Часть Вторая

I. Кто была Диана де Меридор

Бюсси был вне себя от счастия и вошел с Дианони в залу, из которой за несколько минут вышел Монсоро.

Ов смотрел на Диану с восторгом, смешанным с изумлением, никак не ожидая, чтоб жеищина, которую оы искал, могла выдержать сравнение с тою, которую представляло ему его воображение, — а между тем, действительность была выше, совершеннее мечты его.

Дианв было восьмнадцать или девятнадцать лет, тоесть, она была в первом цввте юности и красоты. Выражение взгляда было слишкомъпонятно; Диана чувствовала, что Бюсси был от нея в восторге и не имела ни силы, ни твердости, чтоб разрушить сладостные мечты, в которые он был погружен, смотря на нее.

Наконец, надобно было прервать это слишкомъвыразительное молчание.

— Мосьё де Бюсси, сказала она: — вы отвечали только на один из моих вопросов: я спросила вас, кто вы, и вы сказали; но я еще спросила, как вы зашли сюда?... На этот вопросе вы мне ничего не ответили.

— Графиня, отвечал Бюсси: — по нвскольким словам, подслышанным мною из разговора вашего с г. де Монсоро, я понял, что причины моего пребывания здесь окажутся сами собою из вашего рассказа о себе. Вы, кажется, сейчас обещались рассказать мыв, кто вы.

— О да, граф, я вам все расскажу, отвечала Диана: — одио ваше имя внушило мне полную к вам доверенность; я часто слышала, что это имя принадлежишь человеку, которого мужеству, ирямодушию и благородству можно ввериться.

Бюсси молча поклонился.

— Из немногих слов, елышанных вами, сказала Диана: — вы могли понять, что я дочь барона де Меридора, тоесть, единственная наследница одного из славнейпиих и древнейших вмен в Анжу.

— Был барон де Меридор, сказал Бюсси: — который мог спастись при Павии, но, узнав, что король его в плену, сам отдал Иепанцлм свою шпагу и иопросил, как милости, чтоб ему позволили следовать за Франциском I в Мадрит; там он пе отхолил от высокого пленника и оставнл его только для того, чтоб собрать во Франции выкуп за него.

— Это отец мой; и если вам когдашибудь случится войти в большую залу Меридорского Замка, вы увидите портреть Франциска I, написанный мастерскою кистью Леонардо даВинчи, и подаренный моему отцу королем в память его преданности.

— Да! сказал Бюсси: — в то время короли умели еще награждать своих поддаипых.

— По возвращении из Иснании, отец мой женился. Первыл дети, два сына, умерли. Глубока была горесть барона де Меридора, видевшого, что род его должен пресечься. Вскоре умерь и король; тогда горесть моего отца превратилась в отчаяние; несколько лет спустя после этого события, он оставнл двор и поселился с женою в своем Меридорском замке. Там я родилась как бы чудом, десять лет спустя после смерти моих братьев.

«Тогда вся любовь барона сосредоточилась на единственной его дочери; он не любил, а обожал меня. Трех лет я лишилась матери; это был еще горестный удар для барона. Будучи еще слишкомъмолода и не понимая всей важности этой потери, я не переставала улыбаться, и эта улыбка утешала отца моего.

«Я росла при нем; способности мои развивались под его надзором. Так точно, как я была все для него, так и он, мой бедный отец, был для меня всем. Мне минуло шестнадцать лет, и я даже не подозревала, что сушествовал другой мир, кроме тою, в котором я жила с своими овечками, павлинами, лебедями и голубями, не думая о том, что эта жизнь должна была измениться и не желая того.

«Замок Меридорский был окружен обширными лесами, принадлежавшими герцогу анжуйскому; леса эти были населены оленями, которых никто пе безнокоил и которые оттого были почти ручными; я знала почти всех; одни из них до того привыкли к моему голосу, что прибегали, когда я звала их; особенио одна лань, моя любимица, моя бедная Дафииа, привыкла есть с моей руки.

«Однони весной, я целый месяце не видала своеии любимицы; я думала, что она погибла, и оплакала ее как друга, по вдруг она появилась с двумя маленькими оленями; птенцы сначала боялись, но, увидев, с какою доверчивостью подходила ко мне их мать, они поняли, что меня нечего бояться и тоже стали ласкаться ко мне.

«Около того времени разнесся слух, что герцог аижуйский нрислал вицегубернатора в главныии город провинции. Несколько днеии спустя, узнали, что вицегубернатор приехал, и что его звали графом де Монсоро.

«Отчего это имя поразило меня в самое сердце, когда его в первыии раз произнесли при мне? Теперь только я понимаю, что это было предчувствие.

«Прошла неделя. Разные были у пас толки графе де Монсоро. Однажды утром леса огласились звуками рогов и лаем собак; я поспешила к решетке замка и, подоспев к ней, увидела Дафну, промелькнувшую как молния и преследуемую стаей собак; молодые олени следовали за нею.

«Минуту спустя, на вороном коне пронесся, подобно видению, мосьё де Монсоро.

«Я вскрикнула, хотела просить, чтоб пощадили мою любимицу, но он не слыипал моего голоса или не обратил на него внимания, увлекаемый охотою.

«Тогда, забыв беспокойство, которое я могла причинить своему отцу, если он заметит мое отсутствие, я побежала в ту сторону, куда ускакали охотники, надеясь встретить самого графа или кого-нибудь из его свиты и упросить, чтоб они пощадили мою Фаворитку.

«Я пробежала таким образом с полльё, сама не зная куда бежала, потому что давно уже потеряла из вида и лань, и стаю собак, и охотников. Вскоре я перестала даже слышать лай собак, упала у дерева и горько заплакала. Я пробыла там около четверти часа, когда вдали послышался мне шум охоты; я не ошибалась: шум этот постепенно приближался стал так близок, что я не сомневалась, охота пройдете мимо меня или, покрайненмере, в весьма недальнем от меня расстоянии.

«Я поспешно встала и увндела мою бедную Дафну, утомленную и измученную; при ней остался только один маленький олень; другой, вероятно, был загнан и разорван собаками.

«Oua сама видимо ослабевала; расстояния между ею и стаей было гораздомеиее, нежели в первый раз; она уже не бежала, а скакала; увидев меня, oua жалостно затосковала.

«Как и в первый раз, я делала тщетны л усилия, чтоб остановить охотников. Монсоро не видел ничего, кроме оленя, им пресдедуемого; он пронесся опять с быстротою молнии, громко трубя в рог.

«За ним три или четыре охотпика подстрекали собак голосом и звуками рогов. Подобно вихрю пронеслась мимо меня эта гроза, составленная из лая, Фапфар и криков, исчезла в чаице леса и утихла в отдалении.

«Я была в отчаянии; я говорила себ, что еслиб приблизилась еще только на пятьдесят шагов на край лощины, то мосьё де Монсоро заметил бы меня, и, вьроятпо, по моей просьбе, пощадил бы бедное животное.

«Эта мысль придала мн бодрости; охотники могли в третиии раз проскакать мимо меня. Я пошла по дороге, обсаженной прекрасными деревьями и ведущей в замок Боже. Этот замок, нринадлежавший герцогу анжуйскому, находится в трех льё от замка отца моего. Сделав нисколько шагов, я увидела Боже, и только тогда вспомнила, что удалилась одна от МеридорскагоЗамка.

«Признаюсь, мною овладел необъяснимый ужас, и только в эту минуту я подумала о неосторожности даже о непристойности своего поведения. Я пошла по берегу пруда, чтоб дойдти до сада и попросить садовника, доброго человека, часто дарившого мигЬ красивые букеты, чтоб он проводил меня домой, как вдруг опять услышала шум охоты. Я остановилась и начала прислушиваться. Шум усиливался. Я все забыла. Почти в то же мгновепие, лань появилась по другой стороне пруда. Собаки уже догоняли ее. Она была одна: и другой малепький олень достался в добычу собакам; вид воды придал ей поныл силы; она ноздрями вдохнула в себя свежесть и бросилась в пруд, как бы намереваясь доплыть до меня.

«Сначала, она плыла скоро; казалось, силы ее восстановились. Я смотрела на нее со слезами на глазах, протянув вперед руки и с невыразимою боязнию... но мало-помалу силы стали покидать ее, между тем, как собаки все более и более оживлялись, надеясь на скорую добычу. Вскоре самым ожесточеиные достигли ее, и она перестала плыть. В то же мгновепие, г. де Монсоро появился у опушки леса, подъсхал к пруду и соскочйл с коня. Тогда я собрала все свои силы и, сложив руки, вскричала умоляющим голосом: «пощадите!» Кажется, он заметил меня, и я вскричала еще раз, громче прежнего. Он услыхал меня, поднял голову, побежал к лодке, отвязал ее и скоро поплыл, к бедному животному, окруженному уже всей стаей. Я не сомневалась, что г. де Монсоро был тронут моим умоляющим голосом и хотел спасти Дафну; он подп.иыл к ней, обнажил охотпичий нож, который блеснул на солнце... я громко вскрикнула... весь нож вонзился в горло бидного животного. Брызнула кровь и окрасила воду вокруг лодки. Лань застонала жалобнымт. голосом, стала биться в воде, вытянула шею и... умерла.

«Я без чувств упала на берегу пруда.

«Я пришла в себя уже на постели в замке Боже. У изголовья горько плакал мой отец, за которым тотчас же послали.

«Так как мое беспамятство было только нервическим кризисом!., произведенпым усталостью и сильным волиением, то на другой же день я могла воротиться в Меридор. Однако, в продолжении трех или четырех дней, я не выходила из комнаты.

«На четвертый, отец мой сказал мне, что во все время моей болезни г. де Монсоро приходил осведомляться обо мне; он быль в отчаянии, когда узнал, что быль невольною причиною этого несчастия, и просил, чтоб ему позволили извиниться предо мною, говоря, что он утешится только тогда, когда я прощу ему.

«Смегано было бы не принять его, и, не смотря на все отвращение, которое он виушал мне, я согласилась на его просьбу.

«На другой день, он явился; я поняла все безразсудство своей горести: охота такое удовольствие, в котором принимают участие даже женщины; следственно, я сама некоторым образом должна была извиняться в впечатлении, произведенном на меня смертию моей бедной Дэфны.

«Граф притворялся пеутт.шным и двадцать раз клялся честию, что еслиб оп мог угадать, какое участие я принимала в его жертве, он почел бы за счастие пощадить ее; его уверения, однако, не убедили меня, и граф удалился, не рассеяв тягостного впечатлвния, которое он произвел на мое сердце.

«Удаляясь, граф просил у отца моего позволение навещать, нас. Он родился в Иснании, был воспитан в Мадрите. Отцу моему приятно было встретить человека, с которым он мог говорить о стране, где прожил так долго в добровольном плену. Притом же, граф был древнего нроисхождения, вицегубернатор провинции, любимец, как говорили, герцога анжуйского; следственно, не было никаких причин не принимать его.

«Но с этой минуты прекратилось если не счастие, то спокоииствие мое. Вскоре я заметила, какое впечатление произвела на графа. Спачала, он приходил раз в неделю, потом два, и наконец стал ходить каждый день. Он понравился отцу моему своею к нему внимательностью. Я видела, с каким удовольствием батюшка разговаривал с ним. Я не смела жаловаться; и на что было мне жаловаться? Граф был любезен со мною, как с любовницей, почтителен, как с сестрою.

«Однажды утром, батюшка вошел ко Мне в комнату. Лицо его было серьёзнее обыкновенного; не сМотря на то, на нем была написана внутренняя радость.

« — Дитя мое, сказал оа: — ты всегда уввряла меня, что не хочешь разлучаться со мною?

о — О, батюшка! вскричала я: — вы знаете, что это мое высшее желаиис!

« — Другь мой, продолжал он, наклонившись, чтоб поцаловать меня: — от тебя самони зависит исиолнение этого желания.

«Не знаю, отчего я угадала, что он хотел сказать, и так побледнвла, что он остановился, не коснувшись еще губами до моего лба.

« — Диана! милое дитя моя! вскричал он: — что с тобою?

« — Мосьё де Монсоро, не правда ли? проговорила я.

« — Что же? спросил он с изумлением.

« — О! никогда, батюшка: — если вы чувствуете хоть скольконибудь сострадания к своей дочери... никогда!

« — Диана, друг мой, сказал он: — ты знаешь, что не из сострадания, а из любви к тебе я готов отказать ему; но подумай... может быть, через неделю...

« — О, нет, нет! вскричала я: — это напрасно; ни недвли, ни часа, ни минуты. Нет, нет...

«И я залилась слезами.

«Отец мой нвжно любил меня; никогда еще он не видел ли о in^fc слез; он обнял и утвгаил меня двумя словами, дав честцое слово, что не будет более говорить мне об этом бракв.

«И точно, целый мвсяц я не видала г. де Монсоро, и никто не говорил мн о нем. Однажды мы получили приглашение на бал, который давал г. де Монсоро в честь брата короля, посвтившого провинцию.

«К этому письму было приложено собственноручное приглашение принца, писавшого, что он им вль уже удовольствие знать моего отца при дворе короля Генриха, и что рад будет случаю снова увидеться с ним.

«Первым движением моим было просить батюшку, чтоб он отказался, и он, без всякого сомнеиия, исполинл бы мою просьбу, еслиб приглашение было сдвлано от имени одиого Монсоро; по отец мой боялся оскорбить его высочество отказом.

«Мы повхали на бал. Г. де Монсоро принял нас так, как будто бы ничего между нами не происходило; обращение его со мною было не холодно и вообще ни мало не отличалось от обращения с прочими дамами. Это меня обрадовало и успокоило.

«Но совсвм иначе поступил герцог анжуйский. — Лишьтолько он увидел меня, как не спускал с меня глаз. Мне было неловко под тяжестию этого взгляда и, не объясняя причины, заставлявшей меня двйствовать, я так долго упрашивала отца, что он, наконец, рвшнлся увхать со мною с бала.

«Три дня спустя, г. де Монсоро явился в Меридор: — я издали увидела его и удалилась в свою комнату.

«Я боялась, чтоб батюшка не нослал за мною; но страх мой быль иапрасен. — По прошествии получаса, я увидела, что г. де Монсоро удалился. Отец не говориил мне даже обь этом посвшении; только я заметила, что он стал печалсн и мрачен.

«Прошло еще нисколько диен. Я возвращалась с прогулки по окрестностями, когда мне. доложили, что у отца моего был г. де Монсоро. Батюшка дна или три раза сирашива.и, обо мне, не понимая где я так долго оставалась. Он прнказал немедленно извветить его, когда я возвращусь.

«И точно, едва я воротилась к себе в комнату, батюшка вошел ко мн/б.

« — Дитя мое, сказал он мне: — обстоятельство, причину которого мне теперь не за чвм объяснять, заставляет меня разлучиться с тобою на несколько днеии. Не спрашивай, но будь увьрена, что это обстоятельство должно быть чрезвычайноважно, потому что я решаюсь разлучиться с тобою на недвлио, на дни — быть может, на месяц.

«Я затрепетала, хотя не могла угадать, чему подвергалась, какая опасность ожидала меня. Но вторичный визпт г. де Монсоро яе предввщал мне ничего хорошего.

« — Куда же вы меня отсылаете? спросил я.

« — В ЛюдскийЗамок, к сестрт, моей; там ты будешь сокрыта от всех взоров. Чтоб прибытие твое осталось тайным, ты въвдешь в замок ночью.

« — Вы не проводите меня?

« — Нет, я должен остаться здесь, чтоб отклонить подозрения. Даяие домашние не будут знать, куда ты увдешь.

« — С квм же я ноеду?. « — С двумя вврными людьми, на которых я вполнв полагаюсь.

« — Батюшка...

«Он поцеловал меня.

« — Дитя мое, сказал он: — это необходимо.

«Я знала, как отец любил меня, и потому более не настаивала и не требовала от него других объяснений: — мы только условились, что Гертруда, дочь моей кормилицы, проводить меня.

«Батюшка удалился, приказав мне готовиться к отъвзду.

«В восемь часов было уже темно, потому что это было в ссредпнг. зимы. В восемь часов вечера, батюшка пришел за мной. — Я была готова; мы сошли вниз без шума, перешли через сад; он сам отворил маленькую калитку, из которой был выход в лес; там ждал меня экипаж и два человека; батюшка долго говорил с ними, прося их беречь меня; потом я сила в экипаж; Гертруда поместилась воздв меня. Батюшка поцеловал меня еще раз и мы отправились.

«Я не знала, какая опасность угрожала миг, и заставляла удалиться из Мерпдора, расспрашпвала Гертруду, — но и она ничего не знала. Я не смела расспрашивать проводников, которых не знала. Мы ехалн лесом. Но проинестпип двух часов, ровное и однообразное двпжепие начинало усыплять меня, каки вдругь Гертруда схватила меня за руку. Экипаж остановился.

« — Ах, сударыня! вскричала бедная девушка: — что это с нами случилось?

«Я выглянула из экипажа; нас окружали шесть замаскированных!, всадниковь; проводники хотълибыло защищаться, но их обезоружили.

«Я так испугалась, что не могла даже звать на помощь; притоя же кто услытал бы крик мой?

«Человек, казавшииися начальником!, замаскированных людещ приблизился кг. экипажу.

« — Успокойтесь, сударыня, сказал он: — вам не сделают никакого зла; только вы должны последовать за нами.

« — Куда? спросила я.

« — Туда, где вам не только нечего опасаться, по гдь с вами будут поступать как с королевой.

«Это утегаение испугало меня болт.е угрозы.

« — О, батюшка! батюшка! проговорила я.

« — Послушайте, сударыня, сказала мне шоиотом Гертруда: — здеипния окрестности мне известны; я душевно привязана ке вам, сильна, и нам, вероятно, удастся убежать.

«Слова бедной служанки не успокоили меня. Однако, так приятно иметь близь себя существо преданное, что я нисколько пришла в себя.

« — Делайте с нами, что угодно, господа, отвечала я: — мы бедные, слэбые женщины, и не можем защищаться.

«Один из замасквроиианных сошел с лошади, сель на место нашего проволпика, и экипаж новоротил в другую сторону.

«Мы ехали почти три часа; потом экипаж остановился. Я услышала скрип двери, говор и велт.д за тем экипаж поехал далее. Но звуку я могла угадать, что мы ехали по подъемному мосту, и не ошибалась: — я выглянула из экипажа увидела, что мы въехали в замок.

«Кому принадлежал!, этот замок — этого не знала ни я, ни Гертруда... Часто, во время дороги, мы хотели знать где ехали, но видели только, что со всех сторон окружал нас непроницаемый лес. Мы подумали, что нас нарочно кружили в лесу, чтоб сбить с толку.

«Дверцы экипажа отворились, и человек, который уже прежде говорил с нами, просил нас вындти.

«Я молча повиновалась. Два человека, вероятно принадлежавшие к замку, вышли к Нам на встречу с Факелами. Согласно об ыцанию, испугавшему меня, нас приняли скольвозможноночтительно. Мы последовали за людьми с Факелами; они провели нас в великолепноубранную спальню.

«На столп был приготовлен роскошный ужин.

« — Вы у себя, сударыня, сказал мнт, тот же человек, который прежде говорил с нами: — и так как вам необходима женская прислуга, то ваша служанка останется при вас; комната ее смежпа с вашей.

'(Мы поменялись с Гертрудой радостными взглядами.

« — Всякий раз, когда вам угодно будет позвать, продолжал замаскированный: — потрудитесь только постучать этим молотком в дверь, и человек, который будет постоянно в передней, немедленно явится на зов ваш.

«Эта мнимая внимательность показала нам, что за нами строго присматривали.

"Замаскированный поклопился и вышел; мы услышали, что он запер дверь на два оборота ключа.

«Я осталась одна с Гертрудой., «С минуту мы сидели неподвижны, смотря одна на другую при свете двух свечей, стоявшнх на тОм столе, на котором был приготовлен ужин. Гертруда хотела чтото сказать; я сделала еии знак, чтоб опа молчала: нас, вероятно, подслушивали.

«Дверь в комнату, которую назначили Гертруде, была отворена; нам вместе пришла мысль осмотреть эту комнату. Гертруда взяла гиодсвьчник, и мы вместе вошли туда.

«То была большая туалетная комната, принадлежавшая к спальне и дополнившая ее. В ней была дверь, параллельная двери той комнаты, в которую нас ввели: — эта дверь, точно как и первая, была украшена прелестным чеканепным медиым молотком, упадавшим на пуговку из того же металла. И молотки и пуговки были отделаны с таким искусством, какьбудтобы вышли из мастерской Бенвенуто Челлини.

«Заметно было, что обе двери вели в одну и ту же переднюю.

«Гертруда приблизила свечу к замку и увидела, что дверь была заперта на ключ.

«Мы были в заточении.

«Удивительно, как люди совершеннораздичных состояний, будучи в одной опасности, в одном положении, имеют одне и тв же мысли и хорошо понимают друг друга.

«Гертруда подошла ко мне.

« — Заметили ли вы, сударыня, сказала она тихим голосОм: — что мы прошли только пять ступеней?

« — Да, отвечала я.

« — Следовательно, мы в нижпем этажк.

« — Это ясно.

« — Так что, прибавила она еще более понизпв голос и устре ишр глаза на окна: — так что,.,

«A ришеткн? возрази.иа я.

« — Ничего; лишь бы у вас достало смелости...

« — Сиплости! вскричала я: — о, будь спокойна, в смелости у меня недостатка игиуг.

«Тогда Гертруда приложила палец к губам.

« — Понимаю, отвт.чала я ей.»

«Гертруда знаком показала мне, чтоб я осталась там, гд была, и снесла подсиьчннкь на стол.

«Я уже поняла ее намерепие, подошла к окиу и стала искать задвижки внутреинего ставня.

«Я, или, яг.рнье, Гертруда, воротившись, нашла ее. Ставень отворился.

((Я невольно вскрикнула от радости; окно было без решеток.

«Но Гертруда успела уже замвтить причину этой мнимой беспечпости наших стражей: под самыми окнами был большой пруд, который более преграждал нам средства к бегству, нежели рипнетки.

«Но, осмотрт.в внимательно видь, представлявшийся нам из окон, я узнала местоиоложение: мы находились в заточепии в замке Боже, куда я прежде часто приходила ст. отцом и гд лишилась чувств в день смерти моей бедной Дэфны.

«Замок Боже принадлежа.и герцогу анжуйскому.

«Тогда вся истина, подобио громовому удару, представилась уму моему.

«С мрачным иаслаждением глядт.ла я на пруд; в нем я видт.ла последнее средство против пасилия, последнюю защиту от безчестия.

«Мы закрыли ставень... Не раздеваясь я легла в постель, а Гертруда сила у ног монх в кресло.

«Двадцать раз вънродолжснии этой ночия внезапно просыпалась с повыразимымч. ужасом; но ничто до сих пор не оправдывало этого страха, исключая положспия, в котором я находилась; ничто не свидетельствовало о каких-либо лурных замыслах против меня; вс спали в замкт., и только крик болотных нтиц прерывал ночную тишину.

«Стало евт.тать; дневной евт.т убедил меня во вчсраинних опасениях; не было решительно никакого средства к побегу без чьейлибо помощи; но от кого могли мы ожидать помощи?

«Около девяти часов, ктото постучался в дверь. Я ушла в комнату Гертруды, сказав ей, чтоб она позволила войти.

«Вошли вчерашние наши похитители; они унесли ужин, до которого мы не коснулись, и принесли завтрак.

«Гертруда сталабыло расспрашивать их, но они удалились, не отвт.тив ни слова.

«Но наше заточение в замкт. Боже и мнимое уважение, которое нам оказывали, открыли мне всю истину. Герцог анжуйский виде.гь меняй на бал ь у Монсоро; оиь влюбился в меня; отца моего уведомили об этом; оип. хотел избавить меня от преследована!, жертвой которых я могла сделаться, и удалил из Меридора; но или неверный слуга, или несчастный случаи изменили ему; предосторожность его была напрасна: я попалась во власть человека, от которого он тщетно старался спасти меня.

«Я остановилась на этони мысли, которая одна была возможна и справедлива.

«По настоянию Гертруды, я выпила чашку молока и съела кусок хлеба.

«Мы провели все утро, придумывая разпые безразсудпые планы к бегству. На сто ипагов расстояния от пас, была лодка с веслами. Еслиб мы могли добраться до пея, то наверно были бы спасены.

«Во все утро, никто не беспокоил нас. ЕИам принесли обидь таким же образом, как завтрак; я была чрезвычайнослаба и сёла за столь; одна Гертруда прислуживала мне, потошучто слуги исчезли, поставя обед на стол. Но вдруг, разламывая хлебь, я нашла в нем маленькую записочку. Развернув ее, прочла следуюиция слова:

«Вас бережет друг. Завтра вы узнаете кто он и вместе получите известие о своем отце.»

«Вы можете понять, как сильна была моя радость: сердце мое билось сильно. Я показала записку Гертруде. Мы провели весь день в ожидании и надеждт..

«Вторая ночь так же прошла спокоиино, как первая; наступал нетерпеливоожидаемый час завтрака; я была уверена, что найду в хлебе еще записочку — и не ошиблась; я нашла записку следуиошого содержания:

«Особа, похитившая вас, прибудет ве замок Боже сегодня «вечером в десять часов; но друг, берегуиций вас, будет «под вашими окнами в девять часов, с письмом от вашего «отца, которое иослужитт к тому, чтоб внушить вам к нему «доверенность. Сожгите эту записку.»

«Я нисколько раз перечитывала записку и бросила ее в огон. Почерке был совершеннонезнаком мне, и я иикак не могла догадаться, кто быль этот друг.

«Мы с Гертрудой терялись в догадках: сто раз вътечении дня подходили с нею к окнам, чтоб посмотреть, нет ли кого на берегу пруда или в лесной чаше, — но не видно было ни души.

«Час спустя после обеда, постучались в дверь; так как это было в первый раз в такое время, то мы чрезвычайно изумились и обезпокоились; однако, так как не было никакой возможности запереться изнутри, то мы нонеобходимости должны были впустить стучавшегося.

«Это был все тот же человеке, который говорил с нами во время похищения. Я не могла узнать его по лицу, иютомучто в то время он был в маски, но узнала по голосу с первых слов, который произнсс оы.

«Он подал мыв письмо.

« — От кого вы? спросила я.

« — Потрудитесь прочитать письмо, сударыня, отвечал он: — и вы узнаете.

« — Но я не хочу читать письма, не зная, от кого оно.

« — Как вам угодно. Мне приказано отдать это письмо, и я кладу его к ногам вашим... если вам будет угодно, вы поднимите его.

«И точно, он положил письмо на скамейку, на которой лежали мои ноги, и вышел.

— Что мн делать? спросила я Гертруду.

— Do моему мнению, сударыня, вам следует прочитать письмо. Может быть, оно извещает о какой-нибудь опасности, от которой мы, будучи предуведомлены, можсм избавиться.

«Совет этот был так благоразумен, что я подняла письмо и развернула его...»

При этих словах, Диана прервала свои рассказ, встала, открыла маленький ящик и из шелкового бумажника вынула письмо.

Бюсси взглянул на адрес и прочитал:

«Прелестной Диане де Меридор».

Потом, взглянув на молодую женщину, оы сказал:

— Это почерк герцога анжуйского.

— Ах! отвечала она со вздохом: — следовательно, он не обманул меня.

Письмо было у Бюсси в руках, но он не смел открыть его.

— Читайте, сказала ему Диана: — Если сама судьба назначила вас быть поверенным тайн моей жизни, я не хочу ничего скрывать от вас.

Бюсси повиновался и стал читать:

— «Несчастный принц, которого божественная красота ваша «поразила в самое сердце, прийдет сегодня вечером, в десять «часов, извиниться насчет новедения своего с вами, — поведения, «которое, как он сам знает, может ь быть оправдано только «пламенною любовию, которую вы внушили ему.

«Франсуа.»

— Следовательно, это письмо точно от герцога анжуйского? спросила Диана.

— Да, отвечал Бюсси: — это его почерк и подпись.

Диана вздохнула.

— Неужели он не так виновен, как я полагала? прогорала она.

— Кто, принц? спросил Бюсси.

— Нет, граф де Монсоро?

Но Бюсси не отвечал.

— Продолжайте, сударыня, и тогда мы произнесем суд над герцогом и графом.

— Это письмо, в неподложности которого я тогда не имела никакой причины сомневаться, потому что оно так хорошо согласовалось ст. моими собственными опасениями, — это письмо возвещало мне, ьак предвидела Гертруда, опасность, в которой я находилась и в которой покровительство иеизвестного друга, предлагавшего мне свою помощь именем отца моего, было мин еще драгоценнее. На нем я основала все свои надежды.

«Мы с Гертрудой опять не спускали глаз с другого берега пруда и той части леса, которая находилась против наших окон, но не заметили ничего такого, что могло бы оправдать наши надежды.

«Наступила ночь; но так как это было в январе, то стемнело уже в четыре часа: следственно, пять смертельны х часов оставалось еще до решительпой минуты; мы ждали с невыразимою боязнию.

«Была прекрасная, светлая зимняя ночь: небо, усеянное звездами, было ясно, и луна освещала природу серебристым светом; мы открыли окно в комнате Гертруды, за которою, вероятно, наблюдали не так строго, как за моею.

«Около восьмого часа, над прудом поднялся легкиии туман; но, подобно прозрачному кисейному покрывалу, он не скрывал от нас предметов, или, лучше сказать, глаза наши так привыкли к темноте, что могли различать явственно все предметы.

