасности онъсам подвергается... Вот теперь, напримвр, я должен вам признаться, мосьё Орильи, что мой король и шут его находятся в чрезвычайнозатруднительном положении.

— Но, спросил Орильи: — по какому случаю пустились вы в эти глубокомысленный комбинации здесь, у двери покоев его вывысочества?

— Я жду г. де Келюса.

— Он где?

— Здесь.

— Да где же здесь? спросил Орильи.

— У его высочества.

— У его высочества? Г. де Келюс? с изумлением повторил Орильи.

Во все время этого разговора, Шико понемногу отодвигался, так что Орильи невольно вступал в коридор, и находился у самой двери в спальню герцога.

При последних словах, он, однакона, отступил в нерешимости.

— А зачем г. де Келюс у его высочества герцога анжуйского? спросил Орильи: — оии, кажется, никогда друзьями не были.

— Тсс! прошипел Шико с таинственным видом.

И, схватив обеими руками шахматную доску, оп выпятился вперед и перегнулся таким образом, что губы его почти коснулись ушей Орильи.

— Онх прител просить извинения у его высочества...

— Извинения? в чем?

— Они вчера немножко поссорились.

— Неужели?

— Да; король велизл ему извиниться: вт.дь вы знаете, как братья теперь дружны между собою... а потому король пожурил Келюса, да еще велел ему просить прощепия.

— Въсамомъдвл?

— Как же, как же? Ах, мосьё Орильи, сказал Шико: — ведь это, просто, золотой век! Лувр превратится в настоящую Аркадию, а братья — Arcades ambo!.. Ах, извините, я забыл, что вы музыкант и опять заговорил с вами полатине.

Орильи улыбнулся и вошел в переднюю; когда он отворял дверь, Гаскоиец перемигнулся с Ке.и'осом, который был, впрочем, уже предуведомлен.

Шико же опять погрузился в размышления иад шахматного доскою.

Келюс, еидъвший в передней и беспечно игравгаиии красивой щелкуипкони из черного дерева, се вставными перламутровыми украшениями, ловко закидывая шарик и так же ловко ловя его, вежливо поклонился Орильи.

— Браво! мосьё де Келюс, сказал Орильи, полюбовавшись ловкостью молодого человека: — браво!

— Ах, любезнт.пший мосьё Орильи, сказал Келюс: — когдато я буду так ловко играть в щелкушку, как вы играете на лютне?

— Упражняйтесь, отвечал Орильи с некоторой досадой. — Но мне сказали, что вы у его высочества?

— Да, я выпросил у него аудиенцию, любезный Орильи, — но Шомберг предупредил меня!

— Как! и г. де Шбмберг тоже? вскричал Орильи с изумлением.

— Как же! Все по приказанию короля. ИШмберг тут, в столовой. Войдите, пожалуйста, мосьё Орильи, и напомните его высочеству, что мы давно ждем.

Орильи вошел в следующую комнату и увидел Шомберга, растянувшегося на длинной скамь, обитой мягкой подушкой.

Лежа на спин ь, Шомберг прицеливался в золотое колечко, привешенное к потолку на шелковой тесемк, и пускал из сарбакана маленькие глиняные шарики, которые приносила ему обратно его любимая собака.

— Как! вскричал Орильи: — вы забавляетесь таким образом в иокоях его высочества?.. А, мосьё де Шомберг!.. Это неприлично.

— Ах, guten Morgen, мосьё, сказал Шомберг: — что делать? надобно же какънибудь убить время до аудиенции.

— Но где же его высочество? спросил Орильи.

— Тсс! Его высочество занят с д'Эпервбном и Можироном. Они просят у него прощение. Но не угодно ли вам войти, мосьё д'Орильи, ведь вы свой человек у герцога!

— Можегьбыть, герцогу не угодно?..

— Совсем нет; он у себя в картииноии: — войдите, войдите.

И, схватив Орильи за плеча, оп почтинасильно впихнул его в следующую комнату, гдии музыкант, неуспъвавший прийти в себя от изумления, увидел перед зеркалом д'Эпернона, приглаживавшого себе усы, и Можироиа, вырезывавшого картинки.

Герцог сидел без шпаги между обоими молодыми людьми, смотрввшими на него только для того, чтоб следить за малейшими его движениями и весьманеуважительно разговаривавшими с ним.

Увидвв Орильи, герцог хотел броситься к нему навстречу.

— Тише, ваше высочество, вскричал Можирон: — вы наступаете на мои картинки.

— Боже! вскричал музыкант: — что я слышу? Вас оскорбляют, ваше высочество!

— А, почтеннЬйший Орильи! сказал д'Эпернон, продолжая приглаживать усы перед зеркалом: — как поживаете? Должнобыть, хорошо, потому что у вас яркий румяпец на щечках!

— Будьте так добры, господин музыкант, сказал Можирон: — принесите нам свой маленьний кинжал.

— Господа, господа! вскричал Орильи: — вы забываете, гд вы!

— Ни мало, любезпъйший Орчей, отвечал д'Эперпоп: — друг мой просит вас принести кинжал, потому что герцог безоружен.

— Орильи! произнес герцог глухим голосом и с подавляемого яростию: — разв ты не видишь, что я арестован?

— Арестованы! Кем?

— Братом. Неужели ты не понял этого, узнав моих стражей?

Орильи вскрикнул с изумлением.

— Я ничего не знал, ваше высочество, вскричал он: — иначе...

— Вы взяли бы с собою лютню, чтоб развлечь его высочество, любезнейший мосьё Орильи? произнес насмъшливый голос: — ноя подогадливве вас... я послал за вашей лютней... вот она...

И Шико подал бвдному музыканту лютню: за Гасконцем стояли Келюс и Шомберг, потягивавшееся и зевавшие.

— А что твои шахматы, Шико? спросил д'Эпернон.

— Ах, да! спросил Келюс: — нашел ты ход?

— Мн кажется, господа, что дурак спасет своего короля, только не без труда. Мосьё Орильи, пожалуйте мне свой кинжал...

Музыкант повиновался, печально опустил голову, и сел на подушку у ног принца.

— Один сидит уж в мышеловк, сказал Келюс: — попадутся и другие.

С этими словами, объяснявшими Орильи всб пред шествовавшия сцены, Келюс воротился в переднюю, променяв сперва свою щелкушку на сарбацан Шомберга.

— Вот что дело, то дтло! сказал Шико: — надо умвть разнообразить свои удовольствия; отправлюсь выбирать начальника лиги.

И он вышел из комнаты герцога, у ног которого сидел унылый, грустный музыкант с лютней.

IX. КлК КОрОЛЬ НАЗНАЧИЛ ПРЕДВОДИТЕЛЯ ЛИГЕ, ТОЛЬКО НЕ ЕГО ВЫСОЧЕСТВО ГЕРЦОГА АНЖУЙСКАГО И НЕ НЕ ЕГО СВЕТЛОСТЬ

ГЕРЦОГА ДЕГЙЗА.

ГЕРЦОГА

Час большого собрания наступил, или, лучше сказать, наступал, потому что с полудня уже стали собираться в Лувр главные лигёры и многие любопытные.

Волновавшийся Париж отправил в Лувр денутациии лигёров, цехов, милиции и старшин городских, и вся столица как бы разделилась на двв части: на Лувр и город, на двйствующих и любопытствуюших.

Вокруг Лувра толпилось несметное множество народа, как бы сжимая его массой своей, но Лувр был спокоен. То время, когда ни вековые стены, ни гром пушек не могли остановить яростной черни, не наступило еще: швейцарская стража улыбалась массам Парижан, не смотря на то, что эти массы были вооружены; а Парижане улыбались швейцарской страж: пе наступило еще время пролития крови в королевских покоях...

Не смотря, однако, на то, что драма не принимала еще мрачного вида, она была исполнена занимательности: в тронной зале сидел король, окруженный своими офицерами, друзьями, родными, придворными; перед ним поочередно проходили депутации, оставлявшия начальников своих в тронвой зале, а сами выходившия из Лувра и занимавшия места, назначепные им под окнами и на дворах.

Таким образом, король мог одним взглядом окинуть всех своих врагов, которых указывали ему иногда Шико, стоявший за троном, иногда взгляд вдовствующей королевы, а иногда движение низших лигёров, неумевших скрывать свое нетеравние при появлении коголибо из могущественнъйших их начальников.

Вошел граф де Монсоро. Посмотрика, Генриъ, Генриъ, досмотрика, досмотрика, шеишуд шеишуд Шико,

— На кого мне смотреть?

— На твоего оберегермейстера; право, стоит посмотреть на него; он ужасно блвден и весь забрызгаи грязью.

— Точно, сказал король: — это он.

Генрих сделал знак графу де Монсоро; оберегермейстер приблизился.

— Каким образом очутились вы здесь? спросил его король. — Я послал вас в Вепсенн выгнать оленя.

— В семь часов олень был выгнан, ваше величество; но, не получив до полудня никакого известия, я поспвшил прискакать сюда и осведомиться, не случилось ли чего с вашим величеством.

— Неужели? спросил король. «.

— Государь! продолжал граф: — я провинился... но приписывайте мою вину избытку преданности вашему величеству.

— Благодарю, отвечал Генрих III: — я сумею оценнть вашу преданность. и

— Угодно ли будет теперь вашему величеству приказать, чтоб я воротился в Венсенн? с беспокойством спросил де Монсоро.

— Нет, нет, останьтесь, господин оберегермейстер; охота эта была не что иное, как прихоть, которая так же скоро прошла, как и пришла; останьтесь здесь; мне теперь нужны люди преданные, вирные, и — вы сами становитесь в число твх, на преданность которых я могу полагаться.

Монсоро поклонился.

— Где прикажете мне стать, ваше величество? спросил он.

— Отдай мне его на полчасика! шепнул Шико на ухо королю.

— Зачем?

— Мие хочется побесить его. Тебе ведь все равно, а ты должен вознаградить меня за то, что заставляешь присутствовать на этой скучной церемонии.

— Так возьми же его.

— Где прикажете мне стать, ваше величество? повторил граф де Монсоро.

— Где вам угодно. Или нет, станьте за моим креслом. Это место моих друзей.

— Пожалуйтека сюда господин оберегермейстер, сказал Шико, сторонясь и пропуская де Монсоро: — пожалуйтека сюда и полюбуйтесь нашими деаутациями... это лучше всякой охоты! Вот, uaпример, дичь, которую узнает по запаху не только охотничья собака, но и сам охотник. Ventre de Ысиие! Какое благовоние! Это проходят, или, лучше сказать, прошли сапожники; а вот идут кожевники. Mort de ша vie! если вы и теперь не слышите никакого запаха, так я сейчас же отставлю вас от должности!

Граф де Монсоро притворялся слушающим или слушал, но не слышал. Опт. быль весьма озабочен и осматривался с безнокойством, которое тем более поразило короля, что Шико беспрестапно заставлял его смотрил на графа.

— Знаешь ли, говорил Шико ипопотом королю: — за кемх охотится теперь твой оберегермепстер?

— Не знаю.

— За твоим братом, анжуйским.

— Только безуспешно, сказал король улыбнувшись.

— Еще бы! Хочешь ли, я совсем собью его с толку?

— Пожалуй.

— Постои же... говорить, что волка от лисицы чутьем не различишь: так и же его собью с толку и с дороги. Спроси его, гд графиня?

— Зачем?

— Сперва спроси, потом расспрашиваии.

— Граф, спросил Генрих: — где ваша супруга? Я не вижу ее между придворными дамами?

Граф вздрогнул, как будто бы его ужалила змия.

Шико почесывал кончик носа, мигая королю.

— Ваше величество, отсиичал оберегерменстер: — жена моя нездорова; ей вреден парижский климат; испросив позволение у ее величества, она увхала в прошедшую ночь с бароном де Меридором, отцом своим.

— Кудаже она уехала? спросил король, весьма довольный тем, что мог отвернуться, когда проходил цех кожеввиков.

— В Анжу, на свою родину, ваше величество.

— Правда, замтзтил Шико весьмасерьёзно: — парижский воздух чрезвычайно вреден беременпым женщинам: Gravidis uxoribus Lutelia inclemens...

Монсоро побледнвл и с бешенством посмотрел на Шико, облокотившегося на спинку королевского кресла и внимательно смотревшого на проходивших вслед за кожевниками позументшиков.

— А кто сказал вам, что графиня беременна? проговорил Моисорб, кусая губы.

— А развь нет? спросил Шико.

— Нет.

— Татата! Слышал, Генрих? спросил Шико короля: — кажется, твой оберегермейстер похож на тебя... не удается ему!

Монсоро сжал кулаки и скрыл свое бъшспство, бросив на Шико взгляд, исполненный ненависти и мщения. Шико отвечал на этот взгляд, надвинув на глаза шляпу.

Граф понял, что теперь сердиться было неприлично в смешно, а потому покачал головой, как бы желая расселть тягостные мысли.

Шико повеселел и, прнняв после сердптого самый ласковый виид, сказал:

— Бедная графипя, оиа умрет ь со скуки дорогой.

— Я говорил его величеству, сказал Монсоро: — что она поехала с отцом.

— Положим так; отец — лицо весьмапочтеишое, uo довольпоскучное... так, что еслиб с nejo был только отец, то...

— Что? с живостию спросил граф.

— Что что? спросил в свою очередь Шико.

— Что вы хотите сказать словами: только отец!

— А! вы сделали грамматический элипсис, опущение слов.

Граф иожал плечами.

— Нет, уж позвольте вам заметить, гоеподин оберегормейстер, что вы сделали опуицепие. Вопросительная Форма, употребленная вами, называется грамматическим элипсисом или опущением. Спросите хоть Генриха: он ведь филолог!

— Да, сказал Генрих: — но что хотел ты сказать двумя последними словами?

— Какими словами?

— Только отец.

— Что хотел сказать, то и сказал. Я удивляюсь милости ГИровидения, и повторяю, что еслиб с нею был только отец, она умерла бы со скуки; но, по счастию, на болыпих дорогах встречаются нриятели, болыние весельчаки, которые, наверное, доставят графине приятное развлеченис; а так как они едут к одной цели, прибавил Шико небрежно: — то петь никакого сомнения, что они встретятся. Генрих, у тебя довольноживое воображение; можешь ли ты представить себе, как они едут рядышком? Дорога славная, по сторонам зелень, лошади красуются, приятель иаш рассказывает ее сиятельству тысячу забавных анекдотцев, а ее сиятельство покатывается со смеху.

Новый удар и болееметкий, нанесенный в самое сердце оберегермейстеру!

Однако, невозможно было рассердиться в присутствии короля, бывшого в эту минуту заодно с Шико; а потому, преодолев бешенство, он взглянул на Гасконца с лицемерною любезностью и спросил ласковым голосом:

— Как? кто-нибудь из ваших приятелей поехал в Анжу?

— Скажите лучше из наших, потому что тот, кто поехал, более ваш, нежели наш приятель.

— Бы удивляете меня, мосьё Шико, сказал граф: — я не знаю, кто...

— Полноте! не притворяйтесь.

— Клянусь вам...

— Знаете, граф, ведь я видел, как вы сейчас искали глазами, — разумеется, тщетно, — того из ваших друзей, кто теперь преспокойно скачет по дороге в Авжу.

— Как! вы видели? спросил грао.

— Да, видел, господин оберегермейстер, бледнейший из всех прошедших, настояших и будущих оберегермейстеров, начиная от Нимврода до г. д'Отфора, вашего предшественника...

— Мосьё Шико!..

— Что мосьё Шико? Разумеется, бледпейтий! Veritas verilalum. Это латинскиии барбаризм, потому что на свете только одна истина; еслиб были две, так одна из них была бы не истина... Но ведь вы не филолог, почтеннейший господин оберегермейстер.

— Нет, не филолог; а потому прошу вас воротиться без дальиейших цитат к приятелям, о которых вы говорите, назвать мне их, если тому не воспрепятствует пзбыток вообраикения, который я в вас замечаю...

— Э! Боже мой! вы затвердили одно и то же, господин оберегермейстер. Morbleu! ищите и обрящете! Ваше дело ловить зверей и открывать логовища их; доказательством!) тому служит бедный олень, которого вы папрасно вспугнули сегодня утром. Весело ли бы вам было, еслиб вам кто-нибудь помешал спать?

Взор Монсоро боязливо блуждал по зале, ища когото.

— Как? вскричал он, заметив незанятое место возле короля.

— Давно бы так, сказал Шико.

— Его высочество герцог анжуйский! вскричал оберегермейстер.

— Лови, лови! сказал Гасконец: — зверь показался.

— Он увхал сегодня! вскричал граф.

— Он уехал сегодня, отвечал Шико: — но, быть может, он уехал вчера. Спросим короля, граф. Генрихе, сын мои, когда исчез твой брат?

— В прошедшую ночь, отвечал король.

— Герцог уехал... уехал..! проговорил Монсоро задыхающимся голосом, побледнев и задрожав. — Ах, Боже мой! Может ли это быть, ваше величество?

— Я не говорю, что брат мой уехал, возразил король: — я говорю только, что он исчез в прошлую почь, и что лучшие друзья его не знают, куда он девался.

