Часть Третья

I. Старик-сирота

Мадам де СепЛиск ве ошиблась: два часа спустя, они нодъехали к МеридорскомуЗамку.

После разговора путешественников, сообщенного нами в последней глав, Бюсси стал раздумывать, не рассказать ли добрым приятелям своим причинах, заставивпшх Диаиу удалиться и'з Меридора. Но, приступая к этим объясиениям, надобно было открыть не только то, что вс скоро должны были узнать, но еще и то, что один Бюсси знал, и чего он никому не хотел открывать. Итак он отказался от признания, которое повлекло бы за собою слишкомъмного расспросов и догадок.

Притом же, Бюсси желал вступить в Меридор, как человек совершеннонезнакомый. Он хотел видеть барона деIVJeридор без всякого прнготов.аения и желал слышать откровенное мньние старика о графЬ Монсоро и герцоие анжуйском; он желал, наконец, убедиться — не в том, справедлив ли рассказ Дианы, потому что не мог подозревать ее, — но в том, что она сама ре была обманута ни в чем и что рассказ, который он выслушал с танимь участием, во всем согласовался с действительностью.

Читатели видят ь, что Бюсси обладал двумя качествами, поддерживающими человека высших способностей в его сфере, даже посреди ослыиения, порождаемаю любовью: эти два качества были осторожность с чужими и глубокое уважение к любимой особи.

А потому мадам де Сен-Люк, обманутая, вопреки своей женской проницательности, присутствием духа Бюсси, мало не сомневалась в том, что молодой чсловек впервые слышит имя Дианы, что это имя не пробуждало в нем ни воспомипаиий, ни надежд, и что он надеялся встретить в Меридоре какую-нибудь довольнонеловкую провинциалку, которую сильно смутить вид неожиданных!, гостей.

Вследствие эгого, oua готовилась насладиться его изумлением при виде Дианы.

Одно удивило ее: когда часовой протрубил сигпал, возвешавщий о приезде гостей, Диана не вышла им на встречу к подъемному мосту, что она обыкновенно делывала.

Но, вместо Дианы на главное крыльцо выилел нз замка согбенный старсц, упиравшийся на трость. На нем было зелеиое бархатное полукафтанье, подбитое лисьим мехом, а у пояса висели серебряный евпеток и связка ключей.

Вечерний ветер пграл длинными волосами его, белыми как первый выпавипий снег.

Он перешел через подъемный мост; за ним следовали две большия собаки немецкой породы; one шли медленно, опустив голову и nit одним ипагом не опережпвая одна другой. Старец, подошед к парапету, спросил слабым голосом:

— Кто там и кто удостоивает бедного старика посъинением?

— Я! я, барон Огюетен! весело вскричала молодая женщина.

«Канна де Коссё называла старика по имени, в отличие от младшого его брата, Гильйома, умершого за три года неред тем.

Но вместо радостного восклицания старика, которое Жанна ожидала, он медленно иоднял голову, и, устремив на иутешественииков мутные глаза, спросил:

— Вы?.. Я не вижу. Л кто вы?..,

— О, Боже мой! вскричала /Каппа: — иеужели вы меня не узнаёте? Ах, я и забыла, что я переодета...

— Простите, сказал барон: — но я почти ничего более не вижу. Глазам стариков трудно плакать, а если им суждено проливать слезы, то эти слезы жгуть их.

— Ах, барон! вскричала молодая жевщина: — я вижу, что, в самом деле, зрение ваше стало слабо; иначе вы узнали бы меня, хоть я и в мужском платье. Итак, я должна вам сказать, как меня зовут.

— Да, да, скажите, возразилт. старик; — а не то я не узнаю.

— Так знайте же, что я и разиня де СенЛкже.

— Сен-Люк? новторил старик: — не знаю.

— Но когда я была в девицах, сказала засмеявшись молодая женщина: — меня звали Жанной де Коссё-Бриссак.

— Ах, Ноже мой! вскричали. старец, стараясь открыть дрожащими руками решетчатую дверь: — ах, Боже коии!

«Каппа, неноннмавшая причины этого странного ириема, столь различного оте того, которого ожидала, приписывавшая его дряхлости старика и ослаблеиию его умственных способностей, соскочила, наконец, с лошади, когда он узпал ее, и бросилась к нему, по прежней привычки; но, поцаловав барона, она заметила, что щеки его были мокры: он плакал.

— Это от радости! подумала она. — Сердце его осталось молодо.

— Пойдемте, сказал старик, поцаловав Жанну.

И, не обращая никакого внимания на обоих мужчин, ее сопровождавших он направился к замку прежним медленным и мт.рным шагом и по-прежнему сопровождаемый двумя собаками, которые только посмотрели на гостей.

Вид замка был исполпеп невыразпмого уныния; все ставни были закрыты; он походил на огромный гроб. Слуги, изрт.дка появлявшиеся, были в трауре. Сен-Люк носмотрел на жену, как бы спрашивая ее, что это значило.

Жанна поняла взгляд мужа, и так как она сама желала поскорее выйти из грустного неведения, то подошла к барону, взяла его за руку и спросила:

— А Диана? Неужели ее нет здесь?

Старик остановился, как бы пораженпый громом, и, посмотрев на молодую женщину с выражениемь, походившим почти на ужас, вскричал:

— Диана!

И в то же мгновение обе собаки, подняв головы к своему хозяину, жалобно завыли.

Бюсси невольно задрожал; Жанна посмотрела на Сен-Люка, а тот остановился в нерешимости, идти ли ему вперед, или воротиться назад.

— Диана! повторил старик, как будто бы ему нужно было время, чтоб обдумать сделанный ему вопрос: гразве вы не знаете?..

И слабый, дрожащиии голос его превратился в стон, вырвавшийся из глубины груди.

— Но что такое? что же случилось? вскричала Жанна, сложпв руки.

— Диана умерла! вскричал старик, подняв с видом отчаяиия руки к небу и залившись слезами.

Потом он опустился в изнеможении на первые ступени крыльца, к которому подошел в эту минуту, закрыл лицо обеиця руками и покачивался, какьбы желая прогнать страшное воспоминаыие, беспрестанно терзавшее его.

— Умерла! вскричала Жапна с ужасом, побледнъвт. какь мертвая.

— Умерла! повгорил Сен-Люкь сь нежным состраданиемь к старику.

— Умерла? проговорил Бюсси. — Он обманул его, сказав, что Диана умерла. О, бедныии старик! как ты меня полюбишь!

— Умерла! умерла! повторял барои: — они убили ее!

— Аиь, бедный, бъдныии барон! произнесла Жанна, которая, после ужасного удара, нанесенного еии этим известием, нашла единственное средство, облегчающее сердце женщины — слезы.

Она зарыдала, обливал слезами лицо старика, около шеи которого обвились ее руки.

Старый владетель Меридора шэднялсл сь усилием.

— Все равно, сказал оц: — горесть и уныние, поселившияся в моем замкиз, не изгнали из него гостеприимства; пойдемте за мною.

Жапна взяла старика под руку и прошла с ним чрез сънн, древнюю залу стражей, превратившуюся в столовую, а оттуда в приемную.

Перед ними шел и отворял двери слуга, печальное лицо и раскраснтвшисся глаза которого свидетельствовали о привязанности к господину; за ними шли Сен-Люк и Бюсси.

Вошед в приемпую, старик, поддерживаемый Жанною, сел, или лучше сказать, унал на большое деревянное кресло, украшенное богатой резьбой.

Слуга открыл окно, чтоб оивижпть воздух, и, не выходя из комнаты, удалился в угол.

Жанна не осмеливалась прерывать молчания. Она страшилась растравить раны старика расспросамн, и вмьеть сь тт.м, подобно всьме людям молодым и счастливым, не хотьла верить в несчастие старика. Есть лета, в которые пе понимают ужасовт. неумолимой смерти, потому что не верят в нее.

Барон первый нрервал молчание, как бы угадав желание Жанны.

— Вы, кажется, сказали мне, что вы замужем, милая Жаппа? этот молодой человек ваш муж?

И он указал на Бюсси.

— Нет, барон Огюстеп, отвечала Жаппа: — вот мой муж, граф де Сен-Люк.

Сен-Люк преклонился не столько перед почтеиным, заслуженным стариком, сколько перед несчастным отцом; барон отечески ответил на его поклон и даже силился улыбнуться; потом, обрдтив мутные глаза к Бюсси, он спросил:

— А это ваш брат, вашего мужа, или родстпсниик,

— Нет, почтенный барон, это не родственника, но друг де Бюсей д'Амбуаз, напи: Луи де Клермон, граф один из дворян герцога анжуйского.

При этих словах, старик невольно вскочил, выпрямился, броси.и грозный взгляд на Бюсси, и, как бы истощенный этим нбмым вызовом, с глухим стоном упал опять вт. кресло.. — Что это значить? спросила Жанна.

— Барон знает вас, граф де Бюсси? спросил Сен-Люк.

— Я.в первый раз имего честь видеть барона де Мёриддр, спокойно отвечал Бюсси, который один понял, какое действие произвело на старика имя герцога анжуйского.

— А! вы дворянвн герцога анжуйского, сказал барон: — вы на служб у этого чудовища, этого демона, и смете признаваться в том, и осмелились войти в мой дом!

— Он, кажется, помеипап, птепнул Сен-Люк жен, с изумлением смотря на барона.

— Вероятно, горесть расстроила умственный способности его, отвечала Жанна со страхом.

Барон де Меридор произнес последние слова, заставивгаия Сен-Люка и жену его думать, что он не в полпом разум, бросив на Бюсси еще более грозный взгляд; но молодой человек спокойно, почтительно встретил этот взгляд, и не отвкчал ни слова.

— Да, этого чудовища, продолжал г. де Меридор, более в более воспламеняясь: — этого убийцы моей дочери!

— Бедный старик! проговорил Бюсси.

— Что ои говорит? спросила Жанна.

— Что вы на меня смотрите с таким удивлением? вскричаль барон, взяв Жанну и Сен-Люка за руки: — разве вы не знаете, что герцог анжуйский убил мою Диану? да, мою Диану, мою дочь, убил герцог анжуйский!..

Старик произнес последиия, слова с выражением такой глубокой горести, что слезы выступили на глазах самого Бюсси.

— Барон, сказала молодая женщина: — хоть я и не постигаю, как это могло случиться, но вы ни в каком случае не можете обвинять в этом ужасном преступлении г. де Бюсси, благороднЬйшого и великодушньйшого из дворяи. Посмотрите сами, Бюсси не попимает ваших слов: он вместе с нами оплакивает ваше горе. Неужели бы он пришел сюда, еслиб знал, как вы его лриймете? Ах, барон Огюстен, лучше расскажите нам, как это случилось... расскажите нам подробности этого несчастия!..

— Следовательно, вы не знали?., спросил старик, обращаясь к Бюсси.

Бюсси поклонился не отвьчая.

— Э, Боже мой! Разумеется, он не знал, коли я сама не зна»

— Моя Диана умерла, и лучшая подруга ее не узнала о ее смерти!.. Правда, я никому не писал, никому не говорил обе этом; мак казалось, что после моеии Диана никого не осталось на свить...

— Разекажите нам все; расскаиште, — это облегчить вашу горесть, сказала Жанна.

— Да! отвечале барон, глубоко вздохнув: — этот злодей, увидел мою Диану; красота ее поразила его... оне велеле похитить и скрыть ее вь замке Сожё!.. Таме он намеревался обезчестнть ее, каке дочь какого-нибудь васалла. Но Диана, моя благородная и чистая Диана, предпочла смерть. Она бросилась нзе окна ве озеро, и люди графа нашли только вуаль ее, плававший по поверхности воды...

Старик ъ сопровождале последние слова слезами и рыданиями, которые глубоко растрогали Бюсси, неустрашимого воина, привыкшого видеть и проливать кровь.

Жанна сь невыразимым ужасом глядела на графа.

— О, графь! вскричал Сен-Люк: — не правда ли, это ужасно! Вы должны оставить этого изверга; благородное сердце, подобное вашему, не может оставаться.преданным?» похитителю и убийцъи

Старикт., несколько успокоенный этими словами, ожидал ответа Бюсси, чтоб знать, какое мнтние иметь об нем; сочувствие Сен-Люка уже утешало его. Вь сильные нравственные кризисы, велики и Фиизическия слабости человека, и ребеноке, укушенный любимою собакою, почти забываете свою боль, когда видите, как эту собаку наказываюте.

Но, вместо ответа на вопрос Сен-Люка, Бюсси ступил шаге к барону де Мернддр.

— Барон, сказале он: — позволите ли вы мне переговорить с вами наедине?

— Выслушайте гпа де Бюсси, добрый бароне! сказала Жанна: — вы увидите, каке он добре и услужливе.

— Говорите, графе, сказал барои дрожащим голосом, потому что чнтал чтото странное во взгляде молодого человека.

Бюсси обратился ке Сен-Люку и жеиие его со взглядоме, исполненным благородства и приязни, и сказале:

— Позвольте...

Молодые люди вышли изе залы рукаоберуку и еще более ценя собственное свое счастие при виде страшной горести старика.

Когда они затворили за собою дверь, Бюсси подошеле ке барону и низко поклонился ему.

— Баропе, сказале он: — вы изволили в моем присутствия обвинить принца, которому я служу; вы обвинили его ве таком преступлены!, что я нахожусь вынужденным!, просить у вас объяснения.

Старике сделал быстрое движение.

— О! вы не поняли почтительного смысла слов моим,; я говорю вам с участием, сочувствую пашей горести, и одно желание облегчить вашу горесть заставляет меня просить вас, барон, чтоб вы в подробности рассказали мне страииную катастрофу, о которой вы сейчас говорили гну де Сен-Люк и жент» его. Скажите, бароне, убьждены ли вы в томг, что все произошло такт», как вы полагаете? что пьть уже никакой надежды?

— Граф, отвечал старик: — я надеялся — но недолго. Благородный, великодушны!'! дворянпн, г. де Монсор6, полюбил мою бедную дочь и нриннмал в ней живгйшее участие.

— Г. де Монсоро! вскричал Бюсси: — потрудитесь же рассказать мне, что он сделал, как поступил!.?

— Он ноступил, как благородный и достойный дворянтиг, тем более, что Диана отвергла его руку. Не смотря на то, он первый сообицил мне о низком замысли герцога. Онь указал мне средство уклониться от них и просил только об одном, чтоб спасти мою дочь, и это одно доказывает всю прямоту, все благородство души его; он просил руки моей дочери, чтоб, как человек молодой и мужественный, мог защитить ее от могущественного принца, против которого я, слабый старик, ничего не мог предпринять: Я с радостию согласился; но, увы! все было тщетно... он прибы.и с.иишкомъпоздо... смерть уже спасла Диану от безчестия!

— Но с тех пор, спроенл Бюсси: — вы не получали никаких!. известиии о графе де Монсоро?

— Иосл моего несчастия, прошло не более мт.сяца, сказал старик: — и не успев в своем великодушном!, намт.рении, бт.дный граф не смел, вероятно, явиться ко мне.

Бюсси опустил голову; он все понял.

Он понимал теперь, каким образом графу де Монсоро удалось похитить у принца молодую девушку, которую он лгобнл, — понимал, почему граф не опровергал слуха о ее смерти, боясь допустить до свйдънил принца, что он обманул его и что молодая девушка сделалась его женою.

— Что вы теперь скажете? спросил старик, видя, что молодой человпк задумался и устремил в землю глаза, несколько раз сверкавшие во время его рассказа.

— Я скажу, барон, отвечал Бюсси: — что герцог анжуйский поручил!» мне привезти вас в Париж. Его высочество желает лично переговорить с вами.

— Переговорить! со мною! вскричал барон: — чтоб я стал лицом к лицу с этим человеком, поели смерти моей дочери? А что нужно от меня этому убийц?

— Кто знает? Бытьможет, он хочет оправдаться.

, — Если он и оправдается, вскричал старик: — так возвра Иду в Париж; я не хочу удаляться из того мвета, в котором покоится милое дитя мое!

— Бароы, сказал Бюсси твердым голосом: — позвольте мке повторить мою просьбу; я считаю обязанностью, священпым долгом проводить вас в Париж, и нарочно за тт.м приехал сюда.

— Хорошо же! я поеду в Париж, вскричал старик, задрожав от гнева. — Но горе погубившим!, дочь мою и меня! Король выслушает меня, а если не выслушает, так я обращусь ко всБм дворлнам Франции. Притом же, продолжал он, какьбы про себя: — я забыл в своей горести, что у меня в руках оружие, которым я до сих пор пе воспользовался. Да, г. де Бюсси, я повду с вами.

— А я, барон, сказал Бюсси, взяв старика за руку: — совьтую вам быть твердым и спокойным, как слъдуег быть заслуженному дворянину. Господь часто непостижимым образом награждает благородные сердца, и вы не знаете, что вам готовит Его милосердие. Прошу вас, барон, не считать меня своим врагом до тех пор, когда вы убвдитесь в моей к вам преданности. И так, до завтра, барон, если вам угодно; завтра с рассветом мы отправимся в путь.

— Я согласен, отвечал старый дворянин, неволыю растроганный чувством, с которым Бюсси произнес последние слова: — но до тех пор, вы мнт. не враг и не друг; вы более того — вы гость мой, и я сам хочу приводить вас в назначенный для вас покой.

Барон взял со стола серебряный подсввчник с тремя свечами, и тяжелыми шагами пошел с Бюсси д'Амбуазом по парадной лъстницт, замка.

Собаки хотели последовать за ним, но он остановил их одним знаком; двое слуг шли за Бюсси также с иодсввчниками.. Дошед до порога назначенной для него комнаты, графь спроси.и, что сталось с СеииЛюком и его женою.

— Мой старый Жермен, ввроятно, позаботился о них, отвечал барон. — Желаю вам доброй ночи, грачъ.

II. Как РемилеГодуэн познакомился, отсутствии Бюс познакомился, в отсутствии сй, с одной в СентАнтуанс из обитателыииц дома в скойУлицв.

Сен-Люк и жена его не приходили в себя от изумления. Бюсси, имевшип тайные переговоры с гм де1ерпд6р; Бюсси, намеревавшийся вхать с старнком в Париж; наконец, Бюсси, пршшмавшш на себя расаоряжение двдами, о которых он, повидимому, не имел прежде никакого нонлтия, бы.и для молодых людей необъяспимым Феиоменом.

Что же касается, до барсма, то волшебное могущество титула, «его высочества», произвело на него обыкновенное свое дЕИиствие; дворяне времеиг Генриха III не смеялись еще пад титулами и гербами, королевское высочество, это слово для барона де Меридор, как и для всех, исключая короля, было страшнЕе грозы и бури.

Утром, барон простился с своими гостями, в полное распоряжение которые остав.иял свой замок; но Сен./Июк и жена его, понимая затруднительность положения, рвгаились при первоа возможности вы Ехать изь Меридора и отправиться в нмЕние Бриссака, которое находилось но еосЕдетву, лишьтолько получать на то позволение болзливого маршала.

Что же какается до Бюсси, то ему достаточно было одной минуты ииля объяснения своего страиного поведения. Он шеппул нисколько слов на ухо жени Сен-Люка.

Поели этих слов, лицо Жанны прояснилось; щеки ее покрылись очаровательным румянцем; коралловый ротик полураскрыл ся, выстатшв на показ два ряда зубов бтоых, как перламутр; приложив пальцы к губам и послеав поцалуй Бюсси, она убт.жала, сделав знак мужу.

Старик не заметил этой выразительной пантомимы; устремпв взор на жилище своих прародителей, он машинально ласкал двух собак, которые как бы не хотели с иим расставаться; растроганпым голосом розда.и он несколько приказаний слугам, которые в унынии и почтительно внимали словам своего старого и несчастиого повелителя. Оотом, сев не без труда и с помощию конюшого на пЕгую лошадь, которую он особенно любил, барон поклоиился замку и уехал, не сказав ни слова.

Бюсси, с сияющими on. удовольствия глазами, отвечал на улыбки Жанны и часто оглядывался, чтоб прощаться с своими друзьями. При расставании, Жанна шепнула ему:

— Какой вы, граф, странный человиик!.. Я обещала вам счастие в Меридор, а между тем вы сами принесли сюда сча стие.

Из Меридора до Парижа далеко, особенно для старого воина, покрытого ранами, полученными в народных войнах. Далеко было также бг.дному негому коню, которого звали Жарнаком, и который при этом имени еще гордо подымал поникшую от старости голову.

В дорогЕ, Бюсси принялся за исполнение своего намерения, состоявшого в том, чтоб впимлтельиостыо и сыновними попечениями заслужить нриязнь старика, встрътпвшого ого сначала с ненависти, — вЕроятно, оп успел в этом, потому что утром гаеетого дня, по прибытил вь ИИари.к, барон де Меридорь сказал молодому человеку слова, ясно выражавшия неремьну, происшедшую в умь его во время путеществия:

— Странно, граф! теперь я ближе, нежели когдалибо, к источнику своего несчастия, а между тем, я гораздоспокойнее, нежели как был при отъвздБ пз МеридорскогоЗамка.

— Подождите еще два часа, барон, отвечал Бгоссп: — и вы будете судить обо мне не так, как прение судили.

Путешественники вгъха.ии в Париж ь чрез СенМарсельскоеПредмьстье.

— Куда мы едем? спросил барон: — вероятно в.Иувр?

— Барон, отвечал Бюсси: — я сперва памърен пригласить вас к себе, чтоб вы имъмн время отдохнуть и собраться с силами, необходимыми вам для свидаиия с особою, к которой я доджен проводить вас.

Барон повиновался беспрекословно; Бюсси проводил его прямо к своему дому, в улиц ГренельСентОнорб.

Слуги графа не ожидали, или, лучше сказать, уже перестали ждать его: воротившись ночью домой в маленькую дверь, от которой у него одного был ключ, он сам оседлал свою лошадь, и ускакал, повидавшись сперва только с РемилёГодуэном. Внезапное отсутствие Бюсси, опасности, которым он подвергался в прошедшую неделю, ни чем неисправимая его отважность, заставляли всех полагать, что, наконец, счастие изменило его мужеству, и что он сделался жертвой какого-нибудь пападения своих врагов.

Лучшие друзья и върнъйшие слуги Бюсси тшетно искали егосамого или трупа его в предместьях, в бастильских рвах и в уединеннъйших частях города.

Один только человек был спокоен и отвт.чал на вс расспросы:

— Граф жив и здоров.

Но на всё дальнейшие вопросы, на вст. попытки узнать куда девался граф, этот человек молчал.

Человек этот, подвергавшейся грубостям и колкостям за успокоительный, но весьма лаконический ответ, был знакомец наш, РемилеГодуэн, который, к величайшему соблазну домочадцев графа, вел престранную жизнь: пропадал иногда с утра, ходил, зт.вал, возвращался к ночи с страшным аппетитом всякий раз веселостью своею разгонял уныние домочадцев.

ЛеГодуэн возвращался домой поели одной из своих таинственных отлучек, когда услышал на почетпом двор дома Бюсси радостные клики. Он вошел на двор и увидел, с какою радостию конюшие окружали лошадь, нетерпеливо ожидая, на чью долю достанется честь подержать лошадь графа, который не сходил еще с нея.

— Благодарю, говорил им Бюсси: — за ваше участие, вы радуетесь, что я еще жив. Вы не довьряете глазам своим... Это я сам, друзья мои, я сам. Помогите же этому достойному дворяннну сойдти с лошади, и оказывайте ему такое же уважение, как бы ои был пришц крови.

Бюсси не напрасно сказал нослъдиия слова. Слуги сначала не обратили никакого вывмаыия на старика; по скромной одежд ь далеко отсталони от моды и по старони негой лошади, они приняли его за какого-нибудь старого отставного кошошого, прнвезенного грааюм изь провинции.

Но нослб приказания Бюсси, всп засуетились около старого дворяиина. — ЛеГодуэн, по обыкновенно своему, гллдьл на происходившее смеясь изаодтишка, и только серьёзпыии вид Бюсси согнал улыбку с веселого, открытого лица молодого доктора.

— Скорее, отведите комнату господину барону! вскричал Бюсси.

— Которую? спросили разом несколько голосов.

— Лучшую; мою.

И, соскочив с лошади, Bfoccu подал старику руку, чтоб помочь ему взобраться на лестницу стараясь принять его еще с бо.иьшнм почетом, нежели с каким сам был принять им.

Барон де Меридор принимал вен почести без сопротивления и почти без воли, подобно тому, как мы иногда предаемся увлекательным мечтам, заносящим нас в Фантастнческия страны царства воображения и мрака.

Барону принесли золочёный кубок, и Бюсси сам налил в него «вино гостеприимства».

— Благодарю, благодарю! говорил старик: — но скоро ли мы отправимся туда, куда должны идти?

— Скоро, барон; будьте спокойны... предстоящее свидание осчастливить не вас одних, но и меня.

— Неужели?.. Вы во всю дорогу говорили мне речи, смысла которых я не понимаю.

— Я говорю, барон, и говорил, что Провпдъиие хранит благородные сердца... и оказывает чудеса в их пользу.

Барон с взумлением посмотрел на Бюсси: — но Бюсси, почтительно поклонившись и сказав, что сейчас вернется, удалился с улыбкой на лип/Ъ.

Бюсси ожидал встретить Реми в передней, и не ошибся. Он взял молодого врача под руку и вошел ь с ним в соседнюю комнату.

— Ну, любезный Нппократ, спросил он: — как наши дела?

— Какие дела?

— Разумеется, дела в СентАнтуанскойУлице.

— Граф, мне кажется, что они в весьмаблагоприятном по — ложении — для вас. Впрочем, это не новость.

Бюсси вздохнул.

— Следовательно, муж не возвращался? спросил он.

— Как же! приходил, только напрасно. — Во всей этой петории замешан какойто старый отец, на котором будет основана развязка; этого отца ждут с неописанным ветерпением...

— А ты почему это знаешь?

— Как не знать! отвечал Годуэн с открытой, добродушной улыбкой: — ваше отсутстие лишило меня всяких запятиии; не желая даром всть хлвб вапгь, я употребил все свое свободное время в вашу пользу.

— Что же ты сделал? рассказывай, мой добрый Реми; я слушаю.

— Вот что я сделал: когда вы уехали, я, с тугонабитым кошельком, книгами и шпагой переселился в маленькую квартирку, которую напял на углу СентАнтуаискойУлицы.

— Прекрасно.

, — Оттуда мн был вйдВн от подвалов до труб извъстпып вам дом.

— Хорошо; далBe.

— Переселившись на новую квартиру, я свл к окну.

— Так.

— Так, да но так; тут явилось маленькое затруднение.

— Какое?

— Из этого окна я все видьл, но и меня могли видеть. Сосвди могли принять, меня, постоянно любующагося одним и тьм же видом, за плута, за влюбленнаго, за ншиоиа или за сумасшедшого.

— Справедливо, мой добрый Годуэн. — Как же ты сделал?

— Я увидел, что надобно было прибегнуть к рвшителыиым мврам, и... влюбился!

— Что? спросил Бюсси, не понимая, какую пользу могла принести ему любовь Реми.

— Я влюбился, как уже имвл честь вам докладывать, съ" важностию повторил молодой доктор: — влюбился крвпко, без памяти.

— В кого же?

— В Гертруду.

— Гертруду? служанку гжи Монсоро?

— Разумеется, в Гертруду, служанку графини Монсоро. — Чтб делать, граф! я не дворянин, а бвдный, ничтожный доктор; слвдовательно, понеобходимости, должен довольствоваться служанками и делать свои опыты in anima vili, как у нас говорится.

— Бвдный Реми! сказал Бюсси: — я вполнв цвпю твою нреданность.

— Э, граф! отввча.и Годуэн: — вы напрасно обо мйв сожалвете. Гертруда славная девушка; она двумя дюймами выше меня ростом, и шутя подиимет меня одной рукой за воротник; у ней чрезвычайно развиты двуглавая мышца и ручные мускулы. Это внушило мне к ней уважение, весьма польстившее ее самолюбию; а так как я всегда ей уступаю, то у нас никогда не доходит до споров; притом же, у ней есть чудесная способность...

Какая?

— Способность рассказывать, так что я все знаю, что делается у ее госпожи... А? что вы скажете на это, грао? — Я думал, что вам оченьприятно будет эпать, что происходило во время вашего отсутствия.

— Годуэн, ты добрый гениии, посланный мне случаем или, лучше сказать, самим Провидънием... Следовательно, ты с Гертрудой в таких отнощепиях...

— Puella me deligit, отвечал Годуэн, покачиваясь с притворным самодовольствием.

— И ты принять у них в доме?

— Вчера, в полночь, я в первый раз наципочках вошел в знакомую вам дверь с окошечком.

— Как дошел ты до этого?

— Самым нростым способом.

— Но каким же? расскажи.

— На третиии день поели вашего отъезда, и на второй после моего переселепия в новую квартиру, я ждал на улиц, чтоб предмет будущей моей страсти отправился закупать провизию, чем он занимается каждый день, от восьми до девяти часов утра. В десять минут девятого она явилась.., я немедленно отправился к ней на встречу.

— И она узнала тебя? и

— Узнала, вскрикнула и убьжала.

— А ты?

— Я побежал за нею и насилу догнал, потому что она бътает оченьшибко; но, знаете, в длинпом платы; бежать неловко... И так, я догнал ее...

« — Иисусе! вскричала она.

« — Пресвятая Богородица! вскричал я.

«Это восклицаиие подало ей хорошее мнение обо мне, потому что другой человек,. менееблагочестивып, закричал бы corbleu, или тогЫеи!

« — Молодой доктор! вскричала она.

« — Прелестная служанка! отвечал я»

«Она улыбнулась; но в то же время отвечала:

« — Вы ошибаетесь, я вас не знаю.

« — А я вас знаю, возразил я: — потому что с тех пор, как встретился с вами, я не живу — я обожаю вас, обожаю до того, что уже пе мог более жить в улиц/Б Ботрельи и переселился сюда, в СентАнтуапскуюУлицу, чтоб только видбть вас, любоваться вами... Если я понадоблюсь вам в другой раз, чтоб опять перевязать рану какомунибудь красавцудворянину, так милости прошу на новую квартиру.

« — Тише! сказала она.

« — Ага! так вы меня узнали теперь? отвечал я.

«И вот, как мы познакомились или, лучше сказать, возобнови ли знакомство.

— Так что теперь ты...

— Счастлив, как только можно быть счастлпвым... говоря относительно, — вы понимаете; но и в другом отношениц я более, нежели счастлив, потому что мне удалось услужить вам.

— Но если она догадается?

— Никогда; я ни слова не говорила о вас. Гдчи бкдному РемилеГодуэну знать таких благородпых дворян, как граф де Бюсси? Нлт, я только так, стороной, спросил ее: а что подълывает ваш молодой барин?

« — Какой молодой барин?

« — А тот, что был ранен.

« — Это совевм не мой барин, отвечала она.

« — А, я только так июдумал, потому что он лежал в постели вашей барыни...

« — Ах, Боже мой, нет! отвечала она со вздохом: — мы его совсем не знали, и поели того видели только один раз.

« — Так, следовательно, вы не знаете даже, как его зовут? спросил я.

« — Знаю.

« — Веролтно, и позабыли?

« — О, неть, имя его не из техг, которые забываются.

« — Как же его зовут?

« — Слышали ли вы когда-нибудь о храбром графии де Бюсси?

« — Еще бы! отвечал я: — кто не знает славного Бюсси?

« — Так это он и был.

« — А госпожа вата?

« — Моя госпожа замужем.

« — Что за беда! можно быть замуягем, верной супругой и, вмъете с тем, думать иногда о красавцп, с которым нечаянно встретишься... особенно, когда этот красавец был ранен и лежал ь нашей постели...

« — Да я и не говорю, чтоб моя барыня не думала о нем.

Яркая краска выступила на щеках Бюсси.

« — Мы дал; е говорим о нем, прибавила Гертруда: — когда остаемся однт..

— Добрая девушка! вскричал граф.

" — А что же вы о пем говорите? спросил я.

« — Я рассказываю моей госпояиБ о его подвигах; о них мне не трудно было узнать, потому что весь Париж толкует о ранах, которые он наносить и сам получает. Я даже пою ей песенку, которая в большой модб.

« — Знаю я эту песенку, отвъчад я.

Un beau chercheur de noise,

C'est le seigneur d'Amboise.

Tendre et fidele aussi,

C'est Monseigneur Bussy!

« — Так? i

« — Так, именно так! вскричала Гертруда. — И госпожа мол с утра до ночи твердит эту песенку.