«Так как мы не могли в точности определять времени, то а не знали, который именно был час, как вдруг сквозь туман заметили мы у опушки лиса движущаяся тени. One осторожно приближались, пробираясь около деревьев и как бы стараясь скрыться во мраке, их окружавшем. Может быть, мы подумали бы, что представлявшееся нашим глазам было не что иное, как игра нашего утомленного зрения, но ржание лошади поразило слух наш.

« — Это наши друзья, проговорила Гертруда.

« — Или герцог, отвечала я.

« — О, нет! сказала она: — герцог не стал бы скрываться.

«Это простое замвчание рассеяло мои опасен ия и успокоило меня.

«Мы смотрели с удвоенным вниманием.

«Один человек отделился от прочих, которые остались в лесу, пошел прямо к лодке, отвязал ее и поплыл к нам.

«По мерь того, как лодка приближалась, я начинала узнавать человека, правившего ею; мне казалось, что то были мрачные и резкия черты графа де Монсоро; наконец, когде он был в десяти шегах от нас, я уже более не сомневалась.

«С той минуты, я стала столько же страшиться помощи, как и самой опасности.

«Я оставалась немая, неподвижная в стороне от окна, такъято он не мог меня видеть. ТИодплыв к стьне, он прицепил лодку за железное кольцо, и голова его появилась в окне.

«Я невольно вскрикнула.

« — Ах, простите! сказал граф Монсоро: — я думал, что вы ожидали меня.

« — Я ожидала, отвечала я: — по пе вась.

«Горькая улыбка появилась на лице графа.

« — Кто же заботится о спасении чести Дианы де Меридор, кроме меня и отца ее?

« — Вы писали мне, что прийдете за мною от имени моего отца.

« — Правда; и так как я знал, что вы не будете иметь ко мне полной доверенности, то запасся письмом барона.

«И он подал мне письмо.

«Мы не зажгли свечеии, потому что темнота могла способствовать нам привесть в исполпение наше намерепие. Я пошла в свою комнату, стала на колени возлт. камина и прочла следующее:

«Милая Диана! Мосьё де Монсоро один мржет спасти тебя от «опасности, в которони ты находишься; опасность эта велика! Ввьрься же ему, как лучшему други, которого небо посылает нам.

«Он тебе поели откроет мое таииное желание; только исполнепие этого жсланин вознаградите графа за благоденние, нам оказываемое.

«Твой отец

ИиАРОЯ ДЕ ДЕ МеРИДОР.»

«В уме моеме не было ничего определенного против Моисорб; отврашепие мое к нему было более инстинктивное, нежели обдуманное. Я могла обвинить его только в убиении лани, а в охотишке это было совсем не преступление.

«Я возвратилась к нему.

« — Что же? спросил он.

« — Я прочитала письмо, граф; батюшка пишет, что вы можете спасти меня отсюда, но не говорит, куда вы меня отвезете.

« — Туда, где барон ожидает вас.

« — Где же он меня ожидает?

« — В Меридорском замке.

« — Следовательно, я увижусь с отцом моим?

« — Через два часа.

« — О, граф! если вы меня не обманываете...

«Я замолчала; видно было, что граф ждал окончания моей фразы.

« — То можете быть уверены в вечной моей признательности, прибавила я слабым, дрожащим голосом, потому что понимала, чего он мог ожидать от моей признательности.

« — Итак, вы готовы следовать за мною?

«Я с беспокойством взглянула на Гертруду; видно было, что мрачное лицо графа успокоивало ее не более меня.

« — Не забудьте, что каждая минута теперь дороже, нежели вы можете думать, сказал он. — Я уже опоздал почти получасом; сейчас будет десять часов, а вы, кажется, были предуведомлены, что в десять часов принц будет в Боже?

« — Да! отвечала я.

« — Когда принц будет здесь, мне можно будет только рисковать жизнию без всякой надежды, между тем, как теперь я рискую с полной уверенностью спасти вас.

« — Зачем же батюшка сам пе приехал?

« — Неужели вы думаете, что за бароном не присматривают? Каждый шаг его известен.

« — Но вы? спросила я.

« — Я — другое дело; я друг; поверенный принца.

« — Но если вы друг, поверенный принца, то...

« — То я изменяю ему? это правда. Я сейчас говорил вам, что рискую жизнью, чтоб спасти вас от безчестия.

«В этом ответе графа было столько убедительного, он был так похож на истину, что, ощущая еще некоторое отвращение к тому, чтоб идти за графом, я, одпакоже, не находила более слове, чтоб выразить это отвращение.

« — Я жду, сказал граф.

«Я посмотрела на Гертруду: она так же колебалась...

« — Посмотрите, сказал граф: — посмотрите в эту сторону, если еще сомневаетесь.

«И со стороны, противоположной той, с которой он приехал, мы увидели толпу всадников, приближавшихся к замку.

« — Что это за люди? спросила я.

« — Это герцог анжуйский и его свита, отвечал граф.

« — Сударыня, вскричала Гертруда: — теперь уж нельзя более медлить.

« — Ради Бога, сказал граф: — решайтесь; время дорого!

«Я упала на стул; силы изменяли мне.

« — О, Боже, Боже мой! что мне делать? проговорила я.

« — Слышите ли, сказал граф: — слышите ли, они стучатся в ворота.

«И точно, два человека, отделившиеся от толпы, стучали в ворота.

« — Еще пять минуть, сказал граф, и будет поздно.

«Я хотела встать, но не могла.

« — Помоги мне, Гертруда! проговорила я.

« — Сударыня, сказала бедная девушка: г слышите ли вы? Ворота отперли... слышите ли вы стук копыт по каменной мостовой?..

« — Да, да! отвечала я едвавнятно. — Но силы изменяют мне.

« — О, так я вам помогу! вскричала она, подняла меня как ребенка, и передала на руки графа.

«Почувствовав прикосновение этого человека, я задрожала так сильно, что чуть не выпала из рук его в воду.

«Но он крепко прижал меня к груди и посадил в лодку.

«Гертруда последовала за мною, не нуждаясь в помощи графа.

«Тогда я заметила, что мой вуаль упал и плавал по воде.

«Я подумала, что он может показать преследователям дорогу, которую мы избрали для побега.

« — Мой вуаль! сказала я графу: — достаиьте мой вуаль.

«Граф бросил взгляд в ту сторону, куда я указывала пальцем.

« — Ничего, сказал он: — это лучше.

«И, схватив весла, он дал такое быстрое движение лодке, что в несколько ударов мы были уже близь противоположного берега.

«В это время мы увидели, что окпа моей комнаты осветились; слуги вошли туда со свечами.

« — Обманул ли я вас? Могли ли мы еще медлить?

« — О, нет, нет! вскричала я:^ вы точно мони спаситель.

«Мы видели, как свечи скоро переходили из моей комнаты в комнату Гертруды, и услышали крики. Вошел какойто человек; все остановились перед ним. Этот человек подошел к открытому окну, выглянул в него, заметил вуаль, плававший по воде и страшно вскрикнул.

« — Видите ли, как мы хорошо сделали, что оставили вуаль, сказал граф: — принц подумает, что вы бросились в воду и пока вас будут искать, мы успееМ спастись.

«Мне стало страшно этого мрачного ума, который наперед рассчитал выгоду подобного средства.

«Мы причалили к берегу.»

II. Продолжение рассказа. Договор.

рассказа.

Наступила минута молчания. Диана, почти столько же взволнованная воспоминаниями, как действптельностию, не могла более говорить; голос ее ослабевал. Бюсси слушал ее всеми способностями души своей и наперед клялся вечного ненавистью к врагам ее и преследователям.

Наконец, вдохнув из Флакончика, который был у ней в кармане, Диана продолжала:

— Едва мы сошли на берег, как семь или восемь человек подошли к пам. То, были слуги графа, между которыми я.узнала двух слуг, провожавших наш экипаж в ту ночь, когда на нас напали люди герцога. Конюшиии вел двух лошадей; одна из них была вороная лошадь графа; другая, бвлая, назиачалась мне. Граф помог мнт. сесть на белую лошадь и потом сам вскочил!) на своего коня.

«Гертруду посадил с собою один из слуг графа, и мы ускакали в галоп.

«Заметив, что граф взял мою лошадь под уздцы, я сказала ему, что умею довольнохорошо ездить верхом и чтоб он не беспокоился; но он отвечал, что белая лошадь была оченьпуг.ипва и можетх меня сбросить.

«Мы скакали уже около десяти минут, когда я услышала голос Гертруды, звавшей меня. Я оглянулась и увидела, что толпа всадников разделилась; четверо поскакали с Гертрудой в лес, между тем, как граф де Монсоро и четверо других слуг продолжали скакать по прежней дорогв.

« — Гертруда! вскричала я: — граф, зачьм вы разлучаете меня с Гертрудой?

« — Это необходимая предосторояшость, сказал граф: — если за нами погонятся, мы долншы оставить два следа; надобно, чтоб с двух сторон люди в селениях говорили, что видели, как похищали жеищину. Может случиться, что герцог авжуйский ошибется и поскачет за вашей служанкой; но во всяком случае преследователи должны будут разделиться на две части.

«Не смотря на положительность этого отвита, он не успокопл меня: но что было делать? я вздохнула и молчала.

«Впрочем, дорога, по которой мы ехалИ; точно вела в Меридор. По скорости, с которою мы скакали, нам оставалось до замка не более четверти часа, как вдруг на перекрестке, который был мне очень хорошо знаком, граф, вместо того, чтоб продолжать дорогу к замку отца моего, поворотил налево, совсем в другую сторону. Я вскрикнула и, не смотря на быстроту лошади, готовилась уже соскочить с гиея, когда граф, наблюдавший, вероятно, за всеми моими движениями, наклонился ко мп, обхватил мою талью и перекинул к себе на евдло. Белая лошадь, чувствуя себя свободною, громко заржала и поскакала в лес.

«Граф так скоро сделал это, что я успела только вскрикнуть.

«Он зажал мне рот рукою.

« — Клянусь вам честью, сказал он: — что в точности исполняю волю вашего отца и докажу вам это на первом роздыхе; если и это доказательство не убедпт вас, или покажется вам сомнительным,. то еще раз клянусь честию, вы будете свободны.

« — Но вы сказали, что отвезете меня к отцу? вскричала я, отталкивая его руку и откпнув голову назад.

« — Да, я это сказал, потому что, мне казалось, вы колебались елвдовать за мною, и одна минута этой нерешимости могла погубить и его, и вас, и меня, что, впрочем, вы сами вндиили. Скажите же, спросил граф; остановавт. лошадь: — хотите ли вы погубить барона? хотите ли вы подвергнуться безчестию? Скажите одно слово, и я отвезу вас в Меридор.

« — Но вы сейчас сказали, будто у вас есть доказательство, что вы действуете по приказанию моего отца?

« — Вот оно, сказал граф: — возьмите это письмо и прочтите его в первом доме, в котором мы остановимся. Если и после того вам всееще угодно будет вернуться в замок, — повторяю вам, вы свободны. Но если вам угодно будет ипослеуипаться приказаниии барона, то вы не вернетесь в замок, я в том уверен.

« — Так поскачемте скорее, граф; я нетерпеливо желаю удостовериться, правду ли вы говорите.

« — Вспомните, что вы добровольно следуете за мною.

« — Да, добровольно, в такой, однако, степени,' в какой может действовать добровольно молодая девушка, находясь в этом положении, где она ст. одной стороны видит смерть отца в свой собственный позор, а с другой стороны необходимость ввериться человеку, которого она почти не знает; все равно, я следую за вами добровольно, и вы сами удостоверитесь в том, если прикажете мне подать коня.

«Граф сделал знак одному из своих людей, чтоб он слез с копя, и минуту спустя, я скакала возле графа.

« — Белая лошадь недалеко убьгкала, сказал он слуге: — поищи ее в лЕсу, позови ее;»ты знаешь, что она послеушна, как собака. Приезжай за нами прямо в ЛаШатр.

«Я невольно вздрогнула. ЛаШатр был в десяти льё от МеридорскогоЗамка, по дороге в Париж.

« — Граф, сказала я: — я следуго за вами; но в ЛаШатре мы условимся...

« — В ЛаШатре, сударыня, отвечал граф: — вы сообщите мне свои приказания.

«Это мнимое повиновение не успокоивало меня; но так как это было единственное средство спастись от герцога анжуйского, то я молча следовала за Монсоро. На рассвете мы прибыли в ЛаШатр. Но вместо того, чтоб въехать в селение, мы поворотили по полю во сте шагах от первых садиков и направились к уединенному домику.

«Я остановила лошадь.

« — Куда мы едем? спросила я.

« — Позвольте, отвечал граф: — я уже заметил точность вашего ума, а потому обращаюсь опять к вашему уму. Могкемъли мы, спасаясь от преследований могущественнейшого лица в государстве после короля, остановиться в обыкновенной гостинице, посреди селепия, где первый крестьяпин, который нас увидит, молгет выдать нас? Можно подкупить одного человека, но не целую деревню.

«Во всех ответах графа была точность и положительность, против которой я не могла ничего возразить.

« — Хорошо, сказала я. — Поедемте туда.

«И мы отправились далее.

«Нас ожидали; я не заметила, что один из наших слуг поскакал вперед. Светлый огон горел в камине довольноопрятной комнаты; там же была приготовлена постель.

« — Вот вагаа комната, сказал граф: — я буду ожидать ваших нриказаний.

«Он поклонился и вышел.

«Я осталась одна.

«Первым движением моим было нодойдти к ламае и вынуть письмо отца моего; вот оно, г. де Бюсси; читайте и будьте моим судьею.»

Бюсси взял письмо и стал читать:

«Возлюбленная моя Диаииа, если, в — чем я не сомневаюсь, — ты исполнила мою просьбу и последовала за графом де Монсоро, то он, вероятно, объяснили тебе, что, по несчастно, ты понравилась герцогу анжуйскому, и что он похитил и отвез тебя в замок Боже; по этому поступку ты можешь сама судить о том, на что герцог способен и какой позор угрожает тебе. Теперь же представляется средство спастись от безчестия, которого я не переживу: ты должна выйти за нашего благородного друга; сделавшись его женою, ты будешь уже находиться под его защитой, и граф де Монсоро поклялся мне, что сумеет защитить тебя. Следовательно, величайшее мое желание состоит в том, чтоб брак ваш совершился скольвозможноскорее, и если ты готова исполнить мою просьбу, то к совершенному согласно присовокупляю мое отеческое благословение и молю Бога, чтоб Он даровал тебЬ вси; сокровища блаженства, которыми Он, по милосердно своему, наделяет сердца, подобны» твоим.

«Твой, не приказывающий, ноумоляющий отец,

«Барон де Мери дор».

— Увы! сказал Бюсси: — если это письмо точно от вашего отца, оно решительно.

— Оно точно от него, я в том не сомневаюсь; не смотря на то, я три раза прочитала его, не зная, на что решиться. Наконец я позвала графа.

«Он вошел немедленно, почему я и заключила, что он ждал за дверью.

«Письмо было у меня в руках.

« — Что же? спросил он: — читали ли вы?

« — Да, отвечала я.

« — Сомневаетесь ли вы еще в моей преданности и моем уважении?

« — Письмо это отнимает у меня всякое сомнение, отвечала я. — Скажите же, граф, что вы намерены делать, еслиб... еслиб я последовала совету моего отца?

« — Я намерен отвезти вас в Париж; там легче всего будет скрыть вас.

« — А батюшка?

«_ Когда пройдет опасность, вы увидитесь с ним.

« — Граф! я готова принять вашу защиту с условиями, которые вы предпишете.

« — Я ничего не предписываю, отвечал грача.: — я только предлагаю средство спасти вас, и больше ничего.

« — Извините; я готова принять средство спасепия, предлагаемое вами, на трех условиях.

« — Говорите.

« — Первое — то, что вы возвратите мне Гертруду.

« — Она здесь, отвечал граф.

« — Второе — что мы не вместе поедем в Париж.

« — Чтоб совершенно успокоить вас, я сам хотел предложить вам это.

« — В-третьих — что наш брак будет заключено, при моем отцЬ» если только тому не воспрепятствуют обстоятельства, признанные действительными мноюсамою.

« — Это мое величайшее желание; благословепие вашего батюшки осчастливить союз наш.

«Я была поражена изумлениемт.. Я думала, что граф сделает хоть какоенибудь возражение на мои три условия, а между тем он сам был одного со мною мнения.

« — Позвольте же мне теперь подать вам несколько советов, сказал Монсоро.

« — Извольте; я слушаю.

« — Путешествуйте только ночью.

« — Я уже решилась на это.

« — Позвольте мне назначать места, где вам останавливаться, и дорогу, по которой ехать; все предосторожности мои будут иметь одну цт.ль, именно — спасти вас от герцога анжуйского.

« — Если вы точно любите меня так, как говорите, то моя безопасность должна быть вам так же дорога, как и ваша собственная; следовательно, я не могу делать пикаких возражениии нротив вашего желания.

« — Наконец, прошу вас принять в Париже ту квартиру, которую я вам приготовлю, как бы она ни была проста и уединенна.

« — Чем проще и уединеннее будет квартира, тем она мне более понравится.

« — В таком случае, мы во всем согласны, и мне остается только засвидетельствовать вам мое почтеиие, прислать к вам Гертруду и приступить к исполению нашего плана.

« — Я дворянка, граф; если вы сдержите свои обьщапия, не изменю своим.

« — Это обешание говорить мне, что вскоре я буду счастливейшим из смертных.

«С этими словами, он поклонился и вышел.

«Пять мпнут спустя, вошла Гертруда.

«Велика была радость этой бвдной дьвушки; она думала, что ее навсегда хотели разлучить со мною. Я рассказала ей обо всем; мне нужеп был человек, который понял бы мои намерения, помогал бы мне, слушался бы, в случаи нужды, одного знака, одного взгляда. Согласие графа на все мои условия пугало меня; я думала, что он поступал таишмъобразом потому только, что хотел сначала завлечь меня подальше.

«Когда я разговаривала с Гертрудой, мы услышали стук копыт удаляющейся лошади. Я выгляпула в окно: граф во весь галоп возвращался в ту сторону, с которой мы приехали. Зачьм возвращался оп назад? Я не могла объяснить себе этого. Но он исполиил первое условие, возвратив мне Гертруду, а удаляясь, исполнял и второе. Впрочем, куда бы он ни уезжал, отсутствие его успокоивало меня.

«Мы пробыли целый день в маленьком домик У;; нам прислуживала хозяйка; только к вечеру, человек, казавшийся начальником наших провожатых, вошел ко мне; так как мне казалось, что опасность будет уменьшаться по мврв удаления моего от замка Боже, то я сказала этому человеку, что готова к отъезду; пять мипут спустя, он воротился и доложил, что все было готово. У крыльца стояла моя бвлая лошадь; граф де Монсоро не ошибся: она прибвжала по первому зову.

«Мы вхали всю ночь и опять только на рассветв остановились." Я рассчитала, что мы проехали около пятнадцати льё; вел меры были приняты графом; чтоб я не терпела пи от холода, ни от7и усталости. Лошадь, которую он выбрал для меня, была смирна; рысь у нея была чрезвычайноспокойная; на плечи мне пакинулп плащ, подбитый мехом.

«Во время всего путешествия, со мною поступали одинаково почтительно заботливо: ясно было, что" нам нредшествовал человек, заготовлявшип все для нашего припятия. Не знаю, сам ли граф взял на себя эту обязанность, пли один из поверенпых его, но во всяком случай он двйетвовалк совершенносогласно второму моему условию, и вовсю дорогу я ни разу не увидала его.

«Около вечера седьмого дня, я с высоты холма увидела громадную кучу домов. То был Парилс.

«Мы остановились и с паступлением ночи отправились далее; вскоре мы въвхали в ворота, за которыми первый предмет, представившийся глазам моим, было огромное здаиие, казавшееся мне монастырем. Мы два раза перевхали через реку, поворотили направо и, десять минут спустя, очутились на ПлощадпБастялии. Там вышел к нам на встречу из одного дома человек, повидимому, дожидавшийся нас. Оп подошел к начальнику провожатых и сказал:

« — Здесь.

«Начальпик обратился ко мне.

« — Мы приехали, сударыня, сказал он.

«И, соскочив с лошади, он помогь мне сойдти на землю.

«Дверь в дом была отворена; на ступенях лестницы стояла лампа.

а — Сударыня, сказал мне начальник провожатых: — вы здесь у себя; у этой двери копчается возложенное на меня поручение; могу ли льстить себя надеждою, что оно было исполнено согласно вашим желаниям и данным мне прпказаниям?

« — Я душевно вам благодарна, отвечала я: — поблагодарите также от моего имени добрых людей, меня провожавших. Я желала бы вознаградить их... но у меня ничего нет.

« — Не беспокойтесь, отвечал он: — они уже щедро награждены.

«Он поклонился мне и вскочил на копя.

« — За мной! сказал он, обратившись к сЛугам: — да чтоб никто из вас завтра утром не помнил этого дома!

«После этих слов, они ускакали в галоп и исчезли при повороте в СентАнтуанскуюУлицу.

«Первым движением Гертруды было запереть дверь. Потом она взяла '"лампу и стала светить мне.

«Мы взошли на лестницу, потом в коридор: все двери были отворены. Зала эта была освещена как теперь.

«Я отворила эту дверь: за нею была туалетная комната, а за этою — спальня, в которой, к величайшему своему изумлению, увидела я свой портрет.

«Это тот самый, который висел в комнате моего отца, Меридоре; вероятно, батюшка подарил его графу.

«Я задрожала при этом новом доказательстве того, что батюшка считал меня уже женою графа Монсоро.

«Мы обошли весь дом: в нем никого не было, Но за то не было и ни в чем недостатка; все печи затоплены, а в столовой приготовлен ужин.

«Я скоро взглянула на стол: на пем был только один прибор; это успокоило меня.

« — Видите ли, сударыня, сказала мне Гертруда: — граф твердо держит свое обещание.

« — Да, отвечала я со вздохом, потому что мне было приятнее, еслиб граф, изменив одному из своих обещаний, дал и мне право отступиться от своего слова.

«После ужина мы еще раз обошли весь дом, но и в этот раз не нашли ни живой души: он принадлежал нам, однем.

«Гертруда спала в моей комнате.

«На другой день, она вышла со двора и, воротившись, рассказала мне, что мы жили на конце СеитАнтуапскойУлицы, против турнельского отеля, и что черное, мрачное здание, возвышавшееся с правой стороны, было — Бастилия.

«Впрочем, это не послеужило мне ни к чему. Я никогда не была в Париже, и потому не знала его.

«Депь прошел спокойно; вечером, когда я садилась за стол, ктото постучался.

«Я с беспокойством посмотрела на Гертруду.

«Опять стали стучаться.

« — Посмотри, кто там, сказала я Гертруде.

« — А если грачъ? спросила она, увидев, что я побледнела.

« — Если граф, отвечала я с усилием: — впусти его, Гертруда; опт. сдержал свое обещаиие, и я не должна изменять слову.

«Минуту спустя, Гертруда воротилась.

« — Граф, сказала она.

« — Проси, отвечала я.

«Гертруда удалилась; граф появился на пороги.

« — Сдержал ли я свои обещания? спросил он.

« — Сдержали, отвечала я: — благодарю вас.

« — Следовательно, вам угодно будете теперь принимать меня у себя? продолжали он с улыбкой, ировию которой не мог скрыть, не смотря на все свои старания.

« — Войдите.

«Граф вошел и остановился у стола. Я сделала ему звак, чтоб он сел.

« — Не принесли ли вы мне каких ь новостей? спросила я.

« — Откуда и от кого?

« — От отца моего, из Меридора.

« — Я не возвращался в Меридорский замок, в потому но ви лся с бароном. да« — Так от герцога, из Боже.

« — Это другое дело: я был в Боже и видел герцога.

« — Как вы нашли его?

« — В сомнении.

« — Насчет чего?

« — Насчет вашей смерти.

« — Но вы утвердили его в этом мнении?

« — Я делал, что мог.

« — Где же теперь герцог?

и — В Париже, со вчерашнего вечера.

« — От чего же он воротился так поспешно?

« — Оттого, что неприятно оставаться в таком месте, где мы должны обвинять себя в смерти женщины.

« — Видели ли вы его в Париже?

« — Я сепчас от него.

« — Говорил ли он вам обо мне?

« — Я не дал ему выговорить ни слова.

« — О чем же вы ему говорили?

« — Об обешании, которое он мне дал, и которое я просил ого исполнить. Он обязался выхлопотать мне зваиие оберегермеиистера за услуги, которьпг я оказал ему.

« — Ах, да! отвечала я ему с грустной улыбкой, вспомпив о смерти моей бедной Дафны: — ведь вы страшный охотник... я помню... вы имеете полное право на это звавие.

« — Я получаю его не как охотник, верный слуга герцога; мне дадут его не потому, что я имею на него право, а потому что герцог анжупскиии побоится быть ко мне неблагодарным.

«Не смотря на все уважепие, которое оказывал мне грааъ де Монсоро, в словах его было чтото устрашавшее меня, — именно, выражение мрачной и твердой воли.

«Я молчала несколько минуте.

« — Могу ли я писать к отцу моему? спросила я.

« — Разумеется; но помните, что ваши письма могут быть перехвачены.

« — Смею ли я выходить?

« — Вы смеете делать все, что вам угодно; только позвольте мне заметить, что за вами могут приглядывать.

« — По крайней мере, могу ли я идти в воскресенье к обедне?

« — Можете; но лучше не ходить. Впрочем, если это вам непременно угодно, то позвольте посоветовать вам идти в Церковьсв.Екатерины.

« — А где эта церковь?

« — Напротив вас, наискось.

« — Благодарю.

«Опять наступило молчание.

« — Когда я опять увижу вас, граф?

« — Жду ваших приказаниии.

« — Будто они что-нибудь зпачат для вас?

« — Конечно; теперь я еще для вас человек чужой.

« — У вас иет ключа от этого дома?

« — Ключ от него может иметь только ваш муж.

« — Граф, отвечала я, испуганная этими покорными ответами: — граф, вы можете приходить когда вам будет угодно, или когда вам нужно будет сообщить мне чтолибо важное.. « — Благодарю пас, сударыня; я воспользуюсь этим позволением, по не употреблю его во зло... первым доказательством этому пусть послеужите то, что я теперь же удаляюсь.г

«С этими словами граф встал.

« — Вы уходите? спросила я, более и более удивленная поведением, которого никак не ожидала.

« — Сударыня, отвечал граф: — знаю, что вы меня не любите, и не хочу употреблять во зло вашего положения, заставляющего вас принимать мое покровительство. Навещая вас не часто и ко мне; жертва будет казаться вам не столь тягостною, когда наступить минута сделаться моей женою.

« — Граф, сказала я вставая: — я сознаю всю деликатность вашпиь поступков и, не смотря на сухость и жесткость, сопровождающую каждое ваше слово, умею ценить их надлежащим образом.Вы правы, я буду говорить с вами так же откровенно, как вы со мною говорили. У меня были против вас предубвждения, которые, я надеюсь, рассеет время.

« — Позвольте мне, сказал граф: — питать ту же надежду и ожидать этони счастливой минуты.

«Потом, поклопившись мне со всею почтительностью, которую я могла ожидать от нижайшого из слуг своих, оп сделал знак Гертруде, в присутствии которой происходил этот разговора, чтоб она посвътила ему, и вышел.»

III. Продолжение рассказа. рассказа. Брак.

рассказа.

— Странный человек! сказал Бюсси.

— Не правда ли, оченьстранный? Он выражал мне любовь свою со всею горечью ненависти. Когда Гертруда воротилась, она застала меня более грустною и печальною, нежели прежде.

«Гертруда старалась утешить меня; но ясно было, что бедная ДБвуиика столько же беспокоилась, как и я сама. Это ледяное почтение, ироническое повиновение, побеждаемая страсть, резкими звуками отзывавшаяся в каждом слови его, были страшнее, пежели ясновысказанная воля, с которою я могла бы еще бороться.

«На следующий день было воскресенье: с самого детства своего я не пропускала ни одпоп обедни. Колокол Церквисв.Екатерины как бы призывал меня. Я видела, как народ шел к Божеему дому, закрылась плотным вуалем и в сопровождепии Гертруды вмешалась в толпу богомольцев, собиравшихся по звуку колокола.

«Я выбрала самый темный уголок и преклонила там колени. Гертруда стала как будто на стражи, между светом и мною. Но это было напрасно: никто не обращал на меня внимапия.

«На третий день, граф опять пришел и объявил мнт, что пожаловап в оберегерменстеры. Влияпие герцога апжуииского доставило ему это м'бсто, почти обещанное одному из любимцев де СенЛгоку. короля, г. Сам граф не ожидал такой милости.»

— Точно, сказал Бюсси: — это обстоятельство удивило нас

— Он приипе, и возвестить мне эту новость, надеясь, что полученис почетного званил заставит меая скорее дать свое согласие; только он сам не просил, не упоминал даже о браке, ожидая всего от моего обещания и самого положения дел.

«Что же касается до меня, то, полагая, что герцог анжуйский считает меня умершею, я иачиаала надеяться, что опасность миновалась, и, следовательно, я не была более обязана сделаться женою графа.

«Прошла целая неделя без особых приключений, кроме двух посещений графа. Эти посещеиия были, по-прежнему, холодны и почтительны; но я уже говорила вам, как странны и почти страшны были эти холодность и почтительность.