— О! яроизнес граф с яростно: — еслиб я был уверен!..

— Ну, что же, еслиб вы и были уверены? Не беда, если герцог и поволочится за ее сиятельством! Наш приятель Франсуа самый любезный из всей семьи; он волочился во время оно за Карла IX, а теперь волочится за Генриха III, которому не до прекрасного пола! Надобно же, чтоб при дворе один из принцев был представителем Французской любезности...

— Герцог уехал... увхал... повторял де Монсоро: — уверены ли вы в этом?

— А вы? спросил Шико.

Оберегермейстер еще раз обратил взор к месту, обыкновенно занимаемому герцогом вой.и; брата.

— Я должен удостовериться, проговорил он, сделав движение, как бы намереваясь бежать.

Шико удерягал его.

— Стойте же смирно, mordieu! сказал он. — Вы так беспокоины, что у меня голова кружится. Mort de ша vie! как бы я желал быть на мьстг» вашей жены, хоть бы для того только, чтоб провести целый день с глазу на глаз с принцем, чтоб послеушать Оридыи: он играет не хуже покойного Орее. Счастлива же ваша супруга, нечего сказать!

Монсоро задрожал от гнева.

— Потише, господин оберегермейстер, потише, сказал Шико: — умерьте вашу радость; заседание начинается. Неприлично давать волю своим страстям; послеушайте лучше речь короля.

Оберегермейстер невольно должен быль стоять смирно, потому что мало-помалу тронная зала наполнялась народом. Все утихло. Герцог де Гиз вошел в залу и преклонил пред королем!, колено, бросив беспокойный взгляд на незанятое место герцога анжуйского.

Король поднялся с кресла.

Герольды восстановили молчание.

X. Продолжение.

— Господа, сказал король: — когда наступило глубокое молчание и когда в залу вошли д'Эпернон, Шомберг, Можирон и Келюс, которых сменил швейцарский караул: — господа, находясь, так сказать, между небом и землею, король должен внимать гласу свыше и снизу; он должен повиноваться воле Господа и исполнять требования народа. Я очень хорошо понимаю, что союз всех сил, соединенных!» на защиту веры католической, есть залог спокойствия, если и не благоденствия моего народа, а потому с благодарностию выслушал совет, данный мне его свьтлоетьго, принцем де Гизом. И так, утверждаю лигу и даю полное и совершенное на нее согласие; но так как огромному телу необходима сильная, могущественная голова, так как необходимо, чтоб начальник союза, поставившего себ цълиго защиту церкви православной, был ревностнъйшим сыном церкви, по званию или побуягдению собственного сердца, то я назначаю лигв главою христианского принца...

Генрих III с намерениемт, остановился. Полет мухи был бы великим событием посреди этой всеобщей неподвижности.

Генрих III повторил:

— Я назначаю главою... Генриха III, короля Франции и Польши!

Последпия слова Генрих произнес нарочно с торжествующии видои, чтоб сильнее возбудить эптузиазм своих приверженцев и вместии с тем сильнее поразить лигёров, глухим ропотом изъявлявших!, неудовольствие, изумление и страх.

Герцог де Гизь стоял как пораженный громом; крупный капли пота катились со лба его; он поменялся взглядами с братьями, герцогом де Майенном и кардиналом, стоявшими между главными литерами, один с правой, другой с левой стороны.

Монсоро, болт.е прежнего изуылеиный отсутствием герцога анжуйского, успокоился, вспомнив слова Генриха III.

Он понял, что герцог мог исчезнуть и не уезжая в Анжу.

Кардинал осторожно приблизился к своему брату.

— Франсуа, шепнул он ему на ухо: — теперь пам здесь оставаться нельзя... Поспъшим удалиться, потому что чернь переменчива: король, которого она вчера ненавидела, сделается на нисколько дней ее ндолом.

— Едем, отвечал де Майенн. — Подождите здесь брата, а я пойду приготовить все к ретираде.

— Идите.

Между тем, король первый поднисал акт, лежавгаий на столе и приготовленный гм де Морвильё, знавшим вмъств с королевойматерью намерение короля; потом, обратившись к де Гизу с тем насмъшливым видом, который он умел придавать ссбии при случае, сказал:

— Подпишите акт, кузен.

И передал ему перо.

— Вот тут... тут... пониже... под моим имеием, прибавил король, пальцем указывая герцогу, где писать. — Извольте же теперь передать перо кардиналу и герцогу де Майенну.

Но герцог де Майенн вышел уже из дворца, а кардинал был в соседней зале.

Король заметил их отсутствие.

— Так подпишитесь вы, господин оберегермейстср.

Герцог передал перо графу Монсоро и намеревался удалиться.

— Погоните, сказал ему король.

И пока Келюс наемъшливо прииимал перо из рук оберегермейстера, пока не только все присутствовавшие дворяне, но и старшины цехов, собравшихся на великое торжество, готовились подписываться под имеием Генриха III, последний иронически говорил герцогу де Гизу:

— Ваша светлость, я, кажется, угадал ваше намърсиие составить для охранения нашей столицы добрую армию из всех сил лиги? Армия образовалась и можегь, я полагаю, гордиться своим начальником.

— Незъсомпвния, ваше величество, отвечал герцог иа удачу.

— Но вмести; с тт.м я це забываю, что у меня есть еще другое войско, начальство над которым по ираву принздлежит первому полководцу в моем государств!;... а потому, я буду начальствовать над лигой; а вас, любезный кузен, прошу воротиться к своему войску.

— Когда прикажете мне ехать, ваше величество? спросил герцог.

— Сейчас, отвечал король.

— Генрих, Генрих! говорил тихим голосом Шико, которому церемопиальиый этикегь воспрсщал бежать прямо к королю.

Но так как Генрих не слышал, или не понял смысла зова его, то, схватив длинное перо, вполовину запачканное чернилами, он почтительно приблизился и шепнул королю:

— Замолчишь ли ты, простяк?

Но уже было поздно: король объявил де Гизу свою волю, и вручил ему динлом, заранее приготовленный, не смотря на вс знаки и гримасы Гасконца.

Герцог де Гиз взял дипломе и удалился.

Кардинале ждал его в соседнети комнат г., а герцог де Майенн поджидал обоих у вороте Лувра.

Они немедленно сли на копей и, десять минут спустя, были вне Парижа.

Собрание мало-помалу расходилось. — Одни кричали виват королю, другие лиге.

— А! сказал Генрих, потирая руки и сменясь: — покрайнеймвр, я раэръииил важную задачу.

— Да, нечего сказать! ворчал Шико: — ты великий человек!

— Разумеется, возразил король: — я соединил два противоположные впвата, так что все эти дураки кричат теперь по неволь одно и то же.

— Sta bene! сказала королевамать Генриху III, пожав ему руКУ

— Знаю я! ироворчал Гасконець: — sta bene, а у самой на сердце так и скребет!

— О, ваше величество! вскричали любимцы короля, шумно окружая его: — какая высокая, геиияльпая мысль!

— Они воображают, что ты теперь озолотишь их, шепнул Шико на ухо королю.

Генриха III с торжеством проводили в его покои; посреди кортежа, сопровождавшего короля, Шико играл роль порицателя, детрактора древних, преследуя короля своими жалобами.

Настойчивость, с которою Шик» напомииал тому, кого все превозносили как полубога, что ов простой смертный, до того поразила короля, что он отпустила всю свою свиту и остался наедишь с Гаскопцеы.

— Mordieu! сказал Генрих, оборотившись к нему: — ты вечно недоволен!), Шико; это порядочно начинает иадоедать мн! Чоргь возьми! л требую от тебя не лести, а здравого смысла.

— Ты оченьумно поступаешь, Генрих, сказал Шико.

— Согласись, покрайпенм'Ьр'В, что я поетупил умно?

— С этим-то я и не согласен.

— А! ты завидуешь мне, второй король Франции! сказал Генрих.

— Я? ни мало. Нечему завидовать.

— Corbleu! ты мнг. надоел...

— Ух! какое самолгобие!

— Ыу, говори: начальник я лиги, или нет?

— Разумеется; это неоспоримо; но.;.

— Что же по?

— Но ты теперь уж не король.

— Кто же король?

— Вен, кромт. тебя, Генрих; вопервых, твой брат.

— Какой брат?

— Вот вопрос! разумеется, анжуйский!

— Который у меня под арестом?

— Да; хоть он и под арестом, да посвящен на царство.

— Кем он посвящен?

— Карднналом де Гизом. Хвастай же поелл этого своей полии.ией, Генрих! В Париже, в твоей столице, в ЦерквиСвятойЖеневьевы коронуют нового короля в присутствия тридцатитрех челов'Ьк, а ты ничего не знаешь!.. Спигаьсебе спокойно!

— А разв'В ты цго знаешь?

— Разумьется, знаю.

— Как же ты можешь знать то, чего я не знаю?

— Оченьпросто: за тебя бодрствует г. де Морвилье, а за меня — я бодрствую сам.

Король насупил брови.

— Итак, не считая Генриха III, у нас есть еще король: ФрансуаАнжу йскиии; потом... потом, сказал Шико, как бы припоминая: — третий король, герцог де Гоз...

— Герцог де Гиз?

— Да, да, герцог де Гиз, Генрих де Гиз, наш третий король.

— Хорош король, которого я изгоняю, отсылаю в армию!

— Большая важность! Будто бы тебясамого не отсылали в Польшу? Будто бы от Шарите до Лувра дальше, нежели от Кракова до Парижа? Ах! этим-то ты и чванишься, что послал его в армию, тоесть, что поручил его начальству тридцать тысяч воинов, — ventre de biche, и каких еще коинов!.. Целую армию... настоящую армию, а не такую, как твоя лига... Шиг, нет, армия из сапожников хороша для ГенрихаВалуа, короля мильйонов; ГенрихуДотарингскому нужна армия, состоящая из солдат, и каких еще солдат!.. обстрг.ленпых, зачерствълых, загорьвших от пушечиого огня, способных истребить двадцать таких армиии, как твоя лига!.. Так что, если Генриху де Гизу, который и теперь уже в сущности король, захочется быть королем и по имени, то ему стоит только обратить трубачей к столица и сказать: «Марш! проглотимть разом Париж, Генриха III и Лувр», и дБло будет сделано! Знаю я этих усачеии!

— Ты, хитрый политика, забываешь, однако, одно обстоятельство, сказал Генрих.

— Очень могкет быть! уж не думаешь ли ты, что я забываю четвертого короля?

— Нет; отвиичал Генрих с гордым презрением: — ты забываешь, что корона на короле из дома Валуа, который постарше других своими предками. Можно допустить, что подобная идея может прийти в голову герцогу анжуйскому: опт» из нашего рода; у нас одни предки; между нами может быть спор, потому что вся разница состоит только в старшинств... Но какой-нибудь Гиз... полно, шут, поучись генеалогии, и ты увидишь, что древнее: лилии дома Франции, ила птички лотарипгского дома.

— Вот в этом-то и штука! сказал Шико.

— Какая штука, шут?

— А такая, что род Гиза подревпъе, нежели ты думаешь.

— Уж не древнве ли моего? спросил Генрих с презрительной улыбкой.

— Может быть, сын мой.

— Ты глуп, Шико.

— По должности, Генрих.

— Ты глун и по умишку. Соввтую тебе выучиться читать, а потом заглянуть в историю.

— Где мн'В теперь учиться!

возразил Шико. — А нука ты, ученый, прочтика, что здесь написано.

И Шико вынул из-за пазухи пергамент, на котором Николай Давид написал извъстпую уже нам родословную, — ту самую, которая была подтверждена папой, прислана в Авивьйон и по которой Генрих де Гиз происходил от Карла Великого.

Генрих побледнел, увидиив подпись легата и под нею печать святого Петра.

— Что скажешь, Генрих? спросил Шико: — куда упрятались твои лилии, a? Ventre de biche! лотарингския птички залетели почти выше кесарского орла; берегись, сын мой!

— Но как попалась к тебь эта родословная?

— Сама пришла. Такое уж мое счастие!

— Но где же она была прежде? нетерпеливо спросил король.

— Под подушкой адвоката.

— А как звали этого адвоката?

— Николасм Давидом.

— Где он был?

— Вь Лиопк.

— А кто взял родословную из-под его подушки?

— Один из моих добрых приягелей.

— Кто этоть приятель?

— Проповедннк.

— Мопах?

— Именно.

— А зовут его?

— Горанфло.

— Как! векричал Генрих: — отвратительный лигёр, говорившиии возмутительные рьчи вь СенЖеневьовскомхАббатстве и оскорблявиниии меня вчера на улиць?

— Подпиши, псторию Брута, притворявшегося безумпым?..

— Стало быть, лтот женовевец тонкий политик?

— Толстый, но тонкиии; настоящиии Маккиавель, бывшиии секретарем ФлорентинскойТ'еспублики и учителем вашсии бабушки.

— Следовательно, он упес эту бумагу у адвоката?

— Унес? Нет, насильно отнял.

— У Николая Давида, известного забияки?

— У Николая Давида, известного забияки.

— Следовательно, твой Горанфло храбр?

— Как Баяр.

— II поели такой великой заслуги, он не явился еще ко мне проепть награды?

— Он смиренно воротился в свой монастырь и просит только об одном: чтоб простили ему и забыли, что он удалялся из монастыря.

— Он скромеп!

— Как святой Крепен.

— Шпкд, даю тебе честное слово, что друг твой будет настоятелем при первой ваканции, которая откроется! вскричал король.

— Благодарю за него, Генрих.

Шико поклонился.

— Ventre de biche! подумал он: — вот мой Горанфло попался между Майепиом а Генрихом III, между вЧиселицей и аббатством: будет ли он повынен, или сделается настоятелем? Трудно рьшить. Во веяком случаи, если он теперь спит, то ему должны сниться страпные сиы!

XI. Этеокл и Полиник.

Торжествеиныии день утверждения лиги кончался так же весело, как начался.

Друзья короля торжествовали; проповедники лиги собирались причислить брата Генриха к лику святых и припоминали великие подвиги его молодости.

Любимцы говорили: лев пробудился.

Лигёры говорили: лисица пронюхала ловушку.

А так как отличительная черта Французской нации — самолюбие, так как Французы не любят подчиняться начальпикам недальнего ума, то даже заговорщики радовались тому, что король перехитрила их.

Надобно, однако, прибавить, что главные заговорщики поспвиши.ш укрыться.

Три лотарингские принца, как мы знаем уже, ускакали во весь галоп из Парижа, а главный агент их, граф де Монсоро, вышел из Лувра с намьрением поскакать вслиид за гсрцогом анжуйским.

Но в то самое время, как он готовился выйти из ворот, к нему подошел Шико. Все лигёры удалились из дворца; Гасконцу у/ке нечего было опасаться за короля своего.

— Куда вы так спешите, господнн оберегермейстер? спроСИЛТи он.

— За его высочеством, лакопически отвечал граф.

— За его высочеством?

— Да; я опасаюсь за него. Теперь такое время, что принцам опасно путешествовать без конвоя.

— О! принц так храбр, сказал Шико: что никого не боится.

Оберегермейстер посмотрел на Гасконца.

— Но во всяком случае я беспокоюсь не менье вас! иродолжал Шико.

— О чем же, или о ком?

— О его высочествии.

— Отчего?

— Разве вы не знаете, что говорят?

— Говорят, что он уехал, мрачно отвечал граф.

— Говорят, что он умер, шеннул ему Гасковец на ухо.

— Неужели? вскричал Монсоро с изумлением, смешаишым с невольною, злобною радостью: — ведь вы же говорили, что ов в дороге?

— Меня самого уверидп; а я вт.дь такой простяк, что всему верю; но теперь я и.млю причины думать, что блдный принц точно в дорогь, да только на тот свет.

— Кто же подал вам такую печальную мысль?

— Ведь герцог пришел вчера в Лувр? Не так ли?

— Так. Я сам был с ним.

— Ну, тото же и есть! Войдтито он вошел, а уж не выходил.

— Из Лувра?

— Ну, да.

— А Орильи?

— Исчез!

— А слуги его?

— Исчезли! исчезли! исчезли!

— Вы шутите, г. Шико? сказал оберегермейстер.

— Спросите!

— Кого?

— Хоть короля.

— Короля спрашивать нельзя.

— Э, можно! надо только уметь приступить.

— Нет, не может быть! Я должен узнать...

И Монсоро, воротившись, пошел к кабинету короля.

Его величества не было в кабинете.

— Гдб король? спросил оберегермейстер: — мне надобно отдать его величеству отчет в некоторых возложенных на меня поручевиях.

— Его величество у гериога анжуйского, отвечал каммердинер.

— У герцога анжуйского! вскричал граф, обратившись к Шико, последовавшему за ним. — Следовательно, принц жив?

— Гм! произнес Гасконец: — сомнительно!

Оберегермеистер совершенно сбился с толку: он теперь убедился, что герцог анжуйский не выходил из Лувра. Намеки слуг, нлкоторые слова, схваченные пм мпмоходом, еще более убедили его в этом.