Бюсси дружески пожал руку молодому врачу; невыразимосладостное ошущение проникло в душу его.

— А далее что? спросил он, — так человеке ненасытен в своих желанилх.

— Пока ничего. О! да я этнм не ограничусь; я еще более узнаю... Но не прогневайтесь, в один день... или, лучше сказать, в одну ночь всего не узнаешь!...

III. Отец И дочь.

рассказ Реми осчастливил Бюсси; он из него узнал две новости: — вопервых, что Диана uoпрежнему ненавидела графа Монсоро, и что она была более расположена к немусамому.

Кроме того, наивное расположение к нему молодого человека радовало его сердце. Во всех добрых, благородных ошущениях есть какаято таинственная сила, укрепляюшая все наши способности. тИем мы становимся лучше, тт.м чувствуем себя счастливее, а чем счастливее, тем становимся лучше.

Бюсси понял, что теперь не должно было терять времени, и что на него падала ответственность за каждую минуту продолжения горести бедного старика.

Сошед на двор, барок де Меридор селе на коня, для него нриготовленного. Бюсси также сел на другого коня, и, в сопровожден Реми, они выехали на улицу.

Изумление барона возрастало по мере того, как они приближались къ" СентАнтуанскоиУлице; двадцать лете прошло с тех пор, как оп не был в Париж!;, а потому все казалось ему изменившимся, новым.

Но вместе с изумлением возрастала и груеть старика, померетого, как он приближался к неведомой цели своего путешествия. — Как нриймет его герцог, и какие будут последствия этого горестного свидания?

Повремепам, он с изумлением смотрел на Бюсси, спрашивая себя, какое таинственное влеченис заставило его последовать за дворянином принца — виновника его горестен? Не поступил ли бы он с болыпим достоннством, отказавшись от свидания с герцогом анжупским и отправившись прямо в Лувр, чтоб иасть к ногам короля и рассказать ему обо всем? Чего хотел от него принц? Чем мог он утешить его? Не был ли он из тех, которые льстивыми словами на минуту облегчают нанесенный ими раны... раны, которые потом заставляют их страдать более прежнего?

Всадники въехали в СентАнтуаискуюУлицу. Бюсси, как искусный полководец, послал вперед Реми, чтоб приготовить обитательниц маленького домика к неожиданному посещению.

Годуэп обратился к Гертруде и воротился доложить своему господину, что путь был прочиииен, и что они не встретят никакого препятствия.

Читатели поймут, что вен эти переговоры шли шепотом.

Между тем, барон всматривался с изумлением.

— Как] спросил он: — неужели герцог ашкуйский живет здесь?

И подозрение проникло в душу его при виде маленького, скромного домика, к которому они подъехали.

— Не совсьм, отвечал Бюсси с веселой улыбкой: — не герцог живет здесь, а особа, которую он любил пекогда.

Лицо старого дворянина приняло мрачное выражение.

— Граф, еказа.и он: — остаиовив лошадь: — мы, провинциалы, не привыкли к вашим нарижским обыччям; ваше легкомыслие пугает нас простяковь. Мне кажется, если его высочеству герцогу анжуйскому угодно видеть баропа де Меридора, то он должен принять его в своем дворце, а не у одной нз своих любовниц. Притом же, прибавил старик съглубоким вздохом: — я удивляюсь, как вы, человек, повидимому, благородный, могли взять на себя поручение проводить старика в такой неблагопристойный дом?.. Не для того ли вы это делаете, чтоб дать мне понять, что моя бедная Диана была бы еще жива, еслиб, подобно хозяйке этого дома, предпочла позор смерти?

— Полноте, барон, сказал Бюсси с прямодушною улыбкой, которая была сильнеиишим убедительным средством его, чтоб склонить старика последовать за иим в Париж: — не делайте вперед ложных заключений. Клянусь вам честию, что вы ошибаетесь. Особа, которую вы сейчас увидите, совершеннодобродетельна и вполне достойна вашего уважения.

— Но кто же она?

— Она... она жена одного из знакомых вам дворян.

— В самом деле? Так зачем иге вы говорили, что принц любил ее?

— За тем, что я всегда говорю правду, барон: — извольте войти в дом и вы убедитесь, что я исполнил свое обещание.

— Берегитесь; я оплакивал возлюбленную дочь, а вы сказали мне: «пути Всевышнего неисповедимы!.. » Понимаете ли, что обещать мне утвшение — значить почти обещать мне, что для меня сотворится чудо?

— Войдите, барон, повторил Бюсси с тою же улыбкою, все» гда побеждавшею возражения старика.

Барон ь сошел ь с лд'ииа/нь

Гертруда выбежала ua порог и с изумлением глядела ua Годуона, Бюсси и старого барона, не постигая, кэким случаем эти три человека находились вместе.

— Доложи графине Монсоро, сказал молодой граф, что мосьё де Бюсси воротился и желает говорить с нею. — Но, ради Бога, прибаиил он шепотом: — не говори ей, кого я прцвел с собою.

— Графиня Монсоро! вскричал старик с изумлением: — графиня Монсоро!

— Извольте идти вперед, барон, сказал Бюсси, приглашая барона войти в коридор.

В то самое время, когда старик нетвердыми шагами шел по лестнице, вверху послышался' дрожащии голос Дианы.

— F. де Бюсси! говорила она: — проси, Гертруда, проси!

— Этот голос, вскричал барон, внезапно остановившись посреди лестницы: — этот голос! О, Боже мой! Боже моии!

— Идите же, барон, сказал Бюсси.

Но в то мгновение, когда барон, дрожа всеми членами, схватился за перилы, чтоб не упасть, вверху показалась Диана, озаренная светлым лучом солнца, пробивавшимся в отворенную дверь...

При эгом видении, казавшемся сверхъестественным, старик страшно вскрикнул протяну в вперед руки... Диана, готовившаяся уже броситься на шею к отцу, остановилась боязливо.

Протянувь руки, барон коснулся плеча Бюсси и оперся на иего.

— Диана жива! проговорил барои де Меридор: — Диана, моя Диана, жива! А мне сказали, что она умерла... о Боже мой!..

И старый воиии, принимавши! участие в стольких битвах, пощадивших его, старый дуб, пораженный громовым ударом нзвестия о смерти Дианы, атлеть, столь могущественно боровшипся с горестью — был внезапно уничтожен, нодавлен радостию, и еслиб не Бюсси, то он упал бы с лестницы пред видением, стоявшим нередь глазами его.

— Боже мой! вскричала Диана, быстро спускаясь но стуиеням, огделявшим ее от старика: — что сделалось с отцом моим, г. де Бюсси?

И испуганная внезапною бледностью и странным действием, нроизведениым на старого барона видом ее, вопрошала она Бюсси более взором, чем словами.

— Барон де Меридор считал вас умершею и оплакивал вас.

— Как! вскричала Диана: — и никто не открыл ь ему истины?

— Никто.

— О! нет, нет, никто! вскричал старик, вышед из минутного забытья: — никто! даже г. де Бюсси молчал!

— Неблагодарный! сказал молодой дворянин с выражещемъ кроткого упрека

— Да, да, неблагодарный! отвечал старик: — вы правы, потому что эта минута вознаграждаете меня за все мои страдания. О, Диана, милая Диана, продолжала оп, прижав одною рукою голову дочери к губам своим, а другую протягивал к Бюсси.

Потом, подняв вдруг голову, как бы пораженным горестным воспомпнанием или новою боязнию, которая вкралась в сердце его, не смотря на радость, служившую ему, так сказать, щитом, он сказал:

— Но, г. де Бюсси, вы сказали мн, что я увижусь с графиней Монсоро: гдк же она?

— Увы! произнесла с глубоким вздохом Диана.

Бюсси также вздохнул и отвечал с усилием:

— Она пред вами, барон; граф Монсоро зять ваш.

— Как! проговорил старик: — Монсоро твой муж, а никто, даже ты, Диана, не дала мнй знать об этом?

— Я не смиила писать к вам, батюшка, боясь, чтоб письмо не попалось в руки принца... Притом же, я думала, что вы все знаете.

— Но к чему, для чего вся эта таинственность? спросил старый барон.

— Тут скрывается чтото непостижимое, вскричала Диана. — Зачем г. Монсоро оставлял вас в том мнении, что я умерла? зачем скрывал он от вас брак наш?

Барон, как бы страшась проникнуть тайну, боязливо вопрошал взоромии сверкавшие глаза дочери и задумчивый взгляд. Бюсси.

Вся эта сцена происходила на лестнице.

— Монсоро мой зять! проговорил барон де Меридор, покачивая головой.

— Чему же вы удивляетесь? возразила Диана с нбжным упрекомь: — не вы ли сами приказали мш, пыиидти за него, батюшка?

— Да; но только в таком случае, еслиб он спас тебя.

— Он спас меня, отвечала Диана, входя в залу и с мрачным видом опустившись в кресло. — Он спас меня... не от несчастия, но от позора.

— Так зачиим же он не иаписал ми, что ты жива? Ведь оп знал, какие горькия слезы проливал я? сказал старик. — Я умирал с горя, между тем, как одно слово могло возвратить мн в жизнь... и он молчал!

— О! в этом скрывается черное намерение! вскричала Диана. — Батюшка, я не расстанусь более с вами; г. де Бюсси, вы защитите нас, не правда ли?

— Увы, графиня! отвечал молодой человек, поклонившись: — я не нмъю права мт.шаться в ваши семепные тайны. Видя странное поведение вашего супруга, я должен был найти вам защитника, которому вы могли бы ввериться.,. За эгимъто зашигником издил в Меридор. Теперь же, когда вы с нимх, я должен удалиться.

— Оггь прав, печально проговорил старик. — Г. Монсоро страшился гнева герцога анжуйского, г. де Бюсси не хочет навлечь иа себя его же гнева.

Диана бросила иа молодого чедовека взгляд, выражавший: «неужели тот, которого зовут храбрым Бюсси, может бояться герцога анжуйского, как боится его граф Монсоро?

Бюсси понял взгляд Дианы и улыбнулся.

— Барон, сказал он: — простите мне странную просьбу... я делаю ее с намерением услужить вам.

Барон и Диана смотрели на Бюсси.

— Спросите, барон, продолжал Бюсси: — графиню Монсоро...

Он ироизнес последние слова с ударением, но заметив, что Диана побледнела, он сжалился над нею и продолжал:

— Спросите вашу дочь, счастлива лн она браком, совершившимся по вашему приказании и по ее согласию?

Диана сложила руки и не могла удержать слвз. Это быль единственный ответ ее на вопрос Бюсси. Яснее опа и не могла отвечать.

На глазах старого барона выступили слезы. Он начинал уже понимать, что дружба его к Монсоро, быть может, слишкомъопромстчивая, была одною из главнейших причин и. несчастия его дочери.

— Теперь, продолжал Бюсси: — скажите, барон, правда ли, что никакая хитрость, никакое насилие не заставили вас отдать руку вашей дочери графу Монсоро?

— Правда; я добровольно обещал ему руку Дианы, если он спасет ее.

— Он точно спас ее; следовательно, мне не зачем спрашивать, намерены ли вы не отпираться от дапного слова.

— Вы лучше всякого другого знаете, что вслкий, а тем более дворянин, должен исполнять обещанное. Граф Монсоро спас мою дочь; следовательно, моя дочь принадлежите графу Монсоро.

— Ах! проговорила молодая женщина: — зачем я не умерла!

— Графиня! сказал Бюсси: — вы видите, что я был правь, когда говорил, что здесь мне нечего более делать. Барон отдал вашу руку графу Монсоро, а вы обыцали ему отдать и сердце, когда увидитесь с отцом своим.

— Не терзайте меня, де Бюсси, вскричала графиня Монсоро, приблизившись к молодому человеку: — отец мой не знает, что я боюсь этого человека; отец мой не знает, что я ненавижу его; отец мой думает, что он мой спаситель... а я, я вижу, я угадываю инстинктивно, что он мой палач!

— Диана!.. Диана! вскричал барон: — он спас тебя!

— Да, вскричал Бюсси, вышед из границ осторожности, в которых он доиьхьпор оставался. — Но если опасность была не так велика1, как вы думаете, еёли опасиости. была мнимая, если... выслушайте меня, барон: во всем этом скрывается какаято тайна, которую я должен разгадать, и разгадаю. Но поверьте, еслиб я был на местт. г. Монсоро, еелнб мне: судьба даровала счастие спасти вашу дочь от безчестия, — я, вьрно, не потребовал!, бы от нея платы за эту услугу!

— Оп любил ь ее. сказал барон де ЭДеридор, попимая всю гнусность иоведения Монсоро, по стараясь извинить его: — любви можно простить многое. '

— А развт. я... вскричал Бюсси, но внезапно опомнившись, замолчал, и только молния, блеснувшая из ь глаз, досказала мысль его.

Диана поняла его.

— Вы меня поняли, сказала она, покраенвв: — не правда ли? вы требовали, чтоб я назвала вас другом, братом... друг мой, брат мой, неужели вы еще будете отказываться покровительствовать мне?

— Но герцог апжуиискиии! герцог анжуйский! говорил старпк, который страшился только гпвва принца.

— Я не из тех, которых может испугать гнлв приищев, отвечал молодой человек: — и если не ошибаюсь, нам и нечего опасаться этого гнт.ва; если вам угодно, барон, я вас так подружу с герцогомь, что он сам защитить вас от графа Монсоро, настоящого врага вашего, повьрьте мив; только с этой стороны угрожает вам опасность неведомая, по страшная, невидимая, но неизбежная.

— Бее погибло, если герцог узнает, что Диана жива! вскричал старик.

— Вижу, вскричал Бюсси: — что, несмотря на вс'В мои увг.рения, вы более доверяете гну Монсоро, нежели мне. Оставимте это; отвергайте мое предложение, барон, отвергайте всеенльного защитника, которого я предлагали вам. Предайтесь в руки человека, так хорошо заслужившего вашу доверенность. Я уже сказал вам: я исполнил свой долг, и мве здесь нечего болке делать. Прощайте, барон; прощайте, графиня; вы никогда более не увидите меня...

— О! вскричала Диана, схватив руку молодого человека: — разве я колебалась? разве я довьряла ему? ИГвт! на колвнлх умоляю вас, пе покидайте меня.

Бюсси схватись умолягощия руки Дианы, и весь гпъв его упал подобно спегу, тающему на вершпнах гор при теплой улыбке мапского солнца.

— Да, графиня! сказал Бюсси: — да, я принимаю святую обязанность, которую вы на менее возлагаете; я сейчас же отправлюсь к принцу, уехавшему, говорят, с королем на богомолье ви не пройдет трех дней, как возвращусь с утещи» Шартр, гсльньщи извеетиямн, или/ — я не буду Бюсси!

И, нодоинед к Диан, он еказал ей голосомь гихимь, но дышавшим страстию:

— Мы теперь соединились против графа де Монсоро; не забывайте, что не он привел к вам отца...

II, пожав еще раз руку барона, он вышел нз комнаты.

IV. Как брат брат Горанфло Горанфло ПРОСНУЛСЯ И КАК КАК БЫЛ БЫЛ ПРИНЯТ В МОНАСТЫРЬ.

Мы рассталпсь с иашим приятелем Шико, когда он стоял в восторге пред богатырскнм сном и звучным храпт.нием брата Горанфло; он сделал знак хозяину гостинницы, чтоб тотх удалился и унее свечу, наШазав ему сперва ни слова не говорить достойному брату о его отлучкь в десять часов вечера и возвращении в три часа утра.

Так как Бономё заметил, что всегда шут утощал мопаха и платил за него, то крайне уважал шута и старался всячески угождать ему. Оп обг.щяль Шико не говорить ни слова о проистествиях этой ночи, и удалился, оставив нриятелсй в темнот, по приказапию шута.

Вскоре Шико заметил, что брат Горанфло и храпел и говорнл в одно и то же время. Это было слт.дствием не угрызений совЪстп, а с.пнпкомъполного желудка.

Слова, произносимый монахом во сне, составляли страшную смьеь красноречия и вакхических изречений.

Однако, Шико понял, что в тсмнотт» ему весьматрудно будет возвратить брату Горанфло его одежду так, чтоб тот, проснувшись, ничего не заметил; и точно, в темноте он мог нечаянно наступить на один из огромных членовти монаха и тем разбудить его.

Вследствие этого размышления, Шико раздул уголья в намиие, чтоб несколько освьтить комиату.

В то же время, Горанфло иерестал храпеть и проговорил:

— Братья! подымается сильный ветер; это дуповение, вдох ч новляющее меня...

И он опять захраиъл.

Шико обождал нисколько секунд, и заметив, что Горанфло опять погрузился в летаргический сон, принялся снимать с него скатерть, в которую сам его закутал.

— Бррр! проворчал Горанфло: — холодно! Чего доброго, випоград не созрт.ет.

Шико остановился на мипуту ц потом опять продолжал \ще чатое дыо,

— Вы знаете мое усердие, братия, продолжал монах: — я душой предаигь церкви и его свътлости герцогу де Гизу.

— Каналья! проворчал Шико.

— Это мое мигишие, продолжал Горанфло: — но неоспоримо...

— Что неоспоримо? спросиль Щнкб, с усилием приподнявь монаха, чтоб надеть на него черный кафтан.

— Неоспоримо то, что человеку ст. вином не совладать; брат Горанфло долго боролся с вином, и наконец такинрсодолъл злое питие!

Шико пожал плечами.

Монах открыл один глазь и увндел над собою лицо Шико, показавшееся ему бледным и мрачным при слабом св/бгб.

— Не нужно мнБ ни привидениии, ни домовых, пе нужно! сказал монах, как бы разеуждая с духом, с которым заключав условие.

— Оп мертвецкипьяи, сказал Шико, продолжая завертывать Горанфло в длнниыл полы егсЛилатья и натягивая ему капюшон на голову.

— А! вог ото дело! Церковный сторож плотнве затворил двери, и теперь нет больше сквозного ветра.

— Теперь, пожалуии, просыпайся, коЛи хочешь, проговорил Шико: — мне все равно.

— Небо услышало мои молитвы, ворчал монах: — аквплон, угрожавший винограду, превратился в тихий зефпр.

— Аминь! сказал Шико.

расставив пустые бутылки и грязные тарелки в живописном порядке, подложив под голову салфетки и покрывшись скатертью, он лег возле своего приятеля и заснул.

Дневной еввт, падавший ему прямо в глаза, и рьзкий голос хозяина, бранившого своих новаренков, разогиали сон брата Горанфло.

Он приподнялся, не без труда усълсл на полу и сталь озираться. Сначала, его поразил многозначительный беспорядок разбросанной посуды, потом Шико, который, притворясь сплщим, храпел, но в то же время внимательно следил за вевми движениями монаха.

— рассввло! вскричал Горанфло: — согЫеи! неужто я проспал всю ночь?

Потом, подумав с минуту, он продолжал:

— А мопастырь? огого!

И он стал застегиваться, чего Шико, одт.вал его, не мог сделать.

— Все равно, продолжал он: — мне снились странные пещи: иие казалось, что я умер и был завернут в саван, запятнаныыии кровью.

Горанфло не совсем ошибался: проснувшись в половник мочи, ов принял простыню, в которую был заверпут, за гаваи, а капли пролнтого вина — за кровь.

— По счастию, это быль однп только соп, подумал Горанфло, снова осматриваясь.

Взор его остановился на Шико, который, замьтпв, что монах глядп.и на него, захрапьл громче прежплго.

— Чудная вещь быть пьяным! сказал Горанфло, с восторгом смотря на Шико: — как он счастлив, что может спокойпо спать! Ах, он совершенно свободен; а я!..

И он испустпл вздох, заглушившип храпение Шико и, вероятно, разбуднвший бы Гасконца, еслпб тот въсамомъдг.лг. спал.

— Не разбудить ли его? продолжал монах: — он может подать миг. хорошиии совет.

Шико захраппл так, что окна задрожали.

— Нет, продолжал Горанфло: — я и без него наииду какую-нибудь ловкую отговорку. Но во всяком случаи, мп трудно будет избавиться от ареста... Арест бы ещо ничего, да на хлеб и на воду посадлт... Пыли бы у меня деньги, так я подкуиил бы брата стража...

Услышав эти слова, Шико очепьосторожно и ловко вытаипил из кармана довольнотугонабнтый кошелек и спрлтал его под себя.

Эта предосторожность не был, а лишнею, потому что Горанфло с унынием на лиц приближался к своему приятелю, произнося задумчиво:

— Еслибь он пе спал, так навт.рное одолжил бы мин экю; но я не хочу нарушать его сна... а потому сам возьму...

С этими словами, Горанфло приблизился к Шико и тихонко запустил к нему в карман руку.

Шико продолжал хранить, пока приятель обгааривал его карманы.

— Странно! сказал монаиь: — в карманах ничего нет... А! верно в шля tin...

Пока монах пополз к шляп, Шико тихонко высыпал деньги в руку и спрятал пустой кошелек в боковой карман нанталон.

— И в шляпт. ничего нет, сказал монах: — странно! Я, одпакоже, наверное знаю, что приятель мой Шико никогда не выходить со двора с пустыми карманами... Ах, старый Гасконец! прнбавил он с улыбкой, раскрывшей рот его до самых ушей: — я и забыл твои штаны.

И, опустив руку в карман панталон Шико, он вынул из него пустой кошелек.

— Господи! проговорил он: — кто же заплатить хозяину?

Это размышление произвело сильное впечатлт.ние на монаха, потому что он немедленно вскочил на ноги и шагом скорым, хотя еще нетвердым, вышел из комнаты, не говоря ни слова с хозяипом, проипел чрез кухню и выбежал на улицу.

Тогда Шико опустил деньги свои в кошелек, спрлтал кошелек в кармаи и, подошед к окну, в которое пробивался уже солнечный луч, погрузился в глубокия размышления, забыв о Горанфло.

Между тем, собиратель милостыни, закину в суму на спину, продолжал удаляться с выражением на лице, которое прохожие могли принять за благочестивое сммрение, но которое было следствием озабоченности: Горанфло придумывал отговорку, которая могла бы выручить его из беды.

Завиденные им издали монастырския ворота показались ему более мрачными, нежели когдалибо; толпа монахов, разгеваривавших на пороге и с беспокойством смотревших на все четыре стороны, показалась ему также дурным предзнаменованием.

Но едва он вышел из УлицыСенЖак, как движение монахов, увидевншх его, внушило ему невыразимую боязнь.

— Они гоВорят обо мне, подумал он: — они показывают на меня, ждут меня; виеня верпо проискали всю ночь; отсутствие мое наделало шума. Я погиб!

У него закружилась голова; ему пришла отчаянная мысль — бежать, бежать без оглядки; но некоторые из монахов шли уже к нему на встречу; бежать не было никакой возможности — его непременно догонять, свяжут, насильно повлекут в монастырь... Горанфло покорился своей судьбе.

Опустив голову, он шел иа встречу товарищам, которые остановились в нерешимости.

— Увы! подумал Горанфло: — они, кажется, не хотят знать меня.

Наконец, один из монахов пошел на встречу к Горанфло и сказал:

— Бедный брат наш!

Горанфло вздохнул и поднялт. глаза к небу.

— Вы знаете, что приор вас ждет? сказал другой.

— Ах, Боже мой!

— Да, Боже моии! прибавил.третий: — он сказал, чтоб вас привели к нему, лишь только вы вернетесь.

— Этогото я и опасался, проговорил Горанфло.

И ни жив, ни мертв, он вошел в монастырь; дверь со скрипом затворилась за ним.

— А, это вы! вскричал брат-привратник: — ступайте скорее, вас требует к себе настоятель, почтенный приор наш ЖозеФ Фулон.

И, взяв Горанфло за руку, брат-привратник повел, или, лучше сказать, потащнл его к приору.

Там тоже за ним затворили двери.

Горанфло опустил глаза, боясь встретить разгневанный взор аббата; ему казалось, что весь мир покинул его, и что он находился в полной власти начальника, по справедливости разгнвваппого.

— А! наконец-то я вас догкдался! сказал аббать.

— Преподобный отец... проговорил монах,

— Сколько безиокоииств вы нам прнчиияете! сказал приор.

— Вы слишком милостивы, преподобный отец, возразил Горанфло, иснонимавшш, что было причиною снисходительности, которой ои никак не ожидал.

— Вы боялись воротиться в монастырь, после того, что произошло вт. прошлую ночь, не правда ли?

— Признаюсь, я не смел воротиться, отвечал монах, на лбу которого выступил холодный пот.

— Ах, любезный брат, любезный брат! вы поступили неблагоразумно, вы погорячились, сказал аббат.

— Позвольте мне объяснить вам, почтенный отец...

— К чему тут объяснениа? Ваш ноступок...

— Вы не требуете объяснений? Тем лучше, сказал Горанфло: — потому что я находился в затрудпении...

— Я вполне понимаю ваше затруднительное положение. Вы были увлечены мииутным энтузиазмом... Конечно, эигузиазмь святое чувство, святая добродетель... но и добродетели, употребленные во зло, становятся пороками... поступки самые благородные; будучи преувеличены, заслуживают порицания...

— Позвольте, преподобный отец, сказал Горанфло: — теперь я ничего не понимаю. О каком поступке изволите вы говорить?

— Я говорю о вашем поведении в прошедшую ночь.

— Где?

— В монастырь.

— Ага! в монастыре?

— Да, да.

Горанфло почесал себе кончик носа. Оя начинал понимать, что дут было какоето недоразумение.

— Я такой же ревностный католик, как и вы;.не смотря на то, смелость ваша испугала меня.

— Моя смелость? спросил Горанфло: — так вы думаете, что я был оченьсмел?

— Более, нежели смелы, сын мой; вы были дерзки.

— Увы! отец мой, простите человеку, не вполне еще преодолевшему свои страсти; но я исправлюсь, непремьно исправлюсь.

— ВЬрю; однако выходка ваша может иметь весьмадурные последетвия для вас и для пас. Еслиб все это дело произошло между нами, так ничего бы; но...

— Как! вскричал Горанфло: — неужели оно известно и вив стей монастырских?

— Конечно; ведь вы знаете, что тут было более ста миряи, которые не проронили ни одного слова из вашей речи.

— Из моей рвчи? повторил Горанфло, более и более изумленный.

— Надобно отдать вам справедливость, — рт.чь была прекрасна; я очень хорошо понимаю, что рукоплескания увлекли вас, что общее одобрение увеличило ваше вдохновеиие; но вы решились предложить открытое шествие но нарижским улицам; вы объявили, что сами решитесь явиться в полном вооружении, чтоб вызвать на правое дело всех православных католиков... признайтесь, это уж черезчур смело!

Горанфло смотрел на настоятеля глазами, в которых выражалось сильнейшее изумление.

— Остается одно средство поправить все дело, продолжал приор. — Религиозныии дух, исгиолняиоициии ваше великодушное сердце, ыожет повредить вам в Париж, гд столько злых, ожесточенных против вас. Я желаю, чтоб вы отправились...

— Куда, почтенный отец? снроснл Горанфло, в полном убеждении, что его пошлют прямо в какой-нибудь подвал.

— В провнпцию.

— В изгнаиие? вскричал Горанфло.

— Но здесь вы подвергаетесь опасности, любезныии брат.

— Какой опасности?

— Вас предадут уголовному суду и осудят на вечное заточение, если не на смерть!

Горанфло страшно побледнел; оп не мог постигнуть, отчего за ночь, проведенную вн монастыря, ему угрожали вечным заточением и даже смертною казнию.

— Между тем, как, подчиняясь этому временному изгнанию, любезнъший брат, вы не только спасаетесь от грозящей вам опасности, по вам представляется еще средство водрузить знамя веры в провинции: то, что вы говорили и предлагали в эту ночь, опасно и почтиневозможно в присутствии короля и его проклятых миньнонов; в провинции же — дело иное. Уезжайте же скорее, брат Горанфло; может быть уже поздно... может быть, стражам дано уже приказапие арестовать вас.

— Ой, ой! Что это вы говорите, преподобный отец? проговорил монах, озираясь с ужасом: — какое мн дело до стражеии?

— Вам до них нет никакого дела; но, может быть, им до вас есть дело.

— Стало быть, на меня уж донесли? спросил Горанфло.

— Я почти уверен в том. Уезжайте же, уезжайте скорее.

— Уезжать? Это легко сказать, преподобный отец! произнес Горанфло с горестью. — А чем я буду жить?

— Чем? Ведь вы собиратель милостыни этого монастыря? Вот вам и средства. До сих пор, вы собирали для других: теперь будете собирать для себя. Впрочем, вам нечего беспокоиться! идеи и система, которые вы развили, доставят вам стольких ириверженцев в провинции, что вы ни в чем не будете нуждаться... Поступайте, ступайте! И не возвращайтесь, пока вае не позовут.

Нежно и дружески обняв брата Горанфло, приор проводила его до двери своей келльи.

Там собрались нет. братья, в ожидании появления Горанфло.

Едва он показался, как все бросились к нему на встречу, каждый хотьл прикоснуться к рукам, к шее, к платью его. Некоторые даже прикладывались к пол г. его одежды.

— Прощайте, говорил один, прижимая его к сердцу: — прощайте, вы, святой человек; не забывайте меня в своих молитвах.

— Будтобы? подумал Горанфло: — неужто я в самом деле святой человек?

— Прощайте, говорил другой, пожимая ему руку: — прощайте, мужественный поборнвк веры! прощайте!

— Прощай, мученик! говорил ему третий, и.алуя конец веревки, которою Горанфло был опоясан: — мы блуждаем во мрак; но скоро проглянет свет истины.

Переходя из рук в руки, из объятий в объятия, от поцалуев к поцалуям, Горанфло доипел до двери, ведшей на улицу, его выпихнули, и опять дверь со скрипом затворилась ним...

Горанфло иосмотрг.л на дверь с выражением, которого невозможно описать и, пятясь назад, выпиел из Парижа.

Подошед к заставь, он остановился, перевел дух и проворчал:

— Чорт возьми! они всЬ с ума сошли; а если нет, так прости, Господи, мое прегрешение, я сам рехнулся!..

V. Как брат Горанфло убвдился, что он лунатик, а как ГОРЬКО ОПЛАКИВАЛ!. ОПЛАКИВАЛ!. ЭТОТ ЭТОТ НЕДУГ.

До злополучного дня, когда бедный монах подвергся неожиданному гопению, брат Горанфло вел жизнь созерцательную, тоесть, выходил утром рано, когда ему хотелось подышать воздухом, — поздно, когда проспит; не полагаясь на монастырскую кухню, он позволял себе иногда некоторые дополнения к ней, но и то только в таком случае, если благочестивые прихожане подавали милостыню монетой; тогда он уделял себ частицу из этой милостыни и заходил в гостиницу «Рога Изобилия»; вечером же возвращался в монастырь. Правда, угошал его иногда и приятель его, Шико; но Гасконец был большой чудак. Иногда он встречался с монахом дней пятьшесть сряду, а потом исчезал на две ыедели, на месяце, на полтора. В это время Шико оставался неотлучно при короле, или сам предпринимал какоенибудь путешествие. Следовательно, Горанфло был один из тех монахов, для которых мир начинался с настоятеля и кончался с пустым котлом в кухне; ему никогда и в ум не приходило, чтоб когда-нибудь ему пришлось отправиться в дальний путь искать приключений.

Добро бы у него были деньги — а то нет; ответе настоятеля был нрост и ясен:

— Ищи и обрящешь.

Горанфло, подумав, что ему надобно будет долго искать, устал заранее, не приступив еще к поискам.

Однако, главное дело состояло в том, чтоб прежде всего избавиться от опасности, неизвестной, но великой, суДя по словам приора. Бедный монах был не из тех, которые могут скрыть свою Фигуру и спастись от преследованы'! какимъшибудь ловким преврашением, и потому он решился бежать, и скоро мииовал заставу, стараясь не быть замеченным часовыми.

Но, вышед в чистое поле, удалившись на пятьсот шагов от городских ворот, увидев на краю канавы первую весеннюю травку, вызываемую теплыми солнечными лучами, заметив, что перед ним, направо и налево, было уединение, тишина, пустыня, а только сзади слышался еще гул многолгодного города, — он сел на краии канавы, упер мясистый подбородок на толстую, жирную ладон, почесал указательным пальцем конец лоснившагося своего носа и погрузился в размышления, сопровождаемые глубокими вздохами.

Горанфло вздыхал чаще и глубже померетого, как время приближалось кь девяти часам — тоесть к обеденному времени в монастырь, потому что монахи, отсталые от просвещения, как и надлежит быть людям, отсталым от всего мирского, следовали еще, в 1578 году, примеру доброго короля Карла V, обедавшого в восемь часов утра, тотчас после обедни.