«В следующее воскресенье, я опять пошла в церковь и заняла то же место, которое занимала неделю. Спокойствие дьласт нась неосторожными: посреди молитвы, я невольно откинула вуаль... вь доме божием л помышляла только о Боге... Я усердно молилась за своего отца, как вдруг почувствовала, что Гертруда коснулась руки моей: она должна была повторить это движение, чтоб вывести меня из религиозного одушевлепия, в которое я погружена была. Я подняла голову, машинально осмотрелась и с ужасом увидела в двух шагах от себя герцога анжуйского, прислонившагося к колонне и пожиравшого меня глазами.

«С пим был человек, казавшийся более поверенным, нежели слугой его.»

— Это был Орильи, сказал Бюсгй: — его музыкант на лютне.

— Кажется так, отвечала Диана: — Гертруда послеЬ узнала его имя.

— Продолжайте, умоляю вас, продолжайте, сказал Бюсси: — я начинаю все понимать.

— Я поспешно опустила вуаль, но уже было поздно: он увидел меня, и если не узнал, то во всяком случае сходство мое с девушкою, которую он любил и считал погибшею, сильно его поразило. Смущенная его взором, я встала и пошла к двери; но он поспел туда прежде меня, обмакнул пальцы в кропильницу подал мне святую воду.,

«Я притворилась, будто не заметила его, и прошла мимо.

«Но не оглядываясь я поняла, однако, что за мною следовали. Еслиб я знала Париже, то нашла бы средство скрыть от герцога свое настоящее место жительства; но я не знала другой дороги, кроме той, которая вела от дома, где жила я, до церкви; я никого не знала, у кого могла бы просить гостеприимства на четверть часа; у меня не было ни одного друга... был, правда, защитпик, но его боялась я более врага...»

— О, Боже мой! проговорил Бюсси: — зачем Провидение или случай не позволили мне ранее встретиться с вами!..

Диана взглядом поблагодарила молодого человека.

— Но простите, сказал Бюсси: — я беспрестанно прерываю пась, а между тем сам умираю от любопытства. Продолжайте, Бога ради.

— В тотти же вечер пришел грааъ де Монсоро. Я не зпала, должна ли была я говорить ему о своедгь приключении, когда он сам уничтожил мою нерешимость.

« — Вы спрашивали меня, сказал он: — можете ли ходить к обвдне; я отвечал, что вы были властны располагать своими поступками, но что лучше было бы, еслиб вы не выходили из дома: вы не послеушались меня и вышли сегодня утром в Церковьсв.Екатерины. Случай, или скорее Фатализм привел туда герцога: он видт.л вас.

« — Это правда, и я не решилась открывать вам этого, потому что не была увврена, узнал ли меня герцог.

« — Ваш вид поразил его, ваше сходство с дввушкой, которую он считает погибшею, показалось ему необыкновенным: он послевдовал за вами и справлялся; но никто не мог сказать ему, кто вы, потому что никто этого не знает.

« — Боже мой! что же из этого выйдет? вскричала я.

« — Герцог настойчив и неумолим, отвечал граф де Монсоро.

« — О, я надЬюсь, он забудет меня!

« — Не думаю: кто вас видел хоть один раз, тот уже не может вас забыть. Я дьлал все, что мог, чтоб забыть вас, но убедился в невозможности...

«Молиия страсти, блеснувшая ири этих словах в глазах графа, испугала меня в эту минуту более, нежели вид герцога анжуйского в церкви.

«Я не могла отвечать.

« — Что же вы намврены делать? спросил граф.

« — Не могу ли я перемвнить квартиры, жить в другом доМ'Б, в другой улице, на другом конце Парижа, или, что еще лучше, воротиться в замок моего отца?

« — Все это не послеужило бы ни к чему, сказал Монсоро, покачав головой: — герцог неутешень; он нанал на ваш слвд; вы теперь можете уединяться куда вам будет угодно, но от него не уйдете.

« — О, Боже мой! вы пугаете меня.

« — Ие пугаю, а говорю правду.

« — Так позвольте же и мне спросить, что вы намьрены делать, граф?

« — Увы! отвкчал Монсоро, с горькой ироиией: — ' я пе одарен ни воображением, ни изобрътательным умом. Я наипел одно средство, оно вам не нравится: так не приказывайте мн искать другого.

« — Но, Боже мой! возразила я: — опасность, может быть, пе так велика, как вы полагаете.

« — Это докажут нам последствия, сказал граф, вставая. — На всякий случай, я повторяю вам, что графиня де Монсоро тем менее должна будет опасаться герцога, что теперь, по новому своему званию, я завишу прямо от короля, и, следовательно, мы можем искать у него защиты и покровительства.

«Я отвечала вздохом. То, что говорил граф, было и благоразумно, и возможно.

«Монсоро молчал, как бы желая дать мне время хорошенько обдумать ответ; но я не имела силы произнести слова. Он стоял предо мною, готовясь удалиться. Горькая улыбка появилась на лице его; он поклонился и вышел.

«Я слышала, как он произносил проклятия, сходя вниз.

«Я позвала Гертруду.

((Гертруда обыкновенно бывала или в кабинете, или в спальне, во время посещений графа; она немедленно явилась зов мой.

«Я стояла у окна, за занавесками, так что, не будучи сама замечена, могла видеть все, что происходило на улице.

«Граф вышел из дома и удалялся.

«Мы около часа простояли у окна... все было тихо.

«Ночь прошла спокойно.

«На другой день, Гертруда, выходя из дома, встретила молодого человека, того самого, который был в церкви с герцогом; но на все вопросы его она не отвечала ни слова: ни просьбы, пи убеждения его на нее не подействовали.

«Молодой человеке удалился с досадой.

«Эта встреча внушила мне невыразимый ужас. Она была началом преследования, которое, вероятно, этим не удовольствуется. Я боялась, что Монсоро не прийдет, и что, может быть, ночью приняты будут протнв'ь меня какиенибудь насильственные меры; я послала за графом: он пришел немедленно.

«Я рассказала ему все, и, по словам Гертруды, описала ему наружность молодого человека.

« — Это Орильи, сказал он: — что ему отвечала Гертруда?

« — Гертруда ничего не отвечала.

«Монсоро задумался.

« — Напрасно, сказал он.

« — Отчего же?

« — Оттого, что нам нужно выиграть время.

« — Время?

« — Да; сегодня еще в зависимости от герцога анжуйского; но через две недели, через полторы, через неделю, быть может, герцог будет зависеть от меня. Следовательно, надобно обмануть его, чтоб он согласился ждать.

« — Боже мои!

« — Надежда сделает его терпеливым. Решительный отказ

« — Граф! напишите к батюшкь, вскричала я: —: он приедет и упадет к погам короля., король сжалится над заслуженпым стариком!

« — Это зависит от расположения духа, в котором будет находиться король, и от того, будет ли в политическнх видах его выказать себя другом или недругол герцога анжуйского. Сверх того, нужно не менее шести дней времеии, чтоб послать вестника к вашему отцу; столько же нужно вашему отцу, чтоб нргвхать сюда. А в двенадцать дней герцог достигнет своей цели, если мы не остановим его.

« — Но как его остановить?

«Граф де Монсоро не отвечал. Я поняла мысль его и опустила глаза.

« — Граф, сказала я после мипутного молчания: — отдайте ваши приказаиия Гертруде... она исполнит их.

«Едвазамтитная улыбка выступила на лице графа при этом обращении к его покровительству.

«Он стал разговаривать с Гертрудой.

« — Я могу быть замеченным, выходя отсюда, сказал мне граф: — до ночи осталось еще два или три часа — позволите ли вы мн провесть это время у вас?

«Граф де Монсоро имел почти право требовать; но он просил; я сделала ему знак, чтоб оп сизл.

«Тогда я заметила, какую могущественную власть Монсоро пмъл над самим собою; он в то же мгиовение преодолел всю тягость нашего взаимного положения, разговор его, которому обычная его резкость придавала энергический характер, сделался занимателен и разнообразен. Граф много путешествовал, много испытал, много видвл, много мыслил, и по прошествии двух часов я поняла всю силу влияния, которое этот странный человик приобрел над отцом моим.»

Бгоссн глубоко вздохнул.

« — С наступлением ночи, продолжала Диана: — он прекратил разговор, простился со мною и удалился.

«Вечером, мы с Гертрудой опять стали у окна. В этот вечер, мы увидели двух человек, внимательно разематривавших дом. Они несколько раз подходили к двери; нас они не могли видеть, потому что все свечи были погашены.

«Около одиннадцати часов, они удалились.

«На другой день, Гертруда опять встретила того же молодого человека, на том же самом месте; он опять подошел к ней и снова стал ее расспрашивать. Гертруда была не так сурова с ним и уже сказала ему несколько слоп.

«На следующин день, Гертруда сделалась еще разговорчивее; она сказала молодому человеку, что я была вдова советника и, пе имея состояния, жила оченьуедипенпо; он хотел узнать еще более, но Гертруда не говорила более ни слова.

«На третий день, Орильи обнаружить некоторое еомнъние в справедливости рассказа Гертруды и заговорил об Анжу, замки Боже и Меридор.

«Гертруда отвечала, что в жизнь свою не слыхала таких имен.

«Тогда Орильи признался, что он находится при дворь герцога анжуйского, что герцог влюбился в меня. Вслед за тем он стал делать еии и мн великолепный предложения, — ей за то, чтоб дать герцогу средство войти в дом, мне — чтоб я согласилась принять его.

«Монсоро приходил каждый вечер, и каждый вечер я сообщала ему положеиие наших ь дел. Он оставался от восьми часов до полуночи; заметно было, что он сильно беспокоился.

«В субботу вечером, он пришел бледный, раздраженный, взволнованный.

« — Послушайте, сказал он миг.: — надобно все обещать ко вторнику или к середь.

« — Обьщать? вскричала я: — зачем?

« — Герцог на все решился. В эту минуту, он в дружбе с королем и, следовательно, от короля защиты ожидать нельзя.

« — Но разве до середы может случиться что-нибудь благоприятное для меня? Разве до середы я могу быть спасена?

« — Может быть. Соднянадень ожидаю я обстоятельства, которое поставит герцога в зависимость от меня. Я стараюсь приблизить срок этого события не только желапиями, но и действиями. Завтра я должен оставить вас и ехать в Монсоро.

« — Вы должны? спросила я с некоторым ужасом, смешанным с радостию.

« — Да; у меня там назначено свидание для ускорения того события, о котором я вам говорил.

« — А если до вторника ничто не переменится — что тогда будет, Боже мой!

« — Но что же могу я предпринять против принца, не имея никакого права защищать вас?.. Надобно будет покориться.

« — О, батюшка! батюшка! вскричала я.

«Граф пристально взглянул на меня.

« — Так вы сильно ненавидите меня? спросил он.

« — Граф...

« — Какая же причина вашей ненависти?

« — О, никакой нет! напротив...

« — Не предан ли я вам, как друг, не почтителен ли, как брат?

« — Вы поступаете со мною как благородный человек.

« — Не дали ли вы мне обещания?

« — Дала...

« — Напоминал ли я вам хоть раз об этом обещаиии?

« — Ни разу.

« — И не смотря на то, вы, стоя между честию и позором, лучше соглашаетесь сделаться любовницей герцога анжуиккого, нежели женою графа де Монсоро?

« — Я не говорю этого.

« — Так решайтесь же.

« — Я решилась.

«_ Сделаться графиней де Монсоро?

« — Лучше, нежели любовницей герцога анжуйского.

« — Лучше, нежели любовницей герцога анжуйского: — это предпочтение весьма для меня лестно.

«Я не отвечала.,

« — Все равно, сказал» граф: — скажите Гертруде, чтоб она постаралась выиграть время до вторника, а там мы увидим.

«На другой день, Гертруда, по обыкновению, вышла со двора, но не встречала Орильи. Это обезпокоило нас еще более, нежели его постоянное появлеиие. Гертруда нарочно вышла во второй раз, без всякой надобности, только в надежде встретить его, но напрасно. Третий выход был так же бесполезен, как и два первые.

«Я послала Гертруду к графу де Монсоро, — его не было дома, и никто не зиал, куда он уехалт..

«Мы были одни, беззащитны, слабы; в первый раз я почувствовала всю свою несправедливость к графу.»

— О! вскричал Бюсси: — вы напрасно стараетесь так скоро оправдывать этого человека; в поведении его есть тайна, которой мы еще не знаем, но которую откроем.

« — Насту пил вечер; нами овладел невыразимый ужас; я решилась на все, лишь бы не даться живою в руки герцога анжуйского. Я вооружилась этим кинжалом и намеревалась поразить им себя в ту минуту, когда принц пли люди его захотят наложить на меня руку. Мы заставили вевм, чем могли, дверь в мою спальню. По непостижимой беспечноисти, у двери, ведшей на улицу, не было внутренней задвижки или запора. Мы спрятали лампу и опять стали у окна.

«Все было тихо до одиннадцати часов; в одиннадцать часов, пять человек вышли из СентАнтуанской Улицы, стали советоваться между собою и спрятались в уступе стены турнельского отеля.

«Страх наш увеличился; эти люди, вероятно, пришли с намеревием напасть на нас.

«Однако, они не трогались. Прошло около четверти часа.

Наконец,"из-за угла УлицыСв.Павла вышли еще два человека. Луна, выступившая из-за туч, осветила этих людей, и Гертруда узнала в одиом из них Орильи.

« — Ах, сударыня! это они, проговорила бедная девушка.

« — Да, отвечала я, дрожа от ужаса: — а первые пять человек их сообщники.

« — Но они должны будут выломать дверь, сказала Гертруда: — а на шум сбегутся соседи.

« — Какое дело до нас соседям? Неужели ты думаешь, что они захотят вмешаться в неприятпое дело из-за женщин, которых они не знагот? Нет, Гертруда, у нас остался только один защитник — граф!

« — Так зачем же вы, сударыня, не хотите сделаться его женою?

«Я вздохнула.

IV. Продолжвние рассказа. рассказа. Брак.

рассказа.

«Между тем, два человека, вышедшие из УлицыСв.Павла, пробрались возле домов и подошли под наши окна.

«Мы тихонко отворили окно.

« — Уверен ли ты, что это здесь? спросил один голос.

,« — Здесь, ваше высочество, я в том убежден. Пятый дом от угла УлицыСв.Павла.

« — А уверен ли ты, что ключ подойдет?

« — Я воском снял Форму замка.

«Я схватила руку Гертруды и судорожно сдавила ее.

а — А когда мы войдем?

« — Там уж мое дело. Горничная отворит нам. У вашего высочества есть в кармане золотой ключ, подходящий ко всем замкам.

« — Отпирай же.

«Мы услышали, как замок щелкнул...

«Вдруг люди, скрывшиеся в углублении, отделились от стены и бросились к принцу и к Орильи с криками:

« — На смерть! на смерть!

«Я уже ничего не понимала только угадывала, что неожиданная помощь подоспела к нам. Я упала на кольни и благодарила Бога.

«Но лишьтолько иринц выступил вперед, лишьтолькб он назвал себя, как все голоса умолкли, все шпаги опустились и неожиданные защитники мои отступили.»

— Да, да, сказал Бюсси: — они поджидали не принца, а меня.

« — Как бы то ни было, продолжала Диана: — это нападение удалило принца. Мы увидели, как он ушел; молодые же дворяне опять стали на прежнее место в уступе стены турнельского отеля.

«Нельзя было сомневаться, что покрайиеймврв в эту ночь опасность миновалась для нас, потому что скрывавшиеся дворяне имели дурной умысед не против меня. Но мы были так обезпокоепы и взволнованы, что не могли лечь спать. Мы остались у окна и с боязнию ожидали какого-нибудь нового пронсшествия.

«Мы ждали не долго. Посередине СентАнтуанскойУлицыпо казался всадник.

«Это был, повидимому, тот, которого поджидали молодые люди, потому что, увидев его, они закричали:

«внеред, вперед!»

и бросились на него.

«Вы знаете все, что случилось далее...» сказала Диана.

— Напротив, возразил Бюсси, надеясь открыть какую-нибудь тайну сердца молодой женщины: — я не знаю ничего, кроме поединка или, лучше сказать, битвы, потому что после лишился чувств.

— Не считаю нужным объяснять вам, каков участие принимали мы в этой битве, столь неровной, но вместе с тем столь мужественно поддерживаемой с вашей стороны» сказала Диана, слегка покраснев. — «При каждой перемене этой битвы, мы вскрикивали... молились... за вас. Мы видели, как ваша лошадь покачнулась и упала. Мы думали, что вы погибли, но нет! храбрый Бюсси оказался достоииным своей славы. Вы встали на ноги, и противники ваши встретили грозного врага; паконец, будучи окружены, угрожаемы со всех сторон, вы отступили как лев, обратившись лицом к неприятелю, и прислонились к нашей двери... тогда в уме нашем мелькнула мгновенно одна и та же мысль: мы хотели сондти вниз, отворить.дверь и впустить вас... Гертруда взглянула на меня...

« — Да, сказала я ей, и мы вместе побежали к лестнице.

«Но я уже говорила вам, что мы заставили дверь, и потому прошло несколько минут, пока мы могли отставить от нея нагроможденную мебель... В то самое мгновение, когда мы вышли на лестницу, мы услышали, что дверь наша с шумом захлопнулась.

«Мы остановились неподвижны. Кто вошел к нам и каким образом?

«Вскоре послышались чьито шаги в коридоре; они приближались к лестпице... показался мужчина... он шел нетвердыми шагами выставив руки вперед... покачнулся и упал с глухим стоном.

«Тогда мы увидели, что намъсамим нечего было страшиться, и что, напротив, незнакомец нуждался в нашей помощи.

« — Принеси лампу! сказала я Гертруде.

«Она побежала и воротилась с огнем.

«Мы не ошиблись: вы были в обмороке. Мы узнали в вас дворянина, который так мужественно защищался против пятерых, и немедленно решились подать вам помощь, снесли вас в мою комнату и уложили на постель.

«Вы не приходили в себя; помощь врача казалась необходимою. Гертруда вспомнила, что ей рассказывали о чудесной операнда, исполненной недавно одним молодым доктором, жишишими,.., в улицв... в улицт» Ботрельи. Она знала, гд он жиль, и предложила мн сходить за шип.,

« — Но, заметила я: — этот молодой человек может изменить нам.

« — Будьте спокойны, отвечала она: — я прийму свои меры. Гертруда девушка смелая и вместе осторожная. Я совершенно положилась на нее. Она взяла деньги, к.ночь и кинжал мой... я осталась одна с вами... и молилась за вась.»

— О! воскликнул Бюсси: — я не знал всего своего счастия!..

— Четверть часа спустя, продолжала Диана: — Гертруда воротилась, ведя с собою молодого доктора, который на все согласился в следовал за нею с завязанными глазами.»

— Да, сказал Бюсси: — в эту минуту я пришел в себя, глаза мои остановились на вашем портрете, и мне показалось, что он ожил, вышел нз рамы.

— Я точно вошла в эту минуту; беспокойство заставило меня забыть осторожность; я сделала нисколько вопросов молодому доктору; он осмотрвл вашу рану, сказал, что она неопасна, и я успокоилась.

— Все это сохранилось в моей памяти, сказал Бюсси: — по так неясно, как остается воспоминание о сновидении; а между тем здесь, прибавиль молодой человик, приложив руку к сердцу: — здесь мне чтото говорило, что это не было сновидьнием.

— Доктор, перевязав вашу рану, вынул из кармана маленькую сткляночку с красною жидкостью и вылил вам в рот несколько капель...

« — Этот эликсир, сказал он: — усыпит раненного и прогонит лихорадку.

«И точно, минуту спустя, вы опять закрыли глаза и впали опять в беспамятство, из которого на минуту вышли.

«Я испугалась; по доктор успокоил меня.

« — Все к лучшему, сказал он: — дайте теперь больному хорошенько выспаться.

«Гертруда опять завязала ему глаза и проводила в улицу Ботрельи. Она заметила, что он считал шаги.»

— Точно, сказал Бюсси: — он сосчитал шаги.

— Это предположение испугало нас. Молодой врач мог изменить нам. Мы решились скрыть вси сльды оказанного вам гостеприимства; но самое главное состояло в том, чтоб скрыть васъсамих... но как? куда?

«Я собрала вс силы; было два часа по полуночи; на улицах не было ни души. Гертруда сильна; она советовала вынести вас... Положение наше было таково, что мы должны были решиться на это. Мы вместе подняли вас и донесли до тамольского рва. Потом паскоро воротились домой, испуганный смелостью, с которою мы, женщины, вышли одни на улицу в такое время, когда даже мужчины йыходягь только в сопровождена слуг.

«Господь берег нас: мы не встретили никого и воротились домой никем незамъченные.

«Воротившись, я лишилась чувств...»

— О, Боже мой! вскричал Бюсси, сложив руки: — чем я заплачу за то, что вы для меня сделали!

Наступила минута молчания, во время которого Бюсси с нежностью смотрел на Диану. Молодая женщина, опершись на стол, опустила голову.

Посреди этого молчания, раздался бой башенных часов на Церквисв.Екатерины.

— Два часа! сказала Диана вздрогнув. — Два часа! а вы еще здесь!

— О, радиБога, умолял Бюсси: — не отсылайте меня, не объяснив, как и чем я могу быть вам полезен. Предположите, что Господь даровал вам брата, и скажите этому брату, что он может сделать для сестры своей.

— Увы! теперь ничего! сказала молодая женщина: — уже поздно!

— Что было на' другой день? спросил Бюсси: — что делалн вы в тот день, когда я думал только о вас, не будучи однако убвжден в том, что вы не были только мечтою, видением?

— В продолжении этого дня, продолжала Диана: — Гертруда вышла и встретила Орильи. Он расспрашивал се более прежнего и не сказал ни слова о иочном покушепии, но только именем своего господина просил у меня свидания.

«Гертруда согласилась, нрося, чтоб оп обождал до середы, тоесть до сегодня.

«Орильи обещал, что господин его умлрит свое нстсригыиие а будет ждать.

«Итак, нам предстояли три дня отдыха.

«Вечером пришел граф де Монсоро.

«Мы рассказали ему все, кроме того, что касалось до вас. Мы сказали ему, что в прошедшую ночь герцог отворил дверь ФалынивЫм ключом, но что в то самое время, когда оп намеревался войти, на него напали пять дворян, между которыми были д'Эпсрнои и Келюс, имена которых я запомнила.

« — Да, да, сказал граф: — я уже слышал об этом; следовательно, у него есть ключ... Я ожидал этого.

« — Нельзя ли переменить замка? спросила я его.

« — Оп едълает новый ключ, отвечал граф.

« — Прикажите сделать задвижки.

« — Он припдет с десятью человеками и выломает дверь.

« — Но вы ожидали какогото события, которое даст вам власть над герцогом.

л — Оно отложено, может быть, на долгое время.

«Я замолчала; холодный пот выступил на лбу моем, и я уже не могла более скрывать от себя, что могла спастись от герцога анжуйского только сделавшись женою графа.

« — Граф, сказала я ему: — поверенный герцога обещал ждать до середы... я прошу вас подождать до вторника.

« — Во вторник вечером, сударыня, сказал граф: — в такое же время, я буду здесь.

«И, не говоря более ни слова, он встал и удалился.

«Я следила за ним глазами и увидела, что, вместо того, чтоб удалиться, он встал в углубление турнельской стены и, казалось, решился простоять там всю ночь, чтоб в случае нужды подоспеть ко мне на помощь. По крайней мере, я так думала.

«Каждое доказательство преданности этого человека поражало меня в сердце.

«Два дня прошли быстро; ничто пе возмутило нашего уединения. Не могу вам объяснить, что я ощущала в эти два дня.

«Когда наступила ночь второго дня, я была уничтожена; все чувства, казалось, мало-помалу покидали меня. Я была неподвижна, нема и холодна, как статуя; одно сердце мое только билось, все остальное существо как бы перестало жить.

«Гертруда стояла у окна. Я, сидя на одном месте, отирала платком выступавший на лице пот.

«Вдруг Гертруда протянула ко мне руку; это двиягение, которое за песколько дней заставило бы меня вздрогнуть, не произвело теперь на меня никакого действия.

« — Сударыня! сказала она.

« — Что?

« — Четыре человека... я вижу четырех человек... они приближаются сюда... отворяют дверь... входят...

« — Пусть входят, отвечала я не трогаясь.

« — Но это люди, вероятно, герцога анжуйского, Орильи и сообщники их.

«Вместо ответа, я взяла кинжал и положила его возле себя на етол.

« — Позвольте мне сперва посмотреть, вскричала Гертруда, бросившись к двери.

«И минуту спустя, она воротилась.

« — Сударыня, это граф.

«Я спрятала кинжал не сказав ни слова, только обратилась лицом к входившему графу.

«Кажется, бледность моя испугала его.

« — Гертруда сказала мне, что вы меня приняли за герцога и хотели убить себя, еслиб ваше опасение оправдалось? вскричал он.

«Я в первый раз видела его взволнованным, Было ли это волнение действительно или притворно?

« — Гертруда напрасно сказала вам это, отвечала я.

«Наступила минута молчания.

« — Вы знаете, что я пришел не один, сказал граф.

« — Гертруда видела четырех лгодей.

« — Догадываетесь ли вы, кто они?

« — Я полагаю, что один из них свянденник, а двое свидетели.,

« — Согласны ли вы сделаться моею женою? « — Развт. я не дала вам слова? Только я не забываю нашего договора; мы условились, что только в крайности я выйду за вас не в нрисутствии моего отца.

« — Я не забыл этого условия, только мне кажется, что положепие дтэл таково...

« — Вы нравы.

« — Что же?

« — Я готова сделаться вашею женою, граф. Но заметьте одно: вы вступите в права мужа не прежде, пока я не увижусь с отцом моим.

«Граф насупил брови и сжал губы.

« — Я не намерен приневоливать вас, сказал он: — вы дали слово... я готов отказаться от своих прав; вы свободны... только...

«Он подошел к окну и бросил взгляд на улицу.

« — Только, продолжал он: — смотрите...

«Я встала, движимая могуществениым влечением, заставляющпм нас удостоверяться в несчастии, и под окном увидела человека, закутапного в плащ и как бы старавшагося войти в дом...»

— Боже мой! вскричал Бюсси: — вы говорите, что это было вчера?

— Да, вчера, около девяти часов вечера.

— Продолжайте, сказал Бюсси.

— Минуту спустя, к этому человеку присоединился еще один: у послеьднего был в руках Фонарь.

« — Что думаете вы об этих людях? спросил меня граф де Монсоро.

« — Я думаю, что это герцог и его поверенпый, отвечала я.

Бюсси глубоко вздохпул.

« — Теперь, продолжал граф: — приказывайте — уидти мне, или оставаться?

«Я колебалась... Да, не смотря на письмо моего отца, не смотря на данное обещапие, не смотря на близкую, страшную опасность, я колебалась... и еслиб у двери побыло этих людей...»

— О! я несчастный! вскричал Бюсси: — человек в плащ был я; чсловек с Фонарем был РешилеГодуэн, тот молодой врач, за которым вы посылали!

— Вы! вскричала Диана с изумлением.

— Да, я...я, болеепболее убежденный в действительности своих воспомишапий, старался отыскать дом, в котором мне было оказано гостеприимство, комнату, в которой лежал, женщину, или, лучше сказать, ангела, которого вндел... О! я несчастный, несчастный!

И Биоссй был как бы уничтожен под бременем Фатализма, воспользовавшегося им, чтоб заставить Диану отдать руку графу.

— Следовательно, продолжал он, после минутного молчания: — теперь вы... жена его?

— Со вчерашнего вечера, отвечала Диана.

И опять наступило молчание, прерываемое только тяжелым дыханием молодых люден.

— Но скажите, спросила вдруг Диана: — каким образом вы вошли в этот дом?

Бюсси молча ноказал ей ключ.,

— Ключ! вскричала Диана: — откуда вы достали этот ключ? Кто вам дал его?

— Гертруда обещала принцу ввести его к вам сегодня вечером... Принц видел графа де Монсоро меня; а так как и Монсоро и я такжже видели его, то он побоялся опасности и послал меня.вместо себя.

— И вы приняли на себя это поручение? сказала Диана с легким упреком.

— Это было единственное средство войти к вам. Неужели вы будете так несправедливы и осудите меня за то, что я пришел сюда за одною из величайших радостей и одною из величайших горестей моей жизни?

— Да, я осуждаю вас, сказала Диана: — потому что лучше было б, еслибъвы не видали меня... и забыли бы обо мне.

— Нет, сказал Бюсси: — вы ошибаетесь. Сам Господь послал меня к вам, чтоб открыть страшный козни, которых жертвой вы сделались. Послушайте; с той минуты, как я впервые увидел вас, вся жизнь моя принадлежит вам. Теперь же я приступлю к исполнению долга, который я сам возложил на себя. — Вы желали иметь известия об отце своем?

— О, да! вскричала Диана: — я не знаю, что сталось с ним.

— Я все узнаю а все сообщу вам, сказал Бюсси: — вспоминайте только иногда о том, кто, начиная с этой минуты, будет жить только вами и для вас.

— Но этот ключ? спросила Диана с беспокойством.

— Я возвращаю его вам, сказал Бюсси: — потому что хочу пользоваться им только в таком случае, когда вы сами дадите его мне. Клянусь честию, что я буду пользоваться этим ключом, как почтительный и преданный брат.