Не зная настоящей причины отсутствия принца, он совершенно потерялся.

Король точно был у герцога анжуйского; но так как оберегермейстер не смел войти туда же, не смотря на все свое любопытство, то должен был ждать в передней.

Мы уже сказали, что, во время собрааия, четырех миньонов сменила швейцарская стража; но, по окоичании заслдания, одно желание объявить его высочеству о торжестве короля — заставило их не обратить внимания на скуку, и они опять заняли свой пбст: Шомберг и д'Эпернон в передней, Можирон и Келюс в самой кои нагл принца.

Франсуа смертельно скучал и беспокоился; разговоры молодых людей еще более досаждали ему.

— Знаешь ли, говорил Келиос Можирону из одного конца комнаты в другой и не обращая внимания на принца: — знаешь ли, Можирон, что я только теперь понял нашего друга, Генриха? он великий политик!

— Объяснись, отвечал Можирон, потягиваясь в кресле.

— Король знал о заговоре и молчал; ыолчал — следовательно, боялся; теперь же открыто заговорил о нем — следовательно, больше Не боится.

— Логически, отвечал Можирон.

— Не боится — так накажет виновных; ты ведь знаешь, Генрих, у него весьмамного добрых качеств, по в милосердии избытка нет.

— Справедливо.

— Следовательно, если он хочет наказать виновных, то должен чинить над ними суд, и мы будем иметь удовольствие следить за амбуазским процессом.

— Чудное зрелище, шогЫеи!

— Да; и мы будем иметь лучшия места, если только...

— Что такое?

— Если только — это весьмавозможно — если только королю не вздумается оставить в стороне судебный Формы, по причине важности обвиненных... Тогда все дело устроится так... домашним образом.

— Оно бы и лучше, по моему мнению, сказал Можирон: — так как это дело семейное, то и должно быть устроено домашним образом.

Орильи бросил на принца боязливый, беспоконный взгляд.

— Mordieu! сказал Можирон: — я бы, на месте короля, самыхъто важных лиц и не пощадил бы! Эти господа гораздовиновнее других. Что они знатные особы, так и думают, что им все позволено!.. Нет, я бы казнил одного или. двух... особенно одного, а всем другим — камень на шею, да гуртом в воду!.. Сена глубока у НельскойБашни... Честное слово! Я бы на месте короля не колебался ни минуты.

— Для этого случая кстати бы возобновить чудесное изобретете мешков, сказал Келюс.

— Что это за изобретение? спросил Можирон.

— Проказы \о50 года; вот в чем дело: в мешокь сажали человека вместе с тремя или четырьмя кошками, да и бросали в воду. Кошки, нетерпящия сырости, почуяв воду, вцеплялись в человека; тогда в мешке происходили уморительные сцены, которых, понесчастию, нельзя было видеть.

— Откуда набрался ты этой учености, Келюс? сказал Можирон: — я очень люблю разговаривать с тобою.

— Этого изобретения нельзя применить к начальникам заговора: они нмеют полное право на публичную казнь, пли на убиение из-за угла. Но для мелочи оно бы очень хорошо; под мелочью я разумею любимцев, конюших, метрд'отелей, музыкантов...

— Господа, проговорил Орильи, побледнъв от ужаса.

— Молчи, Орильи, сказал Франсуа: — слова этих господ не могут относиться ни ко мне, ни к моей свпте: над принцами крови никто во Франции шутить не дерзнет!

— Нет, с ними не шутят, сказал Келюс: — им отсекают головы; Лудовик XI очень любил эту забаву: вспомните принца немурского.

В это самое время, в залп послышались шаги, дверь отворилась, на ииороги. явился король.

Франсуа встал.

— Ваше величество, вскричал он: — я не могу терпеливо сносить оскорблений этих людей.

Но Генрих не обратил никакого впимания на герцога.

— Здравствуй, Келюс, сказал Генрих, цалуя своего любимца в обии щеки: — здравствуй, друг мой, я оченьрад, что вижу тебя, очепьрад; а ты, мой милый Можирон, как поживаешь?

— Смертельно скучаю, сказал Можирон: — взявшись караулить вашего брата, ваше величество, я думал, что с ним веселее. Он ужасно скучен! Неужели оп вам родной брат?

— Слышите, ваше величество? сказал Франсуа: — неужели вы сами приказали оскорблять таким образом своего родного брата?

— Молчите, сказал Генрих, оглядываясь: — преступники жаловаться не смеист.

— Но вы забываете, что этот преступник вам...

— Имя, которым вы над г.етесь уменьшить свою вину, еще более увеличивает ее. Как брат мой, вы вдвое преступнее!

— Но если я певинен?

— Неправда!

— В чем же состоит мое преступление?

— В том, что вы навлекли на себя гнев мой!

— Ваше величество, сказал Франсуа оскорбленный: — должны ли наши семейные ссоры происходить при свидетелях?

— Справедливо. Господа, друзья мои, оставьте меня одного с братом.

— Ваше величество, шепнул Келюс: — вы забываете, что против вас одних будут два врага.

— Я уведу Орильи, шепнул Можирон с другой стороны.

Молодые дворяне увели Орильи, совершеннопотерявшагося от страха.

— Мы теперь одни, сказал король.

— Я с ветерпънием ожидал этой минуты, ваше величество.

— И я. А! вы добираетесь до моей короны, достойный Этеокл; лига была у вас только средством достигнуть до вашей цели — да престола! Так вас короновали в отдаленной части Парижа, в уединенпом монастыре, потоаи намеревались представить добрыы Парижанам соверщенпо уже снаряжспного на престол!

— Увы! сказал Франсуа, замечая, как гнев короля постепенно возрастал: — вы пе даете мне сказать слова...

— Зачем вам говорить? сказал Генрих: — затем ли, чтоб лгать или рассказывать мне вещи, который я знаю пе хуже вас; или нет, вы будете лгать, потому что, сознаваясь в том, что вы сделали, вы должны сознаться, что заслуживаете смертную казнь!.. Так лучше молчите, чтоб не унижаться еще более!

— Брат, брат! вскричал Франсуа: — неужели вы нарочно пришли сюда, чтоб оскорблять меня?

— Слова мои могут быть оскорбительны только в таком случае, если я лгу... и даии Бог, чтобы я лгал!.. Говорите же, говорите, оправдайтесь... докажите, что вы не изменнике и, что еще хуже, не неискусный изменник!

— Я не понимаю слов вашего величества: они кажутся мне загадкой.

— Так я же объясню вам эти загадки! вскричал Генрих грозным голосом, болезненно поразившнм слух Франсуа. — Да, вы составили заговор против меня, точно так же, как некогда составили заговор протпв брата нашего Карла; только, прежде, сообщником вашим был король наваррский, а теперь герцог де Гиз. Все эти интриги и проделки доставят вам почетное место в истории заговорщиков. Только прежде вы ползали как змея, а теперь хотите кусаться как лев; после коварства — пасилие; после яда — меч.

— Яда! Что вы хотите этпм сказать? вскричал Франсуа, побледпев от ярости и, подобно Этеоклу, с которым сравнил его Генрих, ища места, где бы вернее поразить Полиника пламенным взором, за неимеиием меча или кинжала. О каком яде говорите вы?

— О яде, которым ты отравил нашего брата Карла; о яде, приготовленном тобою для Генриха Наваррского, твоего сообщника. Теперь всем уже известно действие этого пагубного яда; мать наша уже так часто пользовалась им. Вот почему ты не решаешься употребить его со мною; вот почему ты обратился к болеерешительному средству, — к мечу, надеясь сделаться начадьником лиги! Но посмотри на меня пристальнее, Франсуа, продолжал Генрих, грозно ступив гааг к брату: — посмотри на меня внимательнее убедись, что такой человек, как ты, никогда не убьет такого короля, как Генрих III!..

Франсуа задрожал; послевдния слова поразили его ужасом, но король продолжал безжалостно, немилосердо:

— Ты избрал меч! Желал бы я видеть тебя перед собою, с мечом в руках! Я уже перехитрил тебя, Франсуа, потому что избрал извилистую тропинку, чтоб добраться до престола Франции; но эту тропинку надобно было устлать трупами иескольких тысяч Поля.ков... следовательно, это была хитрость благородная, смелая. Если и ты хочешь хитрить, так покрайнеймерв подражай мне! Тогда твоя хитрость будет достойна брата короля, достойна полководца!.. И так, повторяю, что в хитрости я уже побвдил тебя; в прямом же, благородном поединкв я убью тебя... итак, не хитри и не хитрись, потому что с этой минуты я буду поступать с тобою, как твой повелитель, как король, как деспот; с этой минуты, я буду наблюдать за всеми твоими происками, буду стараться проникнуть в мрачные изгибы твоих мрачпых мыслей, и при малвйшсм подозрвнии, при малейшем сомнении, схвачу тебя своею могучею рукою и брошу тебя, иичтожного, слабого, под топор палача!.. Вот что я хотел сообщить тебе касательно наших семейных д/Бл; вот зачем я хотбл поговорить с тобою наедине, Франсуа; вот зачем я оставлю тебя в эту ночь одного, чтоб ты мог обдумать слова мои... Утро вечера мудренее...

— Итак, проговорил герцог:. — по прихоти вашего величества, по подозрению, неимеющему никакого основания, я впал в немилость?

— Ты подвергся моему суду, Франсуа!

— Назначьте, по крайней мере, срок моему заточепию.

— Ты узнаешь срок, когда тебе прочтут приговор твой!

— Неужели я не могу даже видеться с матерью?

— Зачем это? В целом мире только три экземпляра той охотничьей книги, которую мой бедный брат Карл проглотил, в полном смысле этого слова! Два другие находятся во Флоренции и в Лондоне. Впрочем, я не такой страстный любитель охоты, как мой бедный брат. Прощай, Франсуа.

Принц упал в пзнеможении на стул.

— Господа, сказал король, отворив дверь: — господа, герцог просп.и. у меня позволения остаться наедине, чтоб обдумать ответе, который он должен дать мне завтра утром. Оставьте же его одного; вы, может быть, заметите, что после нашего разговора его высочество несколько встревожеп, но не обращайте на это внимания и помните, что, вступив в заговор против меня, герцог анжуйский добровольно отказался от имени моего брата; следовательно, он — не что иное, как нленник, а вы стражи его; если пленнике оскорбит вас, немедленно уведомьте меня; Бастилья у меня под рукой, а Лоран Тестю умеет укрощать самые строптивые нравы!

— Ваше величество, ваше величество! проговорил Франсуа с отчаянием: — вспомните, что я ваш...

— Я помню, что и Карл IX был ваш брат, отвечал Генрих.

— Отдайте мне, иокрайнеймере, слуг моих, моих друзей!

— Вы напрасно жалуетесь: для вас я отказываюсь от общества своих собственных друзей.

И Генрихе захлопнул дверь...

Франсуа, бледный и трепещущий, отступид нисколько шагов назад и упа.и. в кресло.

XII. Как иногда иногда полезно полезно рыться рыться в пустых шкапах.

Предшествовавшая сцена открыла герцогу анжуйскому всю опасность его положения. Мишьииопы не скрыли от него ни малейшого из обстоятельстве, случившихся в Лувре; они преувеличили унижение герцога де Гиза и торжество Генриха III; он слышал, как народ кричал: «да здравствует король! да здравствует лига!» Он видел, что его покинули все начальники, зай ботившиеся прежде всего о своемь спасении. Покинутый родными, число которых значительно уменьшилось отравлениями и убийствами, ненавистью и распрями, он с ужасом припоминал прошедшее... В борьбе с Карлом IX, у него были, по крайней мере, два друга или, лучше сказать, два орудия — люди преданные, храбрые — Коконна и ла Моль.

Сожаление о неудаче заменяет у иных людей раскаяние.

В первый раз в жизни, чувствуя себя всеми оставленным, герцог анжупский как бы раскаялся в том, что принес в жертву ла Моля и Коконна...

В то время, Маргерита любила, утешала его. Чем он отплатил сестре своей, Маргерите?

Оставалась мать его, королева Катерина. Но мать никогда не любила его. Она пользовалась им только, как орудием своих замыслов, и Франсуа отдавал себе справедливость: в руках матери он чувствовал, что столько же мог владеть собою, как кормчий кораблем во время сильной бури посреди океана.

Он вспомнил, что недавно близь него было сердце благородное, мужественное.

Воспоминание о Бюсси вполне овладело умом его.

А! тогда Франсуа ощутил настоящее угрызение совести: он изменил Бюсси, чтоб удалить Монсоро; он угождал Монсоро, потому что ему была известна его тайна, — и вот эта тайна, открытием которой грозил ему Монсоро, стала известна королю, и Монсоро нечего было опасаться!

Следовательно, он напрасно поссорился с Бюсси... следовательно, как сказал в новейшее время один из славнейших политиков: поступок его был более, нежели иреступление — он был ошибкой.

Как утешительно было бы принцу, в настоящем ноложении его, думать, что признательный и, следовательно, верный Бюсси бережегь его; что непобедимый, благородный, любимый всеми спасеть его, отомстит за него!

Но, как читатели уже знают, Бюсси был недоволен принцем и оставил его в уединенной комнате, возвышавшейся на пятьдесят Футов над землею, и охраняемой четырьмя вооруженными миньйоиами, не упомипая уже о том, что дворы были наполнены стражами и воинами.

Повременам, принц подходил к окну и погружал взор на дно рвов; но от такой высоты могла закружиться голова у самого решительного человека, а герцог анжуйский быль далеко не из самых решительных.

Повременам, один из страя; ей принца, то Шомберг, то Мояшроп, то д'Эпернон, то Келюс входили в комнату и, не кланяясь принцу, даяие не обращая на него внимания, осматривали все углы, рылись в шкапах и ящиках, заглядывали под кровать и столы, смотрели даже, целы ли были занавесы и простыни.

Иногда они выглядывали из окон, и пятьдесят Футов вышины успокоивали их.

— Ma foi! сказал Мояирон, возвращаясь с досмотра: — мне надоело; я теперь отсюда ни шагу, и не хочу более просыпаться, чтоб идти павещать его высочество герцога анжуйского.

— Разумеется, возразил д'Эпернон: — мы дурно поняли смысле приказаний короля.

— Какътакг? спросил Келюс.

— Оченьпросто; чего требует король? Чтоб мы стерегли герцога анжуйского — больше ничего!

— Очень хорошо, сказал Шомберг: — по берегитесь, господа, он хитер.

— Тут и хитрость ничего не поможет! сказал д'Эпернон: — одной хихрости недостаточно, чтоб сбить с ног четырех храбрых стражей.

И приосашившись, д'Эпернон пригладил усы.

— Правда, сказал Келюс.

— Ыеужели же ты думаешь, возразил Шомберг: — что герцог анжуйский захочет беягать именно мимо нас? Уж если он решится бежать, так скорее пробьет дыру в стене!

— Чем? У него нет никакого оружия.

— А окна? спросил довольнонерешительно Шомберг, вспомпнв страшную вышину.

—! Окна! браво! Хорош Шомберг! вскричал д'Эпернон: — браво, браво!.. Скачок не дурен: пятьдесят Футов.

— Конечно, пятьдесят Футов...

— Притом же, он хромает, тяжел, труслив как...

— Ты, дополнил Шомберг.

— Друг ыоии, возразиы д'Эпернон: — ты очень хорошо зиаешь, что я боюсь только привидении; это происходить от слабости нервов.

— Берегись, сказал оченьсерьёзно Колюсь: — чтоб всг. тб, которых ты убил на дуэли, не явились перед тобою в эту ночь.

— Не смБйтесь, господа, сказал Можирон: — я часто слышал о чудесных бъгствах, например, с помощию простынь...

— Правда, правда, сказал д'Эпернон: — замечаиие Можирона весьмасправедливо; Я сам видел в Бордо пленника, спасшагося с помощию простынь.

— Видите ли, господа? сказал Шомберг.

— Да, продолжал д'Эпернон: — только этот плеппик расшиб себе голову и ребра; простыни его не достало Футов на тридцать, и он должен был соскочить... тело его убвжало нз темницы, а душа убежала из тела!

— Впрочем, замт.тн.1ъ Ке.июс: — если он и вздумает бежать, так доставит нам удовольствие поохотиться; мы отправимся за ним в погоню, догоним и поймаем его.

— MordieuT сказал Можирон: — это будет гораздолучше! Мы охотники, а не какиенибудь тюремщики!..

Заключение это показалось всем весьмаосновательным; молодые люди заговорили о других предметах, условившись, однако, навешать каждыии час герцога анжуйского.

Миньоны весьмасправедливо полагали, что герцог никогда не решится на какую-нибудь отчаянную миру.

Но у принца не было недостатка в воображенин; мы даже должны прибавить, что оно было в сильном волнепии, когда герцог прохаживался от своей кровати к знаменитому кабинету, в котором провел две или три ночи ла Моль, когда Маргерита скрыла его во время вареоломеевскони ночи.

Повременам, герцог останавливался у окна и прикладывал бледное лицо к холодному стеклу. За рвами простирался шагов на пятнадцать песчаный берег, а за ним протекала Сена, гладкая как зеркало.