Столь же трудно было бы сосчитать песчинки, гонимые ветром на берегу морском во время бури, как исчислить различны;! мысли, развивавшияся одне за другими в уме голодного Горанфло.

Первая мысль, от которой он с большим трудом мог отказаться, была — воротиться в Париж, идти прямо в монастырь, объявить настоятелю, что он решительно предпочитает заточение изгнанию, что он даже согласен подвергнуться бичеваныо, лишь бы его кормили, хоть только пять раз в день, не более.

За этою мыслиго, мучившею бедпого монаха добрую четверть часа, в уме его родилась другая, более благоразумная: он хотел идти прямо в гостиницу РоиаИзобилия, рассказать Шико, который, вероятно, еще спал, о своом бедсгвенном положении, виновником которого был искусите.иьГасконец, попросить помощи у великодушного друга.

Эта мысль не покидала Горанфло также в продолжении четверти часа.

Наконец, третья мысль была смелее двух первых: монах хотел обойдти вокруг столицы, воротиться в нее чрез СенЖерменскияВорота или НельскуюБашыю и тайком продолжать собирать милостыню. Он зииа.ит. все теплые места, зажиточные уголки, переулочки, где некоторый благочестивые старушки всегда держали в запасе какого-нибудь жириого каплуна для собирателя милостыни; признательная память рисовала ему хорошенький домик с крылечком, где, въпродолжение целого лета, готовились разные варенья, добрая доля которых всегда доставалась братусобирателю. Надобно сказать, что мысли братаГоранфло были преимущественно обращены к удовольствиям стола и наслаждениям спа, так что оигь иногда не безь боязни помышлял о том дне, когда против него восстанут два страшные обвинителя: обжорливость и леность. ОднакоЖе почтенный монах, не смотря на означенную боязнь, продолжал. спускаться в бездну, на дни которой беспрестанно ревут, как Харибда и сцилла, эти два смертные греха.

Последняя мысль понравилась ему более других; этот род жизни казался ему именно тем, для которого он был рождень; но чтоб привести этумысль в исполнение, надобно было остаться в Париже; чтоб вести этот род жизпн, надобно было ежеминутно рисковать повстречаться со стражами, сержантами, духовным начальством.

Притом же, тут представлялось другое преиятствие: казначеи МонастыряСв.Женевьевы был человеке заботливый, следовательно, он не замедлит назначить нового братасобирателя, и Горанфло рисковал повстречаться с товарищем, который имел бы над ним большое преимущество, исполняя свою законную обязанность.

Горанфло затреаетал при этой мысли, — и было от чего!

Вдруг он увидел за городскими воротами всадника; всадник подъехал во весь галоп к маленькому домику, находившемуся во сте шагах от того места, где сидел Горанфло, — постучался в ворота и, минуту спустя, исчез за ними вместе с коием своим.

Горанфло заметил это обстоятельство только потому, что позавидовал счастию всадника, у которого была лошадь и который, следовательно, мог продать ее и на вырученные деньги утолить свой голод. Но через минуту, всадник, — Горанфло узнал его по плащу, — вышел из дома и спрятался между кустарником и кучей каменьев, лежавших в нвскольких шагах от дома.

— Он, кажется, затевает чтото педоброе, проворчал Горанфло. — Еслнб я сам не боялся стражи, так пошел бы предуведомить ее; или, есдиб я быль похрабрее, так сам бы разделался с злоумышленником.

В это время, чеЛовВк, прятавшийся за каменьями и осматривавтийся с беспокойством, заметил Горанфло, сидввшого на прежнем мветв и вь том же положении. Это обстоятельство было ему, повидимому, неприятио; он стал прохаживаться за каменьями с притворною беспечностью.

— Вот странно, проворчал Горавфло: — вот странно... Я как будто знаю эту Фигуру... так и есть!.. Но нет, нет, невозможно.

В это мгновение, незнакомец, стоявший спиною к Горанфло, вдруг присел, как будто бы ноги его вдруг подкосились. Он услышал стук лошадей, провзжавших под сводом городских ворот.

И точно, три человека — двое казались слугами, — три добрые мула и три огромные чемодана медленно выезжали пз Парижа. Лишьтолько подсматривавшиии незнакомец завидел их, как лрисел еще ниже и на четвереньках пополз до кустарника, куда забился точно охотник на сторожке.

Кавалькада проехала, не заметив его, между темь, как онии, казалось, пожирал глазами всадников.

— Я воспрепятствовал преступлеиию, подумал Горанфло: — и присутствие мое на большой дороге в эту минуту было оченькстати.

Когда всадники проехали, незнакомец воротился в доме.

— Ладно! подумал Горанфло: — это обстоятельство доставить мне то, о чем я так долго думал. Если человек прячется, — значить, не хочет, чтоб его видели. Следовательно, я открыл тайну, и хоть бы она стояла не более шести деньё, потребую за нее выкупа.

И не теряя времени, Горанфло направился к дому; но по мер'В приближения к нему, припоминал воинственный вид всадника, длинную шпагу его и грозный взгляд, которым он преследовал кавалькаду. Монах остановился, почесал пост, и сказал:

— Н'Вт, напрасно; такого человека нескоро настращаешь.

У двери дома, Горанфло совершенно убедился в этом мнении, в оставив нос, принялся почесываться за ухом.

Вдруг лицо его прояснило.

— Э! славпая мысль! сказал он.

Пробуждение мысли в тяжелом уме Горанфло было такое чудо, что он сам не мог понять, откуда взялась эта мысль; но а в то время уже знали послеовицу: нужда солому ломит.

— Мысль, повторил он: — да еще какая!.. Я скажу ему: дворянин, у каждого человека есть свои намерения, желания, свои надежды; дайте мне что-нибудь, и я помолюсь, чтоб ваши желания исполнились. Если намерения его дурны, в чем я в не сомневаюсь, то ему вдвое нужнее молитвы; следовательно, он даст мве двойную милостыню. Я же представлю этот случай первому богослову, которого встречу: нужно ла молиться за неизвестный намерения, особенно, если они кажутся нам сомнительными? Что скажет богослов, то я и сделаю; следовательно, вся ответственность падет на него; а если встречу богослова... ну, так молиться не буду, ибо нахожусь в сомигыиин. Но во всяком случае, я позавтракаю на деиьги злоумышленника. Это позволительно.

рассудив таким образом, Горанфло прислонился к стене и стал ждать.

Пять минуть спустя, ворота отворились; всадникь выехал.

Горанфло приблизился.

— Дворянин, сказал он: — прочитаю пять pater и пять аие за нась и за исполнен ии ваших желаний.

Незнакомец обратился лицом к Горанфло и вскричал:

— Горанфло!

— Мосьё Шико! вскричал монах, остолбенев.

— Куда ты идешь? спросил Шико.

— Самт. не знаю; а вы?

— Я знаю, куда еду, отвечал Шико: — куда глаз.т глядят.

— Далеко?

— Как вздумается. Но так как ты, почтепнейипий брат, не хочешь сказать мне, куда идешь, так я подозреваю тебя...

— ь В чем?

— В том, что ты за мнони подсматриваешь.

— ГосподиНладыко! Стану ли я за вами иодсматривать? Сохрани меня Боже! Я видел — а не подсматривал.

— Что ты видел?

— Как вы поджидали кавалькаду.

— Ты не в своем уме.

— А что же вы делали за каменьями?

— Слушай, Горанфло, я хочу выстроить себе дом за городом; эти камни мои, и я осматривал, крепки ли они.

— Это другое дело, отвечал монах, не поверив uu одному слову из всего сказанного: — следовательно, я ошибся.

— Но что же ты делаешь за городом?

— Увы, г. Шико! я бедный изгнаниик, отвечал Горанфло с глубоким вздохом.

— Что? спросил Шико.

— Я бедный нзгнанник.

И Горанфло выпрямился, принят, гордую позу человека, которому важное событие дает право на сострадание ближних.

— Братия изгоняют меня из среды своей, продолжал он: — я исключен из общества их, проклят!

— Неужели? да за что же?

— Послушайте, г. Шико, сказал монах, положив руку сердце: — хоть верьте, хоть не верьте... но, вот вам Бог, я сам не знаю, за что!

— Уж пе застали ли вас в прошлую ночь в... волокитстве?

— Жестокая шутка! отвечал Горанфло: — будто вы не знаете, что л лелал в прошлую ночь.

— Тоесть, я знаю, что вы делали огь восьми до десяти часов: но от десяти до трех — не знаю.

— Что такое? от десяти до трех?

— Разумеется; в десять часов вы вышли.

— Я? сказал Горанфло, вытаращи в на Гасконца безсмысленные глаза.

— Вы вышли... будто не помните! Я еще спросил, куда вы идете.

— Куда иду?.. И вы точно спросили?

— Спросил.

— И я вам отвечал?

— Вы отииеча.ш, что идете говорить речь.

— Странно... это оченьвозможно, проговорил Горанфло, вполовину убежденный.

— Еще бы невозможно! вы даже сказала мне часть вашей речи, — она была оченьдлинна.

— Она была в трех частях, по правилам, предписываемым Аристотелем.

— Вы говорили отчаянные вещи против короля Генриха.

— Неужто?

— Такия отчаянные, что я опасаюсь, чтоб вас не арестовали, как возмутителя.

— Г. Шико, вы открываете мне глаза; по были ли они у меня открыты, когда я говорил с вами?

— Были; только взгляд их был неподвижен, ужасен: казалось, вы говорили во сне, хотя и с открыми глазами...

— Гм! однако я проснулсятаки в гостинице Рога Изобилия... Это как случилось?

— Что же в этом уднвительного?

— Как, что удивителыиого? Ведь вы сами говорите, что я ушел в десять часов и.з гоетинницы.

— Ушли; но вы вернулись в три часа; в доказательство этого я даже скажу вам, что вы не затворили за собою двери, так что я весь продрог.

— И я тоже, сказал Горанфло: — помню, помню,

— Ну, видите ли?

— Если вы говорите правду...

— Как! говорю ли я правду? Да спросите хоть хозяина, Бономё.

— Бономё?

— Ну, да; он отворял вам двери. Еще надобно сказать, что вы так важничали, когда вернулись, что я был вынужден сказать вам: — Фи, брат Горанфло, гордость большой порок, особенно в тебе.

А чем же я гордился?

—

— Успехом своей рьчи, похвалами Гиза, кардинала и герцога маииеишского, которого да сохранить Господь, прибавил Шико, приподняв шляпу.

— Ыу, теперь я вес понимаю! вскричал Горанфло, всплеснув руками.

— Слава Богу! Итак, вы сознаетесь, что были в обществе... какъбишь его... да, да, в обшествь евлтого союза. Были?

Горанфло опустил голову на груль и жалобно застонал.

— Я лунатик, проговорнл он: — я давно уже замичаю в себе этот недуг...

— Лунатик? спросил Шико: — что это значить?

— Это значит, отвечал Горанфло: — что во мн дух преобладает!, над плотию до такой степени, что когда плоть спить, дух бодрствует и управляет плотию, которая, не смотря на оковывающиии ее сон, должна ему повиноваться.

— Ничего не понимаю! возразил Шико: — это, просто, какоето колдовство; скажите лучше, почтенньйшиии брат, что в ииас сидит нечистая сила! Виданное ли дело, чтоб челоиек во cul; ходил, размахивал руками, бранил короля, произносил отчаянный ричи?.. Нет, воля ваша, тут нечистая сила шалит... сгинь, окаянный! Vade retro satanas!

И Шико попятил назад своего коня.

4 Так и вы покидаете меня, г. Шико, Tu quoque, Brute! Ах, Боже. мойГВот уж оть вас-то я этого не ожидал!

И Горанфло в отчаянии всхлипывал.

Шико сжалился над его горестию.

— Ну, говори же, сказал он: — что тебе надо?

— Увы! и саы не знаю... Я с ума сойду., голова у меня полна, а ясивот пусть... Наставьте меня на путь истинный, г. Шико.

— Ты чтото говорил о путешествии?

— Говорил; тоесть, почтеннвйший отец приорь приказал мне отправиться в путь.

— Куда? спросил Шико.

— Куда мн'13 вздумается, отвьча.и Горанфло.

— А куда же тебь вздумается?

— Не знаю, отвт.чал Горанфло, нодняв руки кь небу: — куда Бог велит!.. Г. Шико, одолжите мил, пожалуйста, два экю на дорогу.

— Только? Я сделаю для тебя больше, сказал Шико.

— А! Что же вы делаете?

— Ведь я сказал тёб, что и я путешествую.

— Да.

— Ну, так я беру тебя с собою.

Горанфло недоверчиво посмотрел на Гасконца, как бы думая, что он подшучивал над ним.

что вы будете слушаться

— Только с тсм условием, меня, Согласны?

— Согласен ли? вскричал Горанфло: — согласев ли?.. Однако, есть ли у вас деньги на дорогу?

— Смотрите, отвечал Шико, вынув тугонабитыии кошелек.

Горанфло прыгнул от радости.

— Сколько тут? спросил он.

— Стопятьдесят пистолей.

— А куда мы едем?

— Узнаешь.

— Когда позавтракаем?

— Сепчас.

— На чем же я поьду? спросил Горанфло с беспокойством.

— Не на моей лошади, corboeuf! ты раздавишь ее!

— Так как же мне быть?

— Оченьпросто; у тебя брюхо, как у силена; я куплю тебе осла.

— Вы мое солнышко, г. Шико... только выберите осла подюжее... вы мои благодетель!.. Гд же мы позавтракаем?

— Здьси., morbjeu, здесь! Иосмотрика эту дверь, и читай, если умеешь читать.

Они приблизились к гостинниц. Горанфло посмотрел по направлению пальца Шико и прочитал над дверью:

«Здесь окорока, яйца, пироги и бьлое вино.»

Трудно описать перемъиу, происшедшую в лице Горанфло: оно прояснилось; глаза его засверкали, рот полураскрылся и расширился до самых ушей, выставив на показ два ряда былых зубов. Наконец, он с признательностью поднял руку кверху и, покачиваясь со стороны на сторону, запел песенку.

— Славно пьто! вскричал Шико: — и чтоб не тратить понапрасну драгоценного времени, сядем ь поскорее за стол, любезвъйший брать. Я прикажу подать тебе эавтрак, а сам пойлу куплю осла.

VI. Как брат Горанфло путешествовал, сидя на осле, прозывавшемся Панюржем, и как во время путешествия

ОН УЗНАЛ мнопн вещи, которых не знал прежде.

Шико оттого так аиало заботился собственном желудке, что перед выходом из гостинницы Рога Изобилия порядочно ' позавтракал.

Он усадил брата Горанфло за стол, и ему начали подавать ветчину, яйца и вино. Горанфло ел с свойственными ему скоростью а аппеиииоми.

»

Между тем, Шико сам пошел справляться по соседству, не продает ли кто-нибудь осла; в деревни он нашел у одного крестьянина, между быком и лошадью, такого смирпого осла, какого нужно было брату Гораифло: этому животному было четыре года, цвета оно было буросерого, комплекции довольноплотной. В то время, осел стоял пе более двадцати ливров; Шико заплатил двадцатьдва ливра и был провожаем!, благословениями хозяина.

Когда Шико воротился ст. покупкой и ввел осла в ту самую комнату, в которой обедал Горанфло, почтенный брат, проглотив уже половину огромного пирога опорожнив третью бутылку вина, находился в таком приятном расположены» духа, что бросился на шею своему ослу, облобызал его в обе скулы и всунул ему в рот огромную корку хлеба. Осел заревель от удовольствия.

— Ого! сказал Горанфло: — да у него славиыии голос. Мы с иим можем спеть дуэт. Благодарю, друг Шико, благодарю.

И он нарек своего осла Панюржем.

Шико взгляиул на стол и увидел, что без зазрения совести мог оторвать своего товарища от обеда, и потому сказал тем голосом, которому Горанфло не мог противиться:

— Довольно, приятель, довольно! Пора в дорогу... В Мелёне мы будем полдничать.

Не смотря на повелительное несколькожосткое выражение своего голоса, Шико умвл смягчить приказанис обещанием, против которого Горанфло не дерзнул возражать. Он только новторил: и

— В Мелёне! в Мелёне!

И немедленно взобрался с номошию стула на своего осла, на котором, вместо седла, была кожаная подушечка с двумя ремнями, служившими вместо стремен. Горанфло уперся на ремни, в правую руку взлл поводья, левою подбоченился с важностию и вьгвхал из гостинницы...

Шико вскочил на своего коня с ловкостью искусного ездока, и оба всадника немедленно направились по дорогв в Мелён мелкой рысью.

.Проехав таким образом четыре льё, они остановились отдохпуть. Горанфло воспользовался прекрасной погодой, растянулся на травБ и заснул. Шико, с своей стороны, задумался и рассчитал, что ему нужно не менее двенадцати дней, чтоб проехать стодвенадцать льё.

Панюрж щипал куст волчца.

Шико покачал головой.

— Нельзя, проговорил он, смотря на Горанфло, храпевшего на траве, точно на мягком и) ховикь. — нельзя; если товарище хочет следовати. за мной, такт, должен ехать не по десяти, а по двенадцати льё в день.

III и к 6 толкиул Горанфло локтем, чтоб разбудить его о сообщить ему свое иамерение.

Горанфло открыл глаза. 1

— Что? мы в Мелён? спросил опт». — Тем лучше; я проголодался.

— Нет еще, отвечал Шико: — затем-то я и разбудил вас; мы должны торопиться в Мелёп. Мы едем слишком тихо, ventre de biche! слишкомътихо!

— Что же за беда, г. Шико, что мы едем тихо?... Будто вы не знаете, как трудно идти вь гору? Да и к чему иам торопиться? кто пас знает? чем долее будет наше путешествие, темь долее мы будем вместе. Зачем мы путешествуем? Я — для распространения истинной веры; вы — для своего удовольствия. Чем тише МЫ будем ехать, тем легче мне будет распространять веру; чем тише мы будем ехать, тем боли.ше будет вам удовольствия. Я даже готов бы пробыть нисколько дней в Мелёие; там, говорят, водятся превкусные пироги, начиненные угрями, и я бы желал еделать добросовестное и беспристрастное сравнение между мелёнскими и другими пирогами. Что вы на это скажете, г. Шико?

— Я скажу, возразил Гаекопец: — что помоему лучше не полдничать в Мелёнв, а чтоб выиграть потерянное время, доехать до Монсоро и там уже заодно поужинать.

Горанфло безсмысленно посмотрел на своего товарища.

— Вперед! в путь, в путь! вскричал Шико.

Горанфло приподнялся, не вставая, однако, на ноги и жалобно простонал.

— Впрочем, если вы пе хотите ехать со мною, так воля ваша... я вас принуждать не стану, сказал Шико.

— Нет, нет! вскричал Горанфло в испуге: — нет, я поеду с вами, г. Шико; я не могу расстаться с вами.

— Ну, так не мешкайте! едем.

Горанфло поднел своего осла к столбику и влез на него, уже не верхом, а с боку, иадамский манер; оп уверял, что так будет удобнее разговаривать с Шико; в сущности же он ему догадался, что теперь они поедут скорее, и потому ему можно будет держаться за уши и за хвост осла.

Шико поскакал крупной рысью; осел побежал за его лошадью, оглашая воздух жалобным криком.

Горанфло находился в чрезвычайноиеприятном положепии. Повременам Шико вставал на стремена и осматривался: не замечая никого на дороге, он сильнее и сильнее погопял свою лошадь.

Заботясь только о том, как бы удержаться на осле, Горанфло сначала не обратил внимания на озабоченность Шико; но, малоjjoмалу усевшись, спросвл:

— Что или кого вы ищете, любезный Шико?

— Никого, отвечал он. — Я смотрю куда мы едем.

— Как куда? В Мелён. Ведь вы сами сказали; вы даже прибавили, что...

— Надо скорее ехать, скорее! сказал Шико, нришпорнв лошадь.

— Как, скорее? вскричал Горанфло: — ведь мы... скачем... рысью.... — В галоп, в галоп! сказал Гасконец, пустив лошадь свою в галоп.

Панюрж также пустился в галоп, вслед за лошадью, но с дурноскрываемым бешенством, пепредсказывавшим ничего доброго для его всадника.

Горанфло задыхался.

— Послупиаиитека... послеушайте... г. Шико... проговорил он с изумлепием: — так-то вы путешествуете... для своего удовольствия?.. Хорошо удовольствие!

— Скорее, скорее! кричал Шико.

— На гору трудно...

— Хорошие ездоки только на гору и скачут в галоп...

— Да ведь я не имею никаких иритязаний на звание хорошего ездока...

— Ну, так оставайтесь!

— Э, нет! ventre bleu! вскричал Горанфло: — ни за что!

— Так скачите в галоп! Живее!

И Шико опять пришиори.и лошадь.

— Панюрж задыхается, кричал Горанфло: — Панюрж сейчас повалится!..

— ' Так прощайте! отвечал Шико.

Горанфло хотелъбыло распроститься с Гасконцем, но всиомнил, что лошадь, которую он проклинал от души, несла себе причудливого человека, у которого был в кармане тугонабитый кошелек. Он покорился необходимости и, ударяя изо всей мочи каблуками осла, принудил его пуститься в галоп.

— Я загоню своего бедного Пангоржа, вскричал Горанфло плачевным голосом, желая хоть этим возбудить сострадательность Шико: — я непременно загоню его.

— Ничего, загони! отвечал Шико, на которого это важное, по ынению Горанфло, замечание не произвело ни маленшого впечат — ления: — загони; мы купим лошака.

Как бы поняв эти грозные слова, осел своротил с большой дороги и пустился бежать стороной.

— Помогите! кричал Горанфло: — помогите, я упаду в реку!

— Не беда, отвечал Шико: — я готов биться об заклад, что вы всплывете.

— О! проговорил Горанфло: — это убьет меня, я уверен. И вс эти иеприятности претерпеваю я за то, что природа создала меля л на гиком),!

Вдруг Шико, взъехав на вершину возвышения, разом остановил свою лошадь, так что она невольно попятилась.

Горанфло, как и.юхони ездок, продолжал скакать с розмаху, не будучи в состояпии остановить осла.

— Остановись, corboeuf! стоии! закричала ему Шико.

Но ослу пришла охота скакать в галоп; а нзвестно, что ослы чрезвычайно упрямы.

— Остановишься ли ты? крича. гь Шико: или, клянусь честью, я всажу тебе пулю в лоб.

— С каким дьяволом я связался! ворчал Горанфло: — что с ним сделалось?

Так как Шико продолжал кричать грозным голосом и так как Горанфло послышался уже свист пули, то оп спустился с осла наземь.

— Ага! проговорил он, не выпуская из рук поводья и тем заставив7 остановиться Панюржа: — перехитрил я тебя!

Горанфло начал взором искать Шико, чтоб прочесть на лицт» его выражение благоволения за свою ловкость.

Шико стоял за болыпим камнем и оттуда делал знаки брату Горанфло.

Эта предосторожность заставила Горанфло догадаться, что, вероятно, тут была какая-нибудь опасность. Он осмотрелся и увидел в пятнстах шагах от себя трех всадников, покоииио ехавших на мулах. С псрвого взгляда, он узнал трех путешественников, которые утром выехали из Парижа и за которыми Шико подсматривал из-за груды камней.

Шико обождал ь, пока путешественники не скрылись на повороте дороги; тогда он подъехал к своему товарищу, сидевшему на прежнем месте и невыпускавгаему из рук поводья Панюржа.

— Одиако, вскричал и, Гораифло, начиная терять терпение: — объясните же мне, наконец, г. Шико, что за комедию мы играем? Сначала надо было гиать во весь галоп, а теперь сиди, не трогайся с места!

— Друг мой, отвечал Шико: — я только хотел узнать, прыток ли ваш осел и не обманул ли меня продавец. Испытание кончено, и я совершеннодоволен.

Горанфло не поверил атому ответу и хотел уже отвечать Гасконцу, что он его не обмапет; но леность шепнула ему на ухо, чтоб он не вступал ни в какие рассуждения.

Итак, не скрывая своего неудовольствия, он только возразил:

— Пусть так; но я ужасно устал и проголодался.

— Я сам устал, отвечал Шико, приятельски ударив по плечу ГоранФ.ш: — я тоже проголодался, и в первой гостиниице, которая нам попадется...

— Что же? вскричал Горанфло, удерживая дыхание и не довьряя своему слуху.

— Мы закажем, продолжал Гасконец: — жарепого поросенка, фрпкассё из цыплят и кружку лучипого вина.

— Неужели? вскричал Горанфло: — вы не шутите?

— Честное слоно.

— В такоы случае, я опять готов скакать в галоп, сказал Горанфло, вставая. — Поедем, Панюрж; теб дадут отрубей.

Шико сел опять на лошадь, Горанфло повел своего осла под уздцы.

Вскоре обетованная гостиница представилась взорам путешественников!.. Она находилась между Корбелем и Мелёпом; но, к величайшему изумленно ГорапФ.ш, издали любовавшагося приятною наружностью гостиппицы, Шико приказа.и. ему взобраться на осла и поворотил в сторону, чтоб проехать за домом; впрочем, догадливость Горанфло быстро развивалась, и он объяснил себе причину новой причуды Гасконца: три мула путешественников, за которыми Шико, казалось, следовал, стояли перед дверьми гостиницы.

— Следовательно, все наше путешествие и обеденные часы зависят от этих проклятых путешественников? подумал Горанфло: — досадпо!

И он глубоко вздохпул.

Панюрж, заметив, что его своротили с прямой дороги, остановился и уперся передними ногами в землю, решившись не трогаться с места.

— Посмотрите, сказал Горанфло жалобным голосом: — осел не хочет двигаться вперед.

— А! он не хочет? сказали Шико: — так я же его подвину!

Он приблизился к дереву и отломил прямой и гибкиии сучок, толщиною в палец.

Панюрж был не из числа тех глупых животвых, которые не заботятся о том, что происходит вокруг них и понимают беду только тогда, когда она им сядет на спину. Он внимательно следил за всеми движениямв Шико, к которому начинал уже нитать должное уважение, и, угадав его намерение, лягнул задними ногами и побежал вперед легкой рысцой.

— Бежите! бежит! закричал Горанфло.

— Ничего, отвечал Шико: — в дороге добрый хлыст не лишняя вещь.

И Гасконец продолжал счищать листья с сучка.

VII. КаК БРАТ БРАТ ГоРАНФЛО ГоРАНФЛО ПРОМеНЯЛ ПРОМеНЯЛ ОСЛА ОСЛА НА НА ЛОШАКА, ЛО ШАКА НА НА ЛОШАДЬ.

Однако, похождения Горанфло приближались к концу, покрайнеймвр в этот день. Обьвхав стороной, они опять вывхали на большую дорогу и остановились в соседпей гостинницв, на расстоянии трех четвертей льё от первой. Шико взял комнату, выходившую окнами на дорогу, а заказал ужан, который им вскоре и подали. Но заметно было, что Шико мало заботился о вдв; он не переставал глядеть в окпо и прислушиваться к малейшему шуму. Эга заботливость продолжалась до десяти часов; но так как до тех пор никто не прог.зжаль, то Шико отошел от окна, приказав дать двойную порцию овса и отрубей лошади и ослу, чтоб на заре они были готовы к отъезду.

Услышав это приказание, Горанфло, дремавший после сытпого ужина, запитого достаточным количеством доброго вина, вздохнул.

— На зарв? спросил он.

— Э, ventre de biche! отвечал Шико: — ты, я думаю, привык вставать так рано.

— Да, человек рожден для труда, сказал его товарищ.

И, весьмадовольный этим изрвчением, Горанфло величественно пошел к постели, которую Шико, опасаясь какой-нибудь неосторожности с его стороны, приказал приготовить в той же комнатт».

На другой день, едва стало рассввтать, Шико встал, подоше.и к окну и, спрятавшись за запаввску, устремил взор на дорогу.

Вдруг послышался пиум, и Шико скоро отскочил от окна. По дорого 'иихали три всадника на мулах.

Гасконец тотчас же нодошел к Горанфло и пачал будить его.

. — Неужто мне не будет ни минуты покоя? проворчал Горанфло, проспавший всю ночь к а к убитый.

— Жпвве, живве! сказал Шико: — одевайтесь; пора ехать.

— А завтрак?

— Завтрак ждет нас по дорого в Монсоро.

— Что такое Монсоро? спросил Горанфло, весьмамало сввдуиций в географии.

— Монсоро, отвечал Гасконец: — город, в котором можно позавтракать. Понимаете?

— Понимаю, отвечал лаконически Горанфло.

— Так я пойду расплачиваться с хозяином, продолжал Гасконец: — через пять мииут ворочусь, и если вы Не будете готовы, так я уеду без вас.

Не смотря на строгий наказ Шико, ГоранФ.и6 одввался шесть минут, и потому, когда он выипел нз гостинницы, Гасконец уже отъезжал от нея.;

Горанфло взобрался на Папгоржа, и осел, подкрвпленпый двойною порциею овса и отрубеии, пустился в галоп без всякого праглашеаия и вскоре догнал лошадь Гаскопца.

Шико стоил на стременах и глядьл вдаль.

Горанфло также приподнялся и увидьл на горизоптЬ трех всадпиковь, спускавшихся с возвышения.

Почтенный брат вздохнул при грустной мысли о том, что чужие люди пмели такое влияние на судьбу его.

Шико сдержал слово: они позавтракали в Монсоро.

Два дня прошли без особых приключепий, и потому мы не станем входить в подробности путешествия двух товарищей. Горанфло начииа.и привыкать к новой жизни и готов был уже повеселить, как вдруг к вечеру трстьего дня он замт.тил, что Шико приуныл: с самого полудня ои не видал и тъпи трех путешественников, за которыми следовал, и потому ужинал и сиал дурно.

Горанфло ел и пилт. за двоих и припялся пвть самые веселые пвсни, какие только знал; Шико всетаки был печален и мрачен.

Едва стала заниматься заря, как он будил уя? е своего товарища; Горанфло Ьделся и последовал за Гаскондем, который от самой гостинницы пустил лошадь свою в галоп.

Но все было тщетно: три путешественника точно сквозь землю провалились.

Около полудня, и лошадь и осел едва передвигали ноги.

Шико подъвхаль к мытной заставе, находившейся на МостуВильнёвлеРуа, гдп сбирали пошлину за прогон рогатого скота.

— Не проезжали ли здесь сегодня, спросил он: — три путешественника на мулах?

— Сегодня? нет, отвечал смотритель: — вчера провзжали.

— Вчера? в котором часу?

— В семь часов вечера.

— Ты заметил их?

— 'Вдут мимо — как не заметить!

— Что же это были за люди?

— Кажись, одинето господин, а другие двое лакеи.

— Они, они! сказал Шико, подавая смотрителю монету.

Потом продолжал про себя:

— Вчера вечером, в восемь часов; ventre de biche! Двенадцатью часами раньше нас... Нечего делать! Унывать не должно.

— Я и не унываю, г. Шико, сказал Горанфло: — да Пангорж едва ноги волочит.

И точно, бвдный осел опустил голову и дрожал всем твлом.

— Посмотрите, продолжал Горанфло:~в каком состояпин ваша лошадь?

— Несмотря на всю свою силу, благородный, слишком ьгорлчиии кон быль весь в мыль; из ноздрей его валил ь теплый пар, глаза налились кровью.

Шико скоро осмотрел обоих животных ь и согласился с мнением своего товарища.

— Брат-собиратель подаяния! сказал Шико: — тут надобно принять решительные меры.

— Вот уж несколько дней, как мы не выходим из рениительных мер, отвечал Горанфло, сдт.лавь печальную мину от одного предложения Гасконца, хотя не знал еще, в чем оно состояло.

— Мы должны расстаться, сказал Шико решительно.

— Ба! вскричал Горанфло: — вы все твердите одно и то же. Зачем нам раздаваться?

— Вы не можете поспеть за много.

— Vertudieu! сказал Горанфло: — я несусь как стриила; не далее, как сегодня, я прогалопировал пять часов сряду.

— Этого мало.

— Так поедем далее: — чем шибче мы будем ехать, тем скорее прибудем к цели; потому что, я надеюсь, у нас должна же быть какая-нибудь цель.

— Лошадь моя выбилась из сил, осел ваш измучился. — Так как же быть?

— Мы оставим их здесь, а на возвратном пути возьмем опять с собою.

— А мы сами? Неужто вы хотите путешествовать пешком?

— Мы поедем на логааках.