— Я верю слову храброго Бюсси, сказала Диана: — возьмите.

И она подала ключ молодому человеку.

— Не позже как через две недели, сказал Бюсси: — мы узнаем, что такое граф де Монсоро.

И, поклонившись Диане с почтительностию, смешапною с пламенною любовию и глубокого грустию, Бирссй нсчез за дверью.

Диана' опустила голову и долго прислушивалась к удалявшимся шагам молодого человека. Давно уже умолк этот звук, а она все еще слушала с сильным ссрдечпым биснием и слезами на глазах,..

V. Как путешествовал король Генрихъиии и сколько времени ЕМУ БЫЛО НУЖНО, ЧТОБ ДОЬХАТЬ ИЗ ПАРИЖА В ФоН

ТЕНКЛО.

Четыре или "пять часов спустя после рассказанпого нами, бледное солнце, едва серебрившее края красноватого облака, осветило отъезд короля Генриха III в Фонтенбло, где, как мы уже сказали, делались приготовления к большой охоте.

Этот отъезд, который, при другом государе, остался бы незамеченным при Генрихе — этом странном короле, царствование которого мы вознамерились описать, — составлял важное событие по шуму и суматохе, его сопровождавшими

И точно, с восьми часов утра по луврскони набережной тянулась длинная процессия, выходившая из больших ворот, между УгловойБашней в АстрюсскойУлицеии; впереди, на красивых лошадях, ехали дежурные дворяне, закутанные в подбитые мехом плащи; за ними безчпсленное множество пажей, потом толпа лакеев и, наконец, дворцовая швейцарская стража, за которою непосредственно следовал королевский экипаж.

Этот экипаж, запряженный восьмью мулами под великолепными попонами, заслуживает особого внимапия.

Представьте себе четыреугольный продолговатый ящик на четырех колесах, внутри обложенный кругом подушками, а снаружи обвешенный парчевыми занавесами; он имел до пятнадцати Футов длины и до восьми ширины. По тяжелой дороге или в гористых местах, к восьми мулам припрягалось пеопределенное число волов, которых медленный ход не прибавлял скорости, но по крайней мере доставлял падежду прибыть к цели, хотя двумя или тремя часами позже.

В этом ящике помещался Генрих III и весь двор его, исключая, однако, королевы, ЛуизыВодемопскоп, которая так мало принадлежала ко двору своего мужа, что появлялась только в путешествиях к святым местам, или в других рслнгиозных процессиях.

Итаки, оставив бедную королеву в стороне, скажем, из кого состоял дорожный двор Генриха III.

Он состоял, вопервых, из самого короля, врача его МаркаМирона, капеллана, имя которого пе дошло нас, шута Шико, нашего старого знакомого, из пяти или шести миньииопов, находившихся в милости, Келюса, Шомберга, д'Эпериона, д'О и Можирона — из пары гопчих собак, которые, посреди всех этих людёии лежавших, сидввших, или стоявших, протягивали свои острые, змышые морды и зъвалн, и, наконец, из корзинки, набитой цълою семьею щеиков англииискони породы, и которая то лежала на коленях короля, то висЕла на цвпочке или на ленте у него на шев.

Повремепам, нз нарочпоустроенной в экипажи конуры вытаскивали суку, которая кормила щенят и на которую как бы с сожалением смотрелп гончия собаки, уверениые в особенной оказываемой ей милости, и потому не считавшия пужным ревновать.

, К потолку была прпп/ьплепа мвдная золоченая клетка, в которой сидели два прелестные голубя, белые как снег, с двойным черным кольиом на шейках.

Если случайно в экппаж попадалась какая-нибудь дама, то звт.рипец умножался еще двумя или тремя обезьянами, которые в то время были в моде у дам двора послевднего короля из рода Валуа.

Статуэтка шартрской Божией Матери, высеченная из мрамора скульптором Жаном Гужоном для короля Генриха II, стояла на одном конце экипажа, в вызолоченной ниш, и как бы с изумлением смотрела на окружавшие ее предметы.

Все памфлеты того времени — недостатка в них не было, — все сатирики той эпохи часто упоминали об этом экипажи, называя его ноевым ковчегом.

Король сидел на одном конце, под самой нишей статуэтки; у ног его Келюс и Можирон сплетали ленты, — занятие, составлявшее одно из самых серьёзных дел вюлодых людей того времени; оно послеужило к открытию множества самых замысловатых узлов, тайна которых потеряна в наше время. Можирон вышивал в одном углу свой герб с повым девизом, будто бы имъсамим придуманным; в другом углу, капеллап разговаривал с врачом; д'О и д'Эпернон выглядывали в окна и, встав слишкомърано, зевали заодно с гончими; наконец, Шико, сидя у однех дверец, вывесив ноги наружу, чтоб быть всегда паготове выйти из экипажа, когда ему вздумается, пел кантаты, декламировал пасквили, или, по моде того времени, сочпнял анаграммы и во всех именах придворных находил чрезвычаиипонеприятные личности.

Прибыв на площадь Шатлё, Шико запел кантату.

Капеллан, разговаривавши, как мы уже сказали, отвернулся с неудовольствием и нахмурился.

— Шико, друг мой, сказал король: — берегись.

— Спасибо за совет, сыпь мой, сказал Шико: — я и забыл про нашего достойпого капеллана, разговаривающего с доктором. Не нужно кантат? изволь; я спою тебе самую новенькую песенку, только чтосложенпую.

— На какой голос? спросил король.

— Все на тот же, отвечал Шико, и запел во все горло:

Notre гои doit cent millions (е)...

— Я должен больше этого, сказал Генрих: — тот, кто слагал эту песенку, лжет, Шико; я должен больше.

Не обращая вннмания на эти слова, Шико продолжал:

Henri doit deux cent millions,

Et faut, pour acqnitter les dettes — Que Messieurs les mignons ont faites

De nouvelles inventions,

Nouveaux impots, nouvelles tailles,

Qu'il faut, du profond des entrailles

Des pauvres sujets arracher.

Malheureux qui trainent leurs vies

Sous la griffe de ces harpies

Qui avalent tout sans macher ().

— Хорошо! сказал Келюс, продолжая сплетать шелковые ленч ты: — у тебя прекрасный голос, Шико. Продолжаии, друг мой; спой нам второй куплет.

— Послушай, Валуа, сказал Шико, не отвечая Келюсу: — не вели своим друзьям называть меня другом: это обидно.

— Говори стихами, Шико, отвечал король: — проза твоя никуда не годится.

— Изволь, сказал Шико и продолжал:

Leur parler et leur vetement

Se voit tel qu'une honnete femme

Aurait peur d'en recevoir blame,

Vetue aussi lascivement.

Le cou ne se tourne a son aise.

Dedans les replis de leur fraise;

(е) Наш король должен двести мильйонов.

() Генрих должен двести мильйонов, и нужны, чтоб покрыть долги," сделанные господами миньйонами, новыл выдумки, новые налоги, новые поборы, которые должно вырвать из внутренности бедных подданных, иссчастных, влекугцпх жизнь под когтями грабителей, которые поглощаюгь все, не жуя. е

Deja le fronient n'est plus bon

Pour l'empois blanc de leur chemise,

Et faut pour l'acon plus exquise,

Faire de riz leur amidon (').

— Браво! сказал король: — кажется, д'О изобрел рисовый крахмал?

— Никак нет, ваше величество, отвечал Шико: — не д'О, а мосьё де СенМегреи, прсставившииися в прошлом году под ударами мосьё де Майенпа. Помилуйте, за что вы лишаете бедного покойника его достоипств? крахмал и то, что он сделал мосьё де Гизу, еоставляют всю славу его; отнимите у него крахмал, и имя его не дойдет до потомства.

И, не обращая внимания на лицо короля, омрачившееся при этом воспоминании, Шико продолжал:

Leur poil est tondu au compas...

— Все это говорится о миньиопах, замиишл Шико, прервав пение.

— Понимасм, понимаем!.; продолжай! сказал Шомберпь.

Шико продолжал:

. Leur poil est londu au compas,

Mais non d'une facon pareille,.

Car en avant, depuis l'oreille,

11 est long et derriere bas ('е).

— Старая песня! сказал д'Эпернон.

— Старая? вчера только сложена.

— Ну, а мода уж переменилась сегодня утром: смотри.

И д'Эпернон снял ток, чтоб показать Шико, что спереди волосы его были так же короткоострижены, как сзади.

— О! как это скверно! вскричал Шико и продолжал:

Leurs cheveux droits par artifice,

Par la gomme qui les herisse,

Relordent leurs plis refrises

Et dessus leur tele legere,

Un petit bonnet par derriere

Les rend encor plus deguises ()

(е) Их язык и одежда таковы, что честная женщина подверглась бы осуждению, еслпб нарядилась так сладострастно. Шее их мешают поворачиваться нежные складки брызжеии, и пшеница уж не годится для того, чтоб крахмалить их рубахи, а для вягцшого их удовольствия, должно делать крахмал пз риса.

() Волосы их подстрижены по цирк)'лю, но только не одинаково, ибо спереди от ушей они длинны, а сзади коротки.

() Волосы их искусственно приглажены, клей станопит их дыбом, кудри искусно завиты; а сверх ветренных голов надета сзади маленькая шапочка, которая еще более обезображивает их.

— Пропускаю четвертый куплет, сказал Шико: — он слвшкомъбезнравствен.

Потом он опять запел:

Pensez\ous que nos vieux Francais,

Qui par leurs armes valeureuses

En tant de guerres dangereuses

Ont fait retentir leurs exploits,

Epandant le fruit de leur gloire.

Avec le nom de leur vicloire,

En tant de perilleux hasards,

Eussent la chemise empesee,

Eussent la perruque frisee, е Eussent le teint blanchi de fards (е)?

— Иираво! вскричал Генрих: — еслиб брат мой был здьсь, он поблагодарил бы тебя, Шико.

— Кого называешь ты братом, сыиг мои? спросил Шико. — Уж не Жозефа ли Фулона, сенженевского аббата, к которому, как говорят, ты ходишь на покаяние?

— Нет, отвЕчал Генрих, спускавший Шико вс его шутки. — Я говорю о брать моем, Франсуа.

— Ах, да! Понимаю, понимаю, ты говоришь Франсуа, принца крови Божиею милостию, герцога брабантского, лотьерского, люксамбурского, гвельдрского, алансонского, анжуйского, туренского, беррийского, эврёского, шатотьерского, графа Фландрского, голландского, зеландского, зютфенского, менского, першского, мантского, мёланского и бофорского, маркиза святони империи, сёньёра Фрнзского и малинского, защитника бельгииискони свободы, которому природа дала один нос, оспа два, и на которого я сочииил следующее четверостишие:

Messieurs, ne soyez etonnes,

Si voyez a Francois deux nes,

Car par droit comme par usage,

Faut deux nez a double visage ().

Миньоны рассмъялись, потому что герцог анжуйский был личный враг их, и эпиграмма на принца заставила их на время забыть пасквиль на нихъсамих, пропитый гаутом.

Что касается до короля, то как до сих пор Шико не задивал егосамого, он смьялся громче других, не щадя никого, кормя сахаром и пирожным?» собак и злословя брата и друзей.

(е) Неужели вы думаете, что у наших древних Французов, которые с свопм страшным ь оружиемх в стольких опасных битвах прославились подвигами, распространяли плоды своей славы вместе с именем своих побед, в стольких опасных случаях, — неужелн вы думаете, что у них рубахи были накрахмалены, парики завиты, лицо намазано белилами?

(е') Господа, не удивляйтесь, если увидите два носа у Франсуа, ибо по праву и по обычаю нужно два носа двойному лицу.

Вдруг Шико вскричал:

— О! Генрих, ты не соблюдаешь политики; Генрих, это дерзко и неосторожно.

— Что такое? спросил король.

— Нет, слово честного шута, ты не должен бы сознаваться в таких вещах... фи, фи!

— В каких вещах? спросил Генрих с изумлением. — В тех, которые ты сам говоришь про себя, когда подписываешь свое имя. А, Генрих! а, сыпь мой! это нехорошо.

— Берегитесь, ваше величество, сказал Келюс, угадывавший какую-нибудь колкость по сладкому выражению лица Шико.

— Что ты за вздор несешь, дурак? спросил король.

— Как ты подписываешься? Нука, скажи!

г Pardieu!.. Я подписываюсь... я подписываюсь... Henri de Valois.

— Заметьте, господа, сказал Шико: — оп сам это говорить; посмотрим, нет ли в этих тринадцати буквах буквы V?

— Разумеется; Valois начинается с буквы V.

— Достопочтенный капеллан, выньте свою записную книжку, потому что я нашел настоящее имя короля; Henri de Valois не что иное, как анаграмма.

— Как так?

— Конечно, анаграмма. Я вам сейчас скажу настоящее имя моего сына. Итак: в Henri de Valois есть V; пишите V, достопочтенный капеллан.

— Написано, сказал д'Эпернон.

— Нет ли в этой подписи буквы и?

— Конечно есть, это последняя буква имени Henri.

— Как велика злоба людская! сказал Шико: — зачем она отделила эти две буквы, которые созданы для того, чтоб стоять рядом! Итак: поставьте после V букву г, Готово ли?

— Готово, отвечал д'Эпернон.

— Понщем теперь, не найдется ли буква 1\ есть? ладно! Буква а тоже есть; другое е, сидит; есть и и. Ладно! Умеешь ли ты читать, Ногарё?

— Умею, к стыду своему, отвечал д'Эпернон.

— Полно важничать; неужели ты считаешь себя таким важным лицом, что тебе можно быть невеждой?

— Дерзкий! вскричал д'Эпернон, замахнувшись на Шико сарбаканом.

— Бей, но читай, сказал Шико.

Д'Эпернон засмеялся и стал читать по складам.

— Vilain, yilain...

— Ладно! вскричал Шико. — Видишь ли, Генрих, как это хорошо начинается: имя твое я уж пашел. Надеюсь, ты дашь мне такую же пенсию, какую брат наш Карл IX платил Амио, когда я составлю и фамилию твою.

— Шико, ты доведешь до того, что тебя надобно будет приколотить палками, сказал король.

— А где ростут палки, которыми колотят дворян? Скажи, пожалуйста, сып моии.

— Мн кажется, сказал Келюс: — что мосьё де Майепн не нуждался в палках, мой бвдыый Шико, в тот день, когда застал тебя с своей любовницей.

— За то я у него в долгу. Не бойтесь, сеньёр Купидон, это внесено у меня в приход.

И Шико приставил палец ко лбу.

— Полно, Келюс, сказал д'Эпернон: — я уверен, что по твоей милости Шико не доскажет нам фамилии.

— Не бойся, сказал Шико: — я поймал уже ее...

— Скажи," скажи фамилию! вскричали молодые люди.

— Вопервых, в остающихся буквах у нас есть большое Щ пиши Л, Ногарё.

Д'Эпернон повиповался.

— Потом е, потом г, потом возьмем в Valois — о; е, возьму то слово, которое грамотен называют частицей — d, е; потом прибавь букву s, которою кончается имя. Бее это вмвсте составит... складывай, д'Эпернон, Н, ё, г, о, d, е, s.

— Herodes, сказал д'Эпернон.

— Vilain Herodes! вскричал король.

— Угадал, отвечал Шико: — и вот что ты не стыдишься подписывать каждый день. О, сыпь мой!

И Шико с комическим ужасом закрыл лицо, опрокинувшись назад.

— Мосьё Шико, сказал Генрих: — вы забываетесь.

— Нисколько, отвечал Шико: — я говорю, что вижу; вот что значит быть откровенным!, Как раз разеердишь кого-нибудь!

— Хороша твоя генеалогия! сказал Генрих.

— Не отрекайся от нея, сын мой, сказал Шико: — ventre de bichej Это самая лучшая генеалогия для.короля, который беспрестанно имеет дело с Жидами.

— Этот грубиян всегда найдется, вскричал король. — Господа, молчите; таким образом ему некому будет отввчать.

В ту же минуту наступило глубокое молчание.

Шико, внимательно глядевтий на дорогу, не намеревался прерывать молчания, как вдруг, несколько минут спустя, на МобёрскойПлощади, на углу улицы Нойе, Шико выскочил из экипажа, растолкал стражей и бросился на кольни возл угла дома довольнокрасивой наружности и с балконом на разрисованных бревнах, выдавшимся на улицу.

— Эй, нечестивец! вскричал король: — что ты там делаешь?

Но Шико не отвечал; он стал на колени на мостовой и вслух произпосил слова, которые явственно доходили до слуха короля.

— Вот дом, — я узнаю его и всю жизнь свою не забуду, — вот дом, в котором Шико пострадал. Шико никогда не призывал ыесчастия на мосьё де Маииенна, виновника своих несчастиии, ни на Николая Давида, орудие пытки. Нет, Шико ждал, потому что Шико терпьлив, хотя и не безгръшен, — и вот уже добрых шесть лт.т, между которыми одшг год високосный, как Шико насчитывает проценты долга господам де Маииениу и Николаю Давиду... по десяти процентов — которые должно тенерь называть законными процентами, потому что сам король платит их своим кредиторам, — и так по десяти процентов, сложность их удвоивает капнтал вътечении семи лвт. Пусть же у Шико достанет терпения подождать еще год, чтоб пятьдесят!, ударов, которые Шико получил в этом домь по нриказанию принца лотарингского, от рук разбойника, нормандского адвоката, удвоились вместе с кружкою крови, которую они выпустили из Шико.

Шико поцеловал землю, и к невыразимому изумлению собравшихся зрителей, непопимавших смысла этой сцены, вернулся и занял прежнее свое мьсто в экипаже.

— Что значит, спросил король: — эта длинная и странная рьчь и вся эта комедия?

— Ваше величество, отвечал шут: — Шико похож на лисицу; Шико долгодолго чует и лижет камни, на которых осталась его кровь, — лижет до тех пор, пока не раздавит этими же каменьями головы твх, которые пролили кровь его.

— Ваше величество! вскричал Келюс: — ынв послеышалось, что Шико произнес имя герцога майенпского, а потому я готов биться об заклад, что речь его относится к тем побоям, о которых он сейчас говорил.

— Бейтесь, Жак де Левй, граф де Келюс, сказал Шико: — бейтесь об заклад — выиграете.

— Следовательно?., спросил король.

— Именно, ваше величество, отвечал Шико: — в этом доме у Шико была любовница, доброе и прелестное существо, да еще дворянка, в добавок. Однажды ночью, когда он пришел к ней, какойто ревнивый принц приказа.и окружить дом, приказал схватить Шико и бить его палками так немилосердо, что Шнкб выскочнл в окно, или, лучше сказать, не имея времени отворить окна, соскочил с этого маленького балкона, который вы видите, на улицу и Шико остался жнв только чудом.

— Ах, бвдный Шико! А вы еще бранили его, ваше величество!

— Так тебя больно прибили, мой бвдный Шико?

— О, очень, ваше величество! Только всетаки не довольно.

— В самом деле, я быд бы оченьдоволен, еслиб мне досталось больше.

— За грехи твои?

— Нет, за грехи герцога маииеишского.

— А! понимаю; ты думаешь мстить отважному воину...

— Нет, ошибаетесь, ваше, величество. Наш великиии полководец, неустрашимый воин — это старшиии брат, который добивается короны Франции; нет, у этого рассчет с Генрихом де Валуа; это касается до тебя, сып мой; знай свои долги так, как я знаю свои.

Генрих не любнл, чтобы ему говорили о его двоюродном брате, де Гизе; а потому ответ Шико заставил его задуматься, так что до самого Бисетра прерванный разговор уже не возобновлялся.

В три часа времени, экипаж довхал от Лувра до Бисетра, и оптимисты полагали, что на будущиии день к вечеру прибудут в Фонтенбло, меагдутем, как пессимисты предлагали пари, что прибудут туда не ранве полудня третьего дня.

Шико же уверял, что они никогда не довдут.

По выьзде из Парижа, кортеж стал свободнее подвигаться вперед.

Утро было ясное; ввтер утих; солнце проникло наконец сквозь тучи, и день походил на один из тех прекрасных октябрьских дней, во время которых, при шелести послевдних падающих листьев, взор гуляющого с грустным сожалением погружается в синеватую таинственную даль инепчущих льсов.

Было три часа пополудни, когда покзд приблизился к первым стенам жювизискони ограды. С этой точки можно было уже заметить мост, выстроенный на Орже и большую гостиницу под названием «Cour de France», емъшивавшую с рвзким вечерпим ветерком запах своих жаркйх и веселый треск своих каМИИНОИИ.

Нос Шико налету схватил кухонные испарения. Он высунулся из экипажа и издали у двери гостинницы увидел несколько человлк, закутанных в плащи. Посреди этпх людей был ктото низенький толстый, лицо которого было совершенно скрыто широкими полями шляпы.

Эти люди поспешно вошли в гостиницу при появлепин повзда.

Но низенький толстяк поотстал на минуту от других, вид его июразил Шико. В то самое мгновение, когда толстяк исчез, Шико выскочил из экипажа, взя.и» свою лошадь у пажа, ведшого ее под уздцы, и, скрывшись за угло.м стены и незамечаемый в наступившия сумерки, он дал проехать поезду, медленно подвигавшемуся к Эссонпу, гд король намеревался провесть ночь; потом, когда последиие всадники исчезли у Шико из виду, когда не стало слышно шума колес на мостовой, шут выехал из-за своего угла, тайком объехал замок в подскочид к гостинице, как будто бы приехал из Фонтенбло. Приблизившись к окпу, Шико бросил быстрый взгляд во внутренность и с удовольствием увидел, что люди, которых он заметил, все еще были тамг, а'с ними и толстяк, которого он, повидимому, удостоивал особого внимания. Только так как Шико имвл свои причины стараться не быть замвченным, то, вместо того, чтоб воиидтн в ту комнату, в которой был толстяк, он вошел в другую, нриказал подать себе бутылку вина и свл таким образом, что мог видеть каждого, Кто захотел бы войти или выйти.

Из этой комнаты, Шико, осторожно усввшийся в твни, мог видеть угол огромного камина в сосвднеп комнате. В этом углу сндел на табурете толстяк низкого роста, вполнв освьиденный красным сввтом пламени, которому вязка виноградных лоз, брошенных в эту мииуту, иридала еще более яркости.

— Я не ошибся, говорил Шико про себя: — и когда я проклпна.и его у дома в улице Ноайё, то, казалось, чуял возвращение этого человека. Но отчего же он тайком возвращается в столицу моего друга Ирода? Зачем он прячется от него? А! Пилад! Пилад! Неужели нам прийдется рассчитаться скорве, нежели я думал?

Вскоре Шико заметил, что с мвста, которое он себе выбрал, он не только мог видеть, но, по странному случайному акустическому дбйствию, мог и слышать разговор этих людей. Шут навострил уши с таким же вниманием, с каким наблюдал за всвми движениями толстяка.

— Господа, сказал толстяк своим товарищам: — мн кажется, пора ехать; последний из лакеев поезда провхал, и я думаю, что в это время дорога еще безопасна.

— Совершеннобезопасна, ваша сввтлость, отвечал голос, заставивший вздрогнуть Шико и принадлежавший человеку, которого он прежде не заметил, обратав все свое внимание на главное лицо.

Человек, которому принадлежал этот голос, был так же высок ростом, как тот, которого он называл сввтлостыо, был низок, столько же блвден, как тот румян, столько же ночтителен, как тот дерзок.

— А! почтеннвйший Давид, сказал Шико про себя и тихонко смеясь: — Tu quoque... Ладно! Я буду оченьнесчастлив, если мы расстанемся и в этот раз не сказав друг другу пары слов.

Шико выпил вино и заплатил хозяину, чтоб ничто не могло задержать его, когда ему вздумается уйдти.

Предосторожность его была не напрасна, потому что семь человек, обратившнх на себя внимание Шико, также стали расплачиваться, или, лучше сказать, толстяк заплатил за всех; потом слуги или кошошис подвела им лошадей, и вскоре всадники, поскакав по направленно к Парижу, в тумане первых исчезли вечерних сумерек.

— Хорошо! сказал Шико: — он едет в Париж; так и я за ним.

И Шико, также сДв на лошадь, последовал издали за всадниками, ни на минуту не теряя из вида их еврых плащей, или прислушиваясь к топоту коней их.

Вся кавалькада своротила с большой дороги в Фромантб, направилась к Шуазии, потом, переехав через Сену по ШарантонскомуМосту, въехала в город чрез СентАнтуанскияВорота и подобие рою пчел скрылась в доме Гиза, в котором их, повидимому, ожидали.

— Чудесно! сказал Шико, прячась за угол: — это, как видно, козни не одного Майеина — тут есть и гнзовския!.. До сих пор это было только любопытно, теперь же становится чрезвычайноинтересным. Подождем.

И Шико прождал в самом деле» добрый час, не смотря на холод и голод, начинавшие жестоко терзать его. Наконец, дверь опять отворилась: но, вместо шести всадников, закутанных в плащи, из нея вышли семь монахов, закрытых капюшонами и вооружеппых огромными четками.

— О! вскричал Шико: — какая неожиданная развязка! Неужели дом Гизов до того пропикнут притворным благочестием, что нечестивцы обращаются в Божеих овечек, только переступив за порог его?.. Теперь эта история становится еще занимательнее.

Шико последовал за монахами точно так, как прежде следовал за всадниками, не сомневаясь, что под монашеской одеждой скрывались т же люди, которые прежде скрывались под плащами.

Монахи перешли через мост НотрДам, прошли город, дошли до МобёрскойУлицы и вступили в УлицуСв.Женевьевы.

— Ой, ой, ой! сказал Шико, сняв шляпу, когда нроходил мимо дома, перед которым он утром преклонял кольни: —, уж не возвращаемся ли мы в Фонтенбло? В таком случае, я напрасно хдоПотал... Одпако нет... мы идем не туда.

Монахи остановились у ворот АббатстваСв.Женевьевы и исчезли под сводами, во мраке которых стоял другой монах того же ордена; последний выступил вперед и пропускал пришедших не иначе, как с величайшим вниманием осмотрев их руки.

— Tudieu! подумал Шико: — чтоб попасть сегодня вечером в аббатство, нужно, как кажется, чистенько вымыть руки. Нет... нет... тут скрывается чтото необыкновенное!

После этого размышления, Шико, довольно озабоченный тем, как бы узнать намерения людей, за которыми елвдовал, стал осмгитриваться и с изумлением увидел со всех стороп монахов, шедших к аббатству поодиначкв и попарно.

— Что бы это значило? подумалт Шико: — что за важное совт.щапие сегодня в ЛббатствеСв.Жсневьевы?.. В первый раз в жизнь мигб приходит?» охота побывать на монашеском совт.щаиии... в, признаюсь, страшная охота!

Монахи исчезали иодт» сводом?», показывая руки или извьстный значок?», бывшиии у них в руках.

— Я бы охотно пошел?» за ними, подумал?» Шико: — но для этого у меня не достает?» двухх необходимых?» вещей: вопервых?., монашеской одежды, ибо я не вижу ни одного сввтского между этими почтенными особами, во-вторых той вещищы, которую они показывают?» братупрнвратиику; я уверен, что они показываютт» какоиито значок! Ах, брат?» Горанфло, брат?» Горанфло! еслиб ты был?» теперь здесь, мой достойный друп»!

Это восклипапие было вынуждено воспоминаиием?» об одномь из почтенных?» братий женовефиицов?», которого Шико обыкновенно угощал, когда пе обедал в Луврт», — о том самом, с?» которым?», во время иокаятельного шествия, шут остановился в?» гостинницв у Монмартрских ворот?..

Монахи всееще продолжали стекаться со вст.х стороп, так что можно было подумать, что половина паселения Парижа поступила в монашество; а брат-привратник не переставал осматривать всех с одинаким вишманием.

— Нет никакого сомнения, сказал Шико про себя: — сегодня вечером происходит чтото необыкновенное. Я должен?» найти средство удовлетворить своему любопытству. Теперь половина восьмого; брат Горанфло, вероятно, сидит в гостинницв Рога Изобилия; он, обыкновенно, ужинает в это время.

Шико оставил монахов и, пустив лошадь в галоп, вскоре доскакал до СеиЖакскойУлицы, где пасупротив МонастыряСв.Бенуа процветала гостннница Рога Изобилия.

Шико был знаком в этой гостинницв не как обычный посетитель, но как один из тех таинственпых гостей, которые оставляли по временам золотую мопету и часть своего ума в заведеиип Клода Боиомё. Так звали раздавателя даров Цереры и Бахуса, которые постоянно сыпались из зпаменитого миеологического рога, служившого вывескоп заведению.

VI. Читатель будет будет нмьть удовольсгвие познакомиться с братом горанфло, о котором уже два раза было упомянуто в нашем расскази.

За прекрасным?» днем настунил прекрасный вечер; но такънак день был холодный, то вечер был еще холоднее. Под шляпами запоздалых прохожих инди.ип, был пар их дыхаиия, освыцаемый красиоватьш свьтом Факелов, Шаги прохожихь явственно слышались по мерзлой мостовони вмьсте с покрякиваньем, к которому вынуждал холод. Одним словом, былх один изе тьх крепких весснпих морозов, которые придают двойную прелесть розовому цвииту окон освпщенных гостинннц.

Шико вошел в общую залу, окипуль взором всь уголки и закоулки и, не находя между гостями того, кого искал, спокойно отправился в кухню.