На другом берегу, во мраке высилась неподвижная, гигантская масса: то была НельскаяБашня.

Герцог анжуйский следил за всеми изменениями заходившого солнца; с вниманием, какое обыкновенно обращает пленпик на подобного рода зрелища, он следил за постепенным уменьшением света и распространением мрака; любовался чудной картиной древнего Парижа; видел, как крыши были позлащены последними лучами солнца и как, потом, их осеребрили первые лучи луны; потом им мало-помалу овладел невыразимый ужас, при виде черных туч, собиравшихся пад Лувром и предвещавших страшную грозу.

К прочим слабостям герцога анжуйского, должно причислить боязнь грозы.

Он много бы дал, чтоб миньоны была с ним в одной комнат, хоть бы ему пришлось опять подвергаться их оскорблениям.

Однако, нельзя было позвать ииь...

Франсуа бросился на постель... но не мог заснуть. Он хотел читать — буквы кружились перед глазами его. Он хотт.л запить страх виномъивино казалось ему горьким. Он коснулся пальцами до струн лютни Орильи, но звуки ее так сильно подействовали на его нервы, что он готов был заплакать.

Тогда он стал произносить страшиые проклятия и ломать все, что попадалось ему под руку. Это был недостаток, общий всему роду его, и всв в Лувр привыкли к этимь припадкам бешенства.

Миньоны заглянули в дверь, чтоб узнать причину шума, и увидев, что принц забавлялся, спокойно заперли дверь, что еще более раздражило герцога.

Он только что разломал стул, когда послеышалось у окна какоето дребезжание, и в то же время герцог анжуйский почувствовал довольнорезкую боль в ляжке.

Первою мыслию его было, что он ранен каким-нибудь послеанным короля.

— А, измънник! взверг! вскричад принц: — ты хочешь убить меня низким образом... я погиб.

И он упал на пол.

Но, упав, он коснулся рукою до чегото жесткого, неровного, непоходившого на пулю.

— О! камень, вскричал он: — что это значит?

И в то же время он выпрямил ногу: она не была ранена, хотя он и чувствовал в ней довольносильную боль.

Герцог поднял камень и подошел к окну.

Камень был брошен так сильно, что не разбил, пробил стекло.

Вокруг камня была обвернута бумага.

Тогда мысли герцога приняли другое направление... Не брошен ли этот камень другом?

Холодный пот выступил на лбу его: в надежде, так же как в в страхе, есть свои страдания.

Герцог подошел к камину.

Точно, вокруг камня была бумажка, прикрепленная шелковой ниткой, завязанной в несколько узлов. Бумага смягчила удар, нанесенный Франсуа камнем в ногу.

Резорвать нитку, развернуть бумагу и прочитать ее было для герцога делом одной минуты: он совершенно ожид.

Вот что он прочитад;

«Не надоело ли вам сидеть взаперти? Не хотите ли подышать «чистым воздухом и насладиться свободой? Войдите в кабинет, «в котором королева наваррская скрыла бедного друга вашего, «г. ла Моля; откройте гпкап, снимите нижнюю полку и увидите «двойное дно; в этом двойном дне найдете шелковую лестницу; привяжите ее к балкону и опустите вниз; там ее натянут сильпые руки. Внизу ждет лошадь. Вы не успеете опомниться, как будете уже в безопасности».

«Друг.»

— Друг! вскричал принц: — друг! Но у меня нет более друзей... Кто же заботится еще обо мне?

Герцог задумался, но, не зная, на ком остановить свои мысли, подбежал к окну — никого не было видно.

— Не скрывается ли тут злой умысел? проговорил принц, в уме и сердце которого прежде других чувствований пробуждались недоверчивость и боязнь.

Потом он прибавил?,:

— Во всяком случае, удостоверюсь, есть ли в шкапу двойное дно, и есть ли в этом дне лестница...

Не трогая зажженной свечи, герцог из предосторожности отправился в темноте к кабинету, дверь которого он некогда отворял с радостным биепием сердца, надеясь встретить в нем королеву наваррскую, ослепительною красотою которой Франсуа восхищался более, нежели следовало брату.

И теперь сердце его сильно билось...

Он ощупью добрался до шкапа, отворил его, вънотьмах сосчитал полки и, дошед до нижней, пожал ее; доска перевернулась.

Принц опустил руку в углубление и с трепетом коснулся шелковой лестницы.

Как тать, убегающий с своей добычей, герцог воротился в cbofo комнату с найденным им сокровищем.

Пробило десять часов.

Герцог, вспомнпв, что сейчас войдет к нему кто-нибудь из его стражей, поспешно спрятал лестницу цод подушку кресла, в которое сел.

Лестница была так искусно сделана, что совершенно уместилась под подушкой.

Не прошло пяти минут, как в комнату вошел Можирон в спальном платье, с обнаженною шпагой под мышкой и свечой в руках.

Входя в комнату, он продолжал разговаривать с прочими молодыми людьми.

— Медведь взблипон, кричал ему ктото вслед: — он сейчас ломал у себя все; смотри, Можирон, чтоб он не съел тебя,

— Дерзкий! проговорил герцог.

— Кажется, вы мне чтото сказали, герцог? — спросил Можирон, с дерзостью обратившись к Франсуа.

Герцог хотельбыло вскочить с шт.вом, но опомнился и успокоился:' ссора продлила бы только время и могла помешать его бегству.

Оп скрыл свое негодование и поворотилг кресло такимь образом!., что обратился спиною к молодому человеку.

Можирон пошел к постели, осмотрел простыни, потом к окнам, уверился, что запавесы были целы; разбитое стекло остановило его, вспомпиви), что герцог сейчас бесновался в разбивал все попадавшееся ему под руку, пошел далее.

— Что это, Можирон? вскричал Шомберг: — ты чтото молчишь? уж не съел ли тебя медведь? Вздохни, по крайней мере, чтоб мы могли мстить за тебя!

Герцог с досады ломал пальцы.

— Ничего, и сказал Можирон: — медведь совершенно спокоен, даже зубов не показывает.

Герцог злобно усмехнулся.

Что же касается до Можирона, то, не кланяясь даже принцу, он вышел и запер за собою дверь на ключ.

Принц медленно' приподымался с кресла, и когда ключ перестал скрипеть в замке, проговорил с ядовитой усмешкой:

— Господа, берегитесь: медведь прехитрое животное...

XIII. Ventre saintgris!

Оставшись один, герцог анжуйский, зная, что ему предстоит целый час покоя, вынул лестницу из-под подушки, развернул ее, осмотрел каждый узел, каягдую ступень с заботливейшею осторожностью.

— Лестница крепка, подумал он: — нет опасности сломить шею; потом развернул ее совсем, сосчитал тридцатьвосемь ступеней на пятнадцать дюймов растояния одна от другой.

— И длина достаточна, подумал он: — следовательно, и в этом отношении опасаться нечего.

Он задумался.

— Ах! произнес он вполголоса: — теперь я все понимаю! Проклятые мнпьйопы нарочно подложили мне эту лестницу; я привяжу ее к балкону, стану спускаться, а они обрежут ее, — вот их умысел...

Поразмыслив еще несколько, он продолжал:

— Но нет, не может быть; они не так глупы, чтоб могли подумать, что я решусь спускаться по этой лестнице, не заставив двери, и прежде, чем они успеют разломать ее, я могу быть уже вппзу... Да, продолжал он, оглядываясь с беспокойством: — так поступил бы я, решившись бежать... Однако, пе могли же они предположить, что я новт.рю их хитрости... потому что кто могь знать об этой лестнице, скрытой в шкант», принадлежавшем!, королеве наваррскоии? Кто, кромв сестры моей Маргариты, мог знать о существовании этой лъстшщы?.. Друг? продолжал герцог, смотря на подпись письма: — друг? А кто из друзей герцога анжуйского зпает, что хранится в старых иикапах сестры моей, королевы наваррскоп?

Перечитывая письмо и стараясь узнать руку, герцог был поражен новою мыслию.

— Бюсси! вскричал он.

И в самом делеъи, вст. женщины были без ума от Бюсси; королева паваррская считала Бюсси героемь, и всегда, как она сама сознается в своих мемуарах, была в отчаянии, когда он выходил на поединок. Бюсси был скромен; Бюсси был благороден; Бюсси легко забывал оскорбления; следовательно, кто же, кроме Бюсси, мог написать эту записку?

Франсуа находился в невыразимом волнении.

Все, казалось, убиждало его в том, что записку паппсал и подкинул Бюсси. Герцог анжуйский не знал всех причин молодого дворянина быть им недовольпым, потому что не знал любви его к Диании де Меридор; правда, он нисколько подозрЕвал его, потому что понимал, как трудно было не полюбить Диану; но это было подозрение, ни на чем пе основанное.

Притом же, Бюсси, как человек.к смелый, предприимчивын и великодушный, не мог смотреть равнодушно на заточение своего начальника и, вероятно, захотел отплатить ему добром за зло...

Не было никакого сомпения: Бюсси написал письмо, Бюсси подкинул его, Бюсси ждал герцога.

Чтоб еще более убедиться в этом, герцог подошел к окну; сквозь туман, подымавшийся над рекою, он увидел три продолговатые силуэта: то были лошади; возл них рисовались еще двв тени — то были спасители его.

Да, именно: одна из этих теней был — Бюсси, другая — леГодуэн.

— Если меня и обманывают, проговорил герцог: — то обмапывают оченьискусно, так что мне не стыдно вдаться в обман.

Посмотрев в замочную скважину, Франсуа увилел своих стражей: двое спали, двое играли в шахматы, оставленные им Гасконцем.

Он погасил свечу.

Потом отворил окно и вышел на балкон.

Пропасть, в которую оп погрузил взор, казалась еще ужаснее во мраке. Он отступил с ужасом.

Но воздух и свобода имеют столько прелести для заточенного, что когда Франсуа воротился в комнату, ему показалось, что он задыхается. Это обстоятельство имело на него такое сильное влияние, что ничто в роде равнодушия к жизни и смерти проникло в его сердце.

Принц припял это ощущение за храбрость

Пользуясь минутой, он схватил лестнипу, нрикрепил ее к балкону, воротился к двери в залу и заставил ее как мог; убежденный в том, что для входа в комнату, сторожам будет нужно не менее десяти мипут, тоесть времени более нежели достаточпого для того, чтоб спуститься внвз, — он воротился к балкону.

Тщетно уже искал он глазами лошадей и людей: ничего не было видно.

— Тем лучше, проговорил он: — бежать одному гораздолучше, нежели с преданнейшим другом.

Было так темно, что ничего нельзя было различить, и первые раскаты грозы, собиравшейся уже с полчаса, разразились на небе; тяжелая туча висела над «Лувром...

Молиия пробежала по громадной туче, и принц увидел во рву, под самым балконом, тех, кого он тщетно искал на песчапом берегу.

Заржала лошадь; не было никакого сомнения: его ждали.

Герцог потряс лестницу, чтоб удостовериться, крепко ли она была привязана; потом перекинул ногу через балюстрад и вступил на первую ступень.

Невозможно описать боязни, стеснившей в это мгновение сердце пленника... С одной стороны, он поручал жизнь свою слабой шелковой веревки; с другой, угрожала ему месть брата.

Но едва он поставил ногу на первую ступень, как заметил, что лестница перестала колебаться и вытянулась туго.

У кого в руках был конец лестпицы? У друга, ила недруга? Дружеския ли объятия, или меч врага ожидали его внизу?

Непобедимый ужас овладел Франсуа; левой рукой он держался еще за балкон и поднял уже ногу, чтоб воротиться назад.

Казалось, человек, ожийавший принца внизу, угадывал все, что происходило в его сердце, ибо в то же время легкая, тихая дроже пробежала по шелковым веревкам лестницы, как бы приглашая принца быть смелее.

— Лестницу держат, подумал оне: — следовательно, не хотят, чтоб я сломал себе шею..., Смелее!

И он стал спускаться; лестница была туго натянута. Франсуа заметил, что ей придали несколько наклонное положение, чтоб ему ловче было спускаться.

Голова герцога закружилась... он стал спускаться с быстротою стрелы.

Вдруг, не коснувшись еще земли, близость которой Франсуа понимал инстинктивно, он почувствовала, что его ктото схватил, и в то же мгновение чейто голось произнес над самым его ухом:

— Вы спасены!

Потом его повели, или, лучше сказать, понесли по скату рва, между грудой камней и обвалившейся земли; наконец, он достиг до берега рва, там ждал еще человек, который помог и герцогу и спутнику его взобраться на край рва; оттуда все трое согнувшись побежали к берегу.

Лошади стояли на том же мест, на котором Франсуа заметил их.

Припц понял, что теперь отступать было поздно; он находился вполн во власти своих спасителей. Не теряя ни минуты, он бросился к одной из лошадей и вскочил на нее: спутники последовали его примеру.

Прежний голос шепнул на ухо герцогу лаконически и таинственно:

— В галоп!

Все трое ускакали.

— До сих пор хорошо, подумал принц: — дай Бог, чтоб последствия не были хуже.

— Благодарю, благодарю, мой храбрый Бюсси! говорил принц всаднику, скакавшему по правую его сторону и закутанному в широкии плащ.

— В галоп, повторил глухим голосом всадник, пришпоривая свою лошадь.

Всадники летели с быстротою молвии.

Они доскакали, до большего БастильскогоРва, через который цроехали по мосту, накануне сложенному лигёрами, для удобнъйшого сообщения между двумя частями города.

Все трое направились к Шарантону. Лошадь принца летела как птица.

Вдруг всадник, ехавший по правую сторону принца, перескочил через ров и поскакал в ВенсенскийЛес, сказав только два слова принцу:

— За мной.

Всадник с левой стороны сделал то же, не говоря, однако; ни слова. С самой минуты спасения принца, этот человек молчал.

Принц не успвл еще пришпорить лошади, как она перескочила уже через ров вслвд за двумя другими лошадьми; она заржала, и в то же мгновение из глубины леса послеышалось ржание пескольких лошадей.

Принц хотел остановиться, опасаясь попасть в засаду.

Но уже было поздно: ретивое животное летело закусив удила; на нисколько мгновений оно остановилось самособою, и Франсуа увидел, что находится на лощине, где было выстроено в восниом'ь порядки до десяти всадников, латы которых были пооеребрены луною.

— О! вскричал принц: — что это значить?

— Ventresaintgris! отвечал тот, к кому обращался герцог: — это значить, что мы спасены.

— Генрих!.. Вы, вы мой спаситель? вскричал герцог анжуйский с краишнм изумлением.

— Что же тут удивнтельного? спросилъТенрихъНаваррскиии: — разит, мы не союзники?

Потом ои оглянулся и продоляиал:

— Агриппа, куда ты пропал?

— Я здесь, заговорил наконец д'Обиньё: хорошо вы отделали лошадеии! Добро бы у вас вх было много, а то...

— Хорошо, хорошо! возразпл король наваррскиии: — не ворчи; лишь бы у нас осталась пара здоровых, сильных!, коней, которые могли б проскакать без отдыха двенадцать льё, — больше мим; не нужно!

— Куда лее вы везете меня, кузен? спросил Франсуа с беспокойством.

— Куда хотите, отвечал Генрих: — только поспъшим; д'Обиньё правду говорит: у короля Французского лошади получше моих, и ему ничего не стоить загнать десятка два коней, лишьбы догнать нас."

— Следовательно, я могу ехать куда хочу? спросил Франсуа недоверчиво.

— Разумеется; я жду ваших приказаний, сказал Генрих.

— Так поедем в Анжер.

— В Анжер? Извольте; правда, вы там у себя.

— А вы, кузен?

— Я расстанусь с вамп в виду Апжера и поскачу в Наварру, где. меня ждет моя добрая Марго; она, вероятно, скучает по мне!

— Но никто пе знал, что вы здесь? сказал Франсуа.

— Я приехал сюда продать три брильянта моей жены.

— А! только за этим?

— Нет; мне еще хотелось удостовериться в том, точно ли лига погубпт меня.

— Опассния ваши были напрасны.

— Да, благодаря вам.

— Каким образом?

— Разумеется; еслиб, вместо того, чтоб отказаться от начальства над лигой, направленной, как вы очень хорошо знали, против меня, вы соединились с моими врагами, я погиб бы неминуемо. Таким образом, узнав, что за этот отказ вы аресто ваны королем, я поклялся, что спасу вас и — спась. 9

— Он по-прежнему просп., подумал герцог анжуйский: — право, грепшо его обманывать!

— Ступай, кузев, думал улыбаясь Беариец: — ступай в Анжу. А, мосьё де Гиз! вы думали, что выиграли дело; но я подсылаю вам довольнобеспокоиного товарища... берегитесь!

В это время, подвели им других лошадей; ГенрихъНаваррский и герцог анжуйский пересели и ускакали в галоп.

Д'Обиньё слБдовал за ними, ворча чтото сквозь зубы.