1 — А где их взять?

— Купим.

— Нечего делать, сказал Горанфло со.вздохом: — приношу вам еще эту жертву!

— Следовательно, вы согласны?

— Покупайте лошаков.

— Браво, брат Горанфло! из вас будет прок; поручите хозяину гостинницы поберечь Баяра и Панюржа, а я пойду искать лошаков.

Горанфло добросовестно исполнил возложенное на него поручение; в продолжение четырех дней знакомства его с Панюржем, он оценил — не скажем качества, но недостатки его, а заметил, что они были: леность, сластолюбие и обжорливость. Это замечание тронуло братасобирателя он с сожалением расставался с своим ослом; но Горанфло сам был?» не только лентяй, сластолюбец и обжора, но еще в добавок эгоист; а потому ему приятнее было расстаться с Панюржем, чем с Шико, по причине тугонабитого кошелька аоследнего.

Шико воротился с двумя лошаками, на которых они в этот день проехали двадцать льё, так что к вечеру Шпкб с радостно увидсл у кузницы трех зпакомых ему мулов.

— А! произнес он, вздохнув из глубины души.

— А! отдулся Горанфло.

Но опытный глаз Гасконца не заметил ни господина, ни слугь; на мулах не было пи уздсчек, ни сьдел.

Вокруг этих животпых стояли незнакомые люди, которые тщательно рассматривали как бы оцышвали пх. Один из этих людеии был барышник г., другой кузнец, а остальные двое — францясканские монахи; они поворачивали мулов во вс стороны, смотрели им зубы, ноги, уши... словом, приторговывались к ним.

Невольная дроже пробьжала по всему телу Шико.

— Ступай вперед, сказал он братуГоранфло: — подоииди к Францисканцам; отведи их в сторону, расспроси; надеюсь, что вы между собою скрытничать не будете; узпаии стороной, чьи эти мулы, что за них просят, и куда д ввались хозяева их.

Горанфло, обезнокоенныии беспокойством своего друга, погпал лошака прямо к толпе и воротился несколько мипут спустя.

— Узнал всю подноготную! сказал он. — Вопервых, знаете ли вы, гд мы находимся?

— Э! morbleu! мы на дороги в Лион; — это я знаю и без тебя.

— Прекрасно; но вы мне сказали, что желаете знать, куда девались хозяева этих животных?

— Да, да.

— Один из них, кажется, дворянин.

— Может быть.

— Этот дворянин отправился в Авиньйон.

— Один?

— Как один?

— Я спрашиваю, один ли он нот.хал?

— Со слугой.

— А другой?

— Другой отправился в Лион.

— Гм! А зачем дворянин поехал в Авиньйон? Я думал.. что он идет в Рим... Иипрочем, продолжал НИнкб, я говорю с тобой о вещах, которых ты знать не можешь.

— А вот знаю же! отвиичал Горанфло. — Что? вам удивительно?

— Ты знаешь?..

— Знаю, что он едет в Авиньйон потому, что его свягвйшество папа Григорий XIII прислал в этот город уполнамоченного легата.

— А га, понимаю! сказал Шико: — а мулы?

— Мулы их выбились изи сил, и они продали их барышнику, который хочет сбыть их Францисканцам.

— За сколько?

— По пятнадцати пистолей за мула.

— А как же они сами поехали?

— На лошадях, которых здесь купили.

— У кого?

— У капитана реитаров, который здесь за ремонтом.

— Ventre de biche! вскричал Шико: — ты драгоценный человек, Горанфло!

Горанфло приосанился.

— Теперь, продолжать Шико: — ты должен докончить начатое.

— Что же?

Шико соскочил с лошака, и отдав поводья Горанфло, сказал:

— Возьми лошаков и продай их Францисканцам за двадцать пистолей: — они должны оказать тебе предпочтение.

— Еще бы! сказал Горанфло: — а не то я донесу на них настоятелю.

— Прекрасно, Горанфло!

— Однако, постоиите... заметил Горанфло: — как же мы сами?..

— На лошадях, morbleu!

— Гм! чорт возьми! проворчал Горанфло, почесавшись за ухом.

— Полно, сказал Шико: — ты славный ездок.

— Э, куда ни шло! вскричал Горанфло. — Где же вы будете?

— На городской площади.

— Так ждите же меня.

И брат-собиратель подаяния твердыми шагами пошел к Францисканцам, между тем, как Шико переулком отправился к городской площади.

Там, в гостинице СмелогоПетуха, он нашел капитана реитаров, сидевшого за бутылкой бургонского вина; отвиты капитана на вопросы Шико вполне подтвердили слова его спутника.

Потом, Гэсконец выторговал пару лошадей у ремоптёра, который тотчас же записал их оисольвишми в дороге; благодаря этому счастливому обстоятельству, Шико получил пару лошадей за тридцатьпять пистолей.

Оставалось только купить уздечки и седла, когда Шико увидел из окна Горанфло, несшого два седла на голове и пару уздечек в руках.

— Ого! вскричал Шико: — что это значит?

— Ничего не значит, прехладнокровно отвечал Горанфло: — седла и уздечки с наших лошаков.

— Так ты удержал их? спросил Шико засмеявшись.

— Еще бы'

— За десять пистолей каждого.

— И тебе заплатили?

— Наличными.

карману, набитому монетами всех ви

Горанфло ударил по дов и размеров.

— Ventre de biche! вскричал Шико. — Горанфло, ты велики! человеке!

— Не великиии, а такъсебе, отвечал Горанфло с гордою скромностью.. — Теперь в дорогу, сказал Шико.

— Дайте же мне сперва напиться, сказал его спутнике.

— Пей, пока я буду седлать лошадей; только смотри, немного.

— Одну бутылочку.

— Только не больше.

Горанфло выпил две бутылки принес остальные деньги Гасконцу.

Шико хотелъбыло отдать деньги, вырученные за лошаков, своему спутнику, но рассудил, что лишьтолько у Горанфло будут наличные, так с ним нельзя будет справиться; и потому, он взял деньги, прежде нежели Горанфло успел заметить его нерешимость, и вскочил на коня.

Товарищ его последовал его прим вру с помощию капитана, человека благочестивого, который держал ногу Горанфло, за что последвиии благословил его, лишьтолько вскарабкался на лошадь.

— Добрый кон! сказал Шико, замети в, как легко лошадь его пустилась в галоп.

Горанфло, не забывая, что вместе с Шико скакал и кошелек его, пустнл свою лошадь вслед за ним; впрочем, он уже сделал большие успехи в верховой езде; вместо того, чтоб держаться за гриву одною, а за хвост другою рукою, он ухватился обеими руками за передок седла и так крепко, что другой опоры ему и не было нужпо.

Под коиец, он даже перегонял Шико по весьманатуральной причине: Горанфло рассчитал, что скакать в галоп гораздоприятнЬе, нежели ехать рысью, и потому беспрестанно понукал лошадь Гасконца.

Усилия их увенчались успехом: на другой день вечером, не вдалеке от Шалона, Шико догнал Николая Давида, переодетого лакеем, и не терял его из вида до самого Лиона, в ворота которого они въехали вечером на восьмой день по вьтезде из Парижа.

Это было почти в то самое время, когда по другой дороге, Бюсси, Сен-Люк и жена его въезжалн, как мы уже говорили, в МеридорскинЗамок.

VIII. Как ШйИСО В ТОВАРИЩ ЕГО ОСТАНОВИЛИСЬ в гостинница ЛебедяКреста, и клк были приняты хозяиыом.

Николай Давид, переодетый лакеем, направился к площади Терро и остановился у лучшей гостинницы, под вывеской ЛебедьКреста..

Шико видел, как он вошел туда, и обождал несколько минут, чтоб удостовериться, нашел ли он там место и, следовательно, остается ли в этой гостинице.

— Нравится ли тебе гостинница ЛебедяКреста? спросил Гасконец своего товарища.

— Отчего же нет? отвечал Горанфло.

— Так ступай туда; найми отдельную, уединепную комнатку; скажи, что ты ожидаешь сюда кого-нибудь из братии, и жди меня у порога; я же пойду прогуляюсь и ворочусь, когда совершенно смеркнется; тогда ты проводишь меня в нашу комнату так, чтоб люди, которых я не хочу видеть, не столкнулись со мною. Понимаешь?

— Выбери довольнобольшую, светленькую комнату, смежную, если можно, с тою, которую наймет известный тебе путешественник; постарайся, чтоб окна выходили на улицу, так, чтоб можно было видеть всех входящих и выходящих; не говори моего имени никому и ни в каком случае, обещай повару золотые горы.

— Будет исполнено.

И точно, Горанфло какънельзялучше выполнил возложенное на него поручение. Когда наступила ночь, он вышел на порог, застал там Шико, взял его за руки и проводил в нанятую комнату. Не смотря на всю свою простоту, Горанфло дал заметить Гасконцу, что хотя дверь из комнаты их выходила на другую лестницу, но была рядом с комнатой Николая Давида, от которой отделялась деревянною, заштукатуренною перегородкою, и что в этой перегородке можно было пробить отверстие, если понадобится.

Шико внимательно выслушал Горанфло; померетого, как он говорил, лицо Гасконца прояснялось.

— Ты заслуживаешь награды, сказал Шико, когда брат-собиратель подаяния замолчал: — за все то, что ты сделал, я велю подать тебе сегодня к ужину хересу, Горанфло! да, morbleu! я попотчую тебя хересом!

— Я не знаю еще порядочно вкуса этого вина, сказал Горанфло: — оно должно быть очепьприятно.

— Узнаешь! ventre de biche! возразил Шико, встуиал во владииние квартирой: — узнаешь, и не позже, как через ь два часа... Помни мое слово!

Шико позвал хозяина.

Может быть, читателям покажется, что лица нашего рассказа слишкомъчасто останавливаются в гостинницах: на это мы ответим, что не наша вина, если эти лица — одпи из угождения своей возлюбленной, другие спасаясь от гпева короля, — разбрелись на север и на югь. Находясь между древними временами, когда не было нужды в гостинницах.по милости братского гостеприимства, и временами новеишими, когда гостинница превратилась в табльд'от, мы невольно должны останавливаться в гостинницах, где происходят важнепшия сцены нашей повьсти. Впрочем, каравансараи нашего запада имели в ту эпоху три Формы, а именно, они были или гостинницы, или трактиры, или кабаки.

ЛебедьКреста принадлежал ко второму разряду.

Впрочем, это легко можно было заметить из обращения хозяипа, который, явившись на зов Шико, сказа. и. ему, чтоб он потерпел, потому что были путешественники, приехаошие прежде его.

Шико догадался, что хозяин говорил о Давид/Б.

— О чем они так долго толкуют? сказал Шико, когда хозяин удалился.

— Неужто вы думаете, что у него есть секреты с извбстным вам путешественником?

— Должно быть так, если этот грубиян соглашается толковать с человеком, одетым слугою.

— А! возразил Горанфло: — он переоделся; я видел его: он теперь весь в черном.

— Тбм более я имею причину думать, что хозяин с ним заодно.

— Хотите ли, я выпытаю у жены его...? сказал Горанфло.

— Нет, возразил Шико: — ступай лучше, прогуляйся по городу.

— А ужин?

— Я велю приготовить его в твое отсутствие; а воть тебе пока экю... не равно тебе пить захочется.

Горанфло с признательностью принял экю.

По мере удаления от Парижа, Горанфло более и более привязывался к свободе; наконец, он дошел до того, что вспоминал о монастыре не иначе, как о мрачной темнице. Горанфло чрезвычайно любил ночные прогулки, а потому с радостию оставил Шико одного и вышел из гостинницы, опустив руку в карман и придерживая свой экю, чтоб не потерять его.

Едва Горанфло удалился, как Шико, не теряя ни минуты, взял бурав и просверлил в перегородки дырочку; по причине толщины доски, он не ыог увидеть в эту дырочку всех гостей, бывших в комнате; но, прпложив к ней ухо, он ыог довольноявственно слышать почти все, что там говорили.

Одпакоже, по расположению лиц в сосвдней комнатв, Шико мог видеть хозяина, разговаривавшого с Ииколаем Давидом.

Нвкоторые слова, произнесенные болеетихим голосом, ускользали от слуха Шико; однако, он поиял из всего разговора, что Давид толковал о преданности своей королю и даже говорил, будтобы г. де Морвильё возложил на него важное поручение.

Хозяин слушал почтительно, но, повидимому, оченьравнодушно, потому что почти ничего не отвечал. Шико даже заметид нвкоторую ирокию во взгляде и в выражеииии голоса хозяина всякий раз, когда он произносил имя короля.

— Эге! подумал Шико: — уж пе нринадлежит ли наш хозяин к лигв? Увидим, mordieu!

Так как в разговоре трактирщика с Давидом не было ничего интересного, то Шико отошел от перегородки.

Нисколько минут спустя, дверь отворилась.

В комнату вошел хозяин; он спяль колпак с головы и почтительно остановился у двери; но на лице его было то же насмешливое, ироническое выражение, которое уже прежде поразило Шико.

— Садитесь, почтеннвйший, сказал ему последний: — прежде, чвм мы условимся, выслушайте мою историю.

Слова эти, повидимому, не понравились хозяину; он показа.гь вид, что не намврен садиться.

— Как вам угодно, продолжал Шико.

Хозяии сделал знак, которым хотел выразить, что ему не нужно на это ничьего разрегаепия.

— Вы видвли, что я приехал с монахом, сказал Шико.

— Видъии, отвечал хозяин.

— Тс! пе говорите этого никому... монах этоте изгнанник.

— Ба! вскричал хозяин: нечто он переодетый гугенот?

Шико притворился обиженным.

— Гугенот! сказал он с презрвпием: — кто вам сказал, что он гугенот? Прошу вас замвтнть, этот монах мой родственшш, и что у меня ивт в роднв гугенотов. Вам стыдно, почтеннвйший, говорить такия мерзости!

— Мало ли что бывает на сввте! возразил хозяин.

— Да в моей роднв этого никогда не было, почтеннвйший! Этот монах жесточайший враг всех гугенотов, отчего и попался в немилость к его величеству Генриху III, покровительствующему, как вам изввстно, еретикам.

Трактирщик начинал принимать живое участие в судьбв бвдч наго Горанфло.

Тс! сказал он, приложив, палец к губам.

— Разве у вас есть здесь королевские люди? спросил Шико.

— Кажется, отвечал хозяин, кивнув головою: — вот там» за перегородкой.

— О! так нам здесь оставаться страшно... убраться лучше поскорее...

— Да куда же вы пойдете?

— Наш приятель, содержатель одной из парижских гостинниц, ла Гюрьер, дал нам адресы...

— Ла-Гюрьер? Так вы знаете Ла-Гюрьера?

— Тс! не говорите этого никому; мы познакомились с ним в вареоломеевскую ночь.

— Ну, сказал хозяин: — я вижу, что вы и ваш родственник люди православные; я тоже знаю Ла-Гюрьера. Купив этот трактир, я даже из дружбы к нему хотел взять ту же Фирму, но побоялся, что новая вывеска повредит монм двлам... Итак, вы изволили говорить, что ваш родственпик...

— Был до того безразсудеп, что рвшился говорить открыто речь против гугенотов; рвчь его имвла огромный успвх, оченьнепонравившийся его величеству королю, который немедленно приказал схватить дерзновенного и посадить в темницу.

— А потом? спросил хозяин с участием.

— Я увез его, отвечал Шико.

— А! вы прекрасно поступили!

— Г. де Гиз хотелъбыло заступиться за него...

— Как, великиии Генрих де Гиз? ГенрихъБалафрё?

— Генрих-святой.

— Да, именно, вы правду говорите — Генрих-святой!

— Но я не захотел быть виновником народной войны.

— В таком случае, вы должны понять это...

И хозяин сделал рукою знак, но которому приверженцы лиги узнавали друг друга.

В ночь, проведенную в МонастырВсв.Женевьевы, Шико не только заметил этот знак, но и видвл, как надобно было огввчать на него.

— Еще бы! А это знаете?

И Шико сделал другой знак.

— О! произнес трактирицик дружески: — в таком случае, вы здесь у себя; дом мони принадлежишь вам; считайте меня другом; я считаю вас братол, и если вы нуждаетесь в деныах...

Вместо отввта, Шико вынул из кармана кошелек, полнота которого мало убавилась.

Вид полного кошелька всегда приятен, даже великодушному человеку, предлагающему вам свои услуги; он узпаёт таким/. образом, что вы не нуждаетесь в его помощи, и вместе с тем сохраняет сознание великодушного поступка, стбявшого ему весьма, недорого. Тем лучше, сказал хозяин.

— Чтоб еще более обрадовать и успокоить вас, продолжал Шико: — я должен вам сказать, что мы путешествуем для распространена веры, и что дорожные деньги выплачены нам из казначейства святого союза. Укажите же пам гостиницу, где бы мы могли быть в безопасности?

— МогЫеи! сказал хозяин: — нигде вам не будет так хорошо, как у меня, поверьте.

— Но вы сейчас говорили, что здесь возле же живет...

— Да; но если я только замечу, что он подслушивает и подсматриваешь, так не будь я Бернульё, если не выживу его!

— Вас зовут Бернульё? спросил Шико.

— Точно так; мое имя известно православным, не столичным, а провинциальным. Скажите одно слово, одно только слово, и я выживу вашего соседа.

— Зачемь? сказал Шико: — напротив, оставьте его; гораздовыгоднее быть возл т. своих врагов; таким образом легче наблюдать за их действиями.

— Вы совершенно правы! с восторгом вскричал ь Бернульё.

— Но почему вы думаете, что этот человек наш враг? я говорю наш потому, продолжал Гасконец с иежнони улыбкой: — что мы братья! я в том увьрен.

— О, да! мы братья, отвечал хозяип.

— Почему же вы думаете, что он наш враг?

— А вот почему: он приехал сюда в лакейском платье; потом перерядился адвокатом; но он столько же адвокат, как в лакей, потому что, под плащом, лежавшим на стуле, я увидел конец длинной шпаги. Кроме того, он с восторгом говорил о короле, и открыл мн'В, что приехал с поручением от г. де Морвильё, министра Навуходоносора нашего.

— Ирода, как я его называю.

— Сарданапала!

— Браво!

— О, я вижу, что мы понимаем друг друга, сказал хозяин.

— Еще бы! Следовательно, я остаюсь.

— Непременно.

— Только ни слова о моем родственнике.

— Ни словечка.

— Ни обо мне.

— За кого вы меня принимаете? Но тише; ктото идет.

Горанфло явился на пороге.

— Ах! это он, достойный изгнанник! вскричал хозяин.

И, подойдя к монаху, он сделал ему Энак лигёров.

Этот знак поразил Горанфло пзумлевием и ужасом.

— Отвечай же, отвечай, брат! сказал Шико. — Наш хозяин все знаете; он из наших.

— Из наших? спросил Горанфло:' — из каких из наших?

— Из чинов святого союза, сказал Берыульё вполголоса.

— Ты видишь, что таиться нечего; отвечай же.

Горанфло отвечал; трактирщик был внв себя от радости.

— Однако, сказал Горанфло, желая носкорее переменить разговор: — мне объщалн хересу.

— Хересу, малаги, алпкантского вина, весь мой аогреб к вашпм услугам, почтеннвйший брат!

Горанфло посмотрт.л на хозяина, потом на Шико, и наконец поднял взор к небу. Он ничего не понимал ь и, в смирениа своем, сознавался, что счастие превышало вст. заслуги его.

Три дня сряду Горанфло напивался: первый деиь хересом, второй малагой, третий аликантским вином, но, по прошествии этих трех дней, он сознался, что всетаки бургонское вкуснве, и потому воротился к шамбертенго.

Во все время.»тих вииоиснытаний, Шико не выходил из своей комнаты, и оть утра до ночи нодсматриваль за адвокатом Николаем Давндом.

Трактирщик, приписывавши! поведение Шико боязни встретиться с мнимым роялистом, всячески старался надовдать послевднему.

Но ничто пе помогало. Николай Давид, назначив Пьеруде Гонди свидание в трактирв ЛебедяКреста, но хотел вывзжать из него, опасаясь разъехаться с послеанным Гизов, и потому оставлял без внимания вгг. придирки хозяина; но за то, лишьтолько Бернулье затворял за собою двери, как Николай Давид приходил в бешенство, что весьма забавляло Шико, смотревшого в дырочку.

Заметив враждебное расположение хозяина, Давид, на другой же день своего привзда в гостиницу, погрозил ь за ним кулаком и сказал:

— Еще пять или шесть дней, и я с тобой разделаюсь.

Из этих слов Шико узнал, что Николай Давид не выедет из трактира, пока не получит отввта от легата.

Но на седьмой день, Николай Давид, которому хозяин, не смотря на всв убвждения Шико, объявил, что ему нужна его комната, — занемог.

Пока он не слег еще в постелю, хозяин настаивал, чтоб он выехал; адвокат просил дать ему сроку до следующого дня, надеясь, что ему будет легче, по на слвдующий день ему стало хуже.

Трактирщик пришел к Гасконцу, и сказал, потирая руки:

— Наш роялист, приятель Ирода, ножки протянет!

— Ба! вскричал Шико: — неужто вы думаете, что он умрет?

— У него, любезный брат, прескверная горячка; он мечется как угорелый; сами доктора ничего не понимают; аппетит у не« го страшный: он хотел задушить меня и прибил и моих слуг... сами доктора ничего не понимают.

Шико задумался.

— Видели ли вы его? спросил он.

— Как же! ведь я же говорю вам, что он хотел задушить меня.

— В каком он был положении?

— Бледный, расстроенный. кричал, как бъснующийся.

— Что оити кричал?

— «Берегите короля! Против него замышляют недоброе!»

— Негодяй!

— Изверг! Ииогда он говорит, что ждет когото из Авиньйона и не хочет умирать, пока не увидится с этим человеком.

— Cмoтpитe пожалуйста! сказал Шико. — Он ждет когото из Апиньйопа.

— Ждет не дождется.

— Ventre de biche! вскричал Шико.

— Послушайтека, продолжал хозяин: — вот будет забавно, если о: и умрет.

— Оченьзабавно, отвечал Шико: — только мне бы не хотелось, чтоб он умер до прибытия того человека, которого он ждет из Авпньйона.

— Отчего же? Чем скорее умрет, тем лучше.

— Да; но ненависть моя не простирается до души его; а так как он, повидимому, ждет из Авиньйока исповедника...

— Э, полноте! это один бред горячки... он никого не гкдет...

— Кто знает! сказал Шико.

— Я вижу, что вы предобрейшая душа, сказал хозяин.

— Плати добром за зло.

Хозяин удалился в восторге от Шико.

Что же касается до ГоранФ.ио, то, не входя ни в какие дела, ни в какие заботы, он толст вл видимо: по прошествии восьми дней, лвстница, ведшая к его комнат, стала трещать нод ногами его и сделалась слишкомъузкою, так что в один вечерь Горанфло с ужасом объявил Гасконцу, что лестница заметным образом похудела. Впрочем, ни Давидь, пи лига, ни плачевное состояние религии не трогали его: он заботился только о том, как бы разнообразить свои обеды и гармонировать различный вина с кушаньями, которые заказывал себе. Каждый раз, когда он встречался с трактирщиком, последний говорил с изумлевием про себя:

— Кто бы мог подумать, что этот толстяк воплощенное краркорбчие!

IX. КАК ГОРАПФЛО ГОРАПФЛО ИСПОВеДЫВАЛ ИСПОВеДЫВАЛ АДВОКАТА, АДВОКАТА, В КАК КАК АДВОКАТ ИСПОВИИДЫВАЛ Горанфло.

Наконец, наступил, или приближался тот день, когда трактирщик должен был избавиться от пеприятного постояльца.

Бернульё вбежал в комнату Шико с таким неумъренным смехом, что последниии долго не мог добиться от него ни слова.

— Умирает! вскричал наконец сострадательный трактирщик: — умирает, издыхает!

— Что же тут смишшого? спросил Шико.

— Как что? Это чудесная штука.

— Какая штука?

— Нет, признайтесь, что вы сьиграли с ним эту шутку.

— Я? сыграл шутку? с больпым?

— Да, разумеется вы!

— Но в чем же дело?

— В чем дело?.. Ведь вы знаете, что он все ожидал когото' из Авнньйона?

— Знаю. Что же дальше?

— Этот ктото прит.хал.

— А! вы видели его?

— Еще бы! Кто может войти сюда мимо меня?

— Что же это за человек?

— Ыизенький, худощавый, розовый.

— Он и есть! невольно вскричал Шико.

— А! так вы знаете его?.. Ведь я уж говорил, что вы подослали его.

— Так он пршлел! вскричал Шико, вставая и закручивая усы: — ventre de biche! расскажите же мне все полробно, Бернульё.

— Двло оченьпросто... только, если не вы подослали этого человека, так вы расскажите мне, кто это сдела.и... И так, извольте слушать: — я только что принялсябыло сдирать шкуру с кролика, как увидел, что у двери гостинннцы остановился маленький человечек на огромной лошади.

« — Здесь г. Никола? спросил человвчек. — Вы знаете, что гнусный роялист назвался здесь этим имепем.

« — Здесь, говорю я.

« — Скажите же ему, что приехал человек, которого он ждет из Авиньйона.

« — Извольте, отвечал я: — только позвольте вам заметитг одно обстоятельство,

« — Г. Никола умирает.

« — Тем более прошу вас не медлить.

« — Но вы, может быть, не зиаете, что у него злая горячка?

« — Неужели? сказал незнакомец: — так дайте же ему скорее знать обо мне.

« — Какь, вы настаиваете?

« — Настаиваю.

« — Несмотря на опасность?

« — Несмотря ни на что, я должен его видеть.

Маленький человечек сердился и говорил таким повелительным тоном, что нельзя было ему противоречить; я и проводил его в комнату больного.

— И он теперь там? сказал Шико, указав на соседнюю комнату.

— Там. Не правда ли, это забавно?

— Чрезвычайнозабавно, отвечал Шико.

— Как жаль, что мы не можем слышать, о чем они говорят!

— В самом деле, жаль.

— Должно быть пресмъшно.

— Умора; но кто же вам меипает войти?

— Он выслал виеня.

— Под каким предлогом?

— Под тем предлогом, что он намерен исповъдываться.

— А кто вам мешает подслушать у двери?

— В самомъдъл! вскричал хозяин и выбежал нз комнаты.

Шико же подбвжал к дырочкв в нерегородк.

Пьер де Гондц сидел у изголовья кровати больного; но они говорили так тихо, что Шико не мог ни слова расслышать пзь их разговора.

Впрочем, хоть бы он и мог слышать, то не понял бы ничего, потому что разговорь их оканчивался и, пять минут спустя, г. де Гондн встал, простился с больным и вышел.

Шико побежал к окну.

— Слуга, сидевший на кургузой лошади, держал под уздцы большего коня, о котором говорил трактирщик: — минуту спустя, посланный Гпзов явился, вскочил на лошадь и поворотил за угол к дорог, ведшей в Париж.

— Mordieu! подумал Шико: — только бы он не взял с собою родословной; но все равно, л догоню его, хоть бы мне пришлось загнать десять лошадей... Пг.ть, адвокаты хитры л лисицы, в в особенности мой приятель, которого я подозреваю... Экая досада! чродолжалт. Шико, с нетерпишием топнув ногою; — куда д].вал ел обжора Горанфло.

В это время вошел хозяин.

— Ну, что? спросил его Шико.

— Уехал! отвечал хозяин.

— Исповедник?

— Какой он исповедиик!

— А больной?

— В обморокв.

— Вы увьрены, что он псе в своей комнат?

— Еще бы! он выйдет из нея только длятого, чтоб отправиться на кладбище.

— Хорошо; какътолько воротится мой брат, пошлите его ко мне.

— А. если он пьян?

— Всеравно, посылайте.

— Разве оченьнужно?

— Необходимо; для общого блага нашего.

Бернульё скоро вышел; он был человек усердный.

Шико находился в сильном волнении: он не знал, бежать лн ему за Гондии, или войти прямо к Давиду; если алвокат был в самом делеь так опасно болен, как говорил хозяин, то, вероятно, он передал свои депеши Гонди. Шико как безумный прохаживался взад и вперед по комнатв, ударял себя в лоб и старался прицепиться хоть к одной какой-нибудь мысли вз тысячи мыслей, кппт.вших в голове его.

В соседней комнатв все было тихо; Шико в дырочку мог видеть только один угол кровати, закрытой занавесками.

Вдруг на лъстниць послышался голос. Шико вздрогнул: то был голос Горанфло.

Брат-собиратель подаяния, сопровождаемый хозяином, тщетно старавшимся заставить его молчать, медленно взбирался по дъстпиц, распивая дребезжащим от опьянбния голосом:

Le vin

Et le chagrin

Se battent dans ma tete,

Us у font un tel train

Que c'est une tempete.

Mais l'un est le plus fort:

C'est le vin!

Si bien que le chagrin

En sort

Grand train.

Шико побежал к двери.

— Тише, пьяница! закричал он.

— Уж и пьяница! возразил Горанфло: — не тот пьяница, кто пьет, а тот, кто...

— Перестань же! ступай сюда; а вы, Бернульё... знаете?

— Знаю, знаю, сказал хозяин, значительно кивнув головою и поспешно сбъгая с лестницы.

Ступай же сюда, говорят тебе, продолжал Шико, таща Горанфло в комнату: — в поговорим серьёзно, если можешь...

— Могу ли? вот еще! Вы, кажется, смеетесь надо много. Я серьёзен, как проголодавшийся осел.

— Скажи лучше, как напившийся, возразил Шико, пожав плечами.

Потбм он подвел Горанфло к креслу, на которое тот тяжело опустился, испустив протяжное: «а!»

Шико затворил дверь и воротился к Горанфло сь серьёзным и озабочеиным лицом, брат-собиратель понял, что дело шло о чем-то важном.

— Ну, что там егцеи спросил Горанфло, как бы желая выразить этим словом все гонения, которым он подвергался от Гасконца.

— То, отвечал Шико строго: — что ты совершенно забываешь обязанности своего звания; ты распутничаешь, гниешь в пьянстве и забываешь религию, corboeuf!

Горанфло вытаращил глаза на говорившего.

— Я? произнес оп.

— Да, ты; посмотри на себя, на кого ты похож? Кэфтэн твой изодран; ты, вероятно, подрался с квмъиибудь, потому что у тебя подбит один глаз.

— У меня? произнес Горанфло, болееболее изумленный выговорами, к которым не привык.

— У кого же больше? Ты по кольни запачкан грязью, да еще какою грязью, бвлою! Ясное доказательство, что ты пьянствовал в предместьях.

— Правда.

— Несчастный! Женовефец должен бы более заботиться, о себе.!

— Неужто я в самом деле так виноват? спросил Горанфло, глубокотронутый словами Шико.

— Тоесть, ты заслуживаешь, чтоб небесный огон пожрал тебя. Берегись! если ты не исправишься, я покину тебя.

— Шико, друг мой, ты этого не сдвлаешь!

— Ведь и в Лион есть стража.

— О! сжалься, мой добрый покровитель! проговорил Горанфло и заревБл как теленок.

— Фи! продолжал Шико: — и еще в какое время предаешься ты разврату? Когда тугь, возл нас, умирает человек!

— Правда, отвечал Горанфло с выражеиием раскаяния.

— Ну, говори, християнин ты, или нет?

— Християнин ли я! вскричал Горанфло вставая: — отсохни мой язык, если я не християнин!

И протянув одну руку, он запел, так, что окна задрожали:

Je suis chretien,

C'est mon seul bien.

— Довольно! сказал Шико, зажимая ему рот рукою: — если ты християнин, так не дашь, умереть ближнему без покаяния.

— Справедливо! Где он? где мой ближнин? Я сейчас исповВдую его, только дайте мне сперва напиться... жажда страшно мучит!

Шико подал Горанфло большую кружку с водой, и он почти разом опорожнил ее.

— А! сын мой, сказал Горанфло, ставя обратно кружку на стол: — теперь мне легче!

— Слава Богу, отвечал Шико, решившись воспользоваться этой минутой.

— Теперь, скажи мне, милый друг, продолжал Горанфло: — кого исповвдывать?

— Нашего иесчастного сосвда... он умирает и игуждается в душевной помощи. Ступай к нему.

— Разве вы думаете, г. Шико, спросил Горанфло оробвв: что ему без меня нельзя обойдтись?

— Никак ь нельзя! Если он заблудшаяся овца, ты наставишь его на путь истинный... ты укажешь ему дорогу в рай.

— Бвгу!...