Хозяни заведения был углублен в благочестивое чтение возле огромной сковороды, на которой шипъло масло, в ожодании мерланов, леикавших наготовь на столь и усынанных густо мукою.

При входь Шико, Бономё поднял голову.

— А! это вы, ваша милость, сказал он, закрывая книгу. — Желаю вам доброго вечера и хорошего аппетита.

— Благодарю за двойное желание, хотя одна половипа его так же выгодна для вас, как приятна для меня. Но это еще не ръшеное дело.

— Как не ркшеное?

— Да; вы знаете, что я не люблю есть один.

— Если вашей милости будет угодно, сказал Бономё, приподняв зеленый колоак: — так я отъужинаю с вами.

— Благодарю, любезный; хоть я и знаю, что вы славный собеседнвк, но л ищу...

— Брата Горанфло, не так ли? спросил Бономё.

— Именно, отвечал Шико: — что он, принялся уже за свой ужин?

— ИГиит еще, но всетаки совьтую вам поторопиться.

— Поторопиться?

— Да, потому что через пять мппут он кончить.

— Брат Горанфло не принимался еще за ужин, а вы говорите, что через пять минут он кончит?

II Шико покачал головой в знак недоверчивости.

— Ваша милость, вероятно, изволили забыть, что сегодня середа, сказал Клод: — и что завтра начинается пост.

— Так что же? сказал Шико с видом, мало говорившим в пользу религиозных наклонностей брата Горанфло.

— А! тото и есть! возразил хозяин с движением, которое, вероятно, означало: оно так, да я и сам не понимаю этого.

— Решительно, вт. подлунной машинь расстронлся какой-нибудь мсхаиизм, сказал Шико — Может ли быть, чтоб брат Горанфло проглотил свой ужин в пять мииуг? Кажется, мне сегодня суждеио быть свидетелем разиых чудес.

И с видом путешественника, вступагощого на незнакомую землю, Шико сделал несколько шагов к небольшому отдельному кабинету со стекллпою дверью, завышенною запавиской с белыши и розовыми клетками; он толкнул дверь и увпдвл в этой комнатке, при светв сальной свечи с нагоревшей светильной, почтенного женовефица, небрежно мьшавипого ложкой порцию шпината, варепого в води и которому он старался придать более сочности куском сыра.

Мсждутпм, пока почтенный брат углублен в это занятие с гримасой, доказывавшей, что он не слишком полагался на помощь сыра, мы постараемся представить его в свете, который вознаградить читателей за то, что они так долго были лишены удовольствия познакомиться с ним.

Брату Горанфло было около тридцативосьми льт; росту он был пяти Футов. Этот низеиькии рост вознаграждался, по словам самого брата, пронорциональностью Форм; то, чего ему не доставало в вышину, он выгадывал в ширину, потому что в плечах вмгил до трех Футов ширины, что соотвьтствует, как всякому известно, девяти Футам в объем!..

В центре его геркулесовских нлеч торчала воловья шея с, жилами толщиною в палец. По несчастию, и шея была пропорциональна с прочими частями тела, тоесть, была толста и коротка, что при первом слишкомъсильном волнении угрожало брату Горанфло апоплексическим ударом. Но, сознавая этот недостаток и опасность, которой он его подвергал, достойный женовефиц никогда не волновался; даже выражение неудовольствия, которое заметнл Шико, вошед в комнату, редко появлялось на лице брата Горанфло.

— Эй, приятель! что вы тут делаете? вскрпчал Гасконец, смотря попеременно то на шпинат, то на Горанфло, то на нагоревшую свечу, то на кружку, наполненную водой, подкрашенной несколькими каплями вина.

— Как видите, брат мой, ужинаю, отви; чал Горанфло голосом звучным и могущественпым, как колокол аббатства.

— Да разве так ужинают? Кто ест эту траву с сыром? Полно! вскричал Шико.

— Сегодня первая середа поста, надобно заботиться о спасепии души, надобно поститься! отвечал Горанфло гнуся и подняв глаза к небу.

Шико остолбенел. По выражепию лица его могкпо было угадать, что ему не раз случалось видеть, как Горанфло постился.

— В котором же часу вы обедали?

— Я не обедал, брат мой, сказал монах, гпуся больше прежнего.

— Да что вы гпусите? Неужто вы думаете, что я гнусить не умею? Посмотрим, кто лучше... Коли вы не обедали, брат, сказал Шико, в самом деле гнуся сильиее монаха: — так чем же вы занимались?

— Я сочинял речь, отвечал Горанфло, гордо закинув голову.

— Ого, вот как! а зачем?

— Чтоб произнести ее сегодня вечером в аббатстве.

— Странно, подумал Шико: — он будет говорить речь... сегодня вечером... странно!

— Надобно поторопиться, сказал Горанфло, нроглотив первую ложку шпината с сыром: — а не то слушатели мои рассердятся.

Шико вспомпнл безчислепном множестве монахов, входивших в аббатство, и полагая, что герцог маииеннский, по всйм вероятностям, был в числе их, изумился, что настоятель монастыря, Жозсф Фулон, избрал Горанфло, неотличавшагося ни малейшим красноречием, для произнесения проповеди пред лотарингским принцем и таким многочисленным собранием.

— Будтобы! сказал ои: — а в котором часу вы будете проповедывать?

— От девяти до половины дссятого часа, брать мои.

— Э! теперь только три четверти девятого; вы уделите мне пять минуть. Ventre de biche! Мы не видались целую неделю.

— Мы в том не виноваты, брат мой, сказал Горанфло: — и смею падеяться, это нисколько пе вредит нашей дружбе. Ваша служба удерживает вас при особе нашего великого короля Генриха III, да сохранит его Господь! Моя же приказывает мне собирать подаяния и молиться; а потому пе удивительно, что мы редко видимся.

— Да, отвечал Шико: — но, corLoeuf! тем более мы должны веселиться, когда случаи сводит нас вместе.

— Да я оченьвесел, сказал Горанфло, сделав плачевную мину: — не смотря на то, я непременно должен расстаться с вами.

И оп хотел встать.

— Доешьте, покраинеиимере, эту траву, сказал Шико, опустив руку на плечо моиаха и заставив его сесть.

Горанфло посмотрел на шпинат вздохнул; потом глаза его обратились к кружке с подкрашенной водой, и он невольно отвернулся.

Шико заметил, что это была удобная минута приступить к аттаке.

— Помните ли bf.i наш последниии обед? сказал он: — у Монмартрских ворот, когда наш великий король Генрих III колотил себя и других?.. Обед был чудесный, дичь славная, бургонское первого сорта... какъбишь это вино называется? Да вы, кажется, и открыли его?

— Это вино моей родины, отвечал Горанфло: — из Романии.

— Да, да, помню; это молоко, которое вы сосали, родившись на свет, достойный сып ноя!

Горанфло с задумчивой улыбкой провел языком по губам.

— Каково было винцо, а? сказал Шико.

— Хорошо, отвечал женовефиц: — да только оно бывает лучше.

— То же самое утверждал надиях Клод Бономё, наш хозяин; оп уверяете, будто у него в погребе есть пятьдесят бутылок этого винца, пред которым вино его товарища, хозяина гостинницы близь Монмартрских ворот, просто вода!

— Истинно так, сказал Горанфло.

— Как? вскричал Шико: — вы это знаете и пьете отвратительную подкрашенную воду, когда вам стояло только руку протянуть за бутылкой отличнвйшого вииа? фи!

Схватив кружку с водою, Шико бросил ее на пол.

— На все есть свое время, брат мой, возразил Горанфло. — Вино тогда хорошо, когда, напившись его, нам нечего более делать, как прославлять Господа, создавшего оное! Но когда проповедь впереди, так вода лучше и для вкуса, и для обычая: facunda est aqua.

— Вздор! возразил Шико. — Magis facundum est vinura, и, в доказательство, скажу вам, что и мне нужно произнести рвчь, и что именно по этой причине я прикажу себе подать бутылку вашего винца... да чего бы мне съесть, Горанфло?

— Чего хотите, только не шпината, отвечал монах: — ои никуда не годится.

— Бррр! вскричал Шико, взяв тарелку и поднося ее к носу: — бррр!

И, открыв окно, ои выкинул на улийу тарелку со шпинатом.

— Хозяин! вскричал он.

Клод Бономё, ввроятио подслушивавший за дверью, в то же мгновение явился на пороге.

— Хозяин, сказал ему Шико: — принеси мне двв бутылки романейского вина; ведь ты хвалился им!

\ — Двв бутылки, сказал Горанфло. — Зачем? Я пить не стану.

— Еслиб я думал, что вы будете пить, так я велвл бы принести четыре, шесть бутылок, я велел бы принести весь запас, какой есть у хозяина, сказал Шико. — Но когда мне приходится пить одному, так с меня будет двух бутылок.

— Точно, возразил Горанфло: — двв бутылки оченьблагоразумно, и если вы притом будете всть постное, так духовнику вашему не за что будет побранить вас.

— Разумеется, сказал Шико: — фи! Кто станет всть скоромное в среду постом!

И, отправившись к буфету, между тем, как Бономё побвжал за вином, Шико вытащил жирную пулярку.

— Что вы там двлаете? спросил Горанфло, с невольпым участием слвдивипий за всвми движениями Гасконца: — что вы там двлаете?

— Как видите, овладеваю карпом, чтоб другой кто не перебил у меня. В по'ст к рыбв доступу нет.

— Карп! рыба! вскричал Горанфло с изумлением.

— Разумеется, кари, отввчад Шико, сунув женовефецу под нос жирную пулярку.

— Это?

— Ну, да, это.

— А давно ли у карпа клев? спросил монах.

— Клев? спросил Гасконец: — да где тут клев? просто рыбья головка!

— А крылья? продолжал монах.

— Это плавателыиые иерья.

— А перья?

— Это чешуя. Любезный Горанфло, вы пьяииы.

— Иьяип.! вскричал Горанфло: — пьян!.. Что вы? Я ничего не ел, кромл шпината, и пичего не пил, кром воды.

— Так, значит, шпинат обременяет ваш желудок, а вода бросается в голову?

— Да вот хозлинь, сказал Горанфло: — пусть ои решпт, рыба это, или пулярка.

— Пожалуй. Но пусть он сперва откупорить вино. Я хочу удостовериться, то ли вино прннес он. Откупоривайте, Бономё.

Хозяин откупорил бутылку и налил полстакана Шико.

Шико проглотпл вино и стал щелкать языком.

— Я плохой знаток и не пмъю решительно никакой памяти на вина; не знаю, лучше оно или хуже того, что мы пили у МонмартрскихиВорот. Я даже не знаю, то ли оно.

Глаза Горанфло заблистали, когда он увидьл бутылки.

— Послушайте, брат мой, сказал Шико, иалив несколько капель вина в стакан монаха: — ваше назпачение помогать ближним; помогите же мне узнать, точно ли это то вино, и хорошо ли оно?

Горанфло взял стакан, поднес ко рту и с наслаждением, по кап.и;, выпил.

— То, совершенно то, отвечал он: — но...

— Но что?

— Но вы мне налили слишкомъмало; я не могу решить хорошо ли оие.

— Жаль! а мне очень хочется знать достоинство этого вина, потому что я не хочу, чтоб меня обманывали. Еслиб вам не нужно было говорить сегодня проповеди, я попроспл бы вас выпить еще немножко.

— Так и быть, из дружбы к вам, сказал монах.

— Вот люблю!

И он налил монаху полстакапа.

Горанфло с таким же почтепием, как в первый раз, поднес стакан ко рту и стал пить с таким же наслаждением.

— Это вино лучше, сказал он: — гораздолучше, могу вас уверить.

— Э! да вы, я вижу, заодно с хозяином.

— Знаток, отвечал Горанфло: — с первого раза узнаёт название вина, со второго — качества его, а с третьего лета.

— О, да! вскричал Шпкт: — скажите мне, пожалуйста, сколько лет этому виииу?

— Это не трудно, отвечал Горанфло, подставляя ему стакан: — налейте мне только две капельки, и я скажу вам, сколько ему лет.

— Шико до трех четвертей нааолнил стакаи; монах выпил его медленно, по не останавливаясь.

— 1561го! сказал он, поставив стакаи на стол.

— Ах, ты Господи! сказал Бономё: — именно так! 1561 года.

— Брат Горанфло, сказал Гасконец, поклонившись монаху: — в Риме поклоняются людям, которые не стоять вашего мизинца!

— Привычка, сказал Горанфло с скромностию.

— И природные даровапия, сказал Шико: — а то, извините! с одной привычкой далеко не уиидешь! Я сам прнвык пить, да всетаки не знаю толку в впне... Но что вы делаете?

— Как видите, встаю.

— Зачем?

— Чтоб идти в собрание.

— Не отведав моего карпа?

— Ах, да! Мне кажется, любезный брат, что в пище вы знаете еще мепье толк, чем в питье. Бономё, что это за зверь?

И брат Горанфло показал на предмет спора.

Трактирщик с изумлепием посмотрел на вопрошавшого.

— Да, прчбавил Шико: — скажите нам, что это за зверь?

— Вот вопрос! что это за зверь? Разумеется, пулярка.

— Пулярка! с изумлением вскричал Шико.

— И еще майская, прибавил Клод.

— А что? спросил Горанфло торжествуя.

— А то, что я, как кажется, не прав, отвечал Шико: — но так какти мне ужасно хочется съесть эту пулярку и не оскоромиться, то удружите, любезный брат, в зпак вашего расположен! я, и магической силой обратите ее в карпа.

— Ха, ха, ха! засмеялся Горанфло.

— Нет, пожалуйста, серьёзно продолжал Шико: — удружите, а не то оскоромишься!

— Так и быть! отвечал Горанфло, увлеченный своего природного веселостью и вином, которое выпил почти на тощак.

И Шико налил женовефицу полный стакаи. Первая бутылка опорожнилась.

— Именем Бахуха, Момуса и Комуса, сказал Горанфло: — будь ты карпом!

И он вспрыснул вином пулярку и девять раз повторил свою Формулу.

— Теперь, сказал Гаскопец, чокнувшись с женовефицом: — выпьем за здоровье преврашенного; пусть хорошо изжарится пусть искусство Клода Бономё увеличить и разовьете качества, дарованпые ему природою.

— За его здоровье! вскричал Горанфло, громко захохотав проглотивь разом стакан вина: — за его здоровье, morbleu!.. Славное вино!

— Хозяин, сказал Шико: — посадите немедленно этого карпа на вертел; поливайте его свежим теплеиьким маслом, в которое прошу накрошить св.пнагО/ жира и шалоток; потом, когда он станет золотиться, тоесть, попросту поджариваться, подавайте живее.

Горанфло не говорил ни слова, но взором и легким движением головы одобрял распоряжения Шико.

— Теперь же, продолжал Шико: — подайте нам сардинок, да.тунца. У нас теперь пост, хозяин, и я хочу следовать наставлениям почтепного брата Горанфло. Да постойте, при, несите еще две бутылки романийского вина 1561 года.

Из кухни вскоре пронесся приятный запах, производивший странное действие на монаха. Опт. стал облизываться, но всееще крепился и делал усилие, чтоб встать с места.

— Неужели, спросил Шико: — вы хотите оставить меня одного вь решительную минуту?

— Что делать! Надо идти, отвг.чал Горанфло, подняв глаза к потолку с видом нелицемерного сожаленил.

— Однако, вы неосторожно поступаете, отправляясь говорить проповедь не закусив.

— Отчего же? проговорил монах.

— Оттого, что у вас будет одышка. Галлиен сказал: PuU mo hominis facile deficit.

— Увы! да, сказал Горанфло: — я это не раз испытал на себе; еслиб у меня не было одышки, я был бы образцом краспоречия.

— Вот вы сами сознаетесь! сказал Шико.

— По счастию, отвечал Горанфло, опять усевшись на стул: — по счастию, у меня есть усердие... рвение!

— Да; но усердия и рвения недостаточно; на вашем месте я отведал бы сардинок и выпил бы еще несколько капель этого нектара.

— Одну сардинку, отвечал Горанфло: — и один стакан.

Шико положил сардинку на тарелку монаха и налил ему стакап вина.

Горанфло съел сардинку и опорожнил стакан.

— Ну, что? сказал Шико, который только потчивал монаха, а сам ничего не ел и не пил: — ну, что?

— В самом деле, отвечал Горанфло: — это немножко подкрепило меня.

— Ventre de biche! вскричал Шико: — если вам предстоите длинная проповедь, так вы должны подкреплять себя не немножко, а хорошенько; на вашем миистии, продо.ижал Гасконец: — я бы съел пару илавателыиых перьев этого карпа, потому что если вы не закусите получше, так от вас будет пахнуть вином. Мегнт sobrio male olet.

— Л, чорт возьми! сказал Горанфло: — вель вы правду говорите.

Вт. это время принесли пулярку; Шико отрезал одну из лапок, которые ои нэзыпал плавательными перьями, нодал ее монаху и тот с болыппм аппетитом стьел ее.

— Честное слово! вскричал Горанфло: — это превкусная рыба.

Шико отрг.зал другую лапку и положил ее на тарелку приятеля, междутт.м, как сам принялся за крылышко.

— II славное внно, сказал Шико, откупоривая третью бутылку. Возбудив свой огромный аппетит, Горанфло не мог уже остановиться; он, сет, л вторую лапку, превратил прочую часть пулярки в скелет и позвал Бопомё.

— Хозяин, сказал ои: — у меня пробудился аппетит; вы, кажется, хвастали, что у вас есть славная яичпица с ветчинкой?

— Конечно, есть, отвечал Шико: — она уже заказана. Не правда ли, Бономё? е

— Как же, как же, сказал трактирщик, никогда не противоречившип своим покупателями когда рвчи их клонились в в его пользу.

— Так подавайте, подавайте, хозяип! сказал монах.

— Через пять минут будет готово, отвечал Клод, который, по знаку Шико, скоро выскочил из комнаты,' чтоб приготовить требуемое.

— А! протяжно вздохнул Горанфло, опустив на стол свой огромпый кулак, вооруженный вилкой: — теперь легче.

— Не правда ли?

— Да; и еслиб яичница была готова, так я проглотил бы ее разом, точно так, как разом проглочу этот стакан вина.

И с сверкающими от жадности взорами, монах проглотил четверть третьей бутылки.

— Но скажите, спросил Шико: — разит, вы были нездоровы?

— Не пездоров, а глуп, приятсль! отвкчал Горанфло: — эта проклятая речь измучила меня; я сочпнял ее три дия.

— Должно быть, она чудесна?

— Великолепна!

— Скажите мпт, несколько слов из нея в ожидании яичницы.

— Вотъеще! вскричал Горанфло: кто стапет говорить речи за столом? Гд ты это вндал, шут? Не у твоего ли господина, при двор?

— При дворе короля Генриха — да хранит его Господь! — произносят сланным речи! сказал Шико, приподняв шляпу.

— А о чем толкуют эти речи?

— О добродетели.

— Да, да, вскричал монах, опустившись на спинку стула: — тши более, что твони король Генрих 111 ужасно добродетелен!

— Не знаю, добродьтелень ли ои, сказал Шико: — но я знаю, что мне ни разу ни от чего не случалось красцъть при дворв.

— Повьрю! сказал монах: — ты, я думаю, давно уже разучился краснеть, развратишк!

— Что? я развратник! вскричал Шико: — да я олицетворенная воздержность и умеренность! Я ел вдую за всеми процеесиями, соблюдаю все посты...

— Да, ты! слуга Сардаиаиала, Навуходоносора, Ирода! Процессы ваши лицемерны, посты не безкорыстны. По счастию, мы узнали твоего короля Генриха 111!

И, вместо рвчи, которой он не хотел говорить шуту, Горанфло запел во все горло следующую пьченку:

Le roi, pour avoir de l'argent,

A fait le pauvre et rindigent

Et I'hypocrite;

Le grand pardon il a gagne

Au pain, a l'eau et a jeun

Comme un ermite;

Mais Paris, qui le connail bien,.

Ne fui voudra plus preler rien,

A sa requele;

Car il a dejii tant prete

Qu'il a de lui dire arrele:

— Allez en quete (е).

— Браво! вскричал Шико: — браво! — Потом прибавил про себя: — коли запвл, так скоро и заговорнт.

В это время явился Боиомё с яичницеии в однони и двумя бутылками в другой рукт..

— Неси, неси! закричаль Горанфло, улыбнувшись открыв рот до ушей.

— Но, друг мой, заметил Шико: — вы забываете, что вам надобно говорить речь.

— Она здесь! отвечал монах, хлопнув широкою ладоню по лбу, до которого начинала уже разливаться краска, выступившая на щеках его.

— В половине десятого, прибавил Шико.

— Я солгал, сказал монах: — omnis homo mendax, confiteor.

— А в котором же часу?

(е) Король, чтоб деньги получить, прикидывался бедным, ннщим и лицемерил, прощение он получилъпостясь на хлебе, на воде, как отшельник; но Париж теперь его узнал и не дает больше ничего; Париж уж столько давал, что решился ему отвечать. «Ступаиите собирать подаяние».

— В десять.

— В десять? Я думал, что аббатство запирают в девять.

— Пускай запирают! отвечал Горанфло, любуясь рубиновым цветом вииа и подиося стакап к свече: — пускай запирают; у меня свой ключ.

— Ключ от ворот аббатства? вскрпчал Шико: — неужели?

— Он здесь, отвечал Горанфло, ударив по карману.

— Не может быть, сказал Шико: — я зпаю монастырския постановления; я был на покаянии в трех монастырях. Ключа, от ворот не поверят простому монаху.

— Вот он, отвечал Горанфло, опрокинувшись на стуле и с громким смехом показывая Шико монету.

— Деньги? А, понимаю! вскричал Шико. — Вы подкупаете братапривратника, чтоб возвращаться домой в пепозволенпые часы. О, несчастный грт.шпик!

Рот Горанфло опять расширился до ушей с сладкой улыбкой человека, на которого начинают действовать винные пары.

— Suflicit... пробормотал он.

Он хотел уже спрятать монету в карман, но Шико остановил его.

— Постойте, постойте, сказал оп. — Какая странная монета!

— С изображением еретика, сказал Горанфло — За то опа и просверлена на том месте, где должно быть сердце.

— Точпо, точно, проговорил Шико, рассматривая монету.

— Кинжалом в грудь, бормотал Горанфло: — смерть еретику! Тому, кто убьет еретика, прощаются все грехи!.. Я сам отдаю ему свой уголок в раю.

— Ага! подумал Шико: — дело начинает обяъспяться; только он еще не довольнопьян.

И он опять наполнил ь стакан монаха.

— Да, сказал оп вслух: — смерть еретику а виват католикам!

— Виват православным! сказал Горанфло, залпом опорожнив стакап: — виват!

— Следовательно, сказал Шико, который, при виде монеты, вспомнил братепривратпик, внимательно рассматривавшем руки монахов, сходившихся со всех сторон к воротам аббатства: — следовательно, вы покажете эту монету братупривратнику и...

— И он меня впустит, дополнил Горанфло.

— Не говоря ни слова?

— Я пройду с этой монетой в аббатство точно так же свободно, как это вино проходить в мое горло.

И женовефиц выпил еще стакан вкусного вина.

— Peste! сказал Шико: — если сравнение верно, так вы въсаМомъделе пройдете как ни в чем не бывали.

— Тоесть... вот как... бормотал Горанфло совершеннопьяный: — тоесть так,.. что брату Горанфло настеже отворят... оби половинки... ворот... тоесть вот как!

— И вы будете говорить речь?

— И буду говорить речь, отвечал жеиовефиц. — Видишь ли, как это делается: вот, например, вхожу... слушаешь ли ты, Шико?

— Еще бы! обоими ушами.

— Ну, так слушай же... обоими ушами. Вхожу... знаешь, вхожу. Собраиие большое... избранное; и есть бароны, есть и графы, есть даже герцоги...

— Чего доброго, и принцы?

— И принцы, отвечал моиах: — ты угадал... и принцы; знай наших! Я с покорпостыо вхожу к верным члепам союза...

— К верным членам союзаЧ повторил Шико: — что это за союз?

— Не мешай; вхожу к верным... члепам союза; зовут брата Горанфло; я выхожу вперед...

С этими словами, моиах встал.

— Вы выходите вперед? повторил Шико.

— Выхожу вперед, продолжал Горанфло, стараясь исполнить то, что говорил; но едва он ступил шаг, как наткнулся на угол стола и повалился на пол.

— Браво! сказал Шико, подымая его и сажая на стул: — вы выходите вперед, кланяетесь собранно и говорите...?

— А вот врешь! Не знаешь... так и не толкун. Я ничего пе говорю... друзья говорят...

— Что же они говорят?

— Друзья говорят: «Брат Горанфло, говорите речь! Говорите, достойный наш союзник, брат Горанфло!»

И жеиовефиц гордо произнес свое имя.

— Достойный союзник? повторил Шико про себя: — какую тайну откроет мне это вино?

— И я начинаю...

Жеиовефиц встал, закрыл глаза и прислонился к стен: он был мертвецкипьян.

— Вы начинаете? повторил Шико, поддерживая епь

— Я начинаю: «Братия, сегодня великий день для веры... братия, сегодня чрсзвычайновеликий день для веры, право... право... славно... »

Посл этих слов, Горанфло стал повторять несвязные звуки, и Шико увидел, что от него ничего нельзя было более добиться, а потому перестал поддерживать его.

Брат Горанфло, хранивший равновесие только при помощи Шико, повалился вдоль стены, как неплотноприставленное бревно, и ногами толкиул стол, с которого упало несколько пустых бутылок.

Почти вт. то же мгновеыие окна маленькой комнатки задрожали от громоподобного храпЬния женовефица.

— Прекрасно, сказал Шико: — ланки пулярки исполнили свое дело. Приятель ыони проспит двенадцать часов без просыпа, и я смело логу раздтл его.

рассудивь, что не должно было терять времени, Шико развязал тесемки черного кафтана монаха и, поворотив Горанфло как мынок с ориихамн, стащил с него кафтан, завернул его самого в скатерть, повлзал ему голову салфеткони и, спрятав кафтан под плащ, вышел в кухню.

— Хозяин, сказал он Бономё, отдаииая ему золотую монету: — вот вам за ужин; вот еще монета за то, чтоб вы поберегли мою лошадь, которую оставлю у вась, а вот еще за то, чтоб не будили бедного брата Горанфло, который спить сном праведника.

— Ладно, ладно! отвечал трактнрщик, вполне довольный щедрой платоии: — все будет исполнено... не беспокоитееь, мосьё Шико.

Поели этих слов, Шико выниел, и с легкостью серны, с хитростью лисицы, добежал СептЭтьенскоииУлицы, гдп, взяв в правую руку монету, накннуль на себя кафтап монаха и в три четверти десятого, не без некоторого сердечного волнения, подошел к воротам МонастыряСвятоииЖеневьевы.

VII. Как Шико Шико заметил, войти в в Сент заметил, что легче еыло в Женевьевск оеАббатство, НЕЖЕЛИ ВЫЙДТИ ИЗ НЕГО.

Надевая платье монаха, Шико из предосторожности подложил под плечи свой плаш, чтоб казаться толще; борода была у него того же цвета, как у Горанфло, и хотя он родился на берегах Гаронны, а женовефиц на берегах Саоны, однако Шико так часто передразшгвал голос монаха, что удивительцымъобразом научился подрагкать ему. Всбм известно, что монаха, закрытого капюшоном, можно узнать только по бороде, да по голосу.

Братъпривратпик готовился уже запирать ворота, когда к иим подошел Шико. Гасконец показал просверленную монету и был немедленно впущеп. Перед ним прошли два монаха; он послеЕдовал за ними и вошел в капеллу, в которой часто бывал с королем.

Генрих III всегда особенно покровительствовал СентЖеневьевскомуАббатству.

Капелла была построена в одиннадцатом или двЕиацатом столетии, и, как все капеллы того времени, имела хоры, под которыми находился склеп или подземная церковь. По этой прпчине хоры были восемью или десятью Футами выше церковнони трапезы; на хоры вели двБ боковые лестницы, между которыми была железная дверь, ведшая из трапезы в склеп; за дверью шла вииз лестница.

На хорах, занимавших боковые стороны церкви по сторонам алтаря, украшенного образом?, святой Женевьевы, работы живописца Россо, стояли статуи Кловиса и Клотильды.

Три лампы освещали капеллу; одна из них висела посреди хоров, другие две были повышены на равном друг от друга расстоянии в трапезиой.

Этот скудиыии свет прпдавал еще большую торжественность церкви, как бы удвоивая ее размеры, потому что воображение могло продолжить до бесконечности части, терявшияся во мраке.

Глаза Шико не с разу привыкли к темноте; чтоб скорее приглядеться, он стал считать монахов. Их было стодвадцать в трапезе, и двенадцать на хорах, всего стотридцатьдва человека. Двенадцать монахов, находившихся на хорах, были расставлены в ряд пред алтарем и как бы служили стражей для защиты дарохранительницы.

Шико с удовольствием заметил, что он пришел не последниии к тем, которых Горанфло называл «братьями союза». За ним вошли еще три монаха в широких серых рясах: они стали перед тем рядом, о котором мы уже упомянули.

Маленький служка, которого Шико скачала пе заметил, обошел капеллу, чтоб осмотреть, все ли были по местам; потом пошел к одному из трех монахов, прибывших после Шико, и стал чтото говорить ему.

— Нас стотридцатьшесть человек, сказал этот монах громким, звучным голосом: — это Божее число.