XIV. Подруги.

Между тем, как в Париже все кипело, графипя де Монсоро, сопровождаемая отцом в двумя слугами, которых в то время нанимали конвоем во время путешествий, направлялась к МеридорскомуЗамку, проезжая по десяти ли, ё в день.

Она начинала уже паслаждаться свободою, столь драгоценною для людей страдавших. Лазурь чистого весеннего неба казалась ей болеепрелестною в сравнении с тяжелыми, сирыми тучами, почтипостоянно носившимися над мрачными башнями Бастилии; свежая зелень дерев, длинные дороги, подобно извилистым лентам терявшияся в чаще леспой, — все казалось ей новым и заставляло ее радоваться, как будто бы она точно вышла из могилы.

Отец ее, старый барон, помолодел двадцатью годами. По бодрости, с которою он сндел на своем древнем кон, можно было принять его за ревнивого мужа молодой женщины, на которой с любовию покоился взор его.

Не станем описывать долгого путешествия. Замечательнагов нем были только восходы и закаты солнца. Когда луна светила в окна гостиниицы, нетерпеливая Диана вставала, будила отца, слуг, и они выезжали при нвжном лунном свете, чтоб поскорее поспеть к цели, которой Диана не могла дождаться.

Иногда она отставала и, остановившись на каком-нибудь иозвышении, обращала взор назад, в даль, как бы ища когото... но на дорогг, никого не было, в долине бродили стада, и только над сслением возвышался острый шпиль деревенской церкви... тогда Диана нетерпеливо погоняла свою лошадь, догоняя отца, старик, следивший за всеми ее движениями, говорил:

— Не бойся, Диана.

— Не бояться? Чего?

— Ведь ты смотришь, не едет ли за нами твой муж, граф де Монсоро?

— А! да, да... Точно, я смотрю, не едет ли он, отвечала молодая женщина, бросив еще взгляд назад.

Волнуемая то страхом, то надеждой, Диана прибыла наконец к вечеру восьмого дня в замок Меридор, где у подъемного моста была принята Жанной де Сен-Люк и мужем, хозяйничавшими в отсутствие барона.

Тогда четыре счастливца стали вести жизнь, подобную той, о которой мечтал всякий, читавший Виргилия и Теокрита.

Барон и Сен-Люк охотились с утра до ночи. Толпы охотников скакали за ними. Стаи гончих беспрестанно преследовали то зайцев, то лисиц, и когда бвшеная кавалькада стремилась по лесу, Диана и Жанна, сидевшия в твни огромного, векового дуба, вздрагивали на минуту и, успокоившись, продолжали поверять одна другой свои завитные тайны...

— расскажи мне все, что случилось с тобою в могилв, говорила Жанна: — потому что мы все считали тебя умершею... Посмотри: цввтущий боярышник разливает в воздух сладостные благоухания, нвжный солнечный сввт играет на сучьях вековых дубов; ни малвйший ветерок не дышет на листья; ни одного живого существа не видно в парке... шум охоты разогнал оленей и лисиц... рассказывай, милая сестра, рассказывай!..

— О чем же я говорила тебь?

— Ты ни о чем не говорила. Диана, я вижу, что ты не все говоришь мн... я вижу, что ты не совсвм счастлива... Синеватая тбнь, окружающая прелестные глаза твои, белизна щек твоих, томная улыбка заставляют меня думать, что у тебя есть какаято тайна.

— О, нет... нет!

— Так, стало быть, ты счастлива... с графом де Монсоро?

Диана вздрогнула.

— Ты видишь, я говорила правду! сказала Жанна с нежным упреком.

— С графом де Монсоро! повторила Диана: — зачем произнесла ты это имя? Зачем упоминаешь о пем теперь, когда мы так счастливы, здесь, в этом чудном лесу, между этими цветами?..

— А! теперь я знаю причину томности твоих глаз, так часто обращающихся к небу... но не понимаю еще причины нежной улыбки, появляющейся на лиц твоем...

Диана грустно покачала головой.

— Ты, кажется, говорила мне, продолжала Жанна, обняв белой, полной ручкой шею Дианы: — ты, кажется, говорила мн, что граф де Бюсси оказал теб большое участие...

Диана покраснвла.

— Граф де Бюсси прекрасный молодой человек, сказала Жанна и запвла:

Un beau chercheur de noise,

C'est le seigneur d'Amboise.

Диана опустила головку на грудь подруги и продолжала тихим, нежным голосом:

Tendre, fidele aussi

C'est le brave...

— Bussy!.. что же ты не допела!.. вскричала Жанна, весело поцаловав свою подругу.

— Довольно, сказала Диана с невольною грустно: — граф де Бюсси не думает болг.е о Диане де Меридор.

— Может быть! возразила Жанна: — номн кажется, что граф. де Бюсси очень нравится Диань де Меридор.

— Не говори этого!

— Отчего? Разв он теб не нравится?

Диана не отввчана.

— Ты молчишь? спросила Жанна.

— Я говорила теб, что Бюсси забыд меня... О, я поступила низко!., проговорила молодая женщина.

— Что ты говоришь?

— Ничего, ничего.

— Полно, Диана; ты опять начнешь плакать, жаловаться... опять начнешь обвинять себя, между тем, как ты была вынуждена...

— Нет, я была малодушна: везди мне представлялись опасности; я видела отверстую бездну у ног своих!.. Теперь же эти опасности кажутся мне ничтожными; бездну эту мог перешагнуть ребепок. Я поступила низко!... О, зачем я не имела времени обдумать свое полониение!..

— Я не понимаю тебя...

— Нвгь, я не виновата! вскричала Диана, встав в сильном волнении. — Нет, я не виновата, Жанна! Он сам не захотел. Я припоминаю положепие, казавшееся мне ужаспым... я колебалась... отец мой предлагал мие свою помощь, по я боялась... он, он предлагал мне; стать под его защиту, под его покровительство,., но предлагал не убедительно, слабо!.. Герцог анжуйский вооружился против него, герцог анжуйский был заодно с графом де Монсоро. Но что ему до анжунского и до Монсоро! Кто любит, тот никого не страшится! О, Жанна, еслиб я когда-нибудь полюбила...

Волнение Дианы было таке сильно, что она должна была прислониться к дубу, как бы не будучи в силах устоять на ногах.

— Успокойся, друг мой, будь рассудительниие...

— Я говорю теби, что мы поступили низко, малодушно]

— Мьй... О, Диана, о ком говоришь ты? Это мы весьмакраснорвчиво, милая Диана!..

— Я говорю о моем отце и о себе... ни о ком другом... Отец мой — благородный, заслуженный дворянин; он мог обратиться к королю; я горда, и не боюсь мужчины, которого ненавижу... Не хочешь ли знать причину моего малодушия? Я по няла, что он не любит меня!..

— Ты сама обманываешь себя! вскричала Жанна: — еслиб ты была убеждена в том, что говоришь, то сама упрекнула бы его в том.., Но нет, ты уверена в противном, прибавила она с нежной ласкоии.

— Ты можешь верить в любовь, возразила Диана, садясь опять возле Жаниы: — де Сен-Люк женился на тебе пазло королю! Он похитил тебя пзь Парижа, и ласками, любовию старается вознаградить тебя за изгнание.

— А я щедро вознаграждаю его за ласки и любовь! весело отвечала молодая женщина.

— Но я, — подумай сама, и не будь эгоисткоии, — я, заслужив внимание непобедпмого Бюсси, незпающого препятствиии, вышла замуж за другого, была представлена ко двору, и тот, любовь которого могла осчастливить меня, далее не посмотрел на меня. Я вверилась ему в саду ЖипсьенскогоМонастыря; мы были одни... сообщниками его были Гертруда и Годуэп... пя сама... я сама!.. О, как легко мог он похитить меня... и я, может быть, не противилась бы... потому что видела, как он страдал за меня, как лицо его бледно, глаза впалы. Еслиб он потребрвал от меня, чтоб я умерла за него... я не поколебалась бы ни секунды!.. И что же? Я ушла, а он и не думал меня останавливать... Постой, постони Это еще не все... О, ты не знаешь, как я страдаю... Он знал, что я уезжаю пз Парижа, возвращаюсь в Меридор, а что граф де Монсоро — я краснею за себя... не имеет еще надо мною прав мужа. Он знал, что я ехала одна, с отцом и... во всю дорогу я тщетно оглядывалась... тщетно падеялась увидеть за собою всадника. Никого, никого не было!... Повторяю тебе, Диана, он не любит меня. Зачем ему беспокоиться, пускаться в путешествие, когда в самом Париже столько прекрасных, очаровательных женщпн при дворе, — женщин, одна улыбка которых выше тысячи призваниии провинциалки!... Понимаешь ли теперь? убвясдена ли ты? Права ли я? Не забыл ли, не презирает ли он меня, Жанна?

Она не договорила еще этих слов, как со второй каменной ограды, бывшей в нескольких'!» шагах, посыпались известка обломки камней; один сучок дуба затрещал, и в то же мгновение мужчина упал к ногам громковскрикнувшей Диане.

Жанна отошла; она узнала этого мужчину.

— Вы видите, я здесь, проговорил Бюсси, стоя на коленях и цалуя край платья Дианы, к которому он почтительно прикоснулся трепещущеии рукою.

И Диана узнала голос, улыбку, взгляд графа, и, тронутая в душе неожиданным счастием, вне себя от радости упала без чувств на грудь того, кого она тодькочто обвиняла в равно хи.

Любовники.

Радостные обмороки не бывают ни продолжительны, ни опасны. Они бывают иногда смертельны — но весьмареДко.

Диана открыла глаза и увидела себя в объятиях Бюсси, потому что он не хотел уступить графине де Сен-Люк счастия встретить первый взгляд Дианы.

— О! проговорила она, приходя в себя: — как вы жестоки, граф!

Бюсси ожидал других слов. И, кто знает? быть может, он ожидал не одних слов...

Но Диана не только не сказала ничего более, но даже медленно высвободилась из рук, поддерживавших ее, и пошла к подруги, удалившейся из скромности, — отошла на несколько шагов, но так, однако, что могла любоваться прелестным зрелищем примирения влюбленных.

— Как! вскричал Бюсси: — неужели я не заслуживаю лучшего приема?

— О, граф! возразила Диана: — вы поступили прекрасно, но...

— Ради Бога, оставьте грустные но! сказал Бюсси, со вздохом, опускаясь к ногам Дианы.

— Встаньте, встаньте, граф... я не хочу, не могу, не должна видеть вас у ног своих!..

— О, позвольте, позвольте мне остаться здесь! произнес Бюсси умоляющим голосом.

— Граф, знаете ли, что вы поступили не только неприлично, но даже неосторожно, перескочив через эту ограду?..

— Отчего?

— Если б кто-нибудь увидал вас?

— Кто же мог меня видеть?

— Охотники, за несколько минут проскакавшие за оградой.

— О, успокойтесь, я скрываюсь слишкомъосторожно и искусно.

— Вы скрываетесь! Неужели? вскричала Жанна: — да это чрезвычайнороманически; расскажите нам, граф, где, как и зачем вы скрываетесь?

— Вопервых, я не виноват в том, что вы тщетно оглядывались в дорогв. Мы разъехались. Вы ехали чрез Рамбулье, я чрез Шартр. Во-вторых, слушайте и судите о силв любви бвдного Бюсси. Я мог бы догнать вас, ибо знал, что вам не было никакой надобности спешить, и что вы ехали не скоро; но не в присутствии вашего отца, не при слугах хотел я видеться с вами; ваше доброе имя мяв дороже, нежели вы думаете. Я принуяден был ехать почти шагом, грызя с досады кончик своего хлыстика...

— Тото вы так и похудели! сказала Жанна смеясь.

— Наконец, вы приехали, продолжал Бюсси: — я нанял квартиру в предмьстии города и видел, как вы провхали мимо моих окоы.

— Ах, Боже мой! вскричала Диана: — вы в Анжере под своим имеием?

— За кого вы меня принимаете? отвечал, улыбаясь, Бюсси: — нет, я купец, странствующии по торговым дт.лам; взгляните на мои костюм: кто узнает меня в нем? Притом же, у меня теперь постоянно беспокойный и озабоченный вид торгаша. До сих пор, никто еще не обратил на меня внимания.

— Может ли быть? Бюсси, красавец Бюсси, два дня в провинциальном город ь и никто не узнал ь его!... Этому никто не поверит при двор.

— Продолжайте, граф, сказала Диана, слегка покраснев. — Как нриехали вы сюда?

— У меня двв отличные, породистые лошади; я сажусь на одну из них, шажком выъзжого из города, зевая на вывески; но, отъвхав на довольнодалекое расстояние, пускаюсь в галоп и в двадцать минут проезжаю три с половиною льё. Выехав в меридорский лес, я пробираюсь до ограды парка; парк обширен, ограда безконечна. Вчера я четыре часа сряду бродил за оградой, надеясь увидьть вас. Наконец, я стал отчаяватьсл и хотел уже вернуться в город, но вдруг увидел вас, возвращавшихся в замок; двь гончия собаки прыгали около вас, а гя; а де Сен-Люк шла возлв, держа в руках куропатку и дразня ею собак... Но то была одна минута... вы исчезли в замки... Тогда я прибежал сюда... я заметил следы ваших ног на песк; трава была тут помята; основываясь на этом, я решился воротиться сюда на другой день и вздыхая... вы не знаете, как мне тяжек был каждый вздох...

— С непривычки, прервала Жанна, улыбаясь.

— Может быть. йтак, вздыхая, я отправился обратно в город. Я ужасно устал; лазя по деревьям и через ограду, я изодрал свое коричневое полукафтанье, но, не смотря на то, сердце мое было исполнено радости — я видел вас!

— Все это» чрезвычайноинтересно, сказала Жанна: — и вы преодолели страшные препятствия; это мужественно, героически; но я, на ваипем месте, поберегла бы, если и не полукафтанье, так, покрайнеймвр, руки; а то, посмотрите, на что онв у вас похожи!

— Да; но еслиб я берег руки, то не увидал бы...

— Напротив, прервала Бюсси молодая графиня де Сен-Люк: — я бы увидала гораздолучше вас не только Диану де Меридор, но и Жанну де Сен-Люк.

— Какнмг образом? спросил Бюсси с живостью.

— Я вошла бы прямо в Меридорский замок. Барон обнял бы меня, гжа де Монсоро посадила бы меня возл себя, г. де Сен-Люк обласкал бы меня, гжа де Сен-Люк стала бы сочинять со мною анаграммы. Вы видите, как прост мой способ; но для влюбленвых самыии простои способ всегда самый затруднительный.

Бюсси покачал головой, бросив взгляд на Диану.

— О, нет! сказал он: — то, что вы говорите, мог бы сделать всякин, — только не я!

Диана покрасньла и таким же взглядом отвечала Бюсси.

— Так, повашему, сказала Жанна: — я не знаю, как должно вести себя тому, кто любит?

— Нет! сказал Бюсси, покачав головой. — Нет, я не мог идти в замок! Диана де Меридор замужем, и каков бы ни был муж ее, отец должен заботиться о добром имени дочери.

— Прекрасно! сказала Жанна: — благодарю вас за урок; благодарю вас. Впрочем, я сама виновата; вперед не буду мешаться в дела безумных...

— Безумных? повторилаДиана.

— Безумных или влюбленных, отвечала гжа де Сен-Люк: — это одно и то ие!

Она поцеловала Диану в лоб, поклонилась Бюсси и убежала.

Диана хотела остановить ее, но Бюсси схватил ее руку, так что она не успела исполнить своего намвренил.

Бюсси и Диана остались одни.

Диана смотрела несколько мгновений вслед удалявшейся Жанне, потом сорвала цветок, покраснела и св.иа.

Бюсси опустился к ногам ее.

— Не правда ли, спросил он: — я поступил хорошо, и вы одобряете мое поведение?

— Я не стану притворяться, отвечала Диана: — притом же, вам известны мои мысли; да, я одобряю ваше поведение, но этим ограничивается мое снисхождение; желая видеть, призывая вас, я была безразсудна, преступна.

— Боже мой! что вы говорите, Диана?

— Увы, граф, я говорю правду! Я имт.ю право сделать несчастным граоа де Монсоро, потому что он сам довел меня до этой крайности, из этого не следует, чтоб я могла осчастливить другого. Я могу отказать ему в улыбкв, в любви моей... но не имею права отдавать ее другому, не сделавшись преступною.

Бюсси терпеливо выслушал это нравоучение, строгость которого была значительно смягчаема нежностью голоса и взгляда Дианы, потом спросил:

— Вы кончили? Могу ли я теперь говорить?

— Говорите, отвечала Диана.

— Говорите!

— И так, во всем вами сказаниом пят ни одного слова, которое вышло бы прямо из вашего сердца.

— Почему вы это думаете?

— Выслушайте меня терпеливо, графиня, так, как я слушал вас: вы наговорили мн софизмов.

Диана посмотркла на молодого человека.

— Да; обиция места морали, продолжал Бюсси: — суть не что иное, как софизмы, когда не применены к обстоятельствам.