— Постой; я должен объяснить тебе, что надо делать.

— Зачем? я и без вас знаю свое дело.

— Конечно; но сегодня ты должен исполнять не только свое, но и мое дело.

— Ваше дело?

— И если ты исполнишь его добросовестно, я поставлю на твое имя сто пистолей в Гостинницв Рога Изобилия...

— Будет исполнено! Как же мне исповвдывать его?

— Слушай! По званию своему, ты можешь говорить именем ввры и короля; краснорвчием своим ты должен убвдить этого человека отдать тебе бумаги, которые ему привезли из Авиньйопа.

— А зачем мне эти бумаги?

Шико с презрением посмотрел на Горанфло.

— Чтоб получить тысячу экю! сказал он.

— Тысячу экю? Понимаю и отправляюсь.

— Погоди; он скажет тебе, что уже исповедывался.

— Ну, так мне нечего будет делать...

— Слушай; ты отвечаешь ему, что он лжет; что человек, вышедший сейчас от него, был не исповвдник, а такой же грешник, как он сам.

— Да он рассердится!

— А тебе какое дело? Ведь он умирает!

— Справедливо.

— Потом, заговори с ним о рав, об адв, словом, чем хочешь; только добейся того, чтоб он отдал тебе бумаги, полученные из Авиньйона.

— А если он не отдаст?

— Так не отпускай ему грвхов, прокляни его!

— А помоему, так, просто, насильно отнять у него бумаги.

— Пожалуй и это; только скажи мне сперва, понял ли ты, что я тебе говорила?

— Понял, и вы увидите, как ловко исполню дело.

Горанфло провел рукою по лицу; оно приняло спокойное выражение, хотя в глазах оставалось еще печто туманное; голос его смягчился, движения стали медленны, но в руках зам'Гтпа еще была легкая дроже.

Потом он величественно направился к двери.

— Постой! сказал Шико: — когда он отдаст тебе бумаги, сожми их в одну руку, а другою постучись в эту степу.

— А если не отдаст?

— Тоже постучись.

— Понимаю.

И Горанфло выше.и из комнаты, между тем, как Шико, находивгаийся в невыразимом волнении, приложил ухо к дырочкг. и притаил дыхание, чтоб явственнъе расслышать малсйшиии звук.

Десять минут спустя, затрещавший пол возвистил ему о том, что Горанфло входил к сосвду, и, приложив глаз к отверстию, он увидел тучную Фигуру своего товарища.

Адвокат приподнялся на подушкв и с изумлением глядел на неожиданного гостя.

— Здравствуй, брат мой! сказал Горанфло торжествепным голосом, остановившись посреди комнаты.

— Что вам нужно, отец? проговорил больной слабым голосом.

— Сын мой, я недостойный монах; я узнал, что вы находитесь в опасности, и пришел позаботиться спасенип души вашей.

— Благодарю, отвечал больной: — по мне кажется, что труд ваш напрасен. Мн легче.

Горанфло покачал головой.

— Вы думаете? спросил он.

— Я в том уверен.

— Сын мой, это одно навождение дьявола, которому бы хотелось, чтоб вы умерли без покаяния.

— Дьявол очень бы ошибался, сказал больной: — потому что я только что исповедывался.

— Кому?

— Достойпому священнику, прибывшему из Авиньйона.

Горанфло опять покачал головой.

— Это не священник, сказал он.

— Как не священник?

— Разумеется, нет.

— Почему вы это знаете?

— Я знаю его.

— Того, кто сейчас вышел отсюда?

— Да, отвечал Горанфло с выражеписмти так они искренности, что адвокат невольно смешался.

— Так как вам не легче, сказал Горанфло: — и так как тот, кто вышел отсюда, был не священник, то вы должны покаяться...

— Охотно, отвечал адвокат болеетвердым голосом: — по я хочу покаяться пред тем, кого сам выберу.

— Вам уже некогда посылать за другим свящснником, потомуто я и пришел...

— Как некогда? вскричал больнони болееболее твердым голосом. — Говорят вам, что мигЬ легче; говорят вам, что я выздоравливаю!

Горанфло в трегиии раз печально покачал головоии.

— А я говорю вам, продолжал он Флегматически: — я говорю вам, сыигь мои, что я не имею шикакони надежды на ваше выздоровление; вы обречены уже на смерть врачами и святым Провидением. Знаю, что поступаю жестоко, говоря вам это, по эта участь предстоит нам всем, рано ли, поздно ли; но нам остается то утешение, что, умирая в этом мире, мы воскресаем в лучшем. Сам Пиоагор говорнт это, хотя он и был идолопоклонник. Итак, каиися, любезныии сын моии, каиися!

— Но уверяю вас, что мне гораздолегче... Я даже полагаю, что одно ваше присутствие восстановило мои силы...

— Ошибаешься, сын моии, возразил Горанфло: — это однн обыан; в последиия минуты жизнь на мгповение вспыхивает, точно потухающая лампа. Послушан, сын моии, сказал монах, садясь возле кровати: — расскажи мне откровенно вст. твои заговоры, козни, хитрости.

— Мои заговоры, козни, хитрости? повторил Николаи Давид, невольно пятясь от загадочного монаха, которого он не знал и который, повидимому, знал его так хорошо.

— Да, сказал Горанфло, сложив руки и преспокойно располагаясь слушать исповг.дь умиравшого: — и когда ты мне все откроешь, вручи мне же бумаги, быть может, Господь позволит мне даровать тебе прощение.

— Какие бумаги? вскричал больной таким резким, снльным и громким голосом, как человек совершенноздоровый.

— Бумаги, которые мнимый священник привез тебе из Авиньииона.

— А кто вам сказал, что этотъмнимый священник привез мне бумаги? спросил адвокат, приподнявшись на постели и таким грозным голосом, что Горанфло был внезапно выведен из приятной полудремоты, в которую начиналъбыло уже погружаться.

Но он тотчас же поправился и решился показать твердость духа.

— Тот, кто мне это сказал, очень хорошо знает, что он говорилт., отвечал Горанфло: — да полно толковать, подавай бумаги или нет тебе нрощения!

При этом слове, Давид, выскочив из постели, схватил Горанфло за горло.

— Ах, Господи! да развг. у вас бвлая горячка? Так вы не хотите каяться, не хотите?

Большой палец адвоката так ловко и сильно сдавил горло Горанфло, что тот захрипел, не договорив ь своей Фразы.

— Я хочу, чтоб ты сам покаялся, посланный Вельзевула! вскричал адвокап. Давид: — а что касается до бвлой горячки, так ты увидишь сейчас, помешает ли она мне задушить тебя!

Брать Горанфло был силен; но наоадение было так внезапно, что, собрав все силы, ои мог только приподняться со стула, уцепиться за рубаху адвоката и отбросить его так далеко, что тот полетел в противоположный угол комнаты.

Николаи Давид вскочил с бешенством, бросился к шпагв, конец которой был замечен трактирщиком, обцажил ее, и в одно мгновение ока приставил острие ее к горлу Горанфло, в изнеможенин опустившагося обратно на стул.

— Кайся! сказал глухим голосом адвокат: — или ты умрешь!

Горанфло, совергаеннопротрезвившийся от холодного прикосновения острия шпаги, понял опасность своего положения.

— О! сказал он: — следовательно, вы совсвм не были больны? Слвдовательно, болвзпь ваша была одна комедия?

— Ты забываешь, что тебе должно не спрашивать, а отввчать, сказал адвокат.

— Отввчать? На что?

— На мои вопросы.

— Спрашивайте.

— Кто ты?

— Вы сами видите, кто я.

— Это не отвт.т, сказал адвокат, придавив конец шпаги.

— Берегитесь же! Если вы меня убьете, так ничего не узнаете.

— Правда. Как тебя зовут?

— Брат Гораифло.

— Так ты настоящий монах?

— Вот вопрос! Разумвется настоящий.

— Зачем ты в Лионе?

— Затем, что изгнан из Парижа.

! — Что привело тебя в эту гостиницу?

— Случай.

— Давно ли ты здесь?

— Шестнадцать дней.

— Зачем ты подсматривал за мною?

— Я и не думал подсматривать за вами.

— Как ты узнал, что я получил бумаги?

— Мне сказали.

— Ктб?

— Тот, кто послал меня сюда.

— А кто тебя послал сюда?

— Не могу сказать.

— Я заставлю!

— Ой! закричал Горанфло. — Verludieu! Не тронте, я закричу.

— А я убью.

Горанфло закричал; на конце шпаги показалась капля крови.

— Как его зовут? спросил адвокат.

— А! так и быть! терпел я долго... больше не могу...

— Разумеется, ты сделал, что мог. Говори же, кто подослал тебя ко мне...

— Меня...

Горанфло колебался; ему трудно было изменить другу.

— Говори же! сказал адвокат, топнув ногою.

— Да ну!... Шико.

— Шут короля?

— Именно.

— А где он?

— Здесь! вскричал чейто голос.

И ИНико явился на пороге, блт.дныии, грозный, с обпажепной шпагой в руки.

X. Как Шико разделался с адвокатом.

Узнав своего смертельного врага, Николай Давид отступил с ужасом.

Горанфло воспользовался этой минутой, чтоб отскочить в сторону и тБм избавился от угрожавшей ему шпаги адвоката.

— Помоги мне, друг мой! закричал он: — помоги! меня рьжут, убивают!

— Ага! почтеннейший г. Давид, сказал Шико: — так это вы?

— Да, проговорил Давид: — я.

— Как я рад случаю видеться с вами, продолжал Гасконец.

Потом, обратившись к Горанфло, прибавил:

— Добрый мой Горанфло, пока мы думали, что г. Давид умирает, присутствие помощь твоя были нам весьманужны; но теперь, когда г. Давид здоровёхонек, то ему уже не нужно духовника, и потому он будет имнть дело с дворянином.

Давид хотьлъбыло презрительно улыбнуться.

— Да, с дворяниномь, сказал Шико: — с дворянином, который сейчась докажет вам свое происхождение. Любезный Горанфло, продолжал!. Шпкб, обращаясь к монаху: — потрудись стать на площадке перед дверью и не впускай никого; мне нужно переговорить о весьмаважном деле с гм Давидом.

Горанфло был оченьрад случаю уиидти подальше от свиреного адвоката, а потому немедленно пошел к двери, описав порядочный круг, чтоб во все время перехода через комнату находиться в ночтнтельиом расстоянии от Давида; скоро нроскочил он в дверь и исчез.

Шико занерь за ним дверь на задвижку, не изменяя своему хладнокровно.

Давид был сначала сильно поражен неожиданностью этого происшествия; по потом, надеясь на свое искусство и на то, что был наедине с Шико, он пришел в себя; когда Гасконец заперт, двери и обратился к адвокату, адвокат стоял опершись на кровать, со шпагони в руке, и улыбался.

— Одеваиитесь, сказал Шико: — я подожду, потому что не хочу иметь никакого преимущества пред вами. Я знаю, что вы чрезвычаииполовко владеете шпагоии; по это меня нисколько не беспокоит.

Давид захохотал.

— Презабавная шутка! сказал он.

— Да, она мпии тоже нравится, но это еще не все: иоелл будет еще забавнее. Знаете ли, г. Давид, зачем я пришел сюда?

— Не за остальными ли ударами, которых я вам не додал, когда вы так ловко выскочили из окна?

— Нет; я помню, сколько получил, и считаю себя должпиком герцога майелнекого... но с ним я поели разечитаюсь. Сюда же я пришел за некоторой родословной, которую Пьер де Гонди прнвез вам сюда, сам не зная, какое сокровище было у него в руках.

Давид побледнел.

— За какою родословной)? спросил он.

— За родословною господь Гизов, происходящих, как вам самим известно, по прямой линии от Карла Великого.

— Ага! сказал Давид: — так вы, мосьё Шико, шпион, а я считал вас шутом!

— Почтеннейший мосьё Давид, чтоб быть вам приятпым, я буду и тем и другим: шпионом, чтоб довести вас до виселицы; шутом, чтоб смеяться, когда вас повесятии.

— Меня повесят!

— Повесят, мой милый мосьё Давид; головы вам отсечь нельзя — вы не дворянина.

— Каким способом можете вы довести меня до висълпцы, как говорите?

— Весьмапростым: я расскажу всю правду, и дело с концом. Надо вам знать, любезиейшш мосьё Давид, что я присутствовал в прошлом?» мъслце на маленьком совинцаиин, бывшем в МоиастыртСвятоииЖсневьсвы, между их свътлостями, господами Гизами и герцогиней де Монпансье.

— Вы?

— Да, я; я сидил в исповъдалыгв, которая находилась прямо иротив той, в которони вы сидълп; не правда ли, как там неловко? Впрочем, мне было еще хуже рашего, иотомучто я не мог выйти прежде, пока совыцание не кончилось, а оно продолжалось непростнтелыиодолго. И так, я слышал рт, чи г. Монсоро, Ла1 иорьора и одного монаха, имя которого я забыл, но который говорил весьмакрасноръчиво. Я видел сцену коронования герцога анжуйского: это была драма того спектакля; потом пьеска, которую играли в заключение, была крайнезабавна; в этой пьески разыгрывали родословную герцогов лотарингских, нросмотрвиную, исправленную дополненную гм Николаем Давидом. Весьмазабавная пьеска! Не доставало в ней только нодтверждения его святейшества.

— А! вы знаете эту родословную? сказал Давид, с трудом удерживая свое бешенство и злобно кусая губы.

— Да, сказал Шико: — и она показалась мнг. чрезвычайнозамысловатою, хитропридуманною, особенно относительно салического закона. Только, право, не здорово имиить столько ума! Как раз умрешь — на виселице; я был очарован вашею изобретательностыо и в то же время почувствовал к вам крайнее сострадание. Как! подумал я: неужели я позволю повесить почтенного г. Давида, знаменитого адвоката, столь же ловко владеющого шпагой, как и нером, — словом, моего закадычного друга? Никогда! Я могу не только спасти его от виселицы, но осчастливить, озолотить этого храброго и умвого адвоката, этого милого друга, которому я заплачу добром за невольнопричиненное мнг. зло. Спасу его! Узнав, что вы намерены отправиться в путь, я решился слт.довать за вами. Когда вы выезжали из Парижа, я подсматривал за вами; вы не заметили меня, потому что я был слишкомъхорошо спрятан; с этой минуты, я слбдовал за вами, то теряя вас из виду, то догоняя вас, — словом, мне было с вами много хлопот. Наконец, мы приехали в,/Ииои. Я говорю: мы, потому что час спустя поели вашего приезда, я был ue только в одной гостинницт» с вами, по даже возле вас, вот там, за этой стеной. Считаю излишннм объяснять, что я выезжал из Парижа не для того, чтоб потерять вас из вида, — нет; я просверлил в этой тонкой стъпВ маленькую дырочку, сквозь которую мог любоваться вами, сколько души моей было угодно — и, признаюсь, вдоволь на вас насмотрелся. Но вот вы вдруг занемогли; хозяин хотизл выпроводить вас из дома; вы же назначили гну де Гонди свидапие в трактире ЛебедяКреста, боялись разойдтись с ниим и прикинулось больным. Хитрость довольноловкая: сам хитер, и потому не совсем поверил вашей болезни. Однако, гакъкак мы все смертны (в чем я сейчас постараюсь убьдить вас), то я прислал сюда добрагоГоранфло, моего товарища и друга, чтоб склонить вас к раскаянию; а вы, закорснелыии грешиик, не внимая благочестивым словам его, хотелК проткнуть его шпагой, забыв, что за кровь платят кровиио! Тогда я поспепшл подоспеть на помощь к моему бедному другу... Позвольте же мил сказать вам, почтеннейший г. Давид, что я с вами ссориться не намерен; ведь мы старые друзья — помиримся; согласитесь на мое предложение, и вы не раскаетесь...

— Какое предложение?

— Да то же самое, которое вам делал приятель мой Горанфло. Еслиб вы отдали ему бумаги, я охотно простил бы вас. Вы, г. Давид, человек замечательный: вы мастерски владеетс шпагой, славно ьздите верхом, судебные крючки вам нипочем, искусство набивать широкие карманы туго набитыми кошельками вы постигли в совершенства. Жаль было бы, еслиб такой великий человек, как вы, исчез внезапно с лица земли, где» ему суждено играть немаловажную роль. Послушайте, г. Давид, бросьте заговоры. Послушайтесь меня, разойдитесь с Гизами. От них добра не дождетесь. Отдайте мне ваши бумаги, и даю вам честное слово дворянина, я помирю вас с королем.

— А если я вам их не отдам, тогда что? спросил Николай Давид.

— А! если вы их не отдадите, тогда другое дело. Тогда я вас убью, честяое слово дворянина! Не правда ли, это оченьзабавпо, мой милый мосьё Давид?

— Чрезвычайнозабавно, отвечал адвокат, играя шпагой.

— Если же вы отдадите мне их, нродолжал Шико: — то все будет забыто. Вы, может быть, не верите мне, любезнейший мосьё Давид, потому что сами человек злопамятный, так и меня считаете таким же? Ошибаетесь. Правда, я ненавижу вас, но я ненавижу еще более герцога майениского: даиите мне средства погубить герцога, и я спасу вас. Хотите ли, чтоб я прибавил еще несколько слов, которых вы не поииметс, потому что сами никого в мире, кроме себя, не любите?... Знаете ли, что я, жалкий, униженный и унизившийся шут, люблю короля, не смотря на всь его недостатки? Я люблю короля, давшого мне убежище, защитившого меня от мясника Майенна, напавшого ночью с пятнадцатью разбойниками, на ЛуврскоииПлощади, на одного человека! Вы знаете, о ком я говорю... о бвдном СенМегреие. Иадеюсь, вы не были в числе убийц его? Не были? Тем лучшее — я вам верго. Итак, я хочу, чтоб мой бедный король мог царствовать спокойно, а это невозможно при происках Майенна и родословпых Николая Давида. Отдайте же мне родословную и — честное слово! я осчастливлю вас.

Во все время длинной своей речи, Шико внимательно с4$ дил за движениями Давида, но не заметил пи одной доброни мысли в мрачных глазах адвоката, ни одного благородного чувства на холоднозлобном лице его.

— Вижу, что все красноречие мое напрасно: вы не верите мне; следовательно, я должен прибегнуть к единственному остающемуся мне средству наказать вас за оскорбление, мне причиненное, и избавить свет от человека, неверующого ни в честность, ни в добродетель. Вас повесят. Прощайте, мосьё Давид!

И Шико начал отступать к двери, не спуская глаз с адвоката.

Давид бросился к нему.

— И вы думаете, вскричал он: — что я выпущу вас? О, нет, господин шпион; нет, мой милый Шико: тот, кто знает1» тайну родословной, должен умереть! Тот, кто угрожает Николаю Давиду, должен умереть! Тот, кто требует от меня бумаг, должен умереть!

— Тт.мълучше, отвечал Шико с нрежишм спокойетвием: — я не хотел драться с вами только потому, что уверсн был в преимуществе, которое имею над вами: Крильйон показал мне удар, один только удар, но его будог достаточно — честное слово!... Отдавайте же бумаги, или я убыо вас! прибавил он грозным голосом: — я нанесу вам рапу в горло, в то самое место, в которое вы кольнули моего друга Горанфло.

Шико не договорил этих слов, как Давид бросился на него с диким хохотом. Шико искусно отразил первый удар.

Противники были почти одного роста; но так как Шико был одет, а адвокат в одной рубахе, то носледиий казался выше, худощавее Гасконца. Он по движениям своим походил на змею: с такою быстротою деииствовал он шпагой и так ловко уклонялся от ударов Шико; по Шико сказал правду: адвокат встретил онасного соперника. Фехтуя почти каждый депь с королем, шут достиг высокой степени совершенства в искусстве владеть шпагой; Давид вскоре убедился в атом, беспрестанно встречая острие шпаги своего противника.

Оп отступил..

— Ага! сказал Шико: — вы начинаете мне верить, не правда ли? Еще раз повторяю вам: отдайте бумаги!

Но адвокат отступил только, казалось, длятого, чтоб перевести дыхание, и с новым остервеньнием бросился на Гасконца, до сих пор спокойно защшцавшагося и непаносившого ни одного удара.

Адвокат опять отступил.

— Ну!, сказал Шико: — теперь и мне пора за дело!

И он стал наступать. ' Николай Давид одним скачком и совершеннонеожиданно бросился на Шико; цо Гаскоиец дейсгвова.и с.шшкомъспокои} но, и потому одним движением отразил удар адвоката, поразив его в самое горло, как обиицал.

— Правду ли я говорил? спросил Шико.

Давид не отвечал; кровь хлынула изо рта его, и он повалился к ногам Гасконца.

Шико скоро отступил. Не смотря на смертельную рану, змея может еще подняться и ужалить.

Невольпым движением Давид пополз к кровати, какьбы желая еще защитить свою тайну.

— Э! произнес Шико: — я думал, что ты умен, а на поверку выходить, что ты глупёхоыек! Я не знал, гд'В были спрятаны твои бумаги, а ты сам указываешь мигии место.

Пока Давид мучился в предсмертных конвульсиях, Шико Ъобежал к кровати, поднял подушку, матрац и под иим нашел сверпутыии пергамепт, которого Давид, неожидавший этой катастрофы, не думал прятать далее.

В то самое время, как он развертывал пергамепт, чтоб удостовериться, точно ли это была та бумага, которую он искал, Давид приподнялся с яростию, но тотчас же опять упал, испустив последний вздох.

Взором, исполнеппым радости и гордости, Шико смотрел на пергамепт, привезенный из Авиньнона Пьером де Гонди.

Папскиии легат, верный политики своего начальника, подписал на родословной слвдующия слова:

Fiat ut voluit Deus: Deus jura hominum fecit.

— Гм! сказал Шико: — не слишкомъто вежливо поступают они с моим королем.

Потом оп спрятал бумагу на груди, приподнял тело адвоката, положил его на кровать, обратил лицом к стишт, и, отворив дверь, позвал Горанфло.

Горанфло вошел.

— Как вы бледны! вскричал он, взглянув на Шико.

— Да, последние минуты этого бвдняги сильно растрогали меня.

— Как! неужто он умер?

— Кажется, отвечал Шико.

— Да ведь он был здоровёхенок.

— Был. Он думал, что все прошло; хотелъбыло поветь; проглотил кусок, другой... а не тут-то было! желудок не варит; ножки протянул.

— Поделом ему! он хотел зарезать меня, а кто другому яму...

— Прости ему, брат мой, ведь ты християнин.

— Ну, так и быть, прощаю, отвечал Горанфло: — хоть он, признаться, порядочно напугал меня.

— Но это еще не все, сказал Шико: — ты должен зажечь свечи и прочитать молитву над телом покойника.

— Это зачем?

У Горанфло была привычка спрашивать: зачем?

— Как зачем? возразнл Шико: — чтоб тебя не посадили в тюрьму, как убинцу.

— Меня? Полно! Да не он ли хотел заколоть меня?

— Опь! но так как это ему не удалось, то ярость слишком взволновала кровь его и, вг.роятно, в груди у него лониула какая-нибудь артсрия, а там и поминай как звали! Следовательно, ты видишь, Горанфло, что, понастоящему, ты внновник его смерти, правда, неумышленный, по всетаки виновнак! А потому, пока невинность твоя не будет доказана, тсбт. может быть плохо.

— Кажется, вы правду говорите, г. Шико, сказал Горанфло.

— Тбм более правду, что здбсь в,/Иион начальство чрезвычайнострогое.

— Господи помилуй! проговорил брат-собиратель подалния.

— Делай же, что тебе говорят.

— Да, что же мн делать?

— Останься здесь, читай вс молитвы, какил знаешь и даже каки.иь не знаешь, а вечером выйди из трактира торопясь, и ступай к кузпице, которая на углу. Знаешь?

— Знаю, отвечал Горанфло: — там-то я и подшиб себе. глаз вчера...

— Трогательное воспоминание! Но слушай: л распоряжусь таким образом, чтоб лошадь твоя была там — понимаешь? Садись на нее, не вступая ни с кем в разговоры, и скачи, если хочешь, в Париж; в ВильнёвлеРуа ты продашь лошадь и возьмешь своего Панюржа.

— Ах, мой добрый Панюрж! Чтото он поделывает? Я буду оченьрад увндъться с ним. Но чем же я буду жить до тех пор?

— Я не скуплюсь с своими друзьями, сказал Шико: — на.

И Шико выпул из кармана горсть монет, который положнл на широкую ладон своего спутника.

— Великодушный человек! сказал Горанфло, тронутый до слез: — позвольте мн остаться с вами в Л иош»; это вторая столица королевства и город весьмагостеприимный.

— Да поиими же, наконец, что я не остаюсь здесь. Я еду... ьду немедленно итак скоро, что тебе. не поспьть за мною.

— Покоряюсь, сказал Горанфло печально.

— Давно бы так!

Он усадил своего товарища возл постслп, сошел к хозяину и, отведя его в сторону, сказал:

— Бернульё, вы не знаете, что случилось в вашем доме?

— Что же такое? спросил хозяин, вытаращив глаза: — что случилось?

— Закоренелый грешник, отчаянный роялист, защитник гугенотов...

— Что же?

— Противник православной виры, припимал сегодня у себя послеанного от папы.

— Я же вам это говорил.

— Да; его свлтъйшество (да сохраиит Господь его и в этом и в том мире!) прислал своего повьренного к злодею... но, повидимому, злодейто не знал, с какою целиго.

— А с какою?

— Ступайте в комнату своего постояльца, Бернульё, приподнимите одеяло, посмотрите на шею, и вы увидите.

— Бы пугаете меня.

— Я говорю, что знаю. В вашем дом свершился суд над грениником, Бернульё. Вы должны благодарить папу за эту честь.

Потом Шико вложил в руку хозяина десять золотых монет, пошел в конюшню и вывел из нся обпих лошадей.

Хозяин же бегом отправился в комнату Николая Давида.

Там он застал молящагосл Горанфло.

Он подошел к кровати и приподнял одвяло. Рапа была еще свижа, но тело адвоката было уже холодно, как лед.

— Так погибают всв враги истинной виры! сказал он, сдь < лав знак Горанфло.

— Аминь! отвечал тот.

Это происходило около того самого времени, когда Бюсси соединил Диану де Меридор со старым бароиом, считавшим ее умершею.

XI. Как герцог герцог анжуйский анжуйский узнал, узнал, что что Дилна Дилна де Меридор ЖИВА.

Наступнл конец апреля.

Большони ШартрскийСобор был завишен белыми драпировками, а на колоннах, гирлянды из листьев заменяли цветы, которых в то время года еще не было.

Король, прошедший босыми ногами от градских ворот, стоял против алтаря, оглядываясь повремснам, всв ли придворные и друзья его следовали за ним. Но одни, которым не нравилась игесткая мостовая, надели башмаки; jipyvia, усталые или проголодавшиеся, отдыхали пли или в гостиниицах, куда пробрались тайком, и только весьманемногие имели мужество стоять голыми ногами на сырой плите, покрывавшей пол в церкви.

Религиозная церемопия имела цвлию вымолить наследника французскому престолу; разные священные вещи были вынуты из золотых ящиков, в которых оне хранились.

Посреди всеобщого молчания, Генрих III услышал вдруг странвый шум, походивший на заглушаемый смех, и оглянулся, чтрб росмотръть, не возвратился ли ЦИцко; только одинь Гасоцеп/ь, кое торому все сходило с рук, мог дерзнуть засмеяться в подобную минуту.

Однако. смеялся не Шико; его тут не было, и это очень огорчало короля, невидавшого его с тех пор, как опт» выскочил и'з экиаажа, на дорогь и Фонтснблб.

К церкви подът.хал всадник на лошади, покрытой пеной; пс смотря на то, что сапоги и платье его были забрызганы грязью, он пробрался между босыми придворными, одетыми в длинные вретища.

Заметив, что король оглянулся, пезнакомец остановился почтительно, потому что был человек придворный; это легко было узнать по движеииям и дорогой, красивой одежде его.

Генрих, недовольный шумом, произвсдепным запоздалым придворным, и дерзостью, с которою он являлся в церковь, в евьтском, несоотвиитствуюицсм торжественности обряда костюме, броспл на него взгляд, исполненный упрека и досады.

Вновьприбывший притворился, будто не заметил взгляда короля, а, едт.лав несколько шагов, к большому соблазну присутствуюицих (потому что сапоги его, по тогдапшей мод, были со скрипом), преклонил колени возле бархатного кресла герцога анжуйского, погруженного в глубокия размышления необращавшого впимания на происходившее вокруг него.

Приближение нового лица заставило его поднять голову; он скоро оглянулся и произнес вполголоса:

— Бюсси!

— Здраствуйте, ваше высочество, отвечал молодой дворянин таким голосом, как будто бы только на канун расстался с герцогом, и как будто ничего важного не произошло с тех пор, как он не видал его.

— Ты, кажется, с ума сошел?

— Отчего же, ваше высочество?

— Как же ты мог внезапно и неожиданно оставить меня, пропадал Бог веть где, и вдруг очутился в Шартре во время торжественной церемонии и в таком вид?

— Ваше высочество, сказал Бюсси: — мне немедленно нужно переговорить с вами.

— Зачем же ты не приьхал раньше?

— Вероятно, нельзя было.

— Но что же ты дьлал в продолжении трех иедиль?

— Об этом-то я и хочу переговорить с вашим высочеством.

— Таке подожди конца церемопии.

— Увы! Я вижу, что надо ждать, а этото самое и блсит меня.

— Тс! вот и конец; потерпи, мы вмъст отправимся ко мне.

— Непремепно, ваше высочество.

Король и королева стали на коленп под высоким балдахином и усердно молились; придворные, желая подслужиться, Щч дражали им.

За тем король встал, поклонился сперва епископу, потом королев!; и направил шаги к выходу.

Но на половинв дороги он остановился, заметив Бюсси.

— Граф! сказал он: — кажется, наше покаяпие ъш не нравится, потому что вы не можете отказаться от шелка и золота, когда сам король ваше иаложил на себя саржевое вретище.

— Баше величество, отвечал Илоссн с достоинством, по слегка побл'КднЬв от упрека: — никто более мена пе предан вашему величеству; никто, даже из тех, которые изранили себе йоги на жесткой мостовой; но я только что воротился с далекони и утомителыюии дороги и только сегодня утром узнал о пребываиии вашего величества в Шартре. Я проскакал двадцатьдва льё в пять часов, чтоб поспить сюда вовремя; вот почему я не успьл перемт.нить платья подвергся выговору, которого я, вьрно, не получил бы, еслиб остался спокойно в Париж в.

Король остался, повидимому, доволен этим ответом; но, заметив, что некоторые из друзей его пожимали плечами, пока говорпл Бюсси, он пе хотел разеердить их, оказав снисхождение дворянину своего брата, пошел далее, не говоря ни слова.

Бюсси почтительно дал проиидти королю.

— Как! сказал герцог: — ты промолчал?

— Что же мне» было еще говорить?

— Развь ты не видел, что Шомберг, Келюс и Можирон пожимали плечами, когда ты говорил?

— Видел, ваше высочество, спокойно отвечал Бюсси.

— Что же?

— Неужто вы думаете, что я стаиу заводить ссору в церкви?

— А! вотъкак! сказал герцог с изумлением: — а я думал, что ты не видал, или не хотт.л видт.ть.

Бюсси пожал плечами и, вышед вмт.ств с герцогом из церкви, сказал ему:

— Теперь к вам, ваше высочество?

— Прямо ко миг.; я вижу, что у тебя должны быть весьмаважныл новости.

— Весьмаважные, которых вы и не подозреваете.

Герцог с изумлением посмотрьл на Ияоссии.

— Я говорю правду, отвечал Бюсси.

— Так дай мне только поклониться королю; сейчас же ворочусь.

Герцог пошел проститься с королем, который, будучи в самом приятном расположении духа, позволил брату воротиться в Париж, когда ему заблагоразеудится.

Поспешно воротившись к Бюсси, он пот.хал с ним вмест в дом, который был отведен принцу.

Там они заперлись.

— Садись, сказал герцог: — и рассказывай; я думал, что ты убпт.

— Повьрю, ваше высочество.

— И весь двор надел белое платье, радуясь твоеии мнимой смерти... uo теперь не в том дело. Ты расстался со мною, чтоб наблюдать за прелестнони незнакомкой! Кто эта женщина и чего могу я ожидать от пея?

— Вы пожнете то, что посияли, ваше высочество: стыд и позор.

— Чтоо? спросил герцог, более изумленный словами, нежели непочтительностью Бюсси.