В то же мгповение, стодвадцать монахов, находившихся в траиезноии, разошлись и заняли места на стульях и скамьях. ИИГум тяжелых железных ъ затворов и скрип петлей, нослы шавшииися вслед за тем, возвестил о том, что запирались массивный двери.

Хотя Шико был не труслив, однако сердце его сильно забилось при этом шуми. Чтоб прииидти в себя, он сел в тени за каоедрой, откуда мог видеть трех монахов, казавшихся главными лицами этого собрания.

Им принесли кресла, и они уселись на них, точно судьи. Монахи, стоявшие за пими, не садились.

Когда шум от запиравшихся дверей и усаживанья монахов утих, ударил три раза маленький колокол.

Это был, вероятно, знак восстановления тишины, потому что при первых двух ударах раздалось продолжительное тсс!, а при третьем наступила глубокая тишина.

— Брат Moucopo, сказал тот же монах, который уже говорил: — какие ввсти принесли вы союзу из Аижу?

Два обстоятельства обратили на себя внимание НИико: первое — звучныии, громкиии голос говорившого, которому было приличнее выходить из-под забрала шлема на поли битвы, нежели из-под мопашеского капюшона в церкви; второе — имя Монсоро, недавпо появившагося при дворе, где, как мы уже сказали, он произвел неприятное впечатлите.

Монах высокого роста, в рясе с угловатыми складками, вышел из среды братий и смвлым, твердым шагом взошел на каоедру.

Шико тщетно старался рассмотрвть его лицо.

— Тем лучше, подумал он: — если я не увижу пичьего лица, то, покрайнеймерв, и моего не увидят.

— Братия, произнес человек, по первым звукам голоса которого он узнал оберегермейстера: — известия из анжуйской провинции неблагоприятиы, не потому, чтоб мы не встречали там едпномышленников, по потому что не пмвем там представителей. Распространение союза в этой провинции было возложено на барона де Меридора; по этот старец, опечаленный недавнею смертию своей дочери, преиебрег двлами святой лиги, и мы ничего не можем ожидать от него, пока он не утвшится. Что ка. сается до меня, то я приобрвл трех новых и члепов обществу и, согласно постановлению, опустил имепа их в церковную кружку. Пусть совет рвшит, могут ли эти три новые брата, — за которых я, впрочем, отввчаю как за самого себя, — сделаться членами союза.

Одобрительный ропот пробвжал по рядам монахов; брат Монсоро воротился уже на свое место, а ропот все еще не утих.

— Брат ла Гюрьер, продолжал тот же монах, который, казалось, по произволу вызывал верных: — скажите нам, что вы сделали в Париже?

Другой мопах, также с опущенным капюшоном, взошел на каеедру.

— Братия, сказал он: — всем вам известна моя преданность каеолической ввре; я на дълв доказал ее в тот день, в тот великий день, когда наша вира восторжествовала. Да, братия, с этого дня я сдБлался одним из пламеннвйших приверженцев нашего великого Генриха де Гиза, от самого г. де Бема, — да благословит его Господь! — получил приказания, которые ему угодно было дать мне, и которые я выполнял с такою ревностью, что хотел даже убить собственных постояльцов своих. Эта преданность к нашей святой вврв доставила мив надзор за кварталом, и, смвю сказать, это весьмаважное обстоятельство для нашей цвли. Благодаря званию надзирателя, я мог узнать и записать имена всВх еретиков квартала СенЖерменл'Оксерруа, котором по-прежнему содержу гостиницу, в УлицвАрбрСек, куда и приглашаю вас, о братия!.. Конечно, я уже не столько жажду крови гугенотов, как в прежния времена, но не могу скрыть от себя настоящей цели нашего святого союза.

— Надобно прислушать, подумал Шнко: — этот ла Гюрьер был, если не ошибаюсь, страшный преследователь еретиков, и он должен знать все подробности лиги...

— Говорите, говорите, произнесло несколько голосов.

Ла-Гюрьер, весьмадовольный случаем развить свои ораторския способности, которые он считал в себе врожденными, поправился, прокашлялся и продолжала:

— Если я не ошибаюсь, братия, так нас в эту минуту занимает пе одно истреблепие частных ересей. Добрый Французский народ должсп убедиться, что никогда не встретите еретиков между королями, которым суждено управлять им. Позвольте же спросить вас, братия, в каком положении дела? Франциск II, обещавший сделаться ревностным защитником веры, умер бездетен. Карл IX, бывший ревностным католиком, умер бездетен. Король Генрих III, о верованиях и двйствиях которого судить мне не подобает, — умрет, вероятно, не оставив наследника; следовательно, остается герцог анжуйский, у которого не только нет детей, но который, кроме того, весьмаслабо предан святой лиге.

Нисколько голосов, и между ними голос оберегермейстера, прервали слова оратора.

— Отчего же? Почему вы говорите, что он слабо предан? Какой повод подал принц к этому обвпнению?

— Я говорю, что он слабо предан, потому что до сих пор он не вступил еще в члены святой лиги, хотя знаменитый брат Монсоро обещал пам это от его имени.

— А кто вам говорит, что он не вступил в члены, вскричал голос Монсоро: — если я сам объявил, что представил сегодня новых члепов? Пока имена их сделаются известными, вы никого не имеете права обвинять.

— Справедливо, отвечал ла Гюрьер: — я подожду еще; но герцог анжуйский смертен; члены рода его недолговечиы, — у него нет детеии... Кто же после него вступит на престол? Самый свирепейгаий из гугенотов, ренегат, отступник, Навуходоносор!..

При этих словах, не ропот, а бешеные рукоплескания покрыли голос оратора.

— Генрих Беарнский, против которого преимущественно составлен союз паш; Генрих Беарнский, который является в то самое время в Париже, когда все воображают, что ои погряз в своих любовных интригах в По или в Тарбе!

— Он в Париже? вскричал несколько голосов: — в Париже? Не может быть!

— Он был в Париже, вскричал ла Гюрьер: — в ту самую ночь, когда была умерщвлена госпожа де Сов; он, быть можетии, и теперь еще в столице.

— Смерть Беарпцу! вскричали некоторые голоса.

— Да, конечно, смерть! закричал ла Гюрьер: — и еслнб он когда-нибудь остановился в моеии гостпннице la BelleEtoile, я ручаюсь за себя... да не остановится! В один и тот же капкап два раза не поймаешь одной и той же лисицы. Опт. остановится у кого-нибудь из своих друзей, потому что у этого еретика есть друзья. Да, братия, и число этихъто друзей мы должны стараться уменьшить повосможпости. Наш союз свят, наша лига благородна; ее освятилх, благословил, утвердилт. сам святейший папа Григорий III. Итагс я требую, чтоб вы перестали хранить паш союз втаииие; пусть падзирателям за частями и кварталами будут розданы списки, и пусть они отправляются с ними по домам приглашать добрых граждап к подписки. Те, которые подпиипут, будут нашими друзьями; те, которые откажутся, будут нашими врагами, и если вторая варооломеевская ночь окажется необходимою, мы повторим ее!

Раздался гром рукоплескаиий; потом, когда волнепие утихло, опять послышался звучный голос первого монаха, который сказал:

— Святой союз благодарит брата ла Гюрьера за его усердие и принимает предложение его к соображению; оно будет рассмотрено в высгаем совете.

Рукоплескания усилились. Ла-Гюрьер поклонился несколько раз, чтоб благодарить собрание и, сошедшн с каоедры, сель на прежнее место согбенный под громадностью торжества своего.

— Ага! подумал Шико: — я начинаю понимать дело. На православие моего приятеля Генриха III менее полагаются, пежели на православие брата его Карла IX и господ Гизов. Не удивительно! потому что сам герцог майеннский запутан в это дело. Господа Гизы хотят составить в государстве маленькое отдельное общество, начальниками которого хотят быть сами; великий Генрих, полководець, будет управлять армиеии; толстый Майеин завладеете гражданами; знамепитыии кардинал сделается главой церкви, и в одно прекрасное утро мой приятель Генрих увнднт, что у него остались одне четки, с которыми его попросят удалиться в какой-нибудь монастырь. Умно придумано! Ах да!., а герцог анжуйский? Чорт возьми, что останется герцогу анжуйскому?

— Брат Горанфло! произнес тот же монах, который вызывал уже оберегермейстера и ла Гюрьера.

Оттого ли, что он был слишком занят собственными размышлениями, или оттого, что не привык еще отвечать на имя монаха, одеждой которого завладел, но Шико не отвечал.

— Брат Горанфло! произнес служка таким резким и тоненькнм голосом, что Шико вздрогнул.

— Ого! ироговорил он: — точно женский голосок зовет брата Горанфло. Нсужели в этом почтенном собраиии участвует ц прекрасны» ноль?

— Брат Горанфло, повторил тот же тоненький голосок: — где вы?

— Ах, чорт возьми! проворчал Шико: — видь Горанфлото я; совсем из ума вои!

Потом, гнуся изо всех сил, он отвечал вслух:

— Здьсь, здьсь! Я был погружен в глубокия размышления, пробуждениые во мне речью брата ла Гюрьера, и потому не слышал, что меня звали.

Опять послышался одобрительный ропот в пользу ла Гюрьера, слова которого отзывались еще во всьх сердцах; этот ропот дал Шико время приготовиться.

Шико мог бы, скажут, не отвечать на зов главного монаха, так как всь сидьли с опущепными капюшонами. Но просим читателей вспомнить, что присутствующие были сочтены; следовательно, они знали и ждали друг друга; и отсутствие одного брата, междутт.м, как счетом вст, были тут, заставило бы их поднять капюшоны, и тогда Шико был бы в великой опасности.

Ои не колебался ни минуты, встал, поднял плечи, взошел на каеедру и еще ниже опустил капюшоп.

— Братия! сказал он, удивительновьрно подражая голосу монаха: — я, как вам известно, собиратель милостыни в этом монастырь и, следовательно, имью возможность входить во все жилища здешних прихожаи. Пользуюсь этны правом ради православной церкви.

«Братия!» продолжал он, припоминал первые слова рьчи Горанфло, прерванной так жестоко кртшким сном, которым он и теперь еще наслаждался: «братия, сегодня великий день для веры православной! Мы в домь Всевышнего, о братия, и потому будем говорить откровенно.

«Что такое Французское Королевство? Тело. Это сказал св. Августин: Omnis civitas corpus est — «Всякий град тело есть». Какое же первое условие спасенил твла? Здоровье. Чем можно сохранять здоровье тела? Осторожными кровопускаииямп в случаи избытка сил. Несомненно, что враги каоолической церкви слишком усилились, потому что мы опасаемся их: следовательно, надо еше раз пустить кровь громадному телу, называемому обществом; это повторяют мне каждый день прихожане, от которых я приношу в монастырь молоко, яиица, ветчину и деньги.»

Это начало речи Шико произвело сильное впечатльние на слушателей.

Шико обождал, чтоб одобрительный ропот, возбужденный его словами, затпх, и продолжал:

— Мн, может быть, скажут, что церковь не любит проливать крови: ecclesia abhorret sanguine, продолжал он. — Но заметьте хорошенько следующее: богослов не объясняет, к какой крови церковь питает отвращение. Я готов прозакладовать вола на яйцо, что оп говорить не о крови еретиков. И точно: Fons malus, corruptorum sanguis hereticornm autem pessimus!.. Но вот еще другой аргумент, братия: сказал «церковь». Но мы не вст. принадлежим к церкви. Брат Монсоро, который сейчас говорил так красноречиво, вьролтпо, опоясан и теперь ножом оберегермейстера. Брат ла Гюрьер ловко управляет вертелом: veru agresle, lethiferum tamen instrumentum. Я сам, о братия, я сам, ЖакъНепомюсен Горанфло, носил оружие в Шампаныи и жег гугенотов в их молельнях. Кажется, и этого было довольно с меня, чтоб попасть в рай; по внезапно в совести моей пробудилось сомнение: прежде, чем мы сожгли гугенотов, мы псмиожко ограбили их. Кажется, это испортило папи великодушный поступок... по крайней мерее, так уверял духовник мой... Вследствие этого, я поспешил постричься в монахи и, чтоб смыть с себя пятно, положенпое на меня еретиками, я с той минуты дал обвт провесть остаток дней моих в воздержании и знаться только с добрыми католиками.

Вторая часть речи оратора понравилась не менее первой, и все удивлялись, какими непостижимыми путями совершилось обращение брата Горанфло.

К одобрительному ропоту присовокупились некоторые рукоплескания. Шико скромно расклапялся во все стороны и продолжал:

— Теперь нам остается поговорить о начальииках, которых мы избрали себе, и о которых мне, недостойному жеповефицу, кажется, есть что сказать. Конечно, похвально, въособснпости осторожно, пробраться почыо, в монаипеском одеяиин, в капеллу, чтоб слышать речь брата Горанфло; по мне кажется, что этпм не должна ограничиться обязанность высоких сановников. Такая осторожность заставляет окаянных гугенотов смеяться над нами... долг справедливости заставляет сказать, что они нас не боятся, потому что они суровы на словах, храбры на деле... Я требую, чтоб и мы поступали болеедостойным образом, как люди благородные, стремящиеся... К чему мы стремимся? к истреблеиию ереси?.. Да; по тут скрываться не за чем! Не скрываться должны мы, а открыто выйти на улицу, благочестивым шествием, и пусть солнечиый свет играет на ваших блестящих оружиях!.. Зачем же мы дт.йствуем, как тати ночные?...

«Все это прекрасно, ответите вы, по кто первый подаст пример? Кто?.. Я!., я, ЖакъНепомюсен Горанфло, я, недостойный брат ордена Св. Женевьевы, скромный и покорный собиратель милостыни; я облекусь, если вам угодпо, в стальную кирассу, надену на голову шлем, возьму мушкет в руки и пойду перед добрыми католиками, хоть бы только для того, чтоб пристыдить начальников, которые скрываются, как будто бы дело шло не о защищении церкви, а о какой-нибудь трактирной ссоре!..»

Речь Шико, согласовавшаяся с мнением многих из членов лиги, невидьвших иадобности скрываться, желавших идти прямо к цели, которая, шесть лить назад, была достигнута вареоломеевскою ночью, — речь эта произвела в большей части слушателей иылкиии восторге, и они закричали в один голос:

— Вивагь! да здравствует церковь! Виват храброму брату Горанфло! Будем действовать открыто!., открыто!..

Энтузиазм был тем пламеннее, что усердие почтенного брата впервые являлось в таком свете. Ближайшие друзья дотоле считали его человеком ревностыым, без всякого сомнения, но вместе с тем осторожным, удерживаемым в границах благоразумия чувством самосохранения. Ио вдруг брат Горанфло выступил как бы в боевом вооружепии на арену из полусвита, в котором дотоле оставался... и чем неожиданнее, теме пламеннее быль восторг его приятелеии.

По несчастию или по счастию для Шико, начальники не были одного с пим мнения, и, следовательно, выгоды их требовали прекращения этого восторга. Одии из трех молчаливых мопахов наклонился к уху служки и, секунду спустя, тоненький голосок произнес трижды:

— Братия, наступил час отдыха; заседание кончено.

Монахи с шумом поднялись с своих мест и, решившись единодушно требовать в будущее заседание подтверждения предложены брата Горанфло, медленно направились к двери. Многие из них подошли к каоедре, чтоб поблагодарить собирателя милостыни, речь которого имела такой блистательный успех, когда оп сойдет вниз. Но Шико рассуди.и, что вблизи могли узнать его по голосу, могли заметить, что он был выше брата Горанфло, который, конечно, повысился в уме своих слушателей, но только морально, и потому он, поспешно преклонив колеии, притворился усердномолящимся.

Приятели уважили его внезапный экстаз и направились к выходу, разговаривая щопотом, но с жаром, чрезвычайнозабавлявшим Шико.

Однако, Шико не достигнул своей цели.

Он оставил короля Генриха III потому, что увидел герцога майеннского. Он вернулся в Париж, потому что увидел Николая Давида. Шико, как читатели уже знают, поклялся двойного местиго. Но он был человек слишкомъничтожиый, чтоб мог дерзнуть напасть на принца из лотарингского дома, а потому решился выжидать удобного случая. Совсем другое дело было с Николаем Давидом, простым нормапдеким адвокатом. Правда, и он был в свое время солдатом, по Шико мастерски владел оружием, и потому нетерпеливо ждал встречи со своим смертельпым врагом.

Шико внимательно следнл за всеми монахами, чтоб узнать долговязую, тощую Фигуру Давида; но вдруг заметил, что, при выходе, каждый монах подвергался такому же осмотру, как при вход; брат-привратник выпускал их по какомуто условленному знаку. Шико сначала нодумал, что он ошибался; по вскоре это сомнение превратилось в уверенность... холодный пот выстунил на твлв бедняка..

Брат Горанфло объяснил ему, что нужно было сделать, чтобы войти, но он забыл узнать, с помощию какого знака можно было выйти.

VIII. КЛК'Ь ШнКО, КЛК'Ь НЕВОЛЬНО ОСТАВШИИИСЯ В'Ь КАПЕЛЛЕ АББАТСТВА, УВПД'ВЛ УСЛЫШАЛЬ ВЕЩИ, ВЕЩИ, КОТОРЫЯ БЫЛО ВЕСЬМАОПАСНО

СЛЫШАТЬ И ВИДеТЬ.

Шико поспешил сойдти с каоедры и вмешался в толпу монахов, чтобы узнать какънибудь значок и добыть себе его, если было еще возможно. И точно, вытянув шею и слкдя за движениями выходивших и привратника, он увидел, что выходныии знак была монета, обрьзанная в видт. зввзды.

Монет этих было довольно в кармаие у Гасконца, но по несчастно ни одна не была обрвзапа таким странным образом, который навсегда изгонял ее из обращения.

Шико мигом понял опасность своего положепия.

Подойдя к двери и не будучи в состоянии предъявить своего значка, он был бы узнан; как шут и один из ближайших людей к королю, оп мог быть весьмаопасен братиям союза, а потому ему пришлось бы плохо. Шико понял все это и спрятался за колонну.

— Мало того, думал Шико: — что я погублю себя, но потеряю случай оказать услугу королю, к которому я, привязан, хотя и говорю ему беспрестанно дерзости. Конечно, мне теперь лучше бы воротиться в гостиницу РогаИзобилил, к брату Горанфло, но на ниит и суда нет.

рассуждая таким образом, Шико старался спрятаться за угол исповъдальни.

Минуту спустя, послышался голос служки, кричавшого с паперти:

— Всв ли вышли? Сейчас запрут двери.

Никто не отвечал. Шико вытянул вперед шею и увидел, что в часовни остались только три монаха в серых рясах.

— Ладно, сказал Шико: — лишь бы не запирали окон, так я уж выберусь.

— Осмотрим церковь, сказал служка братупривратнику.

— Ventredebiche! проворчал Шико: — я не уделю места в своем сердце этому монашку!

Брат-привратник зажег восковую свечу и вместе с привратником стал обходить церковь.

Положение Шико было чрезвычаишоонасно. Брат-привратник и служка должны пройдти мимо его и непременно заметили бы его. Шико постепенно обходил колонну померетого, как свет приближался и оставаясь такимь образом в тенн; потомь, отворив тихонко исповедальнго, вошел нее и запер собою дверь.

Брат-привратник служка прошли в четырех шагах от него, и сквозь решетку свет упал на платье Шико.

— Чорт возьми! ворчал про себя Шико:~ие вечно же брат-привратник, служка и три серые монаха останутся в церкви; когда они уйдутт., так я подставлю стулья к окну и вылезу...

— Да! выльзу... продолниал Шико, отвечая самомусебе: — вылезу на двор, а не на улицу!.. Петь, уж лучше дождаться утра... закутаюсь в рясу Горанфло и усну... нечего делать!

— Гаси лампы, сказал служка. — Пусть снаружи всё видят, что совьщание кончилось.

Привратиик, с помощию длинного гасильника, погасил обе лампы, и трапеза погрузилась в глубокий мрак.

Потом он погасил и лампу на хорах.

Только бледный луч зимнеии луны слабо освещал церковь, пробиваясь сквозь цветные стекла.

Вместе с мраком наступила и тишина.

Колокол ударил двенадцать раз.

— Ventre de biche! проворчал Шико: — в полночь, один, в церкви, приятель мой Горанфло порядочно бы струсил; но к счастью, я не такой слабой комплекции. Шико, друг мой, яслаго тебе доброй ночи и спокоииного сна!

Прошло десять мипут; глаза его стали слипаться, и он начипал погружаться в сон; уму его представлялись Фантастические образы и неясные видения, как вдруг резкий удар по медной доске лребезжа разнесся по церкви,

— Это что? спросил Шико, открыв глаза прислушиваясь.

В то же время опять засветилась лампа на хорах и синеватое пламя ее осветило прежних трех монахов, сидевших на том же месте и в той же неподвижности.

Невольный суеверный страх овладел Гаскопцем; не смотря на всю свою храбрость, он принадлежал к своей эпохе, а в его время верили Фантастическим преданиям и страгаиым легендам.

Он сотворил крестпое зпамение и произнес шепотом:

— Vade relro, satanas!

Еслиб видьиие было адское, еслиб все представлявшееся глазам Шико было дьявольское навождение, то оно непременно исчезло бы поели слов Шико; но так как монахи остались на своих мт.стах, вопреки vade retro, то Гасконец стал думать, что видит вещи весьмаестественные, и хотя не настоящих мопаховт, то покраиинеймерг живых людей.

Не смотря на это, дроже человека пробуждающегося, смвшанная с трепетом человека боящагося, пробежала по телу Шико.

Секуиду спустя, одна плита пола медленно поднялась и остановилась, бсз всякой видимой посторонней опоры, на собственном своем узком осповании. В отверстии показался сперва серый капюшоп, потом явился целый монах, который, медленно поднявшись, вступил на пол; за ним плита медленно закрылась.

При этом зрилищ, Шико перестал верить в дъйствитель пость своего заклинания. Волосы поднялись дыбом на голове его, и он вообразил, что все приоры, аббаты и старшины Монастырясв.Женевьевы, начиная с Опта, умершого в 533 году, и до Пьерра Будена», предшественника настоящого начальника, восстанут из своих гробов, находившихся в склепе.

Но сомньние его было непродолжительно.

— Брат Монсоро, сказал один из трех монахов появившемуся столь странным образом: — прибыл ли тот, кого мы ждем?

— Он ждет приказания войти, отвечал тот, к кому обращался вопрос.

— Отворите ему дверь, и пусть он воиидет.

— Ого! подумал Шико: — кажется, комедиято в двух дийствиях, а я видел только первое. Два действия! шутка!..

И, несмотря на то, что Гасконец шутил с самим собою, он не мог, однако, преодолеть невольного трепета, от которого ему казалось, что вся скамья, гдб сидел он, была обита острыми иглами.

Брать Монсоро приблизился к трапезв и отворил железную дверь, находившуюся между двумя лестницами, ведшими на хоры.

В то же время, мопах, сидевший на хорах между двумя другими, опустиль свони капюшон и открыл таким образом широкиии шрам, благородный знак, по которому Парижане узнавали с таким восторгом того, кто слыл уже геросм католиков, не сделавшись еще пх мученнком.

— Знаменитый Генрих де Гпз, подумал Шико: — а мой приятель воображает, что он занят осадой ЛаШаритё. А! теперь я все понимаю. Тот, который сидит по правую сторону, должен быть кардинал лотарипгский, по левую — мой закадычный друг, герцог майеннский; но гдии же, чорт его возьми, Николай Давид?

И точно, в то же мгновение, как бы для подтвержденил мпения Шико, капюшоны других двух мопахов опустились назад, открыв с одной стороны умное лицо, шйрокий лоб и проницательный взор знаменитого кардинала, а с другой гораздоменее благородное и выразительное лицо герцога майенпского.

— Ага! узнал я вас, подумал Шико: — теперь посмотрим, что ты будешь делать; послеупиаем, что ты скажешь.

Ве это самое время, Монсоро подошел к железной двери.

— Полагали ли вы, что он прийдет? спросил человек с шрамом своего брата, "кардинала.

— Не только полагал, но был в том так уверен, что взял с собою все, что нужно для помазания мгром.

И Шико, сидевший так близко, что легко мог все слышать и видьть, заметил, как слабый свет лампы блеснул на золотом ящичк с выпуклыми украшепиями.

— Кажется, они хотят помазать когото на царство. — Как это хорошо; мне уже давно хотелось видеть такую церемонно!

Между тем, человек двадцать монахов, скрытые под большими капюшонами, вошли в жельзную дверь и заняли места в трапезной. Один из них вогаел вслед за графом де Монсоро и встал на правую сторону трех братьев, на хорах.

Служка опять явился, почтительно выслушал приказания Генриха де Гиза и исчез.

Герцог де Гиз окинул взором собрание, которое было в шесть раз малочисленнее первого и, вероятно, состояло только из избрапных; увизрившись, что вст, не только слушали его, но с нетерптшием ожидали, чтоб он заговорил, он сказал:

— Друзья, время дорого, и я пойду прямо к целп. Полагаю, что вы были в первом собрании, и потому слышали, что некоторые из членов лиги обвиняют равнолушии и даже в нерасположении одного из главнейших между нами, принца самого приближепного к трону. Наступила минута выказать этому принцу все наше участие и уважение. Вы сами услышите его, и, как люди, стремящиеся к первой цьли святой лиги, будете сами судить о том, справедливы ли упреки и обвинения в равнодушии, холодности и бездвйствии, высказанные сейчас одним из братьев святой лиги, которому мы не сочли нужным открывать нашей тайны, — а именно Горанфлд.

При этом имени, произнесенном герцогом де Гизом с выражением, свидвтельствовавшем нерасположении к бедпому женовефицу, Шико не мог удержаться от внутреннего смеха, который хотя не был громким, но не менее того был пеприличен, судя по важности лиц, возбуждавших его.

— Братья, продолжал герцог: — принц, содействия которого мы желали и надьялись — здесь!

Вс взоры с любопытством обратились к монаху, стоявшему по правую сторону трех братьев. «

— Ваше высочество, сказал герцог де Гиз, обратившись к тому, на которого в эту минуту было обращено общее внимание: — мне кажется, что водя Господа теперь несомненпа; так как вы согласились присоединиться к нам, то наше дело должно быть правое. Позвольте же попросить ваше высочество поднять капюшоне, чтоб ваши приверженцы могли собственными глазами убедиться ве нсполиенип даишого им обещанил... обещания столь лестиого, что им трудно было поверить ему.

Таинственное лицо, к которому обращался Генрихе де Гиз, откинуло капюшоне пазаде, и Шико, ожидавший увидеть поде рясой какого-нибудь лотарнигского неизвестного принца, се изумленисм увидел лицо герцога анжуйского; оно было таке бледно, что при сииеиатом свете' лампады казалось высечениыме из мрамора.

— Наше братеце анжуиискиии! подумал Шико: — неужто он не перестанете играть чужими головами в чужия короны?

— Да здравствует его высочество герцоге анжуйский! вскричали все присутствующие.

Франсуа побледиеле более прежнего.

— Не боитесь, ваше высочество, шепнуле ему Генрих де Гизе: — в капелле нет ни одного липшего человека, а двери крепко заперты.

— Разумеется, подумал Шико.

— Братья, сказал граф де Монсоро: — его высочество желаете вам сказать несколько слове.

— Пусть говорит, пусть говорить! вскричали остальные: — мы слугааем.

Три лотарннгские принца обратились к герцогу анжуйскому поклонились ему.

Герцог анжуйский оперся на спинку скамьи; казалось, он готов был упасть.

— Господа, сказал ь оп таким глухим и дрожащнм голосом, что сначала было трудно разелышать его: — госиода, я верю, что Господь обратил на нас свой милостивый взоре, и что, рано ли, поздно ли, Он положите конець смутаме и беспорядкам, которые суть следствия безразеудиого людского чсстолюбия.

Начало речи герцога было так же темно, как мрачен был его характер; все в молчапии ожидали, чтоб речь его высочества прояснилась несколько, и чтоб можно было судить о ней.

Герцог продолжале болеетвердым голосоме:

— Я саме бросиле взоре на этот мир и, не будучи в состоянии окинуть всю поверхность его своим слабыме взглядоме, остановвле его на Франции. Что же увиделе я тогда ве этом королевстве? Святая вера Христова поколеблена ве своеме основании, и истинные слуги Божии рассеяны и изгнаны. Тогда я измериле глубину бездны, уже разверстой ересями, потрясающими верования поде предлогоме быть угодными Господу, и душа моя погрузилась ве печаль и сетование...

Одобрительный ропоте пробежал по собранно.

Герцог высказал свое сочувствие к страданиям церкви, что почти равнялось объявлению войны виповннкам этнх страданин.

— Посреди это» глубокой горести, продолжал прпиц: — я услышал, что мпогие благородные дворяне, благочестивые люди и приверженные к обычаям наших предков, приняли на себя попечение обь утвсржденин погсолеблепного алтаря. Я бросил вокруг себя грустный взгляд, и мне показалось, что наступил узке день страшиого суда, что Господь отдвлнл уже избрапныхти от отчужденных. С однони стороны, были последние, и я с ужасом отдалился от нихт.; с другой стороны были избранные, и я бросился в их объятия... Братия, я с вами!

— Очень хорошо! произнес Шико тихим голосом.

Но предосторожность его была напрасна: он мог бы закричать во все горло, и всетаки никто бы не услышал его: так шумны были клики и рукоплескания, раздавшияся под сводами церкви поелв слов герцога.