В огвет на эти софизмы, графиня, я выскажу вам истины.Вы принадлежите мужчине, говорите вы? Но вы лиизбрали себе этого мужчину? НЬт, несчаотпые обстоятельства соединили вас с ним! Скажите же, неужели вы намерены страдать всю жизнь под этим тяжким игом? В таком случае, я должен освободить вас!

Диана хотела чтото сказать, Бюсси остановил ее.

— Я знаю, что вы мне ответите, сказал молодой человек. — Вы хотите сказать, что если я вызову его на поединок и убью, то вы никогда со мною не увидитесь. Положим так; я умру с горя в разлуке с вами, но вы будете свободны, счастливы; вы осчастливите благородного человека, который когда-нибудь в блаженстве своем воскликнет: «Благодарю, Бюсси, благодарю! Ты избавил нас от гнусного Монсоро.» И вы сами, Диана, поблагодарите Бюсси, когда его не будет, я в том увереп.

Молодая женщина схватила руку графа и нежно сжала ее.

— Бюсси, сказала она: — вы мне угрожаете...

— Угрожаю? О! Господу нзвестны все мои памерения... люблю вас, Диана, так пламенно, так страстно, что не могу поступать так, как поступил бы другой на моем месте. Я знаю, что вы меня любите. Ради Бога, не запирайтесь в этом; иначе вы поступите в число тех обыкновенных, ежедневных умов, слова которых противоречат двйствиям. Я знаю, что вы меня любите, потому что сами сознались в этом. Любовь, подобная моей, сияет как солнце и оживотворяет сердце, до которого коснется; не буду ни угрожать вам, ни умолять вас, ни отчаяваться. Нет, я стану перед вами на колени и, положив правую руку на сердце, неизменявшсе еще ни разу правде, ни из какойлибо выгоды, ни из страха, скажу:

Диана, я люблю вас и вт.чно буду любить! перед лицом неба клянусь, что я готов умереть за вас, и умереть обожая, благословляя вас! Скажите мне еще: «уезжайте, не разрушайте чужого счастия!... » и я встану без вздоха, без малейшого знака неудовольствия с этого места, на котором я так счастлив, и, низко поклонившись вам, подумаю: эта женщина не любит меня; эта женщина никогда меня не полюбить. Потом удалюсь, и вы уже никогда меня не увидите. Но так как преданность моя вам еще сильнее моей любви, такътак желапие мое видеть васе счастливою переживет убеждение в том, что я сам не ' могу уже быть счастлив, так как я не разрушу счастия другого мужчины, то буду иметь право отнять у него жизнь, жертвуя собственною жизнию... Вотти что я сделаю, графиня, из опасения, чтоб вы не остались в несчастии на всю жизнь, чтоб собственное несчастие не служило вам предлогом огорчать благородного человека, могущого любить вас!

Бюсси произнес последние слова ст. глубоким чувством. В светлом, благородном взоре его, Диана прочитала всю силу его решимости: она поняла, что он исполнить то, о чем говорил; что за словами его немедленно последует действие и, подобно апрельскому снегу, тающему от солнечных лучей, строгость ее растаяла от пламени этого взора.

— Благодарю вас, друг, сказала она: — за насильственную меру, которую вы употребляете со мною. Я понимаю всю осторожность вашего поведения: вы хотите отнять у меня даже раскаяние в том, что я уступила вашей любви. Повторите же еще раз: будете ли вы любить меня до донца жизни? Скажите, не есть ли любовь ваша одна прихоть и не раскаюсь ли я когда-нибудь в том, что поверила вашей любви?... Но нет, я не имею права вас допрашивать; я побеждена, я принадлежу вам — по любви своей. Оставайтесь же, друг мой, и так как теперь жизнь моя принадлежите вам, то берегите и свою жизнь!...

Произнеся эти слова, Диана опустила белук нежную руку на плечо Бюсси, а другую подала ему; молодой человек страстно прижал ее к губам своим: Диана затрепетала от пламени этого поцалуя.

Тогда послышался легкий кашель Жанны; она приближалась, держа в руках несколько цветков и бабочку, вероятно, первую, осмелившуюся выбраться из шелковистой оболочки своей.

Сложенные руки молодых любовников невольно разъединились.

Жанна заметила это движение.

— Простите, добрые друзья, сказала она: — что я помешала вам, но нам надобно идти домой, иначе за нами пришлют. Граф, идите скорее к вашему отличному ковю и позвольте нам воротиться домой... Пеняйте на себя,. на свое упрямство, мосьё "ДеБюсси! Вы сами виноваты, что пе разделите обьда, ожидающего нас в замке, — обеда превкусного, особенно для человека, проскакавшего несколько льё верхом, лазившого через ограды, не говоря уже о том, что вы лишаетесь некоторых взглядов, производящих весьмаприятпое впечатлеиис на сердце... Пойдем, Диана, пойдем.

И, схватив руку подруги, Жанна сделала легкое усилие, чтоб увлечь ее с собою.

Бюсси с улыбкой смотрел на подруг. Диана, вполовину обращенная к молодому человеку, протянула к нему руку.

Он подошел к ней.

— Неужели вы не скажете мне ничего более? спросил он.

— До завтра, нбжно возразила Диана.

— Только до завтра?

— На веки!

Бюсси радостно вскрикнул, поцеловал руку Дианы и, еще раз простившись с молодыми женщинами, поспвшно удалился.

Он чувствовал, что для разлуки с тою, которая дарила ему столько счастия, нужно было усилие всей его воли.

Диана долго слвдила за ним взором, и когда он исчез за деревьями, удержала еще подругу, прислушиваясь к шуму его шагов.

— Ну, сказала Жанна, когда Бюсси совершенно исчез: — теперь мне надобно переговорить с тобою, Диана.

— Да, да, отвечала молодая женщина вздрогнув, как будто бы голос подруги пробудил ее от сна: — говори, я слушаю.

— Видишь ли, Диана, завтра я отправлюсь с Сен-Люком а твоим отцом на охоту.

— Как! ты оставишь меня одну в замкт»?

— Слушайj моя милая, сказала Жанна: — у меня есть свои правила морали, и я пикак не могу равнодушно позволять некоторые вещи...

— О, Жанна! вскричала мадам дегМонсоро побледнев: — и ты говоришь эта мн, своему другу?

— Не в дружбв дело, продолжала грачиия де Сен-Люк с тем же спокойствием. — Но — это не может продолжаться...

— Я думала, что ты любишь меня, Жанна, а ты терзаешь мое сердце, сказала молодая женщина со слезами на глазах. — Не может продолжаться, говоришь ты? Что же не может продолжаться?

— То, чтоб я свонм присутствием мешала излиянию нежной любви, шепнула Жанна на ухо подруги,

Диана обняла смъявшуюся молодую графиню и осыпала поцалуями еввжее, веселое ее личико.

В это самое время послышались громкие звуки охотничьих рогов.

— Нас зовут, сказала Жанна: — мой беднын Сен-Люк нетерпБливо ждет меня. Пожалей же о нем, как я жалею о влюбленном в коричневом полукафтань.

XVI. Как Бюсси предложили триста пистолей за его коня, коня, и как он отдал его даром.

На другой день, Бюсси вывхал из Анжера прежде, нежели ктолибо из граждан успел позавтракать.

Оп не скакал, а летвл по дороги. Диана взошла на одну из террас замка, откуда видна была извилистая, песчаная дорога, пролегавшая по зеленым равнинам. Она увидала черную точку, приближавшуюся к замку подобно метеору.

Диана поспвшно сошла, чтоб не заставить Бюсси ждать, и чтоб, напротив, показать, что она ждала его.

Солнце едва поднялось над вершинами высоких дубов; трава искрилась росой;» вдали, на горе, слышались звуки охотвичьего рога Сен-Люка, которого Жанна заставляла трубить, чтоб напоминать своей подруге, какую услугу она ей оказала, оставив ее одну.

Сердце Дианы было преисполнено такою сильною радостью, она была так упоена своею юностью, красотою и лгобовию, что по временам ей казалось, будто душа ее на крыльях уносила твло ее к престолу Всевышнего.

Но от замка до места свидания было далеко; маленькия ножки молодой женщины устали бежать; она несколько раз должна была останавливаться, чтоб перевести дух, и прибыла к мвсту свидания в ту самую минуту, когда Бюсси появился из-за ограды и готовился соскочить вниз.

Он увидел бежавшую Диану; она радостно вскрикнула; он шел к ней с распростертыми руками; она бросилась в его объятия, приложив обв руки к сердцу... продолжительное, пламенное объятие заменило слова. Да и что им было говорить? — они любили друг друга. О чем им было думать? — они видели друг друга. Чего им было желать? — они были вмвств.

Утро прошло, как один час. Когда Диана первая вышла из еладкого забвения, сна души, утомленной беспокойством, Бюсси, прижав молодую мечтательницу к сердцу, сказал:

— Диана, мне кажется, что только сегодня я начал жить; мне кажется, что только сегодня я узрвл сввт на пути, ведуицем меня к ввчности. Вы ознакомили меня с счастием; я не знал ничего об этом мирв, ни об условиях жизни и, могу только повторить вам то, что уже сказал вчера: вами я начал жить, с вами в умру!

— А я, отвечала она: — желавшая всвми силами души своей смерти, я страшусь теперь при одной мысли, что жизнь моя не будет так продолжительна, чтоб я могла насладиться всеми сокровишами вашей любви. Но зачем не хотите вы прийти в замок, Луи? Отец мой будет рад вам; Сен-Люк ваш друг и скромен... Вспомните, как драгоцваиа для нас каждая минута, проведенная вмьств.

— Увы, Диана! Если я проведу хоть один час в замк, то мне невозможно будет выйти из uero; а если я останусь в нем, то вскоре вся провинция узнает об этом; а если это дойдет до слуха чудовища, вашего мужа, он немедленно приедет сюда... вы же запретили мне избавить вас от него...

— Зачьм?.. сказала она с тьм выражением, которое мы слышим только в голосв любимой женщины.

— Для нашей безопасности, тоесть, для сиокойствия нашей любви, мы должны скрывать от всех тайну... Довольно того, что графиня де Сен-Люк, а следовательно, и муж ее, знает...

— О! отчего...

— Разве вы могли бы скрыть от меня какую-нибудь тайну теперь? спросил Бюсси.

— Нет...

— Притом же, я написал сегодня утром два слова Сен-Люку, назначая ему свидание в Анжере. Он приедет, и я возьму с него честное слово дворянина, что он никому не скажет ни слова о моем пребывании в этом краю; это тем более важно, милая Диана, что меня, вероятно, везд ищут. Опасность угрожала мн, когда я вьгвхал из Парижа.

— Вы правы... притом же, не смотря на всю любовь свою ко мн, отец мой так честен, что сам в состоянии уведомить графа де Монсоро.

— Итак, будем скрываться... Если же, не смотря на всб меры предосторожности, попадемся в руки врагов, — значит, такова воля Бога.

— Бог милосерд, Луи; не сомневайтесь в нем теперь.

— Я и не сомневаюсь в Его милосердии, но страшусь козней какого-нибудь демона, завидующего нашему блаженству.

— Простимтесь же, друг мой, и не скачите так скоро, возвращаясь домой...

— Не бойтесь, кон мой знает дорогу; притом же, у меня еше не было лошади более смирной и верной. Возвращаясь домой, погруженный в сладостные мечтаиия, я не касаюсь поводьев; лошадь моя ндет сама.

Молодые любовники поменялнсь еще тысячю поцалуев прежде, нежели могли расстаться. Наконец, по близости замка, раздались звуки охотничыих рогов, и Бюсси удалился.

Приближаясь к городу, мечтая счастии этого упоительного дня, радуясь своей свободе, Бюсси заметил, что наступило то время, когда запирали городския ворота. Погруженный в мечты, он не заметил, что лошадь его шла шажком и щипала траву по краям дороги.

Наступала ночь. Бюсси приншорил лошадь, чтоб иоспеть еще вовремя в город, как вдруг услышал за собою галоп цескольких лошадей.

Для человека скрывающагося и, особенно, влгобленного, все кажется опасностью. Влюбленные в этом похожи на воров. Бюсси обдумывал уже, не лучше ли ускакать от ехавших за ним всадников, или своротить в сторону; но они скакали так скоро, что почти в ту же минуту догнали его.

Их было двое. рассудив, что тому, кто не раз справлялся с четырьмя человеками, не стыдно уклониться от двух, Бюсси посторонился и увндел одиого из всадников, всеми силами погонявшего своего коня.

— Вот и город, сказал этот человеке с рт.зкнип. гасконским акцентомь: — еще триста ударов плеткой, сто ударов шпорами, и мы будем у цели.

— Моя лошадь задыхается, дрожит, слабеет, не хочет бежать, отвечал другой: — я бы дал сто лошадей, чтоб быть в свосм городе.

— Это какой-нибудь запоздалый анжерский житель, подумал Бюсси: — однако, голос его показался мне знаком... лошадь его спотыкается... упадет...

В это время, всадники поравнялись с Бюсси.

— Берегитесь, вскричал Бюсси: — берегитесь... вынимайте скорее ноги из стремен!.. Лошадь ваша сейчас упадет!

И точно, она тяжело повалилась на бок, судорожно забила одиони ногой, как бы роя землю, и вдруг задрожала всем телом... шумное дыхание ее утихло, глаза помутились... пена душила ее... она издохла.

— Продаиите мне свою лошадь, вскричал торопившииися всадник Бюсси: — я заплачу вам за нее триста пистолей.

— Ах, Боже мой!., вскричал Бюсси приближаясь.

— Слышите ли? Я спешу...

— Возьмите ее даром, принц, сказал Бюсси, голосом, дрожавшим от невыразимого волнения, узнав герцога анжуйского.

В то же мгиовение послышался резкий звук взводимого пистолетного курка.

— Остановитесь! вскричал герцог своему безжалостному защитпику: — остановитесь, господин д'Обиньё! Это приятель, это Бюсси!

— Именно, принц, это я! Но что заставляет вас загонять лошадей здесь и в такое время?

— А! это грааъ де Бюсси, сказал д'Обиньё: — в таком случае, ваше высочество, я уже вам не нужен... Позвольте же мне воротиться.

— Приймите сперва мою благодарность и уверение в искренней дружбе, сказал принц. и

— Принимаю, ваше высочество, и, нрийдет случай, воспользуюсь.

— Г. д'Обиньё!.. ваше высочество!., я не прихожу в себя от щумления, вскричал Бюсси.

— Разв ты не знал? спросил принц с неудовольствием и мнительностью, нескрывшимися от молодого дворянина: — зачем же ты здесь, если не ждал меня?

— Чорт возьми! подумал Бюсси, вспомниве, что присутствие его в Анжерь могло показаться весьмаподозрительным мнительному Франсуа: — как я неосторожен!

— Разумеется, я ждал вас, герцог, сказал Бюсси вслух: — а потому не будем терять времени, и если вы хотите попасть еще в город, то садитесь скорье на мою лошадь.

Он соскочил с лошади, между тем, как принц вынимал изгпод седла своего павшого коня некоторые снрятанные там важный бумаги.

— И так, прощайте, ваше высочество! сказал д'Обиньё. — Граф де Бюсей, ваш слуга!

И он ускакал.

Бюсси свл на своего коня за герцогом и иоскакал к городу.

Герцог анжуйский казался ему мрачиым демоном, подосланным самим адом, чтоб разрушить его счастие.

Они въехалн в Анжер при первых звуках вечерней трубы.

— Что дилать теперь, ваше высочество?

— Ко дворцу! Пусть подьшут мой флпг, пусть узнагот, что я здбсь, пусть соберется все дворянство!

— Будет исполнено, сказал Бюсси, решившись повиноваться, чтоб выгадать время, но ничего пе понимая.

— Трубите! закричал он герольдам, только что нротрубивипнм вечернюю Фанфару.

Трубачи посмотрели на него и отвернулись, замьтив довольнозабавное положение запыленных всадников.

— Эй, господа! закричал Бюсси: — давно ли вы не узнаёте своего повелителя?.. Позвать сюда дежурного эшевёва!

Повелительный тон молодого дворянина нзумнл герольдовг; один из них приблизился.

— Господи Боже мой! вскричал он с испугом, пристально взглянув на герцога. — Его высочество!

Герцога нетрудно было узнать по безобразному, раздвоившемуся носу, над которым так часто забавлялся Шико.

— Его высочество, наш герцог! повторил герольд, схватив за руку товарища, который также отскочил с изумлением.

— Теперь вы знаете, что вам нужно знать, сказал Бюсси: — и так, соберитесь с духом, трубите изо всьх сил, чтоб через четверть часа весь город узнал о прибытии его высочества.

Потом, обратившись к герцогу анжуйскому, Бюсси продолжал: — Мы же, ваше высочество, медленно отправимся вь замок. Когда мы прийдем туда, все уже будет готово к принятию хозяина.

И точно, по первому трубному звуку, стали собираться толпы любопытных, по второму забегали по улицам дети и женщины, крича:

— Его высочество в городе... Виват его высочество!

Эшевёны, губернатора, знатнеиипие дворяне побежали к дворцу, сопровождаемые ежеминутноувеличивавшеюся толпою.