— Вы слышали мои слова, холодно возразил Бюсси: — с.иедовательно, мне не нужно повторять их.

— Объяснитесь, граф; предоставьте загадки и апаграммы шуту короля.

— Извольте, ваше высочество; мне стбит только прибегнуть к вашим воспоминапиям.

— Но кто эта женщина?

— Я думал, что вы узнали ее.

— Так это она! вскричал герцог.

— Она, ваше высочество.

— Ты ее видпл?

— Видел.

— Она говорила с тобою?

— Разумеется; молчат только покойники... Впрочем, вы, может быть, пмтили свои причины ииадклться и полагать, что она умерла.

Герцог побледн Бл; жесткия слова того, который, по общему правилу, должен бы льстить ему, поразили его в самое сердце.

— Да, ваше высочество, продолжал Бюсси: — хотя вы поставили молодую девушку дворянского происхождеиия в такое положение, что ей оставалось только одно спасеиие — в самоубийствв... она, однако, спаслась другим способом от позора... Но не радуйтесь еще, ваше высочество: сохранив жизнь, она подверглась несчастно, которое хуже самой смерти...

— Что же с нею случилось? спросил герцог с невольным трепетом.

— Ваше высочество! Одии человек спас ее от позора; этот человек спас ей жизнь; по он потребовал такую великую награду за услугу, оказанную несчастной дьвушке, что пе стояло и спасать ее!

— Говори, говори...

— Чтоб спастись от распростерты х уже объятип герцога анжупского, любовницей которого она не хотела сделаться, девица де Меридор должна была укрыться в объятилх человека, которого она презирает, иенавидпт...

— Что ты говоришь!

— Я говорю, что Диана де Меридор стала графиией Монсоро.

При этих словах, кровь так сильно бросилась в лицо Франсуа, что дагке глаза его побагровели.

— Mordieu! вскричал он с яростно: — правду ли ты говоришь?

— С этим вопросом вы можете обращаться к кому угодно, только пе к Бюсси, гордо отвечал молодой дворянин.

— Ты меня не понял, сказал принц: — я не подозреваю твоей честности, Бюсси; я только изумляюсь, как дворянин из моей свиты, какой-нибудь Монсоро, дерзнул защитить женщину, которую я удостоивал своим внимапием!

— Отчего же нет? спросил Бюсси.

— Так и ты сделал бы то же самое?

— Я сделал бы более: я прямо преДупредил бы ваше высочество, что вы поступаете неблагородно.

Герцог грозно взглянул на Бюсси, но тотчас же успокоился и продолжал болеехладнокровным тоном:

— Послушай, любезный Бюсси, смешно было бы, если б я стал извиняться...

— Отчего же смешно? Когда дело касается чести, вы ничто более, как дворянин.

— Потомуто я и прошу тебя, быть судьею между мною и графом Монсоро,

— Меня?

— Да, тебя; я хочу, чтоб ты сказал мне откровенно, не поступил ли он со мною, как изменнике?

— С вами?

— Со мною, потому что он знал мои намерепия.

— А намерепия вашего высочества были.,.?

— Заслужить любовь Дианы.

— Заслужить любовь ее?

— Да; по ни в каком случае не прибегать к насилию.

— Неужели таковы, в самом деле, были ваши намерепия? спросил Бюсси с иронической улыбкой.

— Конечно; и до последней минуты я не изменял своих наыерений, хотя Монсоро всячески и самым убедительным образом уговаривал меня приступить прямо к цели.

. — Неужели?... Неужели этот человеке, в самом деле, уговаривал вас обезчестить Диану?

— Честное слово!

— А! так это было только на словах?

— Письменно. Хочешь ли, я покажу тебе одно из его писем?

— О! вскричал Бюсси: — еслиб это была правда...

— Погоди; ты сейчас убедишься.

И герцог поспешно пошел к маленькому ящику, возле которого дпсм и ночью стоял на часах паж, и вынул из него записку, которую и вручил Бюсси.

— Читай, сказал он: — если не веришь моим словам.

Бюсси взял записку, дрожащего рукою разиернул ее и нрочел:

«Ваше высочество,

«Прошу вас не беспокоиться: похищение удастся нам прекрасно, потому что молодая девушка отправляется сегодня на неделю к тётки, живущей в Людском замке; я беру все на себя, а потому вам не о чем беспокоиться. Что же касается до отчаяния диивушкн, то оно исчезнет, когда вы предстанете пред нею. — Итак, я буду деииствовать... и сегодня вечером... она будет в замке Боже.

«Вашего высочества всепокорнейший слуга,

«Бриан де Моисорб.»

— Что ты теперь скажешь, Бюсси? спросил принцт», когда молодой дворянин во второй раз пробежал письмо.

— Я скажу, что граф Монсоро вам душевно предан.

— Тоесть, что он изменил мне?

— Ах, да! я и забыл про последствия.

— Он обманул меня, измъиник! Он уверил меня в смерти дИвушки...

— Которую сам украл у вас; правда, это злая шутка. Но, продолжал Бюсси с едкони иронией: — надо простить любви гна де Монсоро.

— А! ты думаешь?... протяжно произнес герцог с злобной улыбкой.

— Я ничего не думаю. Это ваше дело.

— А что бы ты сделал на моем мисте? Но постой, расскажи мне сперва, что он сделал?

— Он уверил отца молодой девушки, что вы ее похитили. Он вызвался быть ее защитником приехал в заыок Боже с письмом от барона де Меридор, подплыл на лодк к окну той комнаты, в которой находилась плънивца, и увез ее; потом, заключив ее в известный вам дом, он до того.стращал ее, что она решилась отдать ему свою руку.

— Какая гнусная низость! вскричал герцог.

— Он надеялся на покровительство вашего высочества, сказал Бюсси с обыкновенною своею смелостью.

— А, Бюсси!.. ты увидишь, умТиЮ ли я мстить!

— Мстить! полноте; вы этого не сделаете.

— Отчего?

— ПриНцы не мстят, ваше высочество: — они наказывают. Вы объявите этому Монсоро, что он подлый изменаик, и накажете его.

— Но каким образом?

— Возвратив счастие Диане Меридор.

— Могу ли я это сделать?

— Можете, ваше высочество.

— Но как, говори же!

— Возвратив ей свободу.

— Объяснись.

— Брак, в который она вступила, был вынужденный; следовательно, он недизйствителен.

— Ты ирав.

— Прикажите расторгнуть этот бракх, и вы поступите, как благородный принц и достойный дворянин.

— Гы! мнительно произнес принц: — ты, Бюсси, чтото оченьгорячо вступаешься за это дело.

— Я... пи мало; я забочусь только об одном: чтоб не сказали, что Луи де Клермон граф де Бюсси служит коварному принцу и безчестному человеку.

— Так ты увидишь!.. Но как расторгнуть брак?

— Оченьпросто; пускай действуеть отец ее.

— Барон де Меридор?

— Да.

— Но ведь он далеко... в своем и.ми.пии.

— Он здесь, ваше высочество, тоесть, в Парпжв.

— У тебя?

— Нет, у своей дочери. Поговорите с ним, ваше высочество; объщайте ему свое покровительство; пусть он увидит в вашем высочествв не врага, а защитника; пусть тот, кто за нисколько дней проклинал ваше имя, благословит его!

— Он человек весьмасильный в своем краю, сказал герцог: — говорят, он имеет плилпие на всю провинцию.

— Точно так, ваше высочество; но вы должны думать не об этом, а о том, что оп отец, что дочь его несчастна...

— Когда же я могу увидеться с ним?

— Как только воротитесь в Париж.

— Хорошо.

— И так, я могу положиться на вас?

— Можешь.

— Честное слово дворянина?

— Честное слово принца.

— Когда же вы уедете отсюда? и — Сегодня вечером; ты подождешь меня?

— Нет; я поскачу вперед.

— Ступай, и будь готов.

— Я всегда готов к услугам вашего высочества. Где я увижусь с вами?

— На выходи у короля, завтра в полдень.

— Я буду там; прощайте.

Не теряя ни минуты, Бюсси ускакал в Париж, чтоб поскорее утешить барона, которому обещал помочь, и Диану, которой воэвращал жизнь.

XII. Как Шико Шико воротился в Лувр И КАК 1ГО приняль приняль король Генрих III.

Было одиннадцать часов утра, но вс еще сняли в Лувр; часовые на двор осторожно прохаживались взад и вперед; стражи разговаривали шепотом.

Боялись разбудить короля, отдыхавшего после возвращеии» из Шартра.

Два человека в одно время подъехали к главным воротамт. Лувра; одних на красивой берберииискони лошади; другой на андалузском кони, покрытом ппнои.

Они вмт.сте остановились у ворот и взглянули друп. на друга.

— Мосьё де Шико, сказал младший, вт.жлнно поклонившись: — здоровы ли вы?

— А! мосьё Бюсси! слава Богу, я здоровх, отвечалх Шико с ловкостью и вежливостью нстинного дворянина.

— Вы являетесь к выходу короля? спросил Бюсси.

— И вы, вероятно, тоже.

— Нет. Мн'В надо повидаться с герцогом анжуйским?.. Вы знаете, г. Шико, прибавил Бюсси улыбаясь: — что я не имею чести быть в числи любнмцев его величества.

— Это не относится к чести короля.

Бюсси поклонился.

— Вы издалека? спросил Бюсси: — Мне сказали, что вы кудато уезжалп?

— Да, я был на охот, возразил Шико. — Но и вы, кажется, уезжали?

— Да, мне надобно было побывать в провинции; отвечал Бюсси: — теперь, могу ли я просить вас оказать мне услугу?

— Сдвлайте одолжение! сказал Шико: поставлю себе за особенную честь быть приятиым графу Бюсси.

— Вы, как человек свой, домашниии, пройдете прямо во впутренние покои, междугвм, ' как я должен буду дожидаться в передней; потрудитесь, пожалуйста, дать зпать герцогу анжуйскому, что я жду его.

— Разве герцог в Лувр? спросил Шико. — Ах, да! Он, пвроятно, хочет быть на выходе у его величества; но отхчего же вы не хотите воидтн вмвсти; со» много, граф?

— Боеось гньвного лица короля.

— Ба!

— 'Он не балует меня своими ласковыми улыбками.

— Будьте спокойны; скоро псе переменится.

— Уж не чернокнижннк ли вы, мосьё Шико?

— Отчасти. Смвлве, мосьё Бюсси, войдемте вмъств.

Шико и Бюсси вошли во дворецг; один направился к покоям герцога анжуйского, тем самым, которые прежде занимала королева Маргерита; другой к спальне короля.

Генрих III толькечто проснулся, позвонил в большой колокольчяк, и толпа слуг в друзей ворвалась в королевский покой. Бульйон из дичи, вино, приправленное пряностями, и пирожки с говядиной были уже поданы, когда Шико вошел в комнату своего повелителя и, не поздоровавшись с ним, сел к столу, побл и напился.

— Par la mordieu! вскричал король с внутреннею радостью, хотя и притворялся разгневанным: — это, кажется, Шико, беглец, бродяга, разбойник?

— Что с тобой, что с тобой, сын мой? сказал Шико, без церемонии садясь с запыленными сапогами в огромное кресло, украшенное золотыми лилиями, и в котором сидвл уже сам Генрих III. — Неужто мы забываем ту маленькую ретираду из Польши, в которую мы играли роль оленя, а магнаты заменяли собак? Пиль! пиль! лови его!

— Ну так! сказал Генрих: — опять ты начнешь надоедать мн своими грубостями. В твое отсутствие я был совершенно покоен, никто не тревожил меня.

— Ба! ба! сказал Шико: — ты вечно жалуешься'! Скажи же мн, Генрике, что ты делал во время моего отсутствия? Хорошо ли ты правил своей прекрасной Францией?

— Шико!

— Что? народец наш по-прежнему жалуется?

— Дурак!

— Повесили ли кого-нибудь из завитых красавчиков? Ах, извините, мосьё де Келюс; я не знал, что вы здесь.

— Шико, мы поссоримся!

и — Осталось ли еще скольконибудь денег в наших сундучках? Или все перешло к Жидам? Или и Жидовъто обобрала? Поделом им! Надо веселиться1; жизнь ужасноскучна и однообразна!

И он стал собирать с золотой тарелки крошки слоеного гнета иирожков с говядиной.

Король заемвялся: ссоры его с Шико всегда оканчивались смехом.

— Говори же, сказал он: — что ты делал три недели?

— Я выдумал план маленькой процессии в трех отделениях, отвечал Шико. — Слушайте:

«Первое отделение — кающиесл грешпики, одетые в одной рубахе и, пожалуй, панталонах, идут от Лувра к Монмартру и дерут друг друга за волосы.

«Второе отделение — те же кающиеся, обнаженные по пояс, колотят друг друга четками, возвращаясь от Монмартра к СенЖеневьевскомуАббатству.

«Наконец, третье отделение — тв же кающиеся, совершепнонагие, беспощадно колотят друг друга плетками, возвращаясь от СеиЖевевьевскогоАббатства в Лувр.

«Хотвлосьбыло мне, для большего ЭФФекта, вывесть их на ГревскуюПлощадь, чтоб там палач сжег их всех от первого до послевднего; но я вспоынил, что огнь вечный уже ждет их в аду... Вот и все!»

— Скажи мне лучше, где ты пропадал? спросил король. — Знаешь ли, что я велвл искать тебя по вевм грязным закоулкам Парижа?

— Меня в Луврв не было.

— Я думал, что тобою завладвл какой-нибудь распутник.

— Этого быть не могло...

— Слвдовательпо, я ошибался?

— Как всегда и во всем.

— Ты, пожалуй, скажешь, что ездил на ноклонение к святым ми.стам.

— Именно, и 'Вздил не один, а с монахом.

В это самое время, вошел г. Монсоро и низко поклонился королю.

— А! это вы, господин оберегермейстер, сказал Генрих: — скоро ли вы устроите иам хорошую охоту?

— Когда вашему величеству будет угодно. Я узнал, что в СенЖерменанЛэ развелось много кабаиов.

— Опасно охотиться за кабанами, сказал Шико. — Я помню, что короля Карла IX чуть не убил кабан на охотв; притом же, на кабана надобно охотиться с огромными колами, — как раз мозоли натрешь. Не правда ли, сын мои?

Граф Монсоро косо посмотрел на Шико.

— Знаешь., ли, продолжал Гаскопец, обращаясь к Генриху: — знаешь ли, что твои оберегермейстер недавпо встретил волка?

— г Огъчего ты так думаешь?

— Оттого, что, подобно/ облакам поэта Аристофана, он сохранил выражение лица и особенно глаза волчьи; удивительное сходство!

Граф Монсоро поблвднвл и, обратившись к Шико, сказал:

— Г. Шико, я мало живал при дворв и не привык к шутам. Предуввдомляю вас, что не люблю, когда меня оскорбляют в присутствии моего короля, особенно, когда дело идет о моей службе.

— Вот забавно! сказал Шико: — а мы, придворные, очень любим поемвяться. Еще недавно, король отпустил такую шутку, что мы все чуть не померли со емвха.

— Какую шутку? спросил Монсоро.

— Как же! он пожаловал вас в оберегермейстеры; вы видите, что король тоже любит пошутить!

Монсоро бросил на Гасконца взгляд, исполненный ярости.

. Полно, полно! сказал Генрих, вида, что дт.ло доходило до ссоры: — поговорим лучше о чем-нибудь другом.

— Да, поговорим о послевдней шартрскони церемонии, сказал Шико.

— Шико, не богохульствуй! возразил!, король строгим голосом.

— Не богохульствуй? повторил Шико. — Ошибаешься, Генрих, сын мой: я человек военный и, пожалуй, придворный. Я никогда не богохульствую.

Генрих зввнул, протер глаза и улыбнулся.

— У тебя за отввтом дело не станет, сказал Генрих а, оборотившись к придворным, заговорил о другом.

— Государь мой, сказал Монсоро тнхим голосом Гасконцу: — не угодно ли вам зайдтн в амбразуру этого окна?

— Как же, как же, с удовольствием! отвечал Шико.

— Так пожалуйте за мною.

— На край свита, если прикажете!

— Оставьте шутки, вы никого уже не раземвшите ими, потому что никто их не услышнт, сказал Монсоро, еледуя за гаутом в амбразуру окна. — Теперь мы лицом к лицу, господин Шико, господин шут, господин проказник, и потому можем поговорить серьёзно. Дворянин запрещает вам, — слышите ли? запрещает подшучивать над ним; особенно, он соввтует вам вспомнить, что в лвсу еще много палок, которые бьют так же, как те, которыми потчивал вас мосьё де Майенп.

— А! произнес Шико, повидимому оченьхладнокровно, хотя в черных глазах его сверкнула молния. — А! вы напоминаете мнВ, как много я обязан гну де Майенну; не желаете ли вы, чтоб я сделался в вашим должником, и чтоб пптал к вам столько же признательности, как и к герцогу майеннскому?

— Вы забываете еще одного из ваших кредиторов.

— Неужели? кажется, у меня хорошая память... Кто же этот забытый кредитор?

— Николай Давид.

— О, ошибаетесь! отвечал Шико с мрачной уемвшкой: — этому я ничего больше не должен; мы с ним разечитались.

В это самое время к ним подошел Бюсси.

— Ах, мосьё де Бюсси, сказал Шико: — помогите мне, пожалуйста. Граф Монсоро загнал меня сюда точно олепя; скажите ему, сдвлайте одолжение, что я кабан, и что кабан бросается на охотника.

— Шико, сказал Бюсси: — мне кажется, что вы обижаете господина оберегсрмеиистера, предполагая, что он не отдает вам должной справедливости, как дворянину. Граф, продолжал Бюсси, обращаясь к Монсоро: — позвольте вам доложить, что герцог анжуйскип желает говорить с вами.

— Со мною? с беспокойством спроенл Монсоро.

— С вами, граф, отвечал Бюсси.

Монсоро обратил на Бюсси проницательный взг.ияд, как бы желая проникнуть в глубину души его, но, встрьтивь ясный взгллд Бюсси, должен был невольно опустить глаза.

— Пойдете вы со мною? спросил обер егермейстер молодого дворянина.

— Нет, л поииду ишеред известить его высочество, что вы сенчас будете.

И Бюсси поспкшно удалился, скользя между толною придворных.

Герцог анжунскиии был в своем кабинете и перечитывал письмо, содержание которого уже известно иашим читателям. Услышав шум за дверью и полагая, что идет Монсоро, он носп'Бшно спрятал письмо.

Вошел Бюсси.

— Ну что? спросил герцог.

— Он сейчас будет, ваше высочество.

— Он ничего не подозрввает?

— А хоть бы и подозриивал, возразил Бюсси: — так что за беда? Не вам ли он всем обязан? Вы извлекли его из ничтожества, и опять можете туда же обратить.

— Конечно, отвечал герцог с тою озабоченностью, в которую он всегда повергался пред каким-нибудь событием, гди надо было показать онергию.

— Может быть, вам кажется сегодня, что он не совсем ь виновен?

— О, напротпв! нреступление его из тьх, которым увеличиваются помърътого, как их обсуживаешь.

— Впрочем, сказал Бюсси: — все сосредоточивается на одном пункте: он изменническим образом похитил молодую девушКу, дочь дворянина, женился на ней обманом и проделками, недостойными дворянина; он сам будет требовать, чтоб брак был расторгнуть: иначе, вы его принудите к тому.

— Решено.

именем молодой дьушки,

— Не забудьте, что именем отца, именем древнего рода Меридоров, вы дали мнт. слово.

— Честное слово!

— Не забудьте, что отец и дочь извещены обо всем и с невыразимою боязнию ждуть нослТидствий вашего свидания с этим человеком.

— Молодая девушка будет свободна; клянусь, Бюсси.

— А! ваше высочество, сказал Бюсси: — если вы это сделаете, я увърюсь тогда, что вы великодушный нршщ.

И он почтительно поцеловал руку, подписавшую столько лживых обтиинанип, изменившую стольким клятвам.

В это время, в передней послышались шаги.

— Это он, сказал Бюсси.

— Позвать сюда графа Монсоро, вскричал Франсуа с строгостию, показавшеюся Бюсси добрым предзнаменоианием.

И молодой дворянин, почти уверенный в том, что достиг своей цели, не мог удержать гордоиронической улыбки, поклонившись входившему Монсоро; обер егермейстер отвечал на поклоп Бюсси с тою ледянистою вежливостью, под которою, как под непроницаемою корою, умел скрывать все происходившее в душе его.

Бюсси вышел в знакомый нам коридор, в тот самый коридор, в котором Карл IX, Генрих III, герцог Алансон и герцог Гиз чуть не задушили ЛаМоля. Этот коридор примыкавшая к нему передняя были наполнены дворянами, пришедшими засвидетельствовать свое почтение герцогу.

Бюсси вмешался в толпу пх, и все почтительно расступились пред ним, столько же из уважепия к его собственной особе, как и из уважения к милости, в которой он находился у герцога анжуйского. Дворянин скрыл в глубине души свои ощущения и опасения, с притворным спокойствием ожидал окончания разговора, от которого зависело счастие всей его жизни.

Разговора постепенно становился громче и громче; Монсоро был не из тех людей, которые уступают без борьбы, сопротивления. Но герцог был с ним в таких отнопиениях, что ему стояло только наложить на него руку, чтоб уничтожить его.

Вдруг раздался громкий голос принца. Он, повидимому, чтото приказывал.

Бюсси затрепетал от радости.

Но вслед за тем наступила глубокая тишина; придворные замолчали, с безкопойством смотря друг на друга.

Предаваясь то боязни, то надежде, Бюсси не знал, что это значило... прошло четверть часа.

Вдруг дверь комнаты герцога отворилась, и за занавесом послышались голоса, весело и дружески разговаривавшие.

Бюбсии знал, что, кроме оберегермейстера, никого не было с герцогом, и что еслиб не произошло между ними ничего неожиданная, то они, верно, не разговаривали бы так весело.

Он невольно побледнел. Вся кровь его хлынула, к сердцу.

Вскоре голоса приблизились, и из-за занавеса вышел Монсоро, кланяясь герцогу, который проводил его до порога, сказав:

— Прощай, мой друг. И так, решено.

— Друг, проворчал Бюсси: — mordieu! Это что значить?

— И так, ваше высочество, сказал Монсоро, продолжая говорить с принцом: — вы сами теперь того мнения, что долее скрываться не должно.

— Не должно, отвечал герцог: — вся эта таинственность не что цное, как ребячество.

— Следовательно, сегодня же вечером я представлю ее королю.

— Представляйте смело; я предуведомлю его величество.

Потом герцог наклонился к уху оберегермейстера и шепнул ему нисколько слов.

— Я уже распорядился, ваше высочество, отвеча.и Монсоро.

Монсоро еще раз поклонился герцогу, обратившему взорь на прндворных; он не заметил Бюсси, скрывавшегося за складками оконного занавеса.

— Господа, сказал Монсоро, обратившись к дворянам, ожидавшим своей очереди, чтоб предстать предь нршща и кланявшимся новому любимцу: — господа, позвольте мне сообщить вам новость: его высочеству угодно было позволить мне объявить всем о моем бракосочетании с Дианой де Меридор — бракосочетапии, заклгочениом уже мвсяц тому назад. Сегодня вечером я буду иметь честь представить жену свою ко двору.

Бюсси задрожал: удар этот был так снлен, что молодой человек чуть не лишился чувств.

Он выступил вперед... и герцог и он, оба бледные, хотя волнуемые различными ощущениями, поменялись взглядами... во взгляде Бюсси было глубокое негодование, во взгляде герцога анжуйского выразился ужас.

Монсоро прошел переднюю, сопровождаемый комплиментами и поздравлениями прндворных.

Бюсси сделалъбыло движение, чтоб идти к принцу, но принц, заметил это движение и предупреднл молодого дворянина, поспешно опустив занавес; за занавесом стукнула дверь и щелкнул замок.

Тогда опять горячая, волновавшаяся кровь Бюсси хлынула к его сердцу. Рука его невольно опустилась на кинжал, висевшин с боку; он машинально обнажил кинжал до иоловнны, потому что первое движение страстей этого человека было страшно... но потом он опять опустйл кинжал и в ножны: любовь сковала всю горячность его; сильная, жгучая, невыносимая боль заглушила его гнев: казалось, сердце его разорвалось на части.

В этом пароксизме двух боровшихся страстей, энергил молодого человека была побеждена; она пала, подобно двум яростпым волнам, которые, казалось, готовы подняться до самого неба, но по столкновении между собою разлетаются брызгами...

Бюсси понял, что если он долее останется здесь, то все попмут и угадают безумную его горесть; он пошел по коридору до секретной лестницы, спустился на двор Лувра, вскочил лошадь и поскакал в галоп к СептАнтуапскойУлице.

Барон и Диана ждали обещанного ответа; вскоре они увидели молодого человека бледного, расстроенного, унылого.

Диана поняла все и громко вскрикнула.

— Графиня! вскричал Бюсси: — презирайте меня: я думаль, что Иогу что-нибудь сделать, а теперь убедился, что л существо ни, ложное. Я думал, что могу что-нибудь едьлать, между.тфм, я не могу даже умереть! Вы жена графа де Монсоро, законная жена его... вы всиши признаны и сегодня же вечером будете представлены ко двору. Я же бадиый безумець... или нет! вы правду говорили, бароиг... герцог анжуйский низкиии, коварный человек!

Внии себя от горести и ярости, Бюсси расстался с стариком и его дочерью, вскочил на лошадь, вонзил ей шпоры в бока ее и, сам не зная куда, скакал опустив поводья, стараясь только заглушить страдания сердца, сильно стучавшого в груди его...

XIII. ЧТО ПРОИЗОШЛО МЕЖДУ МЕЖДУ ЕГО БЫСОЧЕСТВОМ ГЕРЦОГОМ АН ЖУИИСКИМ ОБЕРЕГЕРМЕ ЙСТЕРОМ.

Теперь объясним внеаапную перемену, происшедшую вь герцоги анжуйском после разговора с Монсоро.

Герцог, принимая графа Монсоро, находился в самом благоприятном положении для видов Бюсси. Раздражительность его была возбуждаема двумя господствовавшими в сердце его страстями: самолюбие герцога было сильно затронуто; опасение огласки, которою угрожал ему Бюсси именем барона Монсоро, еще более подстрекало гнев Франсуа.

И так, герцог анжуйский принял оберегермейстера с тою строгостью, которая заставляла трепетать самых безстрашных придворных: вей знали мстительность Франсуа.

— Вашему высочеству было угодно меня видьть? сказал Монсоро оченьспокойно и стараясь угадать по лицу принца причину гнева, скрывавшегося под его холодною наружностью.

— Мне надобно переговорить с вами, сказал герцог: — только прошу вас быть откровенным.

Монсоро поклонился.

— Ведь вы верный слуга, господии оберегермейстер? вы искренно преданы мне?

— Я стараюсь всячески доказать вашему высочеству свою преданность.

— Знаю, знаю; вы часто извьщали меня о составленных против меня заговорах; часто помогали моим намерениям, забывая собственные выгоды, жертвуя даже жизниго...

— Ваше высочество...

— Я все это знаю и помню. Еще недавно — я сам должен напомнить вам об этом, потому что вы из деликатности никогда не упомянете об оказанных вами услугах, — еще недавно, в несчастном приключении...

— В каком приключении, ваше высочество?

г, В иохищении дочери барона Меридор... Г/ьдная дъвутка!

— Увы! проиизпссь Монсоро таким голосом, но которому восклицание его польза было прямо применить к словам Франсуа.

— Вы сожалеете об ней, не правда ли?

— Как по сожалеть, ваше высочество? Вы сами...

— Я? о вы знаете, как я раскаявался в этой пагубной прихоти! Только дружба моя к вам, только важные услуги, вами мне оказанные, могли заставить меня забыть, что вы виновник моего раскаяния, угрызевий совести...

— Это что значит? подумал Монсоро: — неужели, в самом деле, одно пустое раскаяние?

— Наше высочество, возразпл он вслух: — ваша природная доброта заставляет вас напрасно обвинять себя: вы так же мало виноваты в смерти этони девушки, как и я...

— Отчего же?

— Конечно; ведь вы не имели намерения довести ее до самоубийства?

— Разумеется, нет.

— Следователыю, вы и не виноваты; это одннии случай...

— 'Притом же, прибавила герцог, внерив взор в глаза Монсоро: — смерть все прикрыла своим непроницаемым покровоме.

В голосе герцога было такое странное выражение, что Монсоро в то же время поднял глаза и подумал:

— Это не раскаяние.

— Ваше высочество, прибавил он вслух: — угодно ли вам, я буду говорить откровенно?

— Что удерживает вас? спросил принц с гордое тию, смешанною с изумлением.

— И точно, возразил Монсоро: — я не знаю, что удерживает меня...

— Говорите же!

— О, ваше высочество, я хотел только сказать, что с принцем столь великодушным и умным, я бы давно должен говорить открыто, прямо...

— Давно бы?.. Что это значит?..

— То, ваше высочество, что вы сами не были откровенны со мною.

— Неужели? вскричал герцог с громкнм смехом, скрывавшим сильный гнев.

— Выслушайте, ваше высочество, сказал Монсоро, почтительно поклонившись. — Я знаю, зачем вам угодно было призвать меня.

— Так говорите.

— Вашему высочесту, может быть, угодно было сказать мне, что Диана де Меридор жива, и следовательно, не в чем раскаиваться?

— А! паконецъто! Зачем же вы такт, долго не открывали мне этого утвшительного известия?.. Нечего сказать, вы вт.рный, преданный слуга! Вы были свидетелем моеии горести, моего отчаянил; я вам рассказывал о страииных снах, меня терзавших и не дававшии миие покоя послев смерти этони девушки. Вы все это звали... и молчали, — междутиш, как одпим словом могли рассеять тоску, меня снедавшую!.. Как прикажете назвать подобное поведение, господин оберегермейстер?

Послсдния слова герцог произнес ст. разразившимся негодованием.

— Ваше высочество, отвечал Монсоро: — вы как будто обвиняете меня...

— Изменник! закричал герцог вскочив и подступая кь оберегермейстеру: — я обвиняю тебя... да! Ты обманул меня! Ты похитил у меня женщину, которую я любпл!..

Монсоро страшно поблвднел, по остался по-прежнему спокоен и горд.

— Правда, сказал оие.

— А! ты сознаешься... обманшик, нлут!

— Говорите тише, ваше высочество, сказал Монсоро холодно: — вы забываете, что говорите с дворянином, преданным...

Герцог судорожно захохртал.

— Это что еще значить? проговорил он.

— Это значить, отвечал Монсоро с лицемерною кротостью: — что еслиб вашему высочеству угодно было меня выслушать, то л сказал бы вам, что я оттого и иохитил эту девушку, что вы любили ее!

Герцог не нашелся, что отвечать на эту дерзость.

— Вот мое извпнение, сказал оберегермейстер почтительно: — я пламенно любил Диану де Мервдор...

— И я тоже! с гордостию возразил Франсуа.

— Знаю; но она... вас не любила.

— Уж не тебя ли она любила?

— Может быть! проговорил Монсоро.

— Лжешь! лжешь! ты обманом увезъее... ты поступил хуже меня... Только мне, господину, не удалось; а ты, слуга, был счастливив... оттого, что мне помогало одно только могущество мое; ты же нрибегнул к измень!

— Ваше высочество, я любил ее.

— А мпп какое до этого дело?

— Герцог!..

— Ты грозишь мн, змея?

— Берегитесь, ваше высочество! сказал Монсоро, опустив голову как тигр, готовящиися броситься на свою жертву. — Я любил ее., и вы ошибочно называете меня своим слугой. Жена рол принадлежать мне; никто не адожет отнять ее у меня, Я любил эту женщину; она должна была принадлежать мне, а я отпял ее у вас.

— Неужели? векричал Франсуа, бросившись к колокольчику. — Ты отнял се!.. Так и я же отниму ее у тебя!

— Ошибаетесь, герцог, вскричал Монсоро, бросившись к серебряиому колокольчику, чтоб воспрепятствовать принцу позвонить. — Оставьте намврение вредить мне, потому что, если вы оскорбите меня публично... если...

— Отдай мне эту женщину, говорят тебе!

— Отдать? но как?.. Опа моя жена; я женился на пей пред лицом Господа!

Монсоро надеялся на 'действие последних слов; но они еще более раздражили герцога.

— Ты женился иа ней пред Господом, сказал он: — и отдашь ее людям!

— Как! стало быть, вы все знаете? с изумлением спросил Монсоро.

— Да;, все знаю. Ты расторгаешь брак; а не то я расторгну его...