Три лотарингские принца первые подали знакт. к этому шуму; потом кардинал, стоявшиии ближе других к герцогу, ступил еще шаг к нему и сказал:

— Добровольно ли вы пришли к нам, принц?

— Совершеннодобровольно.

— Кто открыл вам нашу святую таиину?

— Друг мой, усердный привержеиец католической вт.ры, граф де Монсоро.

— Так как вы теперь из наших, сказал герцог де Гиз: — то благоволите, ваше высочество, объявить нам, что вы намерепы сделать для блага религии и святони лиги?

— Я намт.рен исполнять все требования римскокатолическое апостолическони религии, отвечал новопосвященный.

— Ventre de biche! проворчал Шико: — охота асе людям окруисать себя таинственностью, чтоб твердить подобные глупости! Что бы им идти прямо к Генриху III? Он охотно вступпл бы в союз их. Ведь ироцессии, бичевания, истреблеиие ереси — его любимые занятил!.. Чудаки, право! СогЬоеиП Добрый герцог анжуйский так растрогал меня, что мне хочется вындти из нсповвдальни и оросить этпх господ, чтоб они припяли и меня в свою лигу! Продолжай, достойный брат моего благоприятеля, продолжай! Это оченьпохвально!..

И герцог анжуйский, как бы угадав мысли Шико, продолжал в самом деле.

— Но, сказал он: — благородные дворяне должны имвть цВлию не одни интересы религии. Я вижу еще другую цель.

— Говори, анжуйский, говори! говорил Шико про себя: — я тоже дворянин, и надеюсь — благородный; елвдовательно, цвль твоя касается и до меня.

— Ваше высочество, сказал кардинал де Гиз: — мы с глубочайшим вниманием готовы вас слушать.

— Тем более, что слова ваши пробуждают надежду в наилих сердцах, прибавил герцог майениский.

— Так я объяснюсь, сказал герцог анжунский, устремвв беспокоиный взгляд в мрачный конец капеллы, как бы для того, чтоб удостовериться, не услышат ли его слов уши, иедостоииные их слышать.

Грао де Монсоро понял беспокойство принца и успокоил его улыбкой и выразительным взглядом.

— Всякиии дворянип должен сперва помышлять о Боге, а потом... при послевдних словах герцог анжунский невольно понизил голос.

— Потом о короле, пробормотал Шико; — старая пвспя!

— Потом об отечестве, сказал герцог анжунский: — и он спрашнвает себя, точно ли отчизна его наслаждается тою честию и тем благосостоянием, которых она заслуживает...

— И так, я спрашивою себя, продолжал герцог анжунский, угловатый скулы которого мало-помалу оживлялись лихородочвым румянцем: — я спрашиваю себя пользуется ли моя отчизна тем спокойствием и счастием, которых заслуживает прекрасная, чудная страна, называемая Францией, и — вижу с горестию, что нет.

«И точно, братия! самый разнообразные, могущественный власти и партии терзают государство. По слабости высшей воли, которая забывает, что она должна над всвм господствовать для блага своих подданных и только изредка, и то всегда некстати, принимается за энергическия двйствия, которые, поэтому самому, производят только вред, — по слабости этой воли мы смело можем обвинить в злополучном положении Франции только ее... правителя!...

«Но, братия, обвинять не значит утверждать.

«Хотя мы не знаем настоящего источника зла, а только подозрвваем его, — но зло, одиакоаа, существуете.. Если виновник этого зла и не король, так виновны мнимые друзья, его окружающие, а потому я должен был, как истинный, вврный служитель церкви и престола, присоединиться к тем, которые всвми способами стремятся истреблять еретиков и ковариых соввтников. Вот, господа, чему и я хочу содействовать всеми силами; вот почему и я присоединяюсь к лиге.»

— Ого! подумал Шико с изумлением: — одно ушко выказалось, да только не ослиное, как я думал сперва, а лисье.

Эта речь герцога анжуйского, — показавшаяся, быть может, нвсколькодлинною нашим читателям, незнакомым с политикой того века, — так сильно возбудила участие слушателей, что почти все приблизились к принцу, чтоб не проронить ни одного елова из рвчи, произносимой более и более глухимх, неявственным голосомг, по мере того, как смысл ее становился яснее.

Зрвлище было любопытное. Толпа из двадцатипяти или тридцати слушателей, с откинутыми капюшонами, оставлявшими незакрытыми благородный, смвлые физиономии, на которых было написано сильное любопытство, группировалась вокруг принца была освещаема бледным светом едпнствепной лампы.

Остальная часть церкви, как бы чуждая драмы, разыгрывавшейся на одной точкв, была погружена в глубокий, непроницаемый мрак.

Посреди группы видно было бледное лицо герцога анжуйси; аго, со впалыми глазами ртом, походившим на челюсть черепа.

— Ваше высочество, сказал герцог де Гиз: — благодаря вас за произнесенпые слова, осмйлюсь прибавить, что вы окружены людьми преданными не только изложенным вами правилам, но и особ вашего высочества, в чем последствия этого совещания внолне убвдят вас.

Герцог анжуйский поклонился и, подняв голову, окпнул собрание беспокойным взором.

— Ваше высочество, сказал кардипал, от которого не ускользнул взгляд принца: — если вы еще опасаетесь, так надеюсь, что одни имена окружающих вас могут ручаться за верность и преданность их. Вог губернатор д'Онис, д'Аптраг младший, де Риберак и де Ливаро, молодые дворяне, знакомые вашему высочеству; вот еще видам кастильйонский, барон де Люсиньян, господа Крюсё и Леклер, — все люди, убежденные в благоразумии вашего высочества и счастливые тем, что служат святой религии и престолу под вашим начальством. Следовательно, мы вен с признательностью готовы принять повеления вашего высочества.

Герцог анжуйский не мог скрыть движения гордости. Надменные Гизы, которых он никогда не мог подчинить волт. своей, теперь сами говорили о повиновении.

— По происхождению своему и уму, сказал герцог майеннский: — вы естественный начальник святого союза, и от вашего высочества мы должны узнать, как поступать с теми ложными друзьями короля, о которых вы сейчас изволили говорить.

— Это весьмапросто, отвечал герцог с тем лихорадочным одушевлением, которое в людях малодушных замииняет мужество: — когда чужеядные и ядовитые растения ростут в полб и вредят полезным растениям, их должно истреблять. Король окружен не друзьями, но льстецами, которые губят его и подают примвр ужасной, позорной жизни!

— Правда, сказал герцог де Гиз мрачным голосом.

— Притом же, эти льстецы, прибавшгь кардинад: — препятствугот нам, истинным друзьям его высочества, имиить доступ к престолу, принадлежащий нам по праву.

— А потому, внезапно вскричал герцог майеннский — пусть простые члены лиги заботятся о пользе церкви. Служа церкви, они будут угождать только члеиам ее. Мы же будсм делать свое! Есть люди, мегаающие памь, оскорбляюицие нас и игеоказывагощие должного уважения принцу, которому мы душевно преданы и которого избрали своим начальпиком.

Лицо герцога анжуйского покрылось краской.

— Истребим, продолжал Майепн: — истребимт. до поелт.дняго эту окаянную сволочь, которую король обогащает нам же во вред! Пусть только каждыии из нас возьмст на себя отправить на тот свет хоть одного. Нас здесь тридцать чсловик, сочтем врагов.

— Это благоразумно, сказал герцог анжуйскин: — и вы, мосьё де Майеин, уже еделали свое.

— Что сделано, то не в счет, отвечал герцог майеннский.

— Однако вы должны оставить и на нашу долю нькоторых, сказал д'Антраг. — Я беру на себя Келюса.

— Я Можирона, сказал Ливаро.

— Я Шомберга, сказал Риберак.

— Хорошо, хорошо! вскричал герцог:~не забывайте, что у меня остается еще Бюсси, мони храбрый Бюсси, который возьмет на свою долю нискольких.

— А мы? а мы? кричали другие.

Граф де Монсоро выступил вперед.

— Ага! оберъегермейстер пришел просить свою долю, проговорил Шико, который, видя, какой оборот принимали дела, уже не смеялся.

Но он ошибался насчет графа де Монсоро.

— Господа, сказал последпий: — прошу позволелия сказать нисколько слов. Мы люди смьлые, решителыиые, а между тем боимся откровенно говорить друг с другом. Мы люди рассудительные, а междутиим останавливаемся на пустяках. Будьте же, господа, посмелиие, порешительнъе, пооткровениее. Дело идет не о миньнонах короля Генриха и не о том, что мы не имизем к нему доступа...

— О чем же? проговорил Щикб, приставив к уху руку, в видг. акустической трубы, чтоб не проронить ни одного слова.

— Говори же скорее, о чем? я жду.

— Нас теперь запимает затруднительное, невыносимое положеиие, в котором мы находимся. Власть, которая нами управляет недостойна Французского дворянства: что значат религиозные комедии, безсилие и оргии, щедрость на празднества, заставляющия с сожальнием улыбаться всю Европу, скупость ко всему, что относится к войне и искусствам? Подобное поведение происходит!, не от неведеиия, не от малодушия, а от расстройства умственных сил!

Могильная тишина наступила за словами оберегермейстера.

Впечатление, произведенное ими, было тем глубже, что каждый втайне твердил слова, произнесенные им вслух, так что все вздрогнули, как бы услыгаав отголосок. собственного своего мнения, собственного своего убеждеиия.

Граф де Монсоро, очень хорошо понимавший, что молчание это было следствием общого согласия, продолжал:

— Неужели мы должны терпеть сумасшедшего, малодушного и праздного короля, когда Испания зажигает свои костры, когда в Гсрмапин, в древних монастырях, пробуждаются ересеначальники, когда непоколебимая политика Англии отсекает головы? Все эти нации со славою стремятся кх чемунибудь? Мы же находимся в нрезренном, позорпом усыплении! Простите мне., господа, что я дерзаю говорить это въприсутствии великого принца. Вот уже четыре года, как нами управляешь не король, а монах!...

При этих словах, энтузиазм присутствующих, искусно подготовленный и воздерживаемый въпродолжении целого часа осторояшым дпйствием начальников, разразился с такою силою, что никто не узнал бы в этом пылком порыве прежних холодных и рассудительных союзников.

— Не хотим более Генриха! кричали вел: — дайте пам в начальники дворянина, королявоина, тирана, если нужно, но не хотим монаха!

— Господа, господа! сказал лицемерно герцог анжуйский: — пощадите, умоляю вас, моего брата, который ошибается или которого обманывают. Позвольте мне надеяться, что наши умные советы и благодетельное вмешательство могущества лиги наставят его на путь истинный.

— Шипит, змея, шипит! ворчал Шико.

— Ваше высочество, сказал герцог де Гиз: — изволили выслушать искреннее выражение мнения нашего общества. Нет, здесь идет дело о союзе против Беарнца, пугалища глупцов, не о лиги для поддержания прав церкви, которая сама сумеет поддержать их лучше нас; мы заботимся о том, чтоб вывести Французское дворянство из постыдиого положения, в котором оно находится. Долго удерживало нас уважение к вашему высочеству; долго мысль о привязанности вашего высочества к своим родным удерживала нас в границах скрытности. Теперь вы все узнали, а потому услышите цель настоящего засвдания лиги....

— Что вы говорите, герцог? спросил принц с беспокойством.

— Ваше высочество, продолжал герцог де Гиз: — мы собрались не для того, чтоб вступать в богословские диспуты, а для того, чтоб действовать и действовать решительно. Сегодня мы избирали начальника, способного обогатить дворянство франции; а так как у древних Фрапков существовал обычай делать подарок избираемому начальнику, то мы предлагаем начальнику, избранному нами...

Все сердца забились; но сильнее других забилось сердце герцога. Однако, он оставался нем и неподвижен... только страшная бледность изменяла его волнению.

— Господа, продолжал герцог дсГиз взяв со скамьи подняв над головоео принца чтото тяжелое: — вот подарок, который я, от имени всех, подношу принцу.

— Корона! вскричал герцог, схватившись за спинку скамьи, чтоб не упасть: — корона мне?

— Виват Франциску III! вскричали дворяне, обнажая шпаги.

Глухо, страшно раздавалось это восклицание под тяжелыми сводами церкви.

— Мне?.. мне? говорил принц, дрожа от радости и страха: — мне?.. Но это невозможно!.. Брат мои еще жив!... Брат мони помазанник Господа!

— Мы ждем, сказал герцог де Гиз: — чтоб суд Божий был произнесен...

— О, господа! произнес слабым голосом принц: — пощадите!

— Ваше высочество, сказал кардинал: — мы уважаем вашу братнюю любовь; но вот наш отвъг на ваше замечание: Генрих III был помазанник Божиии, но я, по дарованной, мне свыше власти, отрвшил его: не ои, а вы теперь избранвик Божий!.. Этот храм так же важеи, как реймский собор, потому что в нем хранятся мощи святой Женевьевы, покровительницы Парижа; здесь было погребено твло Кловиса, первого христианского короля... И в этом святом храмв, перед статуей истинного основателя Французской Монархии, я, один из саповников церкви, имеющий полное право надеяться быть современем главой ее, провозглашаю вас королем и помажу на царство святым миром, присланным!, папою Григорием XIII! Ваше высочество, назовите будущего реймского архиепнскопа, назовите вашего коннетабля, и через минуту вы будете королем, и брат вашь Генрих будет ировозглашен незаконным владвтелем престола, если откажется уступить вам его добровольно! Служка, зажги свечи на алтарь!

И в одно мгновение служка, ожидавший, повидимому, этого приказания, зажег свечи алтаря.

Ярко осветился алтарь, и всв увидели на нем митру, осыпанную драгоценными каменьями, меч с гербом Франции. То была архиепископская митра... то был меч коннетабля...

И в то же время под сводами пронесся звук органа, заигравшего Veni Creator.

Эта ЭФФектная развязка, подготовленная тремя лотарингскими принцами и которой не ожидал сам герцог анжуйский, произвела глубокое впечатление на присутствующих. Сильные воспламенились, слабые стали сильными. Герцог анжуйский поднял голову и шагом болеетвердым, нежели можно было ожидать, пошел к алтарю, в правую руку взял митру, в левую меч и, возвратившись к герцогу и кврдиналу, которые ожидали этой чести, возложил митру на кардинала и вручил меч герцогу. Единодушпые рукоплескания приветствовали этот решительный и тем более неожиданный поступок, что всем был известен нерешительный характер принца. — Господа, сказал герцог присутствующим: — пусть герцог майеннскиии запишет ваши имена: в тот день, когда я сделаюсь королем, вы все будете кавалерами ордена. Рукоплескания усилились, и все присутствующее поочередно стали подходить к герцогу майеннскому. — Mordieu! подумал Шико: — вот славная екказия получить голубую лепту: стоить только показатьсяи Но не покажусь — я презираю суетность! — Теперь к алтарю, ваше величество, сказал кардипал де Гиз. — Мосьё де Монсоро, вы полковник; господа де Риберак д'Антраг — капитаны, деи/Ииваро — «знтепант моей стражи, займите на хорах места, которые принадлежать вам по чинам, которые я вам жалую. Каждый из названных занял место, которое в настоящей коронации принадлежало бы им. — Господа, сказал герцог, обращаясь к прочим: — каждый из вас может просить у меня чего угодно; я постараюсь удовлетворить всех. Между тем, кардипал ушел за дарохранительницу и воротился оттуда в полном облачении, неся в руках чашу с миром. Служка, по данному знаку, припес евангелие и крест. Кардинал взял и то и другое, положил крест на евангелие и подал их принцу, который положил на них руку. — Пред лицом Бога, сказал принц: — обещаю моему народу уважать и защищать права святой веры нашей, как следует христианскому королю и старшему сыну церкви. Да поможет мне Господь и святое евангелие! — Амипь! отвечали в один голос все присутствующие. — Аминь! повторил как бы отголосок в глубине церкви. Герцог де Гиз, исполнявший, как мы уже сказали, должность коннетабля, подошел к алтарю и положил на него свой меч. Кардинал благословил его, выиул из пожен, взял за лезвеё и подал Франциску, который прпнял его за рукоять. — Государь, сказал кардинал: — припмите этот меч вместе с благословением Господа; пусть этот меч, силою Святого Духа, послеужит вам на защиту о'т врагов и на покровительство святой церкви государства, вам вввряемого. Приймите этот меч, чтоб, с помощию его, творить суд и расправу, защищать вдоигь и сирот и уничтожать беспорядки; царствуйте со славою и доблестно, чтоб удостоиться царствовать с тем, которого вы заменяете на земле и которого царствию не будет конца! Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь.

Герцог опустпл меч таким образом, что острие его касалось пола, и через минуту опять отдал его герцогу де Гизу.

Служка принес подушку и положил ее пред герцогом анжуиискил, который преклонил на ней колено.

Потом кардинал открыл маленькую золотую шкатулку и острием золотой иглы извлек из нея частицу святого мира, которую положил на дискос.

Взяв дискос в левую руку, он произнес над герцогом две молитвы.

Потом, взяв святой елей болыним перстом, оп сотворил им крестное знамение на голове принца, говоря:

— Ungo te in regem de oleo sanctificalo, in nomine Patris et Filii et SpiritusSancti.

Вслед за т'бм, служка стер елей платком, вышитым золотом.

Тогда кардинал взял в обв руки корону и опустил ее на голову принца, не выпуская, однако, из рук. Герцоги де Гиз и де Майенн приблизились и с обеих сторон взялись за корону.

И кардинал, поддерживая ее одною лъвою рукою, сказал, благословляя принца правою:

— Господь венчает тя венцом славы и правосудия.

Потом, отняв и левую руку, произнес:

— Прийми сей вБнец во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Корона опустилась на голову бледного и дрожавшого вст.ми членами герцога анжуйского, и в то нее мгновение он инстинктивно схватился за нее руками...

Служка прозвонил, и все присутствующие преклонили головы...

Но вскори они опять подняли их, обнажили шпаги и вскричали:

— Да здравствует король Франциск III!

— Ваше величество, сказал кардинал герцогу анжуйскому: — с этой минуты вы царствуете над Фрапциею, потому что вас венчал представитель самого папы Григория XIII.

— Venire de biche! проворчал Шико: — преинтересное зрилище! Спасибо им... удружили! все показали.

— Господа, сказал герцог анжуйский с гордостью и величием: — я никогда не забуду имен тридцати дворян, которые первые сочли меня достойным царствовать над ними... Прощайте, господа, да хранит вас Бог!

Кардинал и герцог де Гиз поклонились; но Шико, смотръвпиип на них с боку, заметил, что пока герцог майеннский провожал нового короля, братья поменялись иронической улыбкой.

— Ой, ой, ой! Это еще что значит? подумал Гасконец: — и что за игра, когда всв плутуют?

Между тем, герцог ушел в железную дверь, ведшую в склеи, куда за ним последовали все присутствовавплие, исключая трех братьев, которые вошли в трапезную, пока брат-привратник гасил свечи на алтарв.

Служка затворил жельзную дверь, и церковь опять была освьщена только одною лампою, которая, подобно символу, непостижимому массе, говорила избранным о чем-то таинственном...

IX. Как Шико, Шико, думая заняться истоичей, Какдумая заняться нроходил курс ГЕНВАЛО ПИ.

Шико встал в исповвдальнв, чтоб поразмяться. Он мог надвяться, что это заседание было последнее; а так как было уже около двух часов пополуночи, то он хотел уже устроиться, чтоб лучше уснуть.

Но, кти величайшему изумленно его, когда всв двери были заперты, три лотарннгские принца вышли нз трапезной; только теперь они скинули с себя монашеское одвяние и явились в обыкновенных!» свонх костюмах.

В то же время, при пояиленип их, служка засмвялся так громко и весело, что и Шико не мог удержаться от смвха, сам не зная, чему смьется.

Герцог майеннский поспг.шно нодошел к лвстнице.

— Не смвйтесь так громко, сестра, сказал он: — они только что вышли и могут вас услышать. ' — Сестра? подумал Шико с цовым изумлением: — неужто этот монашек женщина?

И точно, служка откинул назад свой капюшон и открыл преумное и премилое женское личико.

У нея были черные глаза, блиставшие лукавством, но в серьёзный минуты принимавшие грозное выражение.

У пел был алый, прелестный ротвк; пос прекрасноочерченный, кругленький подбородок, оканчивавши правильный овал нвсколькоблвдного лица, на котором ярко отделялись черные брови.

Это была сестра Гизов, мадам де Монпансьё, опасная сирена, искусно умевшая скрыть под тяжелой монашеской одеждой негого, и некрасивую Форму правой ноги, заставлявшую ее слегка хромать.

Благодаря этим несовершенствами, ве тел этой женщины, которую Господь иаделил лицом ангела, поселилась душа демона.

Шико часто видал ее при двори королевы ЛуизыВодемонской, ее кузины, и понял всю тайну предшествовавших сцен.

— Ах! братецъкардинал, говорила герцогиня, не переставая хохотать: — а он подставлял голову! Фи! Как он был нехорошь в корон!

— Все равно, сказал герцогт.: — мы достигли того, что нам было нужно, и Франсуа теперь не отступится. Монсоро, у которого, вероятно, были свои тайиые, мрачные причины, довел нас до этого, и теперь мы уверены, что он не отступится от нас, как от ла Моля и Коконна, когда их повели на эшэфот.

— О! отвечал герцог майеннский: — принцам нашего рода далеко до этой дороги.

Шико понял, что с герцогом анжуииским сыграли комедию, и так как ов ненавиднл принца, то за эту мистификацию охотно поцеловал бы Гизов, исключая, однако, Майенна, за которого он поцеловал бы два раза герцогиню де Монпансьё.

— Но возвратимтесь к делам, сказал кардинал. — Все крепко заперто, не правда ли?

— Все, все! отвечала герцогиня: — впрочем, можно посмотреть.

— Нет, сказал герцог: — вы, доляшобыть, устали, мой миленький служка.

— Напротив, мне было слишкомъвесело.

— Майенн, вы говорите, что он здесь? спросил герцог.

— Да.

— Но я не видал его.

— Еще бы! Он спрятан.

Шико перестал смеяться.

— Где. же? спросил герцог де Гиз.

— В исповвдальне.

Эти слова раздались в ушах Шико как сто тысяч труб апокалипсиса.

— Кто спрятан в исповедальне? ворчал он, задрожав: — ventre de biche! Каягется, я один здбсь!

— Следовательно, он все видсл, все слышал? спросил герцог.

— Так что же? Он в наших руках.

— Приведите его, Майенн.

Майенн согаел с лестницы, осмотрелся и пошел прямо к исповедальне, в которой сидел наш Гасконец.

Щикб был храбр; но в этот раз холодпый пот выступил на лбу его, и он так задрожад, что зубы застучали во рту его.

—.Однако, думал он, стараясь высвободить шпагу нзъпод широкого платья монаха: — я не хочу умереть, как собака, в этом ящик. Пойду на встречу смерти, ventre de biche! А так как представляется удобный случай, так прежде убью Майепна, а потом умру сам.

И, чтоб привести в исполнение это мужественное намерение, Шико, схватившись за рукоятку шпаги, хотел уже отдернуть задвижку, когда послышался голос герцогини:

— Не в этой, Майенн, не в этой! сказала она: — в другой, налево.

— А! в другой, сказал герцог, протягивавший уже руку к двери; он скоро повернулся и пошел к противоположной исповьдальн.

— Уф! произнес Гасконец с глубоким вздохом, которому позавидовал бы сам Горанфло: — хорошо, что она предупредила кровопролитие... Да койчорт сидит там?

— Выходи, Николай Давид, сказал Майенн: — мы одни.

— Я здесь, ваша светлость, отвйчал человиж, выходивший из исповедальни.

— А! дружок, тебято и не доставало! проворчал Гасконец: — я тебя везде искал и нахожу в то самое время, когда перестал искать,

— Ты все слышал, все видел, не правда ли? спросил герцог де Гиз.

— Я не проронил пи одного слова, не иропустил ни одного обстоятельства; будьте спокойпы, ваша свьтлость.

— Следовательно, ты можешь все передать его святейшеству Григорию XIII? спросил опять де Гиз.

— Все, до одного слова.

— Брат мой, де Майепн, говорит, что ты сделал чудеса для нас. рассказывай лее, что ты сделал?

Кардииал и герцогиня приблизились с любопытством ь. Три принца и сестра составили одну группу.

Николай Давид стоял в трех шагах от них, вполне освещенный пламенем лампы.

— Я сделал, что обыцал, ваша светлость, отвечал Николай Давид: — тоесть, я нашел средство возвесть вас на престол Франции, без споров и препятствий.

— И они лезут на престол! подумал Шико. — Сколько же у нас будет королей?

Читатели видят, что храбрый Шико опять повеселел. Эта веселость происходила от трех причин:

Вопервых, он спасся неожиданным образом от страшной опасности; во-вторых, он открыл заговор; в-третьих, по этому самому заговору, он нашел средство отмстить своим двум злъйшим врагам: герцогу майеннскому и адвокату Николаю Давиду.

— Милый Горанфло, проговорил он, когда привел в порядок все свои мысли: — какой же ужин я тебе задам завтра за то, что ты одолжил мне свое платье! уж угощу!

— Если средство твое слиткомърешительно, так я отказываюсь от него, сказал Генрих де Гизе. — Я не хочу иметь на гнет, всех королей христианского мира, царствующих но праву наследства.

— Я все предусмотрел ваша светлость, отвечале адвокагь, поклонившись герцогу и с уверенностью взглянуве на триумвират. — Я не только умею ловко владеть шпагой, как говорят мои враги, желавшие лишить меня доверенности вашей светлости: я изучил7 все богословския и горидическия книги, как ученый правоведе; я разобрал все летописи и все законы, и из них извлек все то, что наме нуято. Главное дело — доказать ваши права на престоле и законность этих праве; это мне удалось, ваша светлость, и я открыле, что вы законные наследники, мсигдутем, как дом Валуа принадлежите к отрасли, незаконно владеющей престолом...

Уверенность, се которою Николай Давиде произнес эту небольшую речь, силыио обрадовала герцогиню де Моппансьё, внушила большое любопытство кардиналу и де Мапенну, и вызвала улыбку на строгое лицо герцога де Гиза.

— Трудно однако доказать, сказал оп: — чтоб лотарингский дом, не смотря на свое высокое происхождение, мог оспоривать первенство у дома Валуа.

— Это доказано, ваша светлость, отвечале Николай, приподняв длинное монашеское платье и выташив изеподе него большой лист пергамента. В то же время можио было заметить, что он был вооружен.

Герцоге взял пергамент из рук Николая Давида.

— Что это? спросил он.

— Родословное древо лотарингского дома.

— Ведущего свой род от...?

— От Карла Великого, ваша светлость.

— От Карла Великого! вскричали братья с недоверчивостью, но вместе с невольною радостию: — не может быть. Первый лотарингскиии герцоге был современник Карла Великого, назывался Раньё, но не был родственником этого великого императора.

— Погодите, ваша светлость, сказал Николай: — позвольте вам заметить, что я пе прибег бы к тому доказательству, которое можио опровергнуть и уничтожить с первого слова. Что вам нужно? Процесс, добрый процессе, который длился бы долго, занял бы парламеит и народ, чтоб, во время его, вам можно было склонить на свою сторону не народ, — оп ваш, — но парламент. Итак, извольте взгляпуть, ваша светлость: я поступил как следуете; вопервых:

«Раиье, первый герцог лотарингский, современник Карла Великого.

«Гильбер, сын его, современник ЛудовикаКроткого.

«Генрих, сын Гильбера, современник КарлаЛысого.

— Но... прервал его герцог де Гиз.

— Потериите, ваша светлость; ссиичас увидите. Извольте прислушать. Бона...

— Да, сказал герцог: — Бона, дочь Рисина, второго сына Ранье.

— Прекрасно, отвечал адвокат: — в супружестве... с кем?

— Кто? Бона?

— Да.

— С Карлом Лотарингским, сыном Лудовика VI, королем Франции.

— С Карлом Лотарингским, сыном Лудовика VI, королем Франции, повторил Давид, — Теперь извольте прибавить: братом Лотаря, лишенного престола Франции незаконным владетелем ГугомхКапетом.

— О! произнесли вместе герцог маииеннский и кардинал.

— Продолжаии, сказал Генрих де Гиз: — я начинаю понимать.

— Карл Лотарингский наследовал бы престол поели брата своего Лотаря, еслиб род последиего угас. Род Лотаря угас; следовательно, вы единственный и пастояиций наследник престола Франции.

— Mordicu! проворчал Шико: — эта змея ядовитее, нежели я полагал.

— Что вы скажете на это, брат? спросили вместе кардинал и герцог майениский.

— Я говорю, отвт.чал Генрих: — что, по несчастно, во Франции существуешь закон, называемый салнческим, и уничтожающиии все наши замыслы.

— Я ждал этого замечания, ваша светлость, вскричал Давид с гордостью удовлетворенней) самолюбия: — назовите мне первый пример салпческого закона?

— Восшествие на престол Филиппа де Валуа, вопреки прав ЭдуардаАнглийского.

— Назовите мне год этого восшествия?

Герцог стал думать.

— Тысяча триста двадцатьвосьмой, отвечал кардинал не думая.

— Тоесть, тристасорокъодин год после незаконного вступления на престол ГугоКапета, двести сорокъшесть лет поели пресечения рода Лотаря. Следовательно, за двестисорок лет до того предки ваши имели право на престол: за двестисорок лет до учреждения салпческого закона. Всякому известно, что закон не имеет обратной силы.