Бюсси не ошибся. Главные лица города собрались уже в замоь до прибытия туда принца. Он сам с трудом пробился сквозь толпу; но Бюсси встретил одного из герольдов и приказал ему ударами трубы прочистить дорогу до широкой лвстницы ратуши.

Бюсси же сам составлял аррьергард.

— Господа и верноподданные, сказал принц: — я пришел укрыться в своем добром городе. В Париж', страпшые опасности угрожали мне; я даже лишился свободы, но, благодаря добрым друзьям, спасся из неволи...

Бюсси прикусил губы; он понял значение иронического взгляда Франсуа.

— Но теперь, между вами, чувствую, что жизнь и свобода моя в безопасности.

Изумленные власти города произнесли довольноробко:

— Виват нашему властителю!

Народ, надеявшШся пользоваться щедротами, неразлучными с каждым приездом герцога в свой город, кричал громче:

— Виват!

— Пойдемте ужинать, сказал принц окружавшим его: — я с утра ничего не ел...

В одно мгновение, герцога анжуйского окружили все придворные и поочередно стали представляться ему.

Послт. нпх стали9 представляться дворяне и знатиеиишия дамы.

Представление продолжалось до полуночи. Город был иллюминован; на улицах и площадях стреляли из мушкетов; соборный колокол звучал, и ветер доносил до Меридора гул радостного шума добрых жителей Анжера.

XVII. ДНПЛОМАЦИЯ ГЕРЦОГА АНЖУЙСКАГО.

Когда выстрвлы мушкетов прекратились, когда колокол стал звучать ленивые и ленивые, когда передния опусгвли, когда, наконец, герцог анжуйский и Бюсси остались одни, первый сказал цислБДнену:

— Теперь поговорим.

Сти свойственною ему проницательностью, Франсуа заметил, что Бюсси был с ним вежливее ti ночштелыгье обыкновснпого; следовательно, находился в затрудинтельиом положеииии. Герцог ришился воспользоваться этим обстоятельством.

Но Бюсси успел уже оправиться и приготовиться к ответу.

— Поговоримте, ваше высочество, отвечал он.

— Вы были оченьбольны, мой бедный Биоссн, когда я виделся с вами в последний раз, сказал принц.

— Правда, ваше высочество, возразил молодой человек: — я был оченьболен и почти чуду обязан своим спасением.

— Помню, продолжал герцог: — что при вас был доктор, крайне заботившииися о вашем здоровье, потому что довольногрубо обходился с приближавшимися к вам.

— И это правда, ваше высочество: леГодуэн очень меня любит.

— Ои строго запрещал вам вставать с постели, не так ли?

— Точнотак, и к величайшей моей досадт., как вы, принц, вероятно, сами изволили заметить.

— А кто же мешал вам отправить упрямого доктора к чорту и иойдти со мною?

— Что делать... сказал Бюсси, повертывая в руках шляпу.

— Понимаю, понимаю, продолжал герцог: — обстоятельства были так важны, что вы побоялись...

— Чтоо? сказал?) Бюсси сердито, надвв шляпу: — кажется, вашему высочеству угодно было сказать, что я побоялся?

— Да, что вы побоялись, повторил герцог анжуйский.

Бюсси вскочил и встал перед герцогом.

— Вы солгали, ваше высочество! вскричал он: — солгали самомусебс: вы зпаете, что Бюсси ничего пе боится; на теле моем более двадцати шрамов, доказывающих, что я не знаю боязни, что я не трус!.. Я же знаю людей, которые, в этом отношении оченьмало на меня иохожи.

— Г. де Бюсси, сказал герцог поблъдньв силыюм волнении — вы странно оправдываетесь; перекричать обвинителя и наговорить ему грубостей, не значить оправдаться. Вы вечно правы!

— О, нет! ваше высочество, возразил Бюсси: — но я сам знаю, в каких случаях бываю не прав.

— А, напримт.р, в каких? Скажите.

— Когда служу неблагодарными

— Кажется, вы забываетесь, граф! вскричал герцог, поднявшись со стула с достоинством.

— Да, забываюсь, ваше высочество, отвечал Бюсси: — забудьте же и вы меня.

С этими словами, Бюсси поклонился пошел к двери; по герцог скоро предупредил его и преградил ему дорогу.

— > Отопретесь ли вы, сказал Франсуа: — что в тот самыии день, когда сказывались больпым, вы выходили со двора?

— Я отпираюсь только в том, ваше высочество, в чеы меня хотят заставить признаться.

— Скажите же, зачсм вы не хотели идти со мною?

— У меня были свои дела.

— Дома?

— Про то я знаю.

— Я думал, что у дворянина, состоящего на служби у принца, не можст быть другпх дг.л, кроме дел его повелителя.

— Вы думали оченьсправедливо; кто же, как не я, справлял

— Это правда, сказал Франсуа: — вы всегда были верны и преданы мне; оттого и я прощал вам некоторую досаду на меня...

— Вы слишкомъдобры, ваше высочество.

— Вы имели причину быть недовольными мною...

— Вы сами сознаетесь в том?

— Да. Я обещал вам наказать Монсоро... Вы его, кажется, очень ненавидите?

— Я? Пи мало! Я нахожу, что у него неприлтпая физиономия, и мне хотелось удалить его от двора, чтоб не ндпип. перед глазами этой безобразной физиономии. Вашему же высочеству она очень нравится. О вкусах спорить нельзя.

— Если вы не имеете другони причины пе любить Монсоро, то поведение ваше со мною еще предосудительнее. Вы отказались идти со мною, а несколько мипут спустя пустились на бесполезные шалости.

— Я пустился на бесполезпые шалости? Я?.. Позвольте, ваше высочество, вы сами противоречите себе. Сейчас вы говорили, что я боялся идти с вами, а теперь обвиняете меня в каких-то бесполезных шалостях. Объяснитесь, сделайте милость.

— Я очень хорошо знаю, что вы пе любите ни д'Эпернбпа, ни Шомберга. Это оченьпонятно; я сам поклялся им въчною местью; по надобно было затаить жажду мщения в глубип души, а не пользоваться первым маломальскиудобным случаем!..

— Ничего не понимаю, ваше высочество.

— Убейте их, morbleu! Убеиите обоих, 'убейте всех четырех, я вам буду за это благодарен, но не бьсите их напрасно, особенно, когда мп приходится сделаться жертвой их мщения!

— Не понимаю. Объясните мне, ради Бога, что" я сделал этому достойному Гасконцу?

— Д'Эпернону?

— Да.

— Вы наслали на него толпу, которая чуть не закидала его каменьями.

— Я?

— > Полукафтанье и плащ его были изорваны, так что out воротился в Лувр в самом плачевиом видь.

— Прекрасно, сказал Бюсси: — перейдемте к Немцу. Чем я огорчил мосьё де Шомберга?

— Не вам разве обязан он тем, что попал в чан с синен краской? Я видел его три часа спустя после печального приключения и он был еще слегка голубого цвета. Разв это не шалости?

И принц невольно рассмвялся, между тем, как Бюсси, вспомнив про жалкую Фигуру Шомберга, торчавшую из красильного чана, громко хохотал.

— Следовательно, сказал он: — я виновник бедствий этих господ?

— Кто же больше? Не я же!

— И вы, герцог, можете еще упрекать человека, которому приписывают!, такую изобретательную мстительность! Поистин, ваше высочество, я еще раз повторяю — вы неблагодарны.

— Положим так. Но признайся, Бюсси, и я прощу тебе.

— Честное слово?

— Да, честное слово; впрочем, ты еще виноват предо мною.

. — Говорите.

— Что ты сделал для меня?

— Для вас?

— Да, для меня, в настоящих обстоятельствах?

— Вы видите, сказал Бюсси: — что я сделал.

— Нет, не вижу.

— А пребывание мое в Анжу?

— Pardieu! Ты спасся из Парижа.

г Да, спасся, чтоб спасти вас.

— Но зачем теб было б вжать так далеко? Разин ты не мог остаться в окрестностях Парижа? Мне кажется, что из Монмартра ты скорее мог поспвть ко мне на помощь, нежели из Анжера.

— Ошибаетесь, ваше высочество; я рассчел, что в Анжерв я могу быть вам полезнее.

— Пустое!

— Не пустое, герцог; мне надобно было собрать ваших приверженцев.

— А! это другое дело. Успел ли ты?

— Об этом вы узнаете завтра. Теперь мн пора идти.

— Куда? зачем?

— Для переговоров с одним важным лицом.

— В таком случа, иди, Бюсси, иди, друг мой, но будь осторожен.

— Осторожен? Не для чего? Вы здесь у себя.

— Все равно; осторожность ни в каком случат, не мешает. Но скажи, успел ли ты сделать что-нибудь в мою пользу?

— Я здесь всего второй день.

— Я надеюсь, что ты скрываешься?

— Еще бы, mordieu! Неужто вы не заметили еще моего костюма? Неужели я когда-нибудь носил суконные коричневый полукафтанья? Только из привязанности к вам я решился облечься в этот скверный костюм.

— Где ты живешь?

— Я живу, — надеюсь, что вы, наконец, оцените мою привязанность, — я живу в грязной лачуги близь вала, на берегу ркки. Но как вы, герцог, вышли из Лувра? Каким образом встретились вы с д'Обиньё?

— У меня есть друзья, отвечал прннц.

— Друзья? Неужели? добродушно произнес Бюсси.

— Да, друзья, которых ты не знаешь.

— А! это дБло другое. Кто же эти друзья?

— Король наваррский и д'Обиньё.

— Король наваррский! Впрочем, не удивительно: ведь вы вмвсте составляли заговоры...

— Я никогда не составлял заговоров, г. де Бюсси.

— Нит? А ла Моль и Коконнй?

— ЛаМоль, произнес принц с мрачным видом: — совершил не то преступление, за которое погиб.

— Положим так. Но оставим ла Моля и обратимся к вам. Как вы выбрались из Лувра?

— Из окна.

— Неужели? Из которого?

— Из окна моей спальни.

— Стало быть, вы знали о лестницв?

— О какой лестнице?

— Что была спрятана в шкапу.

— А!., а ты почему знаешь? спросил принц, поблвднвв.

— Вашему высочеству известно, отвечал Бюсси: — что я нмь.и счастие входить в эту комнату.

— К сестрь моей Марго? Ты влезал в окно?

— Из которого вы вылезли. Одно меня удивляет: как вы нашли лестницу?

— Не я нашел ее.

— Кто же?

— Мне указали ее.

— Кто?

— Король наваррский.

— А! так король наваррский знал о лъстницв... Но, слава Богу, вы спасены, живы и здоровы; мы подымем всю анжуйскую провинцию, и та же искра воспламенит соседния области...

— Но ты, кажется, говорилх, что должен идти на какоето свидание?

— Ахх, я и забыл! Прощайте.

— Ты возьмешь свою лошадь?

— Если угодно вашему высочеству, такх я оставлю ее; у меня есть другая.

— Хорошо, я беру ее; после сочтемся.

— Очень хорошо. Дай только Богь, чтоб пе я остался у вас вх долгу.

— Отхчего?

— Отхтого, что я не люблю того, который обыкновенно сводитх ваши счеты...

— Бюсси!..

— Виноватх, ваше высочество! Я забыл, что " мы условились не говорить о немх.

Принцх, понимая, как Бюсси мог быть ему полезенх, протянулх ему руку.

Бюсси пожал руку герцога, печально покачавх головой.

Они расстались.

XVIII. Дипломлция г. де Сен-Люка.

Вюссй воротился кх себй пешкомь. Вместо Сен-Люка, которого онх надеялся застать у себя, опх нашелх отх него письмо. Сен-Люкх пис&лх, что непременно будетх завтра утромх.

И точно, вх шесть часовх утра, Сен-Люкх, вх сопровождении охотника, выехалх изх Меридора. Онх приехалх вх Анжу вх то самое время, когда отпирали городския ворота, и, не заметивх, или, лучше сказать, не обративх впимания на особенное волнение жителей, поскакалх кх дому Бюсси.

Молодые люди дружески обпялись.

— Позвольте мне, любезный Сен-Люкх, сказалх Бюсси: — принять васх вх моей бедпой хижине. Я здесь вх лагере.

— Да, только какх победитель, возразилх Сен-Люкх: — вы раскинули вашу палатку на самомх поли битвы.

— Что вы хотите этимх сказать, другх мой?

— То, что жена моя не скрываетх отх меня ничего, любезный Бюсси. Мы поверяемх другх другу все свои таиииы. Позвольте мне поздравить васх и дать вамх дружеский совете.

— Говорите.

— Избавьте и себя и мирх отх гпусного Монсоро; никто при дворе пе зиаетх о вашей любви: итакх, пользуйтесь удобной минутой, чтобх после, когда вы женитесь на вдове Монсоро, никто не имхлх права сказать, что вы сделали ее вдовой, чтобх жениться на ней.

— Мне самому приходила уже эта прекрасная мысль... но есть препятствие.

— Какое же?

— Я поклялся Диане щадить жизнь ее мужа, разумеется, до тех пор, пока он сам не вызоветь мена.

— Напрасно!

— Отчего же?

— Оттого, что подобных клятв давать не должно. Чорт возьми! Поверьте мне, если вы не поспешите, не предупредите Монсоро, — оп все узнает, а узнав, непременно убьет вас, и убьет изменническими образом.

— Чему быть, того не миновать, сказал Бюсси улыбаясь: — но кроме того, что я измепю клятве своей, если убью мужа Дианы...

— Мужа по имени!

— Все равно... все восстанут на меня, и тот, кого теперь все назыииаюти чудовищем, прослыветь ангелом невинности и кротости, когда узваюгь, что я положпл его в гроб.

— Да я и не советую вам убивать его собственноручно.

— Прибегать к помощи убийп? А, Сен-Люк! это дурной советь.

— Кто говорить вам об убийцах?

— Так как же?

— Мне пришла в голову довольнозамысловатая мысль, но я вам не сообщу ее, пока она не созрееть. Я столько же ненавижу этого Монсоро, как и вы, хотя и не имею таких важных причин... Поговорим же лучше пока о жене..

Бюсси улыбнулся.

— Вы благородный человек, Сен-Люк, сказал Бюсси: — и можете вполне положиться на мою дружбу; а вы зпаете, что дружба моя состоит из трех вещей: моего кошелька, моей шпаги а моей жизни.

— Благодарю, отвечал Сен-Люк: — и принимаю эту дружбу в замен своей...

— Что зке вы хотели мне сказать о Диане?

— Я хотел спросить вас, зачем вы не приедете в Меридор?

— Друг мой, вы знаете, что я отвечал уже вашей жене.

— Знаю все и понимаю причину вашего отказа. В Меридоре вы рискуете встретиться с Монсоро, хотя теперь он и далеко отсюда; в Меридоре, встретившись с пим, вы невольно должны будете пожать ему руку; а весьманеприятно руку четловеку, которому так и хочется сдавить горло; в Меридоре, наконеп, вы рискуете увидеть, что он поцалует Диану... Это самое жестокое мучение, какому только может подвергнуться влюбленный!

— А! произнес Бюсси с бешенством: — вы хорошо поняли, отчего я не хочу ехать в Меридор! Теперь, любезный друг...

— Теперь я могу ехать? >

ys10

— О нет; я, напротив, прошу вас остаться, потому что мн должно переговорить с вамп.

— Извольте.

— Слышали ли вы в прошлую ночь выстрелы и колокольный ввон?

— Слышали и не понимали причины.

— Не заметили ли вы какой-нибудь перемены в городв сегодня утром?

— Жители в каком-то волнении...

— Именно.

— Какая же причина этому волнению?

— Герцог анжуйский приехал вчера сюда.

Сен-Люк вскочил со стула, как будто бы его известили о появлении дьявола.

— Герцог в Анжер!.. Слухи носились, что он под арестом в Лувр?

— Именно оттого-то он и приехал в Анжер, что быль под аресюм в Лувр. Ему удалось бежать.

— Что же дальше? спросил Сен-Люк.

— Друг моии, вам представляется прекрасный случай отмстить королю за его преследования, сказал Бюсси. — У принца уже есть свои партизаны; он соберет войско, мы съиграем маленькую междоусобную войну.

— Ого! произнес Сен-Люк.

— Я надт.ялся, что мы вмести обнажим шпаги.

— Против короля? сказал Сен-Люк с внезапною холодностью.

— Я не говорю, что против короля, отвечал Бюсси: — но против тт.х, которые сами аттакуют нас.

— Любезный Бюсси, сказал Сен-Люк: — я приехал в Анжу наслаждаться сельским воздухом, а не драться против его величества.

— Ничего; позвольте мн только представить вас его высочеству.

— Напрасно, любезный граф; я не люблю Анжера и буду радешенёк, когда выберусь из него; город скучный, мрачный; камни в нем мягки, как сыр, а сыр жосток, как камни.

— Любезный.Сен-Люк, вы окажете мн большую услугу, согласившись на мою просьбу; герцог спрашивал меня, зачем я приехал сюда и, не желая открывать ему истины, так как он сам был влюблен в Диану, я должен был сказать ему, будтобы приехал для того, чтоб созвать всех здешних дворян под его знамена; я даже сказал ему, что имею свидапие с весьмазначительным лицом.