— Это невозможно, герцог...

— Завтра ты возвратишь Диану де Меридор отцу ее; завтра ты сам будешь изгнан! Через час, ты должен продать место оберегермейстера; вот мои "условия... Соглашайся, васалл, или я упичтожу тебя в прах, как этот стакан!

И, схватив со стола хрустальный бокал, украшенный эмалью и подаренный ему эрцгерцогом австрийским, он с яростию бросил его в Монсоро, который уклонился от удара, но был засыпан осколками стекла.

— Я не отдам жены, не нродам места и не выъду из Парижа, отвечал Монсоро, бросившись к Франсуа.

— А!.. дерзкйН... проклятый!..

— Я испрошу помилование у короля Французского, короля, венчанного в Аббатствесв.Женевьевы, и новыии, добрый, благородный король, осчастливленный Ииожиею милостию, не откажется выслушать первого просителя, к нему являющегося!..

Монсоро постепенно возвышал голос и придавал болъеиболее выразительности грозным словам; глаза его сверкали диким,' мрачным огнемт..

Франсуа побледнел, отступил назад, задериул массивный занавве двери и, схватив Монсоро за руку, проговорил задыхающимся, отрывистым голосом:

— Хорошо... хорошо... граф... Говорите... просите... только тише... тише... Я слушаю вас.

— Я буду говорить с должцьш почтещ'ем, сказал Монсоро, рнезапио успокоившись.

Франсуа медленно прошелся обширной по комнате и щищ иул за занавесь, как бы желая удостовериться, что никто не слышал слов графа Монсоро.

— Говорите, граф, сказал опт. наконец: — вы хотьли о чем-то просить меня?

— Я хотел объяснить вашему высочеству, что пагубная любовь всему випого. Любовь, — самая сильная из всех страстей... она заставила меня забыть мони долгь, забыть уважение, которое обязан я питать и вам, герцог...

— Я уже говорнл вам, граф, что вы поступили измьнничсским образом.

— Не обвиияйте меня, ваше высочество; я сам понимаю всю тяжесть своего, преступления. Но выслушайте, герцог: вы богаты, молоды, счастливы... вы первый государь всего христианского мира...

Герцог сдилал невольное двнжепие.

— Да, первый и самый великий государь... продолжал Монсоро шонотом: — между престолом и вами остался один шаг... Я видел все величие, всю славу вашей будущности, и, сравнивая ваше могущество с маловажностью моих собственных желапий, подумал: пусть тот, пред которым я ничто, занимается своими блистательными мечтами; пусть он идет к своей величественной цьли; я же буду искать счастия в ткни... он даже не заметит моего отсутствия, не обратит внпмания на то, что я лишаю его минутной прихоти...

— Граф! граф! сказал герцог, невольноувлеченный льстииым краспоречием оберегермейстсра.

— Вы простите мнКи, ваше высочество?

В это время, герцог нечаянно поднял глаза. Он увпдьл на стБн портрет Бюсен, на который лгоби.и смотреть, как никогда на портрет ла Моля. На; пом портрет так верно было схвачено гордое выражение, мужественный вгзляд молодого дворянина, что герцогу показалось, будто он видит перед собою самого Бюсси с огнениым взглядом, Бюсси, представшого пред пим, чтоб придать ему мужества.

— Нет, сказал герцог: — я не могу простить вас; я забочусь не о себ, Бог тому свидетель, а о несчастном отце, недостойиым образом обманутом и требующем, чтоб ему отдали дочь его... Я забочусь о бедной женщинь, которую вы наенльпо заставили выйти за себя... Вы знаете, граъ, что первая обязанность государя — правосудие.

— Ваше высочество...

— Правосудие первая обязанность государя...

— Мне кажется, что и признательность также первая обязанность короля.

— Что вы говорите?

— Я говорю, что король никогда не должен забывать, кому обязап пресголом... Я возвель вас на пресгол, юсударь!

— Монсоро! вскричал герцог, с болышим ужасомх: — Монсоро! повторил он тихим и дрожащим голосом: — следовательно вы так же изменяете королю, как изменили принцу?

— Я служу тому, кто покровительствуете мне! продолжал Монсоро более и более возвышая голосе.

— Несчастный!..

И герцоге еще разе взглянул на портрете Иноссп.

— Не могу! продолжале он слабыме голосом. — Монсоро, вы благородный дворянине; следственно, должны понять, что я не могу одобрить вашего поведепия.

— Отечего же нете, ваше высочество?

— Отетого, что это поступок, недостойный ни васе, ни меня... Откажитесь оте этой женщины, любезный граче, принесите мне еще эту жертву; окажите мне эту услугу, и требуйте, чего хотите...

— Итаке, вы еще любите Диану де Меридоре, ваше высочество? спросил Монсоро, побледнев оте ревности.

— Неге! нете! Клянусь, что нете!

— Так о чем же вы заботитесь? Она моя жена; дворянине... чего же вам более?

— Но она васе не любите.

— Что за беда!

— Откажитесь оте нея, умоляю васе, Монсоро...

— Не могу...

— Be такоме случае... говориле герцоге ве величайшеме отчаянии: — я... вы...

— Подумайте, государь!

При последнем слове, холодный пот выступил на лбу герцога.

— Вы донесете на меня?

— Донесу. Если новый государь, которого мы избрали, оскорбите меня, лишите меня чести и счастия, я буду искать защиты и покровительства у прежнего.

— и Это низко!

— Правда; но влюбленный готове и на пизость.

— Это подло!

— Правда; влюбленный готове и на подлость.

Герцоге хотел броситься на Монсоро; но тоте остаиовиле его одниме взглядоме, одной улыбкой.

— Вы ничего не выиграете, если и убьете меня, ваше высочество, сказале оне: — есть тайны, которые всплываюте точно утопленники! Останьтесь лучше мнлостивым королем, если хотите, чтоб я остался верноподданныме!

Герцог ломале себе пальцы, царапале ихе когтями.

— Неужели вы не хотите оказать маловажной услуги человеку, душевно вам преданному?

Франсуа встал.

— Что вам надобно? спросил онх.

— Соблаговолите, государь...

— Несчастный! неужели ты хочешь, чтоб я просил тебя о пощаде!

— О, ваше высочество!

И Монсоро низко поклонился.

— Говорите же! проговорил Франсуа.

— Прощаете ли вы мне?

— Прощаю.

— Вы помирите меня с бароиюм де Меридором?

— Помирю.

— Вы подпишете мой свадебный коптракт?

— Подпишу, отвечал герцог задыхающимся голосом.

— И удостоите жену мою улыбкони в тот день, когда она явится у королевы, которой я намерен ее представить.

— Хорошо. Все ли теперь?

— Решительно все, ваше высочество.

— Идите же; я дал вам слово.

— А вы, сказал Монсоро Fepnory на ухо: — вы останетесь на престоле, на который л возвел вас! Прощайте, государь.

В этот раз, последнее слово было произнесено так тихо, что оно польстило слуху герцога.

— Теперь, подумал Монсоро удаляясь: — мне остается только узнать, кто уведомил обо всем герцога.

XIV. В тот же день, граф Монсоро представил, по желанно герцога анжуйского, жену свою королеве.

Генрих, перед отходом ко сну, нолучил извьщение от г. де Морвильё, что на другой день был назначеи большой СОВбТ.

Он не расспрашивал канцлера: было поздно, и его величеству хотелось спать. Для совета был назначен самый удобный час, чтоб не обезпокоить короля.

Достойный канцлер прекрасно знал своего повелителя; он знал, что король не будет слушать с надлежащим вниманием его доклада. Он знал, что Генрих, часто страдавшии безсонницею, всю ночь будет думать о предстоящем совете; что это возбудит его любопытство, и, следовательно, он внимательнее выслушает доклад канцлера.

Г. де Морвильё не ошибся в своем рассчете.

Проспав часа три или четыре, Генрих проснулся, вспомнил о том, что говорил ему канцлер, сел на кровать и стал раздумывать.

Но вскоре ему надоело думать одному; он слез с постели, и, не изменяя ночпого туалета, пошел к комнат)'» Шико. в которой провели первую брачпую ночь Сен-Люк и мамзель де Бриссак.

Гасконец крвпко спал и храпел.

Генрих три раза дергал его за руку и не мог разбудить.

После третьего раза, он так громко закричал, что Шико встрепенулся и открыл один глаз.

— Шико! повторил король.

— Что там еще? спросил Шико.

— Э! друг мой, сказал Генрих: — как ты можешь спать так крвпко, когда король твой бодрствует?

— Ах, Боже мой! вскричал Шико, притворяясь, будто не узнал короля: — уж не заболел ли его величество?

— Шико, друг мои, сказал Генрих: — это я!

— Кто — ты?

— Я, Генрих!

— Сын мой, я вижу, что ты неосторожно поужинал. Ведь я предостерегал тебя!

— Да л почти и не ел.

— Так, стало быть, тебя отравили, сказал Шико: — Ventre de biche! Как ты бледен, Генрих!

— Ведь я в полотняной маски.

— Так, стало быть, ты здоров?

— Здоров.

— Зачем же ты меня будишь?

— Мн грустно.

— Неужели? Смотри, пожалуй!

— Мне оченьгрустно.

— Тем лучше.

— Как, тем лучше?

— Да так; грусть заставляет!, призадуматься; а призадумаешься, так и рассудишь, что в два часа ночи можно будить честного человека разве только для того, чтоб сделать ему подарок. Что же ты мне принес? Показывай.

— Ничего, Шико; я пришел говорить с тобою.

— Этого мало.

— Шико, г. де Морвильё чбыль вчера при двор.

— Ты принимаешь всякую сволочь; зачиим же он приходил?

— Сказать, что завтра будет большой соввт, и просить аудиепции.

— Вот по всему видно, что он порядочный человек; сперва спросит позволения, а потом войдет.

— Что ему от меня надобно, Шико?

— Как, несчастный! Ты для этого только вопроса разбудил меня?

— Шико, друг мой, ты знаешь, что моя полиция находится под ведением Морвильё.

— Не знаю, отвечал Шико: — да и знать lie хочу.

— Оигь всегда подробно доноснт мне обо всем.

— Господи Боже мои! Как бы я теперь сладко спал!

— Ты сомневаешься в бдительности канцлера? спросил Генрих.

— Да, corboeuf, сомневаюсь! отвечал Шико: — и ишино на то свои причины.

— Какие же?

— Будеть с тебя одноии, или нет?

— Будет, если она хороша.

— И поели мне можно будет спать?

— Да?

— Ну, так слушай: в один прекрасны!) день... впрочем, нет, это было вечером...

— Все равно.

— Совсвм не все равно. Однажды вечером, я прибил тебя, Келюса и Шомберга в улпдг, Фруамантоль...

— Ты прибил?..

— Да, прибил; прибил всех троих.

— За что?

— За то, что оскорбили моего пажа; я прибил, а Морвильи не узнал об этом.

— Как? вскричал Генрих: — так это был ты, злодт.ии! разбоииник!

— Я сам, сказал Шико, потирал руки: — не правда ли, сын моии, у меня рука довольнотяжела?

— Негодяии!

— Так ты признаешься?

— Я велю высвчь тебя, Шико!

— Не в том дело: понятно ли тебе теперь, или нет? вот все, что я желаю знать.

— Ты это знаешь так же хорошо, как я сам, несчастный!

— Призывал ли ты на другони день своего Морвильё?

— Призывал; он был у меня при тебе.

— рассказалли ты ему о неприятном приключении, случившемся накануне с одним из твоих приятелеии?

— рассказал.

— Прпказывал ли ты ему отыскать виновпого?

— Приказывал.

— Отыскал ли он его?

— Нет.

— Ну, так ты видишь, что полидия твоя никуда не годится.

И, обратившись лицом ь к ствне, решившись не говорить более ни слова, Шико захрапвл так громко, что король потерял всякую надежду разбудить его.

Генрих, вздыхая, воротился к себе.

На другой день собрался соввт.

Члены его часто изменялись по прихоти короля. В этот раз, совиит состоял из Келюса.Можврона, д'Эперпона иШомберга, уже в продолжение четырех месяцев паходившихся в милости у короля.

Шико, сндевший на конце стола, складывал из бумаги кораблики и методически расставлял их на столб, чтоб составить, как он говорпл, флот его.

Доложили о Морвильё.

Хитрыии государственный человек нарядился в самый мрачный костгом и придал лицу своему весьмапечальное выражение. После глубокого поклона, иа который ответил Шико, он подошел к королю и сказал:

— Я нахожусь пред советом вашего величества?

— Да, перед лучшими моими друзьями. Говорите.

— Государь! Дбло чрезвычайноважное. Я должен), открыть вашему величеству страшный заговор.

— Заговор! вскричали вс присутствующее.

Шико оставил большой корабль, который он хотел назвать адмиральским, и стал прислушиваться.

— Заговор, ваше величество, повторил Морвильё, понизив голос с таииственным видом.

— Ого! сказал король. — Уж не йснанский ли заговор?

В это время, герцог анжуйский, приглашенный в совт.т, вошел в залу. Дверь за ним была немедленно заперта.

— Слышите ли, брать мой, сказал Генрих, послеь церемониального приветствия: — г. де Морвильё открыл какойто заговор.

Герцог бросил на всех присутствугощих мнительный взгляд.

— Может ли быть?., проговорил он.

— Точно, ваше высочество, сказал г. де Морвильё: — страшный заговор.

— расскажите же нам, в чем дело, сказал Шико, опустив конченный корабль в хрустальную вазу, стоявшую на стол.

— Да, проговорил герцог анжуйский: — расскаяште, господин канцлер.

— Я слушаю, сказал Генрих.

Канцлер съёжился, принял еще болеетаинственный вид заговорил тихим голосом:

— Государь, давно уже я наблюдаю за таинственными действиями некоторых недовольных...

— Некоторых?.. повторил Шико. — Вы слишкомъскромпы, г. де Морвильё!

— Большею частно, продолжал канцлер: — это люди ничтожные, лавочники, ремесленники, мелкие адвокаты... были немногге монахи и школьники.

— Ну, слава Богу, по крайней мерет. не герцоги, сказал Шико с большим хладнокровием и принимаясь за новый кораблик.

Герцог анжуйскии принужденно улыбнулся.

— Я знал, ваше величество, продолжал канцлер: — что недовольные пользуются обыкновенно двумя обстоятельствами: войной или религией...

— Очень умно, заметил Генрих. — Далее?

Довольный этой похвалой, канцлер продолжал:

— В армии у меня были офицеры, преданные вашему величеству; они извещали меня обо всем... в духовенстве же другое дт.ло; там я долженъч был употребить своих людей.

— Очень умно, заметил Шико.

— Наконец, продолжал Морвильё: — мне удалось уговорить одного из парижских чиновников...

— Уговорить? На что? спросил король.

— Чтоб он наблюдать за проповвдниками, возмущающими народ против вашего величества.

— 0го! подумал Шико: — уж не о моем ли нриятел он говорит?

: — Этих людей поддерживает партия, нерасположенная к престолу. Я изучил эту партию.

— Прекрасно, сказал король.

— Очень умно, сказал Шико.

— Я узнал, наконец, надежды этой партии! с торжествующиш видо.м вскричал Морвильё.

— Очень умно! вскричал Шико.

Король сделал знак Госканцу, чтоб он молчал.

Герцог анжуйскии не спускал глаз с оратора.

— В продолжении двух месяцев, сказал канцлер: — я содержал ня суммы вашего величества людей чрезвычайноловкихь, мужественных до отчаяния, и, правда, жадных к деньгам; но польза, оказанная ими, неоценённа... Они донесли мне, что за огромную сумму денег откроют место сходбища заговорщиков.

— Очень умно! сказал Шико: — плати, Генрих!

— О! за этим дело не станет, вскричал Генрих: — но говорите, канцлер, какая же цель этого заговора... какал надежда заговорщиков?...

— Государь! они замышляют другую варооломеевскую ночь!

4 — Против кого?

— Против гугенотов.

Присутствующие с изумлением погляди, ш друг на друга.

— Сколько вам это стояло? сказал Шико.

— Семьдесятъпять тысяч ливров с одной стороны, сто тысяч с другой.

Шико обратился к королю.

— Дай инь тысячу экю, вскричал Гасконец: — и я тебь открою тайну г. де Морвпльё.

Канцлер с изумлением посмотрел на шута; герцог опять принужденно улыбнулся.

— Говори, сказал король.

— Вся эта история не что иное, как та же лига, отвиичал ИИИикб: — лига, начатая десять лет назад. Г. де Морвильё открыл то, что всякиы гражданин в Парижии знает как свои пять пальцев.

— Милостивый государь!., вскричал канцлер.

— Я говорю правду и докажу ее!., сказал Шико докторальным тоиом.

— Так скажите же место сходбища лигёров?

— Извольте; вопервых, площадь; во-вторых, в-третьих, площади.

— Г. Шико шутит, сказал с принужденной улыбкой канцлер: — а признаки их?

— Они одеты как все Парижане и передвигают ноги, когда ходят, с важностью отвечал Шико.

Громкий смьх раздался поели этого ответа. Г. де Морвильё счел приличным не сердиться и засмеялся вмьети; с прочими. Но потом, приняв опять мрачный видь, продолжал:

— Один из моих шпионов приеутствовал на их собрании в таком мьсте, которое, вероятно, не известно вам, Шико.

Герцог анжуйский побледньл.

— Гд же? спросил король.

— В Аббатствесв.Женевьевы.

Шико уронил пътушка, которого он только что сложил и усаживал в адмиральский кораблик.

— В Аббатстввсв.Женевьевы? повторил король.

— Не может быть, проговорил герцог.

— Это верно, сказал Морвильё, весьмадовольный двииствием, произведенным на присутствующих, и бросая на всьх торяествующие взгляды.

— О чем же они говорили? Что порвшили? спросил король.

— Они решили, чтоб лигёры избрали начальников, чтоб каждый член запасся оружием, чтоб в каждую провинцИЕо бы, и. послеав один из заговорщиков, чтоб все гугеноты, покровительствуемые вашим величеством, — это их собственны» выражения...

Король улыбнулся.

— Чтоб вс гугеноты были убиты в известны ии день.

— Только? спросил Генрих.

— Чорт возьми! сказал Шико: — по всему видно, что ты католик.

— Больше вы ничего не узнали? спросил герцог.

— Еще узнал, ваше высочество...

— Я думаю, сказал Шико: — этого мало за стосемьдесятъпять тысяч ливров! Слишкомъмало.

— Что же еще, канцлер? спросил король.

— Начальники избраны...

Шико заметпл безаокоииство герцога анжуйского, слышал почти биение сердца его.

— Вогь как! сказал Шико: — заговорщики избрали начальников... странное дело! Однако, и этого мало засто семьдесягьпять тысяч ливров.

— Кто эти начальники? спросил король: — как зовут их?

— Вопервых, ифоповт.дшик, Фанатик, полоумный... за имя которого я заплатил десять тысяч ливров.

— Так и следовало!

— Это женовевский монах, брат Горанфло.

— Бедняжка! произнес Шико искренннм сожалением. — Уж, видно, ему так на роду написано!

— Горанфло! сказал король, записывая это имя: — хорошо... далее...

— Далес... отвечал канцлер колеблясь; — это все... ваше величество... /

И Морви.иьё опять окинул присутствующих таинственным взглядом, как бы желая сказать:

— Еслиб ваше величество были одни, то я сказал бы более.

— Говорите, канцлер, сказал король: — здесь все друзья мои... говорите.

— О, государь! тот, кого я не смею назвать, имеете также могущественных друзей...

— Неужто эти друзья могущественнее меня? спросил Генрих, побледнвв от гнева и беспокойства.

— Государь, это государственная тайна... простите, ваше величество...

— Вы правы.

— Очень умно! сказал Шико.

— Канцлер! сказал герцог анжуйский: — мы удалимся, если вы не можете говорить при нас.

Морвильё колебался. Шико наблюдал, за малейшими движениями его, опасаясь, не открыл ли он, в самом деле, чтолибо поважнее первых тайн.

Король сделал канцлеру знак, чтоб он приблизился; герцогу анжуйскому показал, чтоб он оставался на своем месте, Гасконцу приказал молчать, а любвмцам не слушать.

Мосьё де Морвильё наклонился к уху короля; но он не успел исполнить половины движения, предписываемого в подобном случае этикетом, как громкие крики послышались на дворе Лувра.

Король вдруг вскочил; Келюс и д'Эперн&и бросились к окну; герцог анжуйский схватился за шпагу с поспешпостно человека, мучимого нечистою совестью.

Шико наблюдал в одно время за теме, что происходило на дворе, и за тем, что деладось в комнате.

— А! г. де Гиз, векричал он: — г. де Гиз идст в Лувр.

Король вздрогнул.

— Правда, вскричали дворяне.

— Герцогь де Гиз? проговорила герцог анжуйский.

— Странно... странно... герцог де Гиз въПариже, протяжно проговорил король, прочитавший в безсмысленном от испуга взор канцлера то имя, которое он иамеревалея шепнуть ему на ухо.

— Бы хотели назвать моего двоюродного брата, герцога де Гиза? спросил король тихим голосом канцлера.

— Точно, ваше величество; он был главным во время эаседания, отвечал канцлер шоиютом.

— А другие?..

— Других не знаю...

Генрих бросил испытующий взгляд на Шико.

— Ventre de Liche! векричал Гасконец, становясь в любимую нозицию короля: — позвать сюда братца моего, де Гиза!

И, наклонившись к Генриху, шеппул:

— Этого ты хорошо знаешь! Кажется, не зачем записывать его имя!

Стражи с шумом отворили обе половины двери.

— Только одну половину, векричал Генрих: — только одну!... Оби отворяются только для короля!

Герцогь де Гиз был уже так близок, что мог слышать эти слова; но они нисколько не измьнили улыбки, с которою он рьшилсл приветствовать короля.

XV. Зачьм дкГиз пичиходил в,/иувр.

За г. де Гизом следовала толпа офицеров, придворных, дворян; за этой блистательной свитой шел ииарод — свита менье блистательная, но более верная и опасная.

Одни дворяне вошли во дворец, народ остался за дверьми.

Из толпы народа раздавались громкие крики в то время, когда герцог де Гиз вступи.иъв галерею.

При видь этой армии, которая всегда сопровождала парижского героя, когда ои появлялся на улице, дворцовая стража взялась за оружие и, выстроившись за своим храбрым полковпиком, с угрозой смотрела на народ, бросая в то же время гпЬвные взгляды на героя.

Гиз заметил неблагоприятное расположение стражи, которою неподвижно и с суровою гордостью стоявшему со шпагой в руках в четырех шагах от свопх солдат.

Это пренебрежете полковника и целого полка к его могущественному влиянию поразило герцога. Лицо его приняло на минуту беспокойное выраженис; но, по мере приближения к королевскому покою, оно опять прояснялось, так что он вошел в кабинет Генриха III улыбаясь.

— А! это вы, кузен? сказал король. — С каким шумом! Мне послеышалось, что звучали трубы!

— Государь, отвечал герцог: — трубы звучат в Парижк только для короля, а на воиипе для полководца; я, как человек хорошознакомыии с придворными и лагерными обычаями, знаю это. Здесь трубы елншкомъшумыы для подданного; там он слишкомънезначительны для короля.

Генрих кусал губы.

— Par la mordieu! сказал он носле короткого молчания, в продолжение которого пожирал глазами лотариигского принца: — как вы нарядны, кузен! Вы, ввроятно, сегодня только из лагеря?

— Только сегодня, ваше величество, отвечал герцог, слегка покрасвъв.

— Много чести, кузен, много чести доставляет мне ваше посещение, весьмамного чести.

Генрих III обыкновенно повторял слова свои, когда старался скрывать мысли, толпившияся в умт. его, точно так, как генерал сгущает ряды солдат перед баттарееп, которая должна быть открыта не тотчас.

— Много чести, много чести, повторил Шико, так верно подделываясь под голос короля, что, казалось, слова эти были произнесены самнм королем.

— Государь, сказал герцог: — вы шутихе: может ли мое посещение делать честь вашему величеству?

— Я хотел сказать, г. де Гиз, возразил король: — что всякий добрый католик ь, по возвращении из камнании, отдает сперва долг Богу в котором-либо из храмов его, а потом уже королю. Почивайте Бога, служите королю, — вогь, мой кузен, полурелигиозная, полуполитическая аксиома.

Герцог де Гиз покрасньл более нрежнего; король, смотръвшиии ему прямо в глаза, заметил краску, выступавшую на лицв его и обратив взор, как бы по ипстинктивному побуждению, на герцога анжуйского, заметил, что родной братец его был так же блвден, как двоюродный красен.

Это смущение, выражавшееся столь противоположным образом, поразило короля. Он на мгновение опустил глаза и принял ласковый вид, под которым никто лучше Генриха III не умт.л скрывать своего гнева. Во всяком случай, сказал он: — я чрезвычаинорад, герцог, что вы спаслись от военных опасностей, хотя, ст. свойствевпым вам мужеством, не избегали их, как мне говорили. Но опасности знают и боятся вас, кузен.

Герпог поклонился.

— А потому, нам совъстно неред вами; пока вы подвергаетесь смертным опасностям!., мы сочиняем поныл моды и молимся.

— Да, ваше величество, сказал герцог, остановившись на последнем слоев короля: — мы знаем, что вы государь просвеиценный и благочестивый, и никакие удовольствия не заставят вас упустить из вида славу Господа и выгоды святой его церкви. Это обстоятельство и подало нам смелость безбоязненно явиться прямо к вашему величеству.

— Смотрика, как велика безбоязненная смелость твоего кузена, Генрих, сказал Шико, показывая на толпу дворян, почтительно остановившихся за дверьми: — треть этой безбоязненной смелости осталась за дверьми твоего кабинета, а дв другие трети за луврскими воротами.

— Безбоязненно? повтори. и. Генрих: — но развь вы когдалибо входили ко мн с боязнию?

— Государь, смелость, о которой я говорю, относится к предложению, которое намерен я сделать вашему величеству.

— А! так вы ко мн с предложением, кузен? Говорите смело — или безбоязненно, как вы сказали... Что же это за предложение?

— Исполнение одной из нрекраснейших идей, родившихся в христианском мирв после того, как крестовые походы стали невозможны.

— Говорите, герцог.

— Государь, продолжал герцог, возвысив голос таким образом, что всв, паходившиеся в передней, могли слышать его: — государь, величественно звание христианского короля: оно обязывает пламенно заботиться о покровительстве и защите религии. Вы, король, как старшиии сын церкви, обязаны защищать мать свою.

— Ого! сказал ИПикб: — мой кузен читает проповедь со шпагой на боку и шлемом на голове; это оченьзабавно! Не удивительно после этого, что монахи хотят воевать. Генрих, даии полк моему приятелю, Горанфло!

Герцог притворился, будто не расслышал этих слове; Генрих закинул одну йогу на другую и облокотился на колено.

— Не угрожают ли церкви Сарацины, любезный герцог? спросил король. — Или не добиваетесь ли вы титула короля... иерусалимского?

— Государь, возразил герцог: — многочисленная толпа народа, следовавшая за мною и благословлявшая мое имя, удостоила меня этого приема только за усердное покровительство веры православной. ИИред встуи.иевием вашего величества на престолъи я ужа имел честь говорить вам о союзе между всьми истинными католиками.

— Да, да, сказал Шико: — да, помню, ventre de biche! Помню лигу! Помню! Как не помнить! Генрих, у тебя должна быть весьмаслабая память, если ты забыл лигу.

Герцог оглянулся и бросил презрительный взгляд на говорившого, не зная, какое влияние имели эти слова на короля иослв того, что ему за несколько минут донес Морвильё.

Герцог анжуйский смутился еще более прежнего и, приложив палец к губам, устремил пристальный взгляд на герцога де Гиза; блвдньш и неподвижный, out. походил на статую Осторожности.

Король ые заметил взгляда, свидетельствовавшего взаимных!, отношениях двух принцев; но Шико, играя корабликом, небрежно подошел к королю и, устанавливая свою игрушку на тогв Генриха, шепнул ему:

— Посмотри на брата, Генрих.

С быстротою молнии король поднял ъ глаза; почти также быстро герцог опустил палец, но уже было поздно. Генрих заметил движение и угадал его.

— Государь, продолжал герцог де Гиз, заметивший поступок Шико, по неслышавший слов его: — все католики требовали союза святой лиги, потому что она имела главною цълию упрочить престол против коварных кознеии гугенотов, смертельных врагов наших.

— Славно сказано! вскричал Шико. — Одобряю pedibus et nulu!

— Но, продолжал герцог: — недостаточно составить союз, недостаточно образовать массу, как бы плотна она ни была: надобно дать направление этому союзу. А в таком королевстве, как Франция, несколько мильйонов человек не могут соединиться без согласия короля.

— Несколько мильйонов! вскричал Генрих, не скрывал своего изумления, которое можно было принять за страх.

— Несколько мильйонов человек, повторил Шико: — маленькое семечко недовольных, которое, будучи посажено искусными руками, не преминет дать прекрасные плоды!

Терпение герцога, казалось, лопнуло; он презрительно ежаль губы, хотел топнуть ногою, но только судорожно придавил ею ' пол.

— Удивляюсь, государь, сказал он: — что вы позволяете прерывать меня, когда я говорю с вами о таких важных делах.

При этих словах, Шико, как бы разделявтий мнеиие герцога, вскочил с сердцем и, грозно осматриваясь, закричал дребезжащим голосом:

— Тише там! молчать, или — veDlre de biche! первый, кто заговорить, будет пмети дело со мною!

— Нисколько мильиионов человБк! повторил король, которому очень не нравилось это число: — это вссьмалестпо для католической вьры; но сколько же протестантов в моем королевствь против этого огромного числа союзников?

Герцог стал припоминать.

— Четверо, сказал Шико.

Эта новая выходка рассмыпила друзей короля, между тем, как Гиз пасупил брови, а дворяпе, ждавшис в передней, громко стали роптать на дерзость Гасконца.

Король медленно обратился кь двери, за которою слышался ропот, бросил гордый взгляд на недовольиых, и — все утихло.

ПотомТ), обратив тот же взгляд на герцога, он продолжал:

— Говорите же, герцог, что вам надо?., говорите яснве... короче...

— Слава короля моего дороже мн своей собственной, и потому я требую, чтоб вы, государь, ясно доказали, что по усердию и привязанности к католической ви; ре вы столько же выше пас, сколько и во всем другом, и этим отняли бы у недовольных!. предлог к повым войнам.

— О! если дело идет только о войн, кузен, сказал Генрих: — то у меня есть войска; у вас одних, если не ошибаюсь, в лагере, который вы покинули, чтоб приьхать ко мне с прекрасными советами, около двадцатипятн тысяч человик.

— Государь, вы не совсьм поняли меня.

— Так говорите яснее, кузен; ведь вы великий полководец!., и мне оченьприятно будет слышать ваши рассуждения о войигь.

— Государь, я хотел сказать, что в настоящее время королям суждено вести две войны: войну моральную, если можно так выразиться, и войну политическую; войну против идей и войну против людей.

— Mordicu! сказал Шико: — прекрасно сказано.

— Молчи, шут! сказал король.

— Люди, продолжал герцог: — видимы, осязательны, смертны; на них можно напасть, их можно порочить, потом осудить и казнить, если нужно.

— Да, сказал Шико: — можно повесить и без суда; это короче и проще.

— Но на идеи, продолжал герцог: — прямо нападать нельзя, ваше величество; он невидимы, непроницаемы, скрываются от тех, которые хотят уничтожить их — скрываются в глубин/Б души и пускают глубокие корни; и чем более обръзывают неосторожные отростки, выходящие наружу, тбм сильнье и глубже проникают внутренние корни. Идея, ваше величество, подобна карлъвеликану, за которым надо смотрБть днем и ночью; потому что идея, вчера ползавшая у ног ваших, сегодня становится выше вас. Идея, ваше величество, это искра, падающая на соломенную крышу; надобно иметь хорошие глаза, чтоб днем заметить начало пожара, — и вот почему, ваше величество, мильйоны блюстителей необходимы!

— Пропали мои четыре гугенота! вскричал Шико: — жаль мн их, ventre de biche!

— Я пришел просить ваше величество, продолжал герцог: — назначить главу этим мильйонам блюстителей, этому святому союзу! ' — Вы кончили, кузен? спросиль Генрих.

— Кончил, ваше величество; вы видвли, что я говорил прямо и откровенно.

Шико громко вздохнул, между тем, как герцог аижуйский, успокоившись, сх улыбкой глядвл на лотарингского принца.