— Вы человеке весьмаискусный, Давид, сказал герцог, смотря на адвоката с изумлением, к которому примешивалось, однако, никоторое презрение.

— Это замысловато! сказал кардинал.

— Умпо! сказал Майенн.

— Удивительно! вскричала герцогиня. — А как я теперь принцесса крови, то выйду замуж только за какого-нибудь германского императора.

— Боже мой! проворчал Шико: — об одном я всегда молил и еще молю: Nee nos inducas in tentationem et libera nos ab avocatibus.

Один герцог де Гиз остался задумчив посреди общого восторга.

— Неужели человек, подобный мне, должен унижаться до подобиых уловок? проговорил он. — Неужели народы повинуются охотнее подобным пергаментам, негкели благородству и величию, написанному на лице человека, молниям, сверкающим в глазах ето?

— Что делать, Генрих, вы правы, совершенно правы. Еслиб смотрели только на лицо, так вы были бы царь между царями, потому что все прочие принцы, как все говорят, кажутся простолюдинами перед вами. Но, чтоб вступить на престол, главное дело, как очеиьумно заметил Николаи Давид, затеять добрый процессе; а родословная нужна для того, чтоб наш герб не уступал гербам других владетелей в Европе.

— Следовательно, эта родословная действительна, продолжал, вздохнув, Генрих де Гиз: — вот двести экю, обещанные вам, Николай Давид, моим братом герцогом майеннским.

— А вот и еще двести экю, сказал кардинал адвокату, глаза которого заблистали радостно при виде золота: — за новое поручение, которое мы возложим на вас.

— Говорите, я весь к услугам вашей милости.

— Мы не можем послать вас самих в Рим к нашему святейшему отцу Григорию XIII, с этой родословной, чтоб он утвердил се. Вы елншкомънезиачительное лицо, и пред вами не отворится дверь Ватикана.

— Увы! сказал Николай Давид: — сердце у меня благородное, но происхождения ннчтожпого! Ах, еслиб я был только простой дворяпин!

— Замолчишь ли ты, бродяга! проворчал с дворянским негодованием Шико.

— Но вы не дворянин, продолжал кардинал: — к сожалению. Следовательно, мы должны возложить это поручение на ПьерадеГонди.

— Позвольте, братец, сказала герцогиня серьёзно: — Гонди — люди ученые, в этом нет никакого сомнения; но мы не имеем над ними никакого влияпил, никакой власти. За них нам может поручиться одио не честолюбие; но они могут удовлетворить свое честолюбие так же хорошо сь королем Генрихом, как с Гизами.

— Сестра говорпт правду, сказал герцог майеннский: — и мы не можем положиться на Пьера де Гонди с тою же уверенностью, с какою полагаемся на Николая Давида; он наш, и мы можем его повесить, если нам вздумается.

Эта наивность герцога, высказанная без чинов, глаза Николаю Давиду, произвела на бедного законника самое странное впечатлеиие: он засмеялся судорояшым смехом, свидетельствовавшим о болыпом страхе.

— Брат мони Карл шутвт, сказал Генрих де Гиз побледиевшему адвокату: — мы знаем, что вы нам преданы; вы доказали это во многих случаях.

— Да, доказала; это я знаю! подумал Шико, грозя кулаком своему врагу, или, вернее сказать, двум врагам.

— Успокойтесь, Карл; успокойтесь, Екатерина; я принпл все меры. Пьер де Гонди отвезет эту родословную в Рим, но вместе с другими бумагами, не зная сам, что везет. Папа утвердить или не утвердит, а Гонди ничего не будет знать. Вы, Николай Давнд, отправитесь почти в одно время с ним будете ждать его в Шалопе, Лионе или Авипьйоне, смотря по приказанию, которое получите от нас; таким образом, вам одпим будет известна наша тайна. Следовательно, вы видите, что поверенным нашим остаетесь вы одни.

Давид поклонился.

— Да; но не забывай, дружок, на каком условии, ворчал Шико: — ты будешь повешен, если изменишь; но не бойся, клянусь святой Жеиевьевой, изображенной здесь в разных видах, что ты теперь стоишь между двумя виселицами, но ближе к той, которую я тебе готовлю.

Братья пожали друг другу руки и поцеловали сестру, которая принесла им мопашеския рясы, снятые ими в трапезной; потом, когда они надели их, она сама опустила на лицо капюшон и пошла вместе с ними по направленно к двери, у которой ждал их брат-привратник. Вскоре они исчезли во мраке, и только слышно было, как деньги звучали в кармане Николая Давида.

Брат-привратник заложил за ними затворы и, воротившись в церковь, погасил лампу; тогда опять наступил глубокий мрак, уже прежде наводивший такой таинственный ужас на Шико.

Шум сандалий монаха на каменном полу мало-помалу утихал и, наконец, совсем затих.

Пять минут, казавшияся вечностью Гасконцу, прошли, и ничто не нарушало ни тишины, ни мрака.

— Слава Богу, сказал Шико: — теперь, кажется, все кончено; три действия сыграны; актёры разъехались. Постараюсь и я выбраться отсюда: будет с меня и этой комедии!

И, не желая более провесть ночь в церкви с тех пор, как увндел, что и под полом и в исноведальнях скрывались мнимые мопахи, Шико отдернул тихонко задвижку, осторожпо отворил дверь и пышел из своей будки.

Он заметил, что в одном углу стояла лестиица, которую приставляли к окпам, чтоб чистить стекла и рамы. Он не терял времени. Выставив вперед руки, осторожно переступая, он тихо добрался до лестницы, подиял ее и приставил к окну.

При свтиге луны, Шико заметил, что не ошибся в своем рассчете: окно выходило на монастырское кладбище.

Гаскоиец открыл окно, сел верхом на подоконник, нритащил к себе лестницу с ловкостью, которую всегда сообщает радость или страх, и потом спустил ее наружу.

Сошед вниз, он спрятал лестницу за угол и, пробираясь между могилами, дошел до степы, отделявшей кладбище от улицы и перелез через нес, свалив за собою несколько камсньев, которые упали на улицу.

Там Шико вздохнул свободнее.

Он отделался несколькими царапинами от опасности, несколько угрожавшей его жизни.

Потом, начав дышать свободнее, Шико побежал к УлицеСенЖак, и остановился только у гостииницы РогаИзобилил, в дверь которой немедленно постучался.

Клод Бономё сам отворил ему дверь. Он был из тех людей, которые зп; иют, что за всякое беспокойство илатят наличными деньгами, и падеялся более разбогатеть экстраординарными доходами.

Он с первого взгляда узнал Шико, хотя тот уипсл светским человеком, а воротился монахом.

— А! это ваша милость, сказал оп: — добро пожаловать!

Шико дал ему экю.

— А брат Горанфло? спросил он.

Приятная улыбка выступила на лице хозяина; он пошел к маленькой комнатк, толкнул дверь и сказал:

— Посмотрите.

Брат Горанфло храпел на том же месте, на котором оставил его Шико.

— Ventre de biche! сказал Гасконец: — достойный друг мой, ты еще сам не знаешь, какой тебе приснился страшный сон!

X. Как путешествовали мосьё и мадам'ь де Сен-Люк и КАК ОНИ ОНИ НАШЛИ НАШЛИ СЕБИи СЕБИи СПУТНИКА.

На другой день утроит, около того времени, когда просыпался брать Горанфло, закутанныии в свони черный кафтан, читатель наш встретил бы по дороге из Парижа в Анжер, между Шартром и Ножаном, двух всадникове, дворянина с пажом, смирные кони которых шли рядом, лаская друг друга мордами и беседуя ржаписм дыханием, как пара добрых животных, которые, будучи лишены дара слова, нашлитаки средство сообщать друг другу свои ощущения.

Накануне, всадники прискакали в Шартр на лошадях, покрытыхь непою; одна из них упала на самой соборной площади, и так как в то самое время благочестивые граждане Шартра шли в церковь, то зрелище прекрасного коня, издыхавшого от усталости и покинутого своими хозяевами, подобно какой-нибудь пичтолшони кляче, доставило им не малое развлечете.

Некоторые из них заметили, — жители Шартра с давних времен слывут за тонких наблюдателей, — заметили, чго тот из всадников, который был повыше ростом и казался господииом, дал прохоягему мальчику экю, чтоб тот проводил его до ближайшей гостинницы, из задних ворот которой, выходившнх на поляну, оба всадника выехали, полчаса спустя, на новых конях.

Вывхав на поляну, еще голую и холодную, но уже украшенную синеватыми тонами, предвестниками весны, всадиик, который был повыше ростом, приблизился к меньшему обняв его, сказал:

— Поцалуемся; теперь нам нечего бояться.

Тогда гжа де Сен-Люк — то была она, — раскрыла плащ, который был у нея на плечах, наклонилась к молодому человеку и, опершись обеими руками на плеча его, с вежным взглядом его поцеловала.

Из уверения в том, что они находились в безопасности, а может быть и из долгого сладкого поцалуя воспоследовало то, что в этот депь мосьё и мадам де Сен-Люк остановились в маленькой гостинице КурвилльскогоСеления, находящагося в четырех льё от Шартра и представлявшого, по своему уединенно, двойным запорам и разным другим удобствам, множество выгод.

Они остались там целый день и целую ночь, и приказав принести себе покушать, заперлись, сказав:, хозяину, что нуждаются в покое после долгого, утомитедьного путешествия, а потому желают, чтоб их не беспокоили до сдБдугощого утра.

Приказание ихг было исполнено в точности.

Утром этого следующого дня мы встречаем молодых супругов на дороги из ПИартра в Ножан.

Так как в этот день они были еще спокойнее и беззаботнее, то ехали уясе не как беглецы, даже не как влюбленные, а как школьники, ежеминутно сворачивающие с прямой дороги, чтоб любоваться первыми древесными почками, отыскивали первый зелепеющий мох, собирали первые цветки, первенцы весны, пробивающиеся сквозь тающий снеге, и отъдуши радовались при виде солнечпого луча, ласкающого отливчатую шейку уток или прыжками зайца, пробегавшого по поляне.

— МогЫеи! вскричал вдруг Сен-Люк: — как приятио быть на свободе! Была ли ты когда-нибудь на свободе, Жаипа?

— Я? отвечала молодая женщина весело и звучным голоском: — никогда; я в первый раз в волю наслаждаюсь открытым воздухом. Отец мой был всегда мнителен. Мать была домоседка. Я никогда не выходила без гувернантки, двух горничных и долговязого лакея, так что мне ни разу не удавалось порезвиться на лугу, с тех пор, как я, беззаботное и резвое дитя, бегала по большим меридорским лесам с моей доброй Дианой, перегоняя ее и иногда разбегаясь в разные стороны. Тогда мы останавливались с боязнию, при виде оленя или лани, испуганной нами, и со страхом спрашивали тишину лесной чащи... Но ты, мой милый Сен-Люк, ты всегда был свободен!

— Я свободен?

— Разумеется, мужчииа...

— Ошибаешься, мой друг; я никогда не был свободеи. Будучи воспитан с герцогом анжуйским, я уехал с ним в Польшу, воротился в Париж, был прикован к нему вечным деспотизмом этикета и преследуем плачевным голосом, твердившим мне безнрестанно: «Сен-Люк, друг мой, мне скучно; даваии скучать вместе.» Свободен, одет, — а корсет, сжимавший мне живот, а накрахмаленные брыжжп, царапавшие мне шею, а завитые волосы, вымазанные разными помадами, а ток, булавками приклеенный к моей голове... О, нет, нет, моя добрая Жанна, мне каяется, я был менее свободен, нежели ты. За то, ты видишь теперь, как я пользуюсь своей свободой. Vive Dieu! чудная вещь свобода!..

— А если нас поймают, Сен-Люк, сказала молодая женщина, оглянувшись с беспокойством: — если нас посадят в Бастилию?

— Если нас посадят вместе, милая Жанна, так беда еще не очень велика; каясется, вчера мы просидели вместе точно государственные преступники, а между тем не скучали.

— Сен-Люк, отвечала Жанна с лукавой и веселой улыбкой: — нас вместе не посадят... этогото я и боюсь!

И прелестная молодая женщина покраснела оттого, что хотела много высказать, а сказала так мало.

— Так скроемся подальше, сказал Сен-Люк.

— О, будь спокоен! отвечала Жанна: — в этом отношении нам бояться нечего; мы скроемся какънельзялучше; ты пе знаешь Меридора с его высокими дубами, похожими на колонны храма, сводом которому служить само небо; ты не знаешь его безконечных галереии и ленивых рек, текущих летом под мрачными арками зелени, а зимой под слоями сухпх, желтых листьев; ты не знаешь огромных прудов, полей, засеянных рожею, цвбтников, мягких лугов и маленьких башен, населенных тысячами голубей, летающих и воркующих подобно пчелам вокруг улья; но это еще не все, Сен-Люк: посреди всего этого, царица этого маленького царства, очаровательница этих армидииых лесов, прелестная, добрая, несравненная Диана, алмазное сердце в золотой оболочке... о, ты полюбишь ее, Сен-Люк!

— Я уже люблю ее за то, что она тебя любила!

— Я уверена, что она и теперь еще любит меня и всегда будет любить меня. Диана постоянна в своей дружбе. Можешь ли ты представить себе, какую счастливую жизнь будем мы вести в этом гнезде из цвьтов, которые распустятся с наступлением весны' Диана управляет домом своего отца, старого барона; следовательно, о его приеме заботиться нечего. Он старый воин времен Франциска I, некогда сильный и храбрый, теперь слабый и кроткии, сохранивгаий одно воспоминание о прошедшем, о победители при Марииьйоне и побежденном при Павии, питающем одну привязанность в настоящем и одну надежду в будущем — любовь к Диаие!.. Мы можем происить в Меридоре так, что он и знать того не будет. А если и узнает, так он будет нам рад какъпельзяболЬе! Стоит только слушать его, когда он будет говорить, что Диана очаровательнейшая девушка в мире, и что король Франциск I величайший полководец в истории!

— О, это прелестно! сказал СснЛюк: — только я предвижу частые ссоры.

— С кем?

— С бароном.

— За что? За короля Франциска I?

— Нет. Я, пожалуй, соглашусь с ним в этом; но что касается до очаровательнейшей девушки...

— Да ведь я твоя жена, а не девугака.

— И то правда, сказал Сен-Люк.

— Можешь ли ты представить себе наше блаагенство? продолжала Жанна, — С утра мы выйдем в лес из маленького павильйона, в котором будем жить. Я знаю этог павйльйон; вика XII, очаровательной архитектуры; он тебе. понравится... А из окон спокойный вид на безконечный лвс, в темных аллеях которого вдали виднвются олень или лань, подымающие голову при малвйшем шуме; с противоположной же стороны обширный вид на золотистые поляны, на селения из бвлых домиков с красными кровлями; на Луару, искрящуюся при солиечных лучах и покрытую челноками. Потом, в трех льё от нас, будет озеро, с лодками; у нас будут свои лошади, свои собаки, с которыми мы будем охотиться в больших лесах, между тем, как старый бароп, пе зная о гостях, будет прислушиваться к отдалешиым звукам охотничьих рогов, к лаю собак, и будетх говорить:

« — Слушай, дочь моя, слушай... точно будто Астрея и Флегетои охотятся...

« — Пускай охотятся, добрый папенька, ответит ему Диана...

— Скорей, скорвй, Жанна, сказал Сен-Люк: — я бы желал уже быть в Меридорв.

И они погоняли лошадей, которые часа два скакали без отдыха, потом мало-помалу умвряли бвг, и молодые люди опять вступали в разговор, или менялись поцалуями.

Таким образом они доехали до Маиса, где, почти совершенноуспокоенные, пробыли целый день. Еще счастливая станция на счастливом пути их!

С твердым намерением прибыть в тот же вечер в Меридор, они на следующий день въехали в песчаные лииса, простиравшиеся в то время от Геселара до Экомуа.

Прибыв туда, Сен-Люк считал себя уже внв всякой опасности, зная то пылкий, то лвнивый нрав короля, который, по расположению духа, либо отправил за ним в погоню двадцать курьеров и сто стражей с приказанием привести его живого или мертвого, либо вздохнул, потянулся и проворчал, зввнув:

— О! измвнник Сен-Люк, не знал же я тебя!

А так как за ними пе было никакой погопи, то было оченьвероятно, что Генрих III находился не в первом, а во втором расположении духа.

Так думал Сен-Люк, оглядываясь по временам на пустынную дорогу, на которой незаметно было ни малейшого преследователя.

— Я уверен, думал он: — что вся гроза разразилась над бедным Шико, который, не смотря на всю свою глупость, а, может быть, по причине этой глупости, дал мне оченьхороший совет... Я отделаюсь какого-нибудь более или менее остроумною анаграммою.

И Сен-Люк вспомнил страшную анаграмму, которую Шико сочинил на него, когда он был еще в милости.

Вдруг Сен-Люк почувствовал. что жена схватила его за

Он вздрогнул. Движение ее не походило на ласку.

— Что с тобой? спросил он.

— Смотри, сказала Жанна.

Сен-Люк оглявулся и увидел вдали всадника, скакавшего во весь опор по тони же дороге, по которой они ехали.

ВсадниктГэтот находился на вершине холма, резко отделялся от бледного неба, и по тому обмаиу перспективы, который, вероятно, мпогие из наших читателей замечали, казался велйканом.

Это обстоятельство показалось дурным предзнаменованием Сен-Люку, потому что в то самое время, когда он считал себя уже вне опасности, действительность как бы опровергала его мнение. He смотря на спокопствие, он внутренно страшился какойлибо внезапной прихоти Генриха III.

— Да, точно, отвечал он, побледнив: — всадник.

— Ускачем поскорее, сказала Жанпа, пришпорив лошадь.

— Нет, возразил Сен-Люк, который, пе смотря на ощутительный страх, не терял прпсутствия духа: — нет; этот всадник однн, если я не ошибаюсь, а от одного человека я бежать не могу. Посторонимся и дадим.ему дорогу; когда он про мы будем продолжать путь. едет,

— А если оп остановится?

— Если остановится, так мы увидим, с кем имвем дело, и будем действовать сообразно обстоятельствам.

— Ты прав, сказала Жанна: — и я напрасно беспокоилась, находясь, мой милый Сен-Люк, под твоей защитой.

— Однако всетаки пришпорим лошадей, сказал Сен-Люк, бросив последпиии взгляд на незнакомца, скакавшого во весь галоп прямо к ним: — я узнаю шляпу и на шляпе1 перо, которое пугает меня.

— О, Боже мой! Что же может быть страшного в шляпе и пере? спросила Жанна, следуя за мужем, схватившим лошадь ее под уздцы и тащившим ее за собою в лес.

— То, что перо самого новомодного цвета, а шляпа нынешней Формы; подкрашивать эти перья стоит слишкомъдброго, шляпы эти также непомерподороги, по причине своей новомодиости; следоватольно за нами скачет не какой-нибудь деревенский дворянин, земляк жирных пулярдок, которых столько уважает Шико. Ускачем скорее, Жанна; этот всадник похояс на ( послеанца моего повелителя, августейшего Генриха III.

— Ускачем! отвечала молодая женщина, дрожа как лист при одной мысли о том, что ее могли разлучить с мужем.

Но говорить было легко, исполнить трудно. Сосны были так часты в лесу, что образовывали настоящую зеленую стену; да и лошади вязли в сыпучем песке.

и/4 17

Между тем, всадник приближался с быстротою молпии, и уже слышался топот коня его по склону холма.

— Боже мой! нет никакого сомнения; ои гонится за нами! вскричала молодая женщина.

— МогЫеи! отвечал Сен-Люк: — если за нами, так посмотрим, что ему угодно, потому что бежать невозможно; ои пешком догоннт нас.

— Ои остановился, сказала молодая женщина.

— Сходит с коня, прибавил СенЛгок: — входит в лес. А, morbleu! хоть бы он был сам чорт, так я пойду к нему на встречу.

И точно, привязав лошадь к дереву, незнакомец вошел в лес и кричал:

— Эй, дворянин! не бегите, тысяча чертей! Я хочу отдать вам вещь, которую вы потеряли.

— Что он говорит? спросила графиня.

— Он говорит, что мы потеряли какуюто вещь, отвечал Сен-Люк. е

— Эй, господин паж, продолжал незпакомец: — вы забыли свой браслет в курвилльскоп гостинице. Чорт возьми! женских подарков терять не должно, а особенно с портретом, и тем боболее с портретом почтенной мадам де Коссё. Я же хочу вам услужить, а вы заставляете меня бегать за вами.

— Да это знакомый голос! вскричал Сен-Люк.

— Он говорит о маменькБ.

— Разве ты потеряла браслет, друг мой?

— Ах, Боже мой, да! Я только сегодня утром заметила это, и никак не могла вспомнить, где его оставила.

— Да это Бюсси! вскричал вдруг Сен-Люк.

— Граф де Бюсси, спросила Жапна: — наш друг?

— Разумеется, наш друг! вскричал Сен-Люк, спеша так же скоро на встречу дворянину, как ои бвжал от него.

— Сен-Люк! следовательно я не ошибся, сказал звучным, веселым голосом де Бюсси, который одним скачком очутился возле молодых супругов. — Здравствуйте, графиня, продолжал он, смеясь и подавая графине портрет, который она в самом деле забыла в курвилльской гостинице, где, как мы уже говорили, наши путешественники переночевали.

— Не король ли послал вас за нами р погоню, мосьё де Бюсси? спросила Жапна, улыбаясь.

— Меня? О, нет! Я не такъдружен с его величеством, чтоб мог удостоиться подобного поручения. Нет, я нашел ваш браслет в Курвилле, и поэтому догадался, что вы едете по этой дороге. Тогда я погнал своего коня, увидел вас и невольно загнал в лес. Извините.

— Следовательно, спросил Сен-Люк, не совсем еще убеждепный: — один случай привед вас на эту дорогу.

— Случай, отвечал Бюсси: — или, лучше сказать, Провидение.

И всв сомнения Сен-Люка разорялись при взгляде в светлые глаза и на откровенную улыбку прекрасного молодого человека.

— Следовательно, вы путешествуете? спросила Жанна.

— Путешествую, отвечал Бюсси, садясь на лошадь.

— Только не так, как мы?

— Нет, к сожалению.

— Тоесть я хогвла сказать, вы не в милости?

— Почти.

— А куда вы едете?

— К Анжеру. А вы?

— Туда же.

— Понимаю; имение Бриссак находится в десяти льё отсюда, между Анжеромъ' и Самгором; вы едете искать убвжища в родном гиездышк, как гонимые голубки; это оченьмило, и я позавидовал бы вашему счастию, еслиб зависть не, была такой нехороший порок!

— Э! мосьё де Бюсси, сказала Жанна с выражением признательности: — женитесь, и вы будете так же счастливы, как мы; счастие само приходит, когда нам есть кого любить.

И она улыбаясь взглянула на Сен-Люка, как бы требуя, чтобы тот подтвердил слова ее.

— Графиня, отвечал Бюсси: — я не довт.ряю атому счастию; ведь не всякому удастся жениться с разрешения короля...

— Полноте, мосьё де Бюсси; будто вы не знаете, что вас вс любят.

— Когда нас лгобят всв, графиня, отвечал улыбаясь Бюсси: — так это значит, что никто нас не любит.

— Знаете что, сказала Жанна, значительно взглянув на мужа: — я найду вам невесту; это, вопервых,.успокоить многих ревнивых мужей, которых я знаю, а во-вторых, это доставит вам то счастие, которое вы отрицаете. е

— Я не отрицаю этого счастия, отвечал Бюсси, вздохпув: — я только говорю, что для меня оно не существует.

— Хотите ли, я женю вас? повторила мадам де Сен-Люк.

— Если вы хотите женить меня по своему вкусу, так нет; а по моему — так да.

— Вы говорите это, как человек, ризшившииися остаться холостяком.

— Может быть.

— Неужели вы влюблены в женщину, на которой не можете жениться?

— Граф, ради Бога, сказал Бюсси: — попросите мадам де СеыЛюк, чтоб она перестала терзать мое бъдиое сердце.

— Берегитесь, Бюсси; вы заставите меня думать, что вы влюблены в жену мою.

— В таком случае вы должны сознаться в моей скромности и в том, что ревпивым мужям нечего меня бояться.

— Правда! сказал Сен-Люк, вспомнив, что Бюсси привел к нему жену в Лувр. — Но все равно, признайтесь, сердце ваше несвободно.

— Признаюсь, отвечал Бюсси.

— По любви, иди по прихоти? спросила Жанна.

— По страсти, графиня.

— Я вылечу вас.

— Не думаю.

— Я женю вас.

— Сомневагогь.

— И вы будете так счастливы, как заслуживаете...

— Увы! единственное мое счастие теперь то, что я несчастлив.

— Объявляю вам, что я ужасно упряма.

— А я больше вас! отвечал Бюсси.

— Граф, вы уступите мне.

— Послушайте, графиня, сказал молодой человеке: — будем путешествовать как добрые друзья. Не будем ссориться. Выедем сперва из этой песочницы и поедем полем к тому маленькому селению, которое виднеется там, вправо...

— Зачем же к этому, а не к другому?

— Мне все равно.

— Так стало быть вы идете с нами.

— До известного места, если позволите.

— С удовольствием. Но вы сделаете еще лучше, если поедете с нами.

— Куда?

— В Меридорский замок.

Кровь бросилась ' сперва в лицо, а потом к сердцу Бюсси. Он сначала покраснел, а потом так побледнел, что тайна его была бы открыта, еслиб Жанна не смотрела в это время с улыбкой на мужа.

Бюсси имел время прииидти в себя, пока молодые супруги, или, лучше сказать, любовники, взорами беседовали друг с другом; собравшись с духом, он спросил:

— В Меридорский замок, графиня? Что это такое?

— Имение одной из моихь подруг, отвечала Жанна.

— Из ваших... подруг... продолжал Бюсси: — и она... теперь у себя... в имепии?

— Разумеется, отвечала гжа де Сен-Люк, не имевшая ни маляйшого сведения о том, что происходило в последние два месяца в Меридоре: — неужели вы, граф, никогда не слышали ничего о бароне де Меридоре, одном из богатейших владетелеп в этом краю?.. И...

— И? повторил Бюсси, заметив, что Жанна остановилась. — И о дочери его, Диан де Меридор, прелестнеиипей дт.виц не только в здъшнем краю, по и в целой Франции?

— Не слыхал, с трудом отвечал Бюсси. И пока Жавпа опять смотрела на мужа с пежным выражснием, молодой дворянин спрашивал себя, по какому странному счастию встречал он на этой дороге, без всякой причины, беэ всякой логики, люден, которые заговаривали с ним о Диане де Меридор, о единственной женщине, которой от, мог помышлять в настоящую минуту. Было ли это сдт.лано с намерением? Не может быть, потому что Сен Люк не был унъе в Париже, когда Бюсси вошел к графине де Монсоро и когда он узнал, что грачиня де Монсоро была Диана де Меридор.

— А далеко ли отсюда это имение? спросил Бюсси.

— Кажется, в семи льё, и я готова биться об заклад, что мы там переночуем, не в этом селении, которое вам столько нравится. Едете вы с нами?

— С удовольствием.

— А! произнесла Жанна: — вот мы уже ступили шаг к тому счастию, которое я'вам предлагаю.

Бюсси поклонился в продолжал ехать возле молодых супругов, которые были с ним оченьлюбезны за услугу, им оказанную.

В продолжении нескольких минут они т.ха.ш молча.

Наконец, Бюсси, которому хотелось узнать многое, решился сделать вопрос. Как человек, которого приглашали в незнакомый дом, он имел на то полное право.

— А чтд за человек этот барон де Меридор, о котором вы мне говорите?

— Он истинный дворянин, рыцарь древних времен, который, еслиб жил во времена короля Артура, то наверное попал бы за круглый стол.

— А, спросил Бюсси, с неимоверным усилием стараясь придать лицу своему равнодушное выражение: — за кого выдал он свою дочь?

— Свою дочь?

— Да.

— За кого?

— Я спрашиваю вас о том.

— Диану?

— Что же в этом удивительного?

— Ничего; но Диана не замужем; иначе меня первую уведоиили б о том.

Сердце Бюсси сжалось, и горестный, тяжкий вздох вырвался из груди его.

— Следовательно, продолжал он: — мамзель де Меридор в замке, у своего отца?

у 17

— Нальемся, отвечал Сен-Люк с ударением, которым как бы хотел показать жеве, что он понлл ее, соглашался с нею и вступал с нею в союз.

Наступила минута молчания, во время которого каждый быль занят своими мыслями.

— Ах! вскричала вдруг Жанна, приподнявшись на стременах: — вот и башни замка. Смотрите, смотрите, мосьё де Бюсси, посреди этого огромного обнаженного леса, который через мбсяц покроется очаровательною зелепыо; видите ли вы аспидную кровлю?

— Вижу, вижу, отвечал Бюсси с волнением, которому сам изумился. — Так это замок Меридор?

И по обороту мысли, весьмапонятному и естественному при видь богатой и прекрасной природы даже в это время года, при видии дворянского жилища, он вспомнил бьдной плт.шпшт., заключенной в удушливом домик СентАнтуанскойУлицы, посреди парижских испарений и туманов...

Он еще раз вздохнул. Обещая счастие, гжа де Сен-Люк внушила ему надежду.