— Что же за беда! Скажите герцогу, что имели свидание с значительным лицом, и что оно не раии.о может дать ответ, как через полгода.

— Отговорка весьманеудовлетворительная.

— Послушайте, Бюсси, мн теперь дороже всего на свете моя жена; вам дороже всего Диана; условимся в одном: что бы ни случилось, я защищу Диану; что бы ни вы защитите мою жену. Союз любовный — извольте; от политического — избавьте. Только в этом отношении я всегда к вашим услугам.

— Нечего делать; я должен уступить вам, сказал Бюсси: — потому что теперь вс выгоды на вашей сторон. Я имею в вас нужду, а вы можете обойдтись и без меня.

— Совсем нет; я сам прибьгаю к вашему покровительству.

— Как так?

— Если, например, Анжерцы вздумагот осадить Меридор, тогда...

— Ах, чорт возьми, вы правы!.. Вы не хотите, чтоб осажденные, или, лучше сказать, осажденныл подверглись неприятностям войны!

Приятели засмеялись.

В это время, послеышалась пушечная пальба, и слуга Бюсси доложил ему, что герцог анжуйский уже три раза присылал за ним.

Молодые друзья еще раз поклялись помогать друг другу и расстались.

Бюсси пошел к герцогскому замку, куда стекалось уже со всйх сторон все знатнъиишее анжуйское дворянство. Весть о прибытии герцога быстро разнеслась на три льё в окрестности столицы; все уже спешили в главный город.

Дворянин герцога анжуйского устроил ОФФициальный выход, обед, речи; он надеялся хоть на минуту увидеться с Дианой, пока принц будет принимать, есть и говорить рвчи. Распорядившись таким образом, доставив принцу запятие на нисколько часов, он вернулся домой, освдлал своего второго коня и поскакал в Меридер.

Герцог произнес весьмаумную речь и произвел чудесный эффект, говоря о лиги, слегка и со скромностью коснувшись пунктов относительно его союза с Гизами, и всячески старался уверить. окружавших его, что причиной гнева и преследований короля были доверенность и преданность, оказаниые ему Парижанами.

Во все это время, герцог тщательно замечал имена присутствовавших, и еще тщательнее имена отсутствовавших.

Было четыре часа по полудни, когда Бюсси воротился; он явился к герцогу усталый, запыленный.

— А! мой храбрый Бюсси, сказал герцог: — ты, кажется, не теряешь времени.

— Как видите, ваше высочество.

— Ты устал?

" — Я ездил далеко.

— Побереги себя; ты, может быть, не еовсем еще оправился после болезни.

— Не беспокойтесь,

— Где же ты был?

— В окрестностях. Довольны ли вы, ваше высочество? Много ли дворян представлялось вам?

— Довольно; но одного не доставало.

— Кого же?

— Одного из твоих приятелей.

— Из моих приятелей?

— Да, барона де Меридор.

— А! сказал Бюсси, изменившись в лице.

— Надобно привлечь его на нашу сторону. Он имиет большое влияние в провинции.

— Вы думаете?

— Не думаю, а знаю. Он был корреспондентом лиги в Анжере; он был избран герцогом де Гизом, а Гизы умегот выбирать людей. Надобно пригласить его, Бюсси.

— А если он не прийдет?

— Тогда я сам поеду к нему.

— В Меридор?

— Разумеется.

Молния ревности блеснула в глазах Бюсси.

— Конечно, сказал он: — ведь вы принц королевской крови; вам все позволительно.

— Разве ты думаешь, что на меня еще сердятся?

— Почему мне знать?

— Ты не видал барона?

— Нет.

— Однако, приехав сюда с намерением вооружить дворян, ты знал, что тебе прийдется иметь дело и с баропом?

— Так; я был бы у него, еслиб он сам не имел уже со мною дела.

— Так что же?

— И я не мог сдержать своих обещаний, продолжал Бюсси: — следовательно, мне стыдно идти к нему.

— Отчего же стыдно? Ведь желание его исполнилось?

— Какое желание?

— Он хотел, чтоб дочь его вышла за графа де Монсоро, и — она вышла.

— Поговоримте лучше о другом, ваше высочество, сказал Бюсси, обратившись к иринцу спиною.

Побыл лица вошли; герцог пошел принимать их; Бюсси остался один.

Последния слова принца заставили его задуматься.

Какие были настоящия намерения герцога анжуйского касательно барона.Меридора?

Точно ли видел ои в нем только человека, пользующегося общим уважением, могущвственного и, следовательно, ыогущого быть ему полезным?

Не были ли политические замыслы его только предлогом, чтоб сблизиться с Диаиою?

Бюсси обдумал положение принца: ссору его с королем, изгнание из Лувра; взвесил материальные выгоды и любовный его прихоти.

Последния были ничтожны в сравнении с первыми.

Бюсси готов был простить герцогу вен его проступки, лишь бы он не думал о Диане.

Он провел всю ночь с его высочеством, угощавшим анжуйских дворпн; поели ужина составился экспромтом бал.

Оченьпонятно, что Бюсси приводил в восторг дам и в отчаяние мужей; заметив, что некоторые из мужей смотрели на него очепьпсблагосклонно, он закрутил усы и спросил отих господ, пе угодно ли им будет прогуляться с ним при лунном свете.

Но и в Анжере была известна храбрость Бюсси, а потому никто пе принимал его приглашений.

XIX. СтенА, КРИК, КРИК, СЕМЬ СЕМЬ ЛЬЕ.

У двери герцогского дворца, Бюсси встретил молодого человека с веселым, открытым, честным лицом.

— Ах! вскричал он с радостию: — ты здесь, Реми.

— Как видите, граф.

— А я уже хотел писать к тебе, чтоб ты приехал.

— Неужели?

— Честное слово!

— Тем лучше; а я боялся, что вы станете бранить меня за то, что я приехаи без вашего иозволения. Но я узнал в Париже, что его высочество, герцог аажуйский, убежал из Лувра и скрылся в своей провинции. Я вспомнил, что вы сами были в окрестностях Анжера; подумал, что завяжется междоусобвая война, и что многим из ближних моих прийдется плохо... а так как я люблю ближних более, нежели самого себя, то и поспешил к ним на помощь.

— И прекрасно сделал! Честное слово, Реми, мне было скучно без тебя.

— Здорова ли Гертруда, граф?

Молодой дворянине улыбнулся.

— Спрошу у Дианы в первый же разе, как увижусь с нею, отвечал Бюсси.

— А я в свою очередь, как увижусь с Гертрудою, спрошу ее непременно, как поживает графиня де Монсоро.

— Благодарю, возрази л Бюсси смеясь: — но скажи, как ты нател меня?

— Оченьпросто: я спросил где герцогский дворец, пришел сюда отвел копя своего в конюшню, где узнал в вашего, потом стал на часах у двери.

— Да, сказал Бюсси: — я подарил герцогу своего Роланда, потому что у него не было лошади.

— Вы вечно щедры как король!

— Погоди, Реми; посмотри сперва, как я живу, а потом сравнивай с кем хочешь.

Граф и доктор вошли в домик на валу.

— Вот мой дворець! сказал Бюсси: — располагайся тут, как знаешь, Реми.

— Мн нужпо немного места; я, пожалуй, готов спать стоя.

Друзья, потому что Бюсси ноступал с Годуэном более как с другом, нежели как с подчивенным — друзья пожелали друг другу доброго сна.

Чтоб лучше выспаться, герцог приказал не стрелять более из пушек и ружей; а колокола сами умолкли, благодаря мозолям, которые натерли себе звонари.

Бюсси встал рано и отправился во дворец, приказав сказать Реми, чтоб и он пришел туда же.

Герцог проснулся и стал исчислять все, что ему нужно было сделать в этот день:

Вопервых, надобно было выехать за город, чтоб обозрвть укрвпления;

Во-вторых, представиться жителям;

Далее, осмотрвть арсенал и снабдить жителей оружием;

Потом заняться гражданскими двлами, и придумать предлог для маленького сбора новых податей, ради обогащения герцогской казны;

Наконец, корреспонденпия.

Но Бюсси знал наперед, что последняя статья была весьманезначительна; герцог всегда держался послеовицы: что написало пером, того не вырубишь топором.

— А! сказал герцог: — ты сегодня рано встал.

— Не мог спать, ваше, высочество: всю ночь обдумывал ваши дела. Чвм же начнем мы сегодняшния занятия? Не угодно ли вам поохотиться?

— Как! сказал герцог: — ты говорить, что всю ночь обдумывал мои дела... и предлагаешь мне поохотиться? Неужели это результат долгих твоих размышевий?

— Виноват, ваше высочество; я совсем забыл, что у нас нет собак.

— Ни оберегермейстера, прибавил принц.

— Это не беда, а удовольствие.

— Напротив; мне жаль, что его нет.

Герцог произнес последние слова с страиным выражением, неускользнувшим от Бюсси.

— Ага! сказал он: — бедиый оберегермейстер; видно а он не спас вас.

Герцог улыбнулся.

— Прекрасно, сказал Бюсси: — я знаю згу улыбку; плохо приходится Монсоро.

— Ты, кажется, очень зол на него?

— На Монсоро?

— Да.

— За что?

— За то, что он мой друг.

— Напротив; мне жаль его.

— Это что значит?

— Чем более вы будете возвышать его, тем больнее он ушибется, когда упадет.

— Ты сегодня в духе, потому что говоришь мне подобный вещи только тогда, когда бываешь в духе. Но как бы то не было, продолжал герцог: — мне всетаки жаль, что Монсоро не со мной; он мог бы быть мне очеиьнолезен.

— Отчего же?

— Оттого, что у него есть здесь имение.

— У него?

— Ну да; нмение жены его.

Бюсси нахмурился; герцог возвращался опять к тому разговору, от когорого молодой человеке накануне еще уклонялся.

— Имт.ние жены? повторил он.

— Разумеется. Меридорский замок в трех льё от Анжера; будтобы ты этого не знаешь? Видь ты же привез в Париж старого барона?

Бюсси понял, что надобно было не изменять себе.

— Разумеется, я привез его, потому что не мог от него отделаться... Он понадеялся на мое покровительство, и очень ошибся в рассчете.

— Послушай, сказал герцог: — мне пришло на мысль...

— Чорт возьми! подумал Бюсси, опасавшийся мыслей герцога.

— Да... Монсоро одержал верх над тобою; надобно отплатить ему.

— Не понимаю, ваше высочество.

— Ты знаешь меня, Бюсси?

— Увы, знаю! плачевно произнес молодой человек.

— Следовательно, тебе известно, что я никому еще не прощал обиды.

— Смотря по обстоятельствами

Герцог опять улыбнулся, кусая губы и покачивая головой.

— Объяснитесь, ваше высочество, сказал Бюсси.

— Оберегермейетер отнял у меня молодую дввушку, которую я полюбил так нежно, что готов бы был жениться на ней; теперь я отниму у него жену и сдвлаю ее своею любовницею.

Бюсси сделал усилие, чтоб улыбнуться; но ему удалось только сделать гримасу.

— Вы хотите отнять жену у Монсоро? проговорил он.

— Мне кажется, что это весьмалегко исполнить, сказал герцог: — графиня Монсоро у себя в имении; ты мне сказал, что она ненавидит своего мужа; итак, без большего самолгебия я могу питать падежду, что она предпочтет меня ему, особенно, когда я объпдаю ей...

— Что вы обещаете ей, ваше высочество?

— Избавить ее от мужа.

— Зачем же вы не сделади этого прежде? хотелъбыло вскричать Бюсси, но удержался.

— Неужели вы решитесь на этот прекрасный подвиг? спросил он.

— Увидишь. Но прежде я всётаки побываю в Меридорв.

— Вы осмелитесь?

— Отчего же нет?

— Вы пойдете к старому барону, которого покинули...

— Я придумал прекрасное извинепие.

— О! я знаю, что вы всегда найдете отговорку.

— Конечпо! Я скажу старому барону: — я не расторгнул брака Монсоро, ибо он знал, что вы одив из главных агентов лиги, а я начальник ее, и грозил выдать пас обоих королю.

— Точно ли вы придумали эту отговорку?

— Не совсьм, отвечал герцог.

— Теперь я все понимаю.

— Ты понимаешь? повторил герцог, обманувшись в смысл ь слов Бюсси..

— Понимаю.

— Я увврю старика, что, пожертвовав его дочерью, я спас емусамому жизнь.

— Хитро, сказал Бюсси.

— Не правда ли?.. Посмотри в окно, Бюсси.

— Зачем?

— Посмотри только.

— Смотрю.

— Какова погода?

— Прекрасная.

— Вели седлать лошадей и повдем навестить добряка Меридора.

— Сейчас, ваше высочество?

— Сейчас.

Бюсси пошелъбыло к двери, во носпвшно воротился.

— Извините, ваше высочество, сказал он: — я эабыл спросить, сколько лошадей прикажете оседлать?

— Трех, четырех, сколько хочешь!

— Сколько хочу? спросил Бюсси: — в таком случаи, я велю оседлать сотню.

— Сотню? повторил принц с изумлением: — зачем такь много?

— Чтоб быть в состоянии защититься в случаи нападения.

Герцог вздрогнул.

— В случае нападения? повторил он.

— Да; я слышал, что в здешнем крае ужасно много лесов, отвечал Бюсси: — долго ли попасть в западню!

— А!., ты думаешь? спросил герцог.

— Вашему высочеству, известно, что хорошо быть храбрымь, но не мешает быть и осторожным.

Герцог задумался.

— Я велю седлать полтораста лошадеии, сказал Бюсси.

И он опять пошел к двери.

— Постои, сказал герцог.

— Что прикажете, ваше высочество?

— В безопасности ли я здесь, в Анжере?

— Гм!.. город не сильно укреплен; но можно положиться на защиту жителей...

— Да; но можно и не полагаться на защиту жителей; ты один везде быть не можешь.

— Правда, не могу.

— Следовательно, если я здесь не совсем в безопасности... а это должно быть так, если мой Бюсси в том сомневается...

— Я ничего не говорил, ваше высочество.

— Хорошо, хорошо; итак, если мне здесь угрожает опасность, то я должен ь принять меры... Я осмотрю свой замок, и укреплюсь в нем.

— Прекрасно; окружите себя стенами, валами, пушками, воинами...

Безстрашвып Бюсси неохотно произносил последние слова.

— Но у меня есть еще другая мысль.

— Вам сегодня приходить мысли за мыслями, ваше высочество, и одна лучше другой.

— Я хочу призвать сюда Меридора.

— Ваше высочество, сегодня геыиальны в своих выдумках: — пожалуйте же осмотреть замок.

Принц нозвал своих слуг. Бюсси воспользовался этой минутой и вышел.

В передней опь ветретил Годуэна. Егото они и искаль.

Он отвел его в одну из соседних комнать, написал заии ску, вошел в оранжерею, набрал букегь розанов, обвернул стебельки их запиской, пошел в конюшню, приказал оседлать Роланда, отдал букет Годуэну и велЕл ему сесть на лошадь.

Потом Бюсси вывел лошадь из города на дорогу, и сказал молодому доктору:

— Пусти Роланда, он сам довезет тебя куда следует. — Видишь этот лвс? В нем есть парк, в паркв каменная стбна; на том месте, гд Роланд остановится, ты перекинешь через стьну этот букет.

«Тот, кого ждут, не приедет, потому что привхал тот, коего не ждали; он страшен, потому что любить по-прежнему. «Приймите устами и сердцем все, чего не увидят глаза ваши в «этом письмв».

Реми опустил поводья, и Роланд поскакал в галоп, по направлению к МеридорскомуЗамку.

Бюсси воротился во дворец. — Герцог был уже одет.

Как бы увлекаемый бурыым ветром, Реми легвл ио иолям, холмам, лесам, через ручейки и рвки, и, полчаса спустя, очутился у полуразвалившейся каменной ограды.

Там он приподнялся на стременах, прикрвпил записку к букету и, громко кашлянув, перекинул его через стВну.

Легкое восклицание, послеышавшееся за ствной, дало ему понять, что записка достигла по назначению.

Реми ничего не оставалось тут делать, потому что Бюсси не нриказал ему ждать ответа.

Он поворотил назад, к величайшему неудовольствию коня, принимавшегося уже по обыкновенно щипать траву; но Реми пришпорил Роланда, и Роланд, поняв, что был слабвйший, пустился в галоп.

Сорок минут спустя, он был опять в своей новони конюшне и с аппетитом принялся за овес и свно.

Бюсси осматривал с принцем замок.

Реми подошел к нему в то самое время, когда они входили в подземелье, ведшее к вылазнбй двери.

— Ну, что? спросил Бюсси своего послеанного: — что ты видел? что слышал? что сделал?

— Стену, крик, провхал семь льё, отвечал Реми, с лаконизмом одного из сыновей Спарты, которые, для большего прославления законов Ликурга, отдавали себя на съедение лисицам.