— Что вы скажете на это, господа? спросиль король, обращаясь к присутствующими

Шико, не говоря ни слова, взял шляпу и перчатки; потом, схватив за хвост львиную кожу, лежавшую у ногь короля, утащил ее в угол комнаты и растянулся на ней.

— Что ты делаегаь, Шико? спросил король.

— Государь, отвечал он: — говорят, утро вечера мудренве. Отчего ото говорят? оттого, что, когда человект. выспится, то становится умнее. Я высплюсь; а завтра утром дам отввт моему кузену де Гизу.

И он потянулся.

Герцог бросил на Гасконца гнВвный взгляд; Шико мигнул одним глазом и захрапел.

— Жду ответа, ваше величество, сказал герцог.

— Я думаю, что вы правы, кузен; соберите главных лигёров, прийдите с ними ко мне, и я выберу вам начальника.'

— Когда же, государь? спросил герцог.

— Завтра.

С послевдним словом, король взглянулъс улыбкой сперва на герцога де Гиза, потом на герцога анжуйского.

Послвдний намеревался удалиться вслед за другими придворными, но Генрих остановил его.

— Остановитесь, братец, сказал он: — мне нужно переговорить с вами.

Герцог де Гиз прижал руку ко лбу, как бы желая удержать волновавшияся в умв его мысли, и удалился с своей свитой, которая вскоре рассъялась под сводами.

Мипуту спустя, послышались клики толпы, приветствовавшей опять своего любимца.

Шико продолжал храпеть; не изввстно, точно ли он спал.

XVI. Кастор и Поллукс.

Король отпустил всех своих любимцев, удержав брата.

Герцог анжуйский во всю предшествовавшую сцеау сохрани.гь вид равнодушия, а потому без опасения согласился на приглашение Генриха. Он не знал, что Щпко наблюдал за ним, и что король заметил взгляд и движение, которыми он предостерегал герцога де Гиза.

— Братец, сказал Генрих, удостоверившись, что, кроме Шико, никто не остался в кабинете и прохаживаясь большими шагами от двери к окну, и обратно: — знаете ли вы, что я очепьсчастлив?

— Государь, возразил герцог: — если вы в самом деле счастливы, то счастие ваше не что иное, как должное возмездие за ваши добродетели.

Генриха пристально взглянул на брата.

— Да, я оченьсчастлив! продолжал он: — потому что, если мне самому не приходят на ум возвышенный идеи, так оне приходят моим приближенными.. я это говорю потому, что идея де Гиза, поистине, великая идея!

Герцог поклонился в знак согласия.

Шико открыл один глаз, как будто не так хорошо слышал с закрытыми глазами и как будто ему нужно было видеть лицо короля, чтоб лучше понимать слова его.

— Точно, продолжал Генрих: — соединить под одно знамя всех католиков, обратить королевство в церковь, вооружить незаметным образом всю Францию, от Кале до Лангедока, от Бретани до Бургундии, так, чтоб у меня всегда была готовая армия против Англичан, Фламандцев или Иснанцев, и чтоб ни Англичане, ни Испанцы, ни Фламандцы не подозревали даже существования этой армии... знаете ли, Франсуа, что это высокая идея?

— Не правда ли, ваше величество? сказал герцог анжуйский, радуясь тому, что король вполне соглашался с видами герцога де Гиза его союзника.

— Да; и я чувствую себя душевнорасположенпым к тому, кому пришла такая чудесная мысль.

Шико открыл оба глаза, но тотчас же опять закрыл их, заметив на лице короля одну из тех тонких улыбок, которые понимал один Шико. Ему довольно было этой улыбки.

— Да, продолжал король. — Повторяю, что такая мысль должна быть вознаграждена по достоинству, я готов все сделать для Того, кому она пришла в голову... Скажите мне, Франсуа, точые. ли принадлежите, эта мысль, или начатое уже исиюлпение ее, герцогу де Гизу?

Герцог анжуйский утвердительно кивнул головою.

— Прекрасно, сказал король. — Я говорил, что я счастлнв, но должен1» бы сказать, что я слишком счастливь, иотомучто подданным моим не только нриходят в голову высоиия идеи, но, по уссрдию ко мне, они даже пачинають, без моего в вдома, приводить эти идеи в исполиенив. Однако скажите, Франсуа, скажите но правд в, прпбавил король, положив руку на плечо брату: — скажите, точно ли я обязан де Гиизу этони идеей?

— Нет, ваше величество, уту мысль имвл уже, двадцать лет тому, карлипал'ь лотарингский, и только вареоломеевская ночь воспрепятствовала, или, лучше, сделала излишним ъ на время исполнение ее.

— Ахгь! как жаль, что кардинал лотарингскиии умер! сказал Генрих: — я бы возвел его в звание папы, после смерти Григория XIII; но надо отдать справедливость и племяннику, продолжал ь Генрих с добродушием: — он умел воспользоваться этой идеен. По несчастию, я не могу сделать его папой; но пожалую его... впрочемт., его уже нёчъм жаловать!

— Государь, возразил Франсуа, совершенвообманутын притворными добродушием брата: — вы преувеличиваете заслуги и достоинства де Гиза; идея не его и не опт. развнль ее.

— Так, верно, брат его, кардинал?

— Конечно, и кардинал очень занимался этим, но не он главный...

— А! так, видно, Майеннь?. — О, ваше величество! вы делаетс ему слишкомъмного чести, сказал герцог.

— Правда; какая политическая идея может прийти в голову этому мяснику! Но кому же я должен быть признателен ь за развитие этой идеи?

— Мне, ваше величество, отвечал герцог.

— Вам? вскричал Генрих с притворным добродушным изумлением.

Шико открыл один глаз.

Герцог поклонился.

— Как? сказал Генрих: — когда все восставали против меня, когда проповедники кляли мои пороки, поэты и нас к вил анты сплетали виршн на мои недостатки, политики порицали мою беспечность, друзья смеллись над моею неспособностью, когда, паконец, положение мое сделалось столь невыносимым, что я худвл, что волосы мои сбд'Вли... вам, Франсуа, пришла такая высокая мысль!.. А я... простите, Франсуа... я не всегда считал вас своим другом. Ах, Франсуа! как я виноват перед вами!

И Генрих, растроганный до слез, протягивал руку к брату.

Шико открыл оба глаза.

— О! я понимаю всю важность этони идеи, продолжа.гь Генрниь: — я не мог собирать ии новнниостеии, но рекрутов — все роптали на меня!.. Теперь же идея де Гиза или, лучше сказать, ваша, мой добрый брат, дает мне богатство, войско, друзей и спокойствие. Теперь, Франсуа, не достает только одного, чтоб упрочить мое счастие...

— Чего же?

— Кузен мой сейчаст. говорил, что надобно бы назначить главу этому союзу.

— Конечно...

— Вы понимаете, Франсуа, что начальника надобно выбрать не из моих любимцев: ни один из них не имеете необходпмого для этого ума и мужества. Келюс храбр, но он слишком занять своими любовными интрижками. Можпроп храбр, но он занят своим туалетом. Шомберг храбр, но не отличается особенным умом; в этом соглашаются даже лучшие друзья его. Д'Эпернон храбр, но он лицемер, на которого я пе полагаюсь, хоть и не показываю вида... Но вы знаете, Франсуа, одна из самых тяжких обязанностей короля та, что он должен постоянно скрывать свои ощущения, сказал Генрих с возрастающею довт.рчивостью: — и мне так легко, так приятно на душе, когда могу говорить откровенно, как теперь, например...

Шико закрыл глаза.

— Итак, продолжал Генрих: — вы более других содействовали развитию этой идеи; вы избрали орудием герцога де Гиза; следовательно, я смело могу согласиться...

— Что вы говорите, государь? вскричал Франсуа, не будучи в силах скрыть своего беспокойства.

— Я говорю, что главой союза должен быть принц...

— Государь, берегитесь!

— Хороший полководец'!., искусный дипломате...

— Особенно искусный дипломат, повторил герцог.

— Мне кажется, Франсуа, что это звание особенно прилично герцогу де Гизу? Не правда ли?

— Ваше величество, сказал Франсуа: — герцог де Гвз и без того уже слишкомъмогущеетвен.

— Да; но в его могуществе и заключается вен моя сила.

— Герцог де Гиз овладел уже войском и пародом; кардиналт. лотарингский овладел духовенством; Майенн — опасное орудие в руках двух братьев... Мне кажется, что могущество их будет слашкомъвелвко.

— Правда, сказал Генрих: — правда твоя, Франсуа.

— Еслиб Гизы были Французские принцы, так можно бы еще надеяться, что они будут пещись о выгодах нашего дома...

— Правда и то; они лотарингские принцы...

— Всегда соперничествовавшие с нашим домом.

— Франсуа, вы совершенно правы! Tudieul я не считад вас таким искусным политиком... да! Знаете, отчего я худею, отчего волосы мои седеют? Могущество лотарингского дома безаокоит меня; не проходит дня, Франсуа, чтоб эти три Гиза, — вы правду сказали, они завладвли всвм, — чтоб то герцог, то кардинал, то Майенн не оторвали у меня клочка моей власти, не отняли у меня которогонибудь из моих преимущества смелостью, силой, хитростью, или изменой... А я, бг.дныии, слабый, покинутый ииси.мн, не могу даже противиться им!.. Аиь, Франсуа! еслиб мы прежде объяснились, еслиб я прежде мог прочитать то, что было в вашем сердц, — о! тогда у меня достало бы силы противиться им! В вас я нашел бы помощника, опору. Но, увы! теперь уж поздно...

— Отчего же?

— Оттого, что теперь мы должны были бы вступить в борьбу, а одна мысль о борьбв мн тягостна. Итак пусть герцог де Гиз будет главой лиги.

— Напрасно, ваше величество, сказал герцог.

— Кого же мне назначить, Франсуа? Кто возьмет на себя эту опасную должность? Да, опасную! Разве вы не догадались, чего домогался герцог? Он именно того и хотел, чтоб я избрал его главою лиги.

— Так что же?

— То, что всякий другой, кого я изберу, сделается смертельным врагом его.

— Изберите человека, равного ему по могуществу, — такого, который, под вашей защитой, не страшился бы силы и могущества трех соединенных лотарингских принцев.

— Э! любезный брат, сказал Генрих с грустию: — где же мне найти такого человека?

— Поищите около себя, ваше величество.

— Около себя? Да кроме вас и Шико, у меня истинных друзей нет.

— Ого! подумал Шико: — уж не хочет ли он и со мной сыграть недобрую шутку?

И он закрыл глаза.

— Как! сказал герцог: — неуяели вы еще не понимаете, государь?

Генрих так посмотрвл на герцога анжуйского, как будто с глаз его внезапно спала завеса.

— Ах, Боже мой! вскричал он.

Франсуа поднял голову.

— Но нет, продолжал Генрих: — вы не согласитесь, Франсуа. Это слигакомътяжкая обязанность: где вам возиться с черным народом! где вам выслушивать проповьди Фанатиков! где вам, в случае возмущения мясников, ходить по улицам парижским! Надобно быть тройственным, наподобие Гизов, надобно иметь правую руку но имени Карл, а левую по имена Луи... Маииенц в вареоломеевскую ночь оказался весьмадельным человеком: он беспощадно и без разбора бнл и рвзад всех...

— Слшиком без разбора.

— Может быть, но не в том дело. — Отвечайте на мой вопрос, Франсуа. Не уже ли вы согласились бы связаться с чернью? Неужели вы, первыии дворянин моего двора, захотите сделаться популярным? Mort de ma vie, братец! люди очень измвняются с лвтами!

— Я готовь согласиться на это — не для себя, а для вас, ваше величество.

— Добрыии, прекрасный брат! вскричал Генрих, утирая пальцем небывалую слезу.

— Итак, продолжал Франсуа: — вы желаете, чтоб я взял на себя звание, которое вам угодно было поручить герцогу де Гизу?

— Желаю ли я! вскричал Генрих. — Come du Diable! Не только желаю, но радуюсь вашей услужливости. Итак, и вы помышляли о лйгв? Тем лучше, mordieu! тем лучше! Чудесно! теперь я вижу, что окружен одними великими, умными людьми...

— О! вы шутите, ваше величество...

— Я? Боже сохрани; теперь не до шуток. Я говорю, что думаю, Франсуа: — вы избавляете меня от большего затруднения... С некоторого времени я более морально. Умственные способности мои слабвют. Марон объясняет мне причину этого... но возвратимся к нашему делу... Впрочем, на что мне ум, когда добрые люди думают за меня? Итак, мы рвшили, что вы будете главой лиги? Так?

Франсуа задрожал от радости.

— О! вскричал он: — еслиб я заслужил доверенность вашего величества!

— Доверенность? Кого мне опасаться, когда не Гиз будет главою лиги? Уж не самой ли лиги?., Может быть, опасность угрожает мне с этой стороны? Говори, мой добрый Франсуа, говори!

— О, государь! произнес герцог.

— Ах, как я безразсуден! Можно ли мне опасаться союза, начальником которого будете вы?.. Кажется, это логически?.. Нет, я ничего не опасаюсь. Впрочем, во всяком случае, у меня во Франции еще довольно вприоподданных, с которыми я могу пойдти на лигу, если ей вздумается надоедать мне!

— Разумвется, ваше величество, отвечал герцог с наивностью, почти столь же искусно поддвланною, как добродушие короля: — король всегда останется 'королем.

Шико открыл один глаз.

— Разумвется! сказал Генрих. — Но, кънесчасгию, мне приходить на ум мысль... Удивительно, сколько сегодня рождается мыслей... одне за другими — точно грибы.

— Какая же это мысль? спросил герцог с беспокойством.

— Ham j, кузент» де Гиз вообразил себь, вероятно, что он, а пе другой кто-нибудь, будет начал ышкомх лиги. Как же мне с мпмь быть?

— С герцогом де Гпзом?

— Да; он, я думаю, только для того и взялся за дело. — Берегитесь, Франсуа, он не так они человек, чтоб согласился сделаться жертвой Sic vos поп vobis. Вы читали Виргилия: Nidificates aves.

— О, ваше величество...

— Франсуа, я увврен, что он так думает. — Ведь он знает, как я безнечен!

— Ваше величество, вам стоит сказать одно слово, и он уступит.

— Скажите лучше — притворится. Я уже сказал вам: берегитесь, Франсуа, у моего кузена де Гиза длинны руки! Ему стоит только протянуть их, и одной рукой он коснется Испании, а другою Англии — Дон Жуана Австрийского и Елизаветы. У Бурбона шпага была короче рук де Гиза, — несмотря на то, он сделал много зла Франциску I, нашему дг.ду...

— Если вы считаете его столь онасным, тем более должны поручить мне начальство над лигой, чтоб не усилить его влияиия и — при первой измент», мы учиним над ним суд и расправу.

ИНико открыл другой глаз.

— Суд и расправу, Франсуа! Суд и расправу!..

Нет; Лудовику XI, королю могущественному и богатому, можно было ставить эшафоты и возводить на ним. кого ему вздумается... У меня же не достанет денег и на то, чтоб купить черного бархата, которыми» в подобных!» случаях обивают эшафот.

Произнося эти слова, Генрих, не смотря на все свое присутствие духа, бросил на герцога мрачный взгляд, которого последний не мог вынести.

ПИнко закрыл глаза.

Наступила минута молчания.

Король первый заговорил.

— Надобно быть осторожным, любезный Франсуа, сказал он: — надо избегать народных», войн, ссор между моими подданными. Я — сын Генрихавоннственного и Катериныхитрой; я немножко наследовал хитрость моей матери... позову герцога де Гпза и наобъшаю ему столько, что мы сладим это дело приятельским образом.

— Ваше величество, вскричал герцог анжуйский: — вы мне поручите начальство над лигой?

— Конечно.

— Вы понимаете, что это выгоднве для вас?

— Разумеется.

— Это ваше собственное жедание?

— Собственное мое желание; только не надо обижать кузена де Гиза.

— Не беспокойтесь, ваше величество: — я сам берусь уговорить герцога.

— Когда?

— Сейчас. и

— Так вы намерены идти к нему? — О, братец, подумайте! Вы делаете ему слишкомъмного чести!

— Я не пойду к нему.

— Как же?

— Оп ждет меня.

— Где?

— У меня.

— У вас? Да ведь он вышел из Лувра? — Вы слышали, как народ приветствовал его.

— Да; но, вышед в большия ворота, он воротился в боковые. Королю принадлежал, по праву, первый визит герцога де Гиза; мн же принадлежит второй.

— Ах, братец! сказал Генрих: — как я вам благодареп, что вы так хорошо поддерживаете Наши права, которые я иногда, по слабости, своей, забываю! Идите же, Франсуа, и устройте это дело.

Франсуа взял руку брата и наклонился, чтоб поцаловать ее.

— Что вы делаете, Франсуа?.. В мои объятия! Вот ваше ме сто; здесь, на груди моей! Дайте мне прижать вас к сердцу.

И братья стали обниматься в несколько приемов; иаконец, герцог анясуйский, высвободившись из объятий короля, вышел из кабинета и поспъгано направил шаги к своим покоям.

Сердце его было преисполнено радости.

По уходт. брата, король топнул погон и, бросившись в потаенный коридор, ведший к покоям МаргеритыНаваррской, занимаемым герцогом анжуйским, он вступил в маленьКий кабинет, откуда легко можно было слышать все, что говорилось в комнате Франсуа.

— Venire de biche! сказал Шико, открыв оба глаза вмъств и садясь на кожу: — какая трогательная семейная сцена! Мне казалось, что я на Олимпв, и вижу сцену свидания Кастора и ПолЛукса после'Л шестимесячной их разлуки.

XVII. ЗДеСЬ ДОКАЗЫВАЕТСЯ, ДОКАЗЫВАЕТСЯ, ЧТО ПОДСЛ ПОДСЛ УШИВАН1Е УШИВАН1Е ЕСТЬ ЕСТЬ ЛУЧШИЙ

Герцог анжуйский застал герцога де Гиза в той самой комнать королевы наваррской, где» некогда Генрих и де Муи гаонотом и говоря на ухо другь другу, условились бпжать; остороясный Генрих знал, что в Лувре было мало комнат, возлии которых не были устроены коморки дли подслушивапья.

Герцог анжуйский тоже знал это важное обстоятельство, по, вполнь обманутый добродушием брата, он забылх о нем.

Генрих III вошел, как мы уже сказали, в маленький кабинет в то самое время, когда с другой стороны герцог входил в свой покой: следовательно, ни одно слово из разговора Франсуа с де Гизом не ускользнуло от короля.

— Что нового, ваше высочество? с живостию спросил герцог де Гиз.

— Засьдание кончилось счастливо, герцог.

— Вы были оченьблвдны, ваше высочество.

— Развь заметно было? спросил герцог с беспокойством.

— Я заметил.

— А король?

— Кажется, нет; но король удержал ваше высочество.

— Почему вы это зпаете?

— Я видел, когда выходил из кабинета. Вт.роятно, король говорил с вашим высочеством о моем предложены?

— Говорил.

За этим словом наступило молчание, смысл которого Генрих понял.

— Что же говорит король? спросил наконец де Гиз.

— Король одобряет вашу мысль; но именно по громадности ее ему кажется опасным ввврить вам начальство над лигой.

— Без меня успвх ее сомнителен.

— Мн то же кажется, любезный герцог, и предположение ваше не состоится.

— Жаль! сказал де Гиз: — это значить умереть прежде рождепия, кончить не начиная.

— Умны оба, шепнуль ктото на ухо Генриху, внимательно вслушивавшемуся.

Генрих III скоро обернулся и увидкл длинную Фигуру Шико, наклонившегося к акустической трубе, возле которой он сидел.

— Ты осмвлился прийти сюда, негодяй! сказал король.

— Молчи, сказал ИИикд, махнув рукой: — молчи, сын мой; ты мешаешь мне слушать.

Король пожал плечами; но так как он знал, что из всех окружавших его, оп мог положиться только на одного Шико, то продолжал подслушивать.

— Ваше высочество, сказал герцог де Гиз: — мне кажется, что король мог бы прямо отказать мне; тем более, что он принял меня довольнодурно. Не хочет ли он обмануть меня?

— Кажется, отвечал принц нерешительно.

— В такоМ случае, предприятие погибло.

— Конечно, возразил герцог апя{уйский: — так как вам принадлежим честь этой выдумки, то я всячески старался поддерживать ее... Это мне почти удалось.

— Как такт., ваше высочество?

— Король поручил ынии упрочить или навсегда уничтожить лигу.

— Каким образом? спросил герцог лотарингскиии с сверкающими глазами.

— Послушайте: король опасается вашего могущественного влияния; следовательно, надобно устранить только опасения его — дьло же останется в том же видь. Настоящим начальпиком лиги всегда будет герцог де Гиз... но звание это будет возложено на герцога анжуйского.

— А! вскричал де Гиз, и кровь бросилась ему в лицо.

— Славно! проговорил Шико: — кость брошена; собаки сейчас подерутся.

Но, к величайшему изумленно короля и Шико, герцог де Гиз впезаппо успокоился и продолжал почтивеселым голосом:

— Вы искусный политик, ваше высочество, если вы придумали эту уловку.

— Я, отвечал принц.

— Честь вам и слава!

— Надобно вам сказать, что я только воспользовался случаем ь, Впрочем, любезный герцог, прибавил принц: — ничего еще не решено — я хотел прежде переговорить с вами.

— Зач'Лм, ваше высочество?

— Затем, что я не знаю, к чему это поведет.

— А я знаю, шепнул НИико.

— Это маленький заговор, сказал Генрих улыбаясь.

— О котором твой Морвильё не знал, однако, ни слова; но не мешай слушать: это оченьинтересно!

— Так я же вам скажу: к чему это поведет, известно одному Богу, продолжал герцог де Гиз: — по вот к чему это послеужить: лига будет вторая, народная армия; первая армия принадлеяшт уже мн, церковь в руках моего брата, кардинала... Когда же и лига будет под моим начальством, тогда мы будем всесильны!

— Не говоря уже о том, сказал герцог анжуйский: — что я наследник престола.

— Ага! произнес Генрих.

— Оп прав, сказал Шико: — ты сам виноват, сын мой!.. Вольно же тебе не иметь наследника!

— Не смотря на то, что вы наследник престола, возразил де Гиз: — вам предстоят тысячи препятствий... Сочтите их...

— Э герцог! неужто вы думаете, я не считал уже, не взввшивал их?

— Первое препятствие — король наваррский...

— О! этот» Muii не страшень; оп слишком занять своими любовными интригами.

— Ошибаетесь, ваше высочество: это самыии оиасиыии противник ь; ои проголодался, исхудал, илатье на нем изиосилось... Он подясидает вас, не теряет ни вас, брата вашего из вида; ему ужасно хочется вступить на трон. Пусть что-нибудь случится с тем, кто теперь сидит на престоле, и вы увидите, как он очутится из По в Парижв.,. Вы увидите, ваше высочество, и вспомните слова мои.

— Что же может случиться с тем, кто сидит на престолв? медленно спросил. Франсуа, устремив испытующиии взор на Гиза.

— Эге! проговорил Шико: — прислушай, Генрих; Гиз сейчас наскажет тебе кучу весьмапоучительных вещеии. Прииими их в соображение.

— Многое может случится, ваше высочество, отвечал де Гиз. — Вы знаете, что сегодня асив и здоров, а завтра чувствуешь какуюто необъяснимую боль... думаешь, что проживешь еще многия лвта, а на повврку выходит, что не проживешь и нескольких часов.

— Слышишь, Генрих, слышишь? сказал Шико, взяв дрожавшую руку короля, на всем твлв которого выступил холодпыии ноть.

— Да, это правда, возразил герцог апжуйскип таким глухим голосом, что король и Шико должиы были прислушиваться к словам его с удвоенпым вниманием: — правда, принцы нашего дома рождаются под влияпием пагубной зввзды; но брать моп, Генрих III, слава Богу, здоров и силен. Он бывал и на воиниз, и это еще более укрвяило его... Как же ему теперь не быть здоровым, когда вся жизнь его проходит в удовольствиях?

— Правда, ваше высочество, отвечал де Гиз: — но не забывайте, что удовольствия, которым предаются короли Франции, имвют свои опасности; отец ваш, Генрих II, также воротился здоров и силен с войны, но умер от удовольствий, о которых вы упоминаете. Копье Монгоммерй было безобидно, правда, для лат, но не для глаза короля Генриха II, скоичавшагося от раны... Вот что может случиться. Правда, пятнадцать лвт спустя, вдовствующая королева приказала воротить Монгоммерй из изгнания и отрубить ему голову... но всетаки это не возвратило королю жизни. Что же касается до вашего брата, покойного короля Франциска, то ему значительно повредило во мнении народа его слабоумие; он такя; е умер весьмапесчастным образом. Признайтесь, принц, что боль в ухв не может быть смертельною болвзныо, — а между тем король умер от этой боли...Вот что может случиться. Я часто елышал, что эта смертельная бо

Грдфишя Mohcopo.

льзпь развилась в ухе Франциска не одиим случаем... мне даже называли весьмаизвъстиую особу...

— Герцог!.. проговорил Франсуа краснел.

— Да, ваше высочество, продолжал герцог: — с некоторыхъпор весьмаопасно носить титул короля. Антуань Бурбонский получил рану в плечо только оттого, что назывался королемь: другой легко и скоро излечился бы от этой раны, а ош.умерь от нея. Глаз, ухо и плечо причинили много горя во Францин, и это наноминаеть миг. стихи, сложенные по этому случаю графом де Бюсси.

— Какие стихи? спросил король.

— Будто ты не знаешь? отвечал Шико.

— Не знаю.

— Худо же, если от тебя скрывают подобные вещи. Слушан:

Par ГогеиИе, l'epaule et l'oeil,

La France cul trois rois au cercueil;

Par 1'oreille, l'oeil ct l'epaule,

11 mourul trois rois dans la Gaule.

Par l'oeil, l'epaule et 1'oreille...

Но тише, тише! Мне кажется, что брат твой говорить.

— А ПОСЛЕДНИЙ стих?

— После скажу, когда Бшссн прибавить к ним еще четыре стиха.

— Что это значить?

— Это значит, что в семейной картннь его не достаегь еще двух лиц... Но слушай: не брать твой, а герцог де Гиз говорить.

— Заметьте, ваше высочество, продолжал де Гиз: — что история ваших родных и соиозииков не кончена еще в стихах Бюсси.

— Что я тебе говорил? сказал Шико, толкиувь Генриха локтем.

— Вы забываете Жанну дАльбрё, мать Беарица, которая умерла оттого, что понюхала пару иерчатокь, кунлеишых у Флорентинца, близь СенМишельскогоМоста; это тоже весьма неожиданный случай, тем более, что в то время оченьмногие желали смерти Жанны. Признайтесь, ваше высочество, что вас самих это обстоятельство весьма удивило?

Герцог анжуйский только насупил брови, что придало его коварному взгляду еще более мрачное выражение.

— А вспомните Карла IX, продолясал герцог: — и вы не спросите, что может Случиться. Ему причинили смерть не глаз, не ухо, не плечо, не нос, а прямо — рот.

— Что6? вскричал Франсуа.

И по послеышавшемуся движению можно было угалать, что герцог анжуйский отступил с ужасом.

— Да, ваше высочество, рот, повторил де Гиз: — чтение охотиичьих книг весьмаопасно, особенно, когда страницы так слипнутся, что нельзя иначе перебирать их, как поднося беспрестанно палец ко рту, чтоб смачивать его слюней; вкус застарелой бумаги весьма вреден для здоровья: он отравляет слюну...,

— Герцог! герцог! произнес Франсуа с ужасом: — мне кажется, что вы выдумываете эти преступления!

— Преступления? повторил де Гиз: — кто вам говорит о преступлениях, ваше высочество? Я только говорю, что может случиться! Я и не думаю о преступлепиях. А знаете лн вы, что случилось с королем Карлом IX на охоте?

— Слушаии, Генрих, сказал Шико: — тебе, как охотнику, это должно быть оченьлюбопытно.

— Я знаю, что случилось с Карлом, сказал Генрих.

— Да я не зпаго; я тогда еще не был при дворе; не мвшай же мне слушать, сып мой.

— Вы знаете, ваше высочество, продолжал лотарингский принц: — о какой охотв я говорю; о той, в которую, по великодушному побуждение вашего сердца убить кабана, бросившагося на вашего брата, вы выстрелили с такою поспешностью и так пеосторожно, что вместо кабана, в которого вы целились, вы рапили того, в кого не целились. Этот выстрвл доказывает, как должно опасаться того, что может случиться. Всвм при дворв известна ловкость вашего высочества. ВсВ знают, что вы стреляете чрезвычайнометко, а потому вы, я думого, сами не мало изумились, когда увидели, что король упал с лошади и неминуемо сделался бы жертвой свирвпого кабана, еслиб не подоспЬл король наваррский и не убил дикого зверя.

— Какая же мне была польза в смерти короля Карла IX? сказал герцог анжуйский, стараясь придать себе твердости и спокойно отввчать на иронические намеки де Гиза: — если наследником его был брат мой Генрих?

— Позвольте, ваше высочество; забываете, что польский престол был не занять. Со смертию Карла IX открывалась вакаисия и на Франнузский престол. Нет никакого сомнения, что старший брат ваш избрал бы последний. Но ведь и польским престолом нельзя было пренебрегать, тем более, что я знаю многих, которые домогались даже бедненькой короны наваррской. Притом же, смерть Карла IX еще одною ступенью приближала вас к наследству... Ведь король Генрих III прибыль же из Варшавы сюда в десять дней; слВдовательно, и вы могли поспеть сюда также скоро.

Генрих III посмотрел на Шико, который в свою очередь взглянул на короля, по уже не с обыкновонным лукавым и саркастическим выражением, по с участием, почтинежпым, которое, однако, тотчас же исчезло с загорелого лица его.

— Что же вы из этого заключаете? спросил гсрцогь анжуйский, стараясь прекратить разговор, в котором де Гиз выска ' зал все свое неудовольствие.

— Я заключаю, что со всяким человеком, а тем более с королем, может многое случиться. Вы олицетворяете собою случай, угрожающий Генриху III, особенно, если сделаетесь начальником'!, лиги, потому что быть начальпиком лиги — значит быть королем короля, не говоря уже о том, что, приняв начальство над лигой, вы уничтожаете случай, угрожающий скорому вашему вступлению на престол, т. е. Беарнца.

— Скорому вступлению! Слышишь? сказал Генрих III.

— Как не слышать, ventre de biche! отвечал Шико.

— Следовательно... продолжал герцог де Гиз.

— Следовательно, повторил герцог анягуйскиии: — вы того мпепия, что я должен принять предложеиие короля?

— Разумеется! отвечал лотарингский принц: — я умоляю вас принять это предложеиие, ваше высочество.

— А вы... сегодня вечером?

— О! будьте спокойны; люди мои рыскают с утра, и сегодня вечером Париж очень удивится... — Чему удивится Париж? спросил Генрих III.

— А нечто ты не догадываешься?

— Нет.

— Ах, как ты недогадлив, сьш мой! Сегодня вечером публично подписывают лигу, потому что тайком она уже давно подписана и переподписана; ждали только твоего согласия: утром ты согласился, а вечером уж и подписывают... ventre de Ысиие! Ты видишь, Генрих, что твои случаи — потому что у тебя их два, — что твои случаи не теряют времени.

— Хорошо, сказал герцог анжуйский: — и так, до вечера.

— Да; до вечера! произнес глухим голосом король.

— Как! спросил Шико: — неужли и ты, Генрих, решишься вечером выйти на улицу?

— Непременно.

— Напрасно, Генрих.

— Отчего?

— А случаиЧ

— Не бойся, я буду пе одив; и ты пойдешь со мною.

— Как бы не так! Я, брат, не гугенот. Я православный католик и сам хочу подписать лигу, не раз, а десять раз, не десять, а сто раз!

Не стало более слышпо голосов герцога ашкуйсиаио и деи. — —.

— Еще одно слово, сказал король, остаповив ИПико: — что ты думаешь обо всем этом?

— Я думаю, что ни один из ваших предшествецциков не знал своего случая; Генрих II не берег глаза; Франциск II не берег уха; АнтуанъБурбонскиии не берег плеча; Жанна д'Альбрё не берегла носа; Карл IX не берег рта. Следовательно, вы, Генрих, имеете большое преимущество над ними: вы можете предостеречься, потому что, ventre de biche! хорошо знаете своего братца!

— Да, сказал Генрих III: — и скоро опт» увидит, par la mordieu! как его знаю!