Глава V. Пленники и узники
Был один день, когда мать поехала в Мэйдбридж. Она поехала одна, но дети должны были пойти на станцию, чтобы встретить её. И, так как они так любили станцию, было вполне естественно, что они пришли туда за целый час до того, как поезд матери мог прибыть, даже если бы поезд отправлялся вовремя, что было крайне маловероятно. Несомненно, они бы пришли так же рано, даже если бы день был солнечным и все прелести лесов, полей, скал и рек были открыты для них. Но случилось так, что день был очень дождливый и, для июля, очень холодный. Дул дикий ветер, который гнал стаи тёмно-фиолетовых облаков по небу «как стада сонных слонов», как сказала Филлис. А дождь жёг кожу, так что путь на станцию пришлось пройти бегом. Затем дождь стал падать быстрее и сильнее и бил косо о окна билетной кассы и холодного помещения, на двери которого была надпись «Общий зал ожидания».
«Это как быть в осаждённом замке», — сказала Филлис; «смотри на стрелы врага, бьющие по бастионам!»
«Скорее похоже на большой садовый распылитель», — сказал Питер.
Они решили подождать на верхней платформе, так как нижняя выглядела очень мокрой, и дождь бил прямо в маленькое унылое укрытие, где пассажирам, едущим вниз, приходится ждать свои поезда.
Час обещал быть полным событий и интереса, ведь им предстояло посмотреть два поезда, идущих вверх, и один вниз, прежде чем придёт тот, который должен привезти маму обратно.
«Возможно, к тому времени дождь прекратится», — сказала Бобби; «во всяком случае, я рада, что взяла мамин плащ и зонт».
Они зашли в пустынное место, обозначенное как Общая Зала Ожидания, и время прошло вполне приятно за игрой в рекламу. Вы, конечно, знаете эту игру? Это что-то вроде глупого Крамбо. Игроки по очереди выходят из комнаты, а потом возвращаются и стараются походить на какую-то рекламу настолько, насколько могут, а остальные должны угадать, что это за реклама. Бобби зашла и села под зонтом Мама, сделав острое лицо, и все поняли, что она лиса, которая сидит под зонтом в рекламе. Филлис пыталась сделать Волшебный Ковер из водонепроницаемого плаща Мамы, но он не держался жестко и как плот, как должен был бы держаться Волшебный Ковер, и никто не смог его угадать. Все думали, что Питер зашел немного слишком далеко, когда он вымазал лицо угольной пылью, принял паучье положение и сказал, что он — пятно, рекламирующее чьи-то чернила Блю Блэк.
Снова пришла очередь Филлис, и она пыталась выглядеть как Сфинкс, рекламирующий Лично Управляемые Экскурсии Кого-там по Нилу, когда резкий звонок сигнала объявил о приближении поезда. Дети бросились наружу, чтобы посмотреть, как он проезжает. На его локомотиве находились именно тот машинист и кочегар, которые теперь числились среди самых дорогих друзей детей. Между ними обменялись любезностями. Джим поинтересовался о игрушечном паровозе, а Бобби, подтверждая своё согласие, протянула на руках влажный, маслянистый пакет конфет ирисок, сделанных ею самой.
Очарованный этим вниманием, машинист согласился рассмотреть её просьбу о том, чтобы когда-нибудь он покатал Питера на паровозе.
«Отойдите, ребята», — вдруг закричал машинист, — «и вот она пошла».
И действительно, поезд тронулся. Дети смотрели на задние огни поезда, пока он не исчез за поворотом пути, а затем повернулись, чтобы вернуться к пыльной свободе Общего зала ожидания и радостям игры с объявлениями.
Они ожидали увидеть только одного-двух человек, конец процессии пассажиров, сдавших свои билеты и ушедших. Вместо этого на платформе у дверей станции образовалось тёмное пятно, и это тёмное пятно было толпой людей.
«О!» – воскликнул Питер с дрожью радостного волнения, – «Что-то случилось! Пойдём!»
Они побежали по платформе. Когда они добрались до толпы, они, конечно, не могли видеть ничего, кроме сырой спины и локтей людей на периферии толпы. Все говорили одновременно. Было очевидно, что что-то случилось.
«Я считаю, что он не хуже обычного», — сказал человек, похожий на фермера. Питер видел его красное, чисто выбритое лицо, когда тот говорил.
«Если вы спросите меня, я бы сказал, что это дело для полицейского суда», — сказал молодой человек с черной сумкой.
«Не это; скорее больница..."
Затем раздался голос начальника станции, твердый и официальный: —
«Ну, так что же — двигайтесь дальше. Я займусь этим, если ВЫ не возражаете.»
Но толпа не двигалась. И вот раздался голос, который пролез до самых глубин сердец детей. Ведь он говорил на иностранном языке. И, более того, это был язык, который они никогда не слышали. Они слышали, как говорят по-французски и по-немецки. Тетя Эмма знала немецкий и пела песню про бедойтен и цайтен и бин и зин. Это был не латинский. Питер учил латинский уже четыре семестра.
В любом случае было хоть какое-то утешение в том, что никто из толпы не понимал иностранный язык лучше, чем дети.
— Что он говорит? — тяжело спросил фермер.
— Звучит как французский, — сказал начальник станции, который однажды ездил на день в Булонь.
— Это не французский! — воскликнул Питер.
«Что это, тогда?» – спросили более чем один голос. Толпа немного отступила, чтобы увидеть, кто заговорил, и Питер протиснулся вперед, так что, когда толпа снова сомкнулась, он оказался в первом ряду.
«Я не знаю, что это», – сказал Питер, – «но это не французский. Я знаю это». Затем он увидел, что же было в центре внимания толпы. Это был человек – человек, в котором Питер не сомневался, что это тот, кто говорил на странном языке. Человек с длинными волосами и дикими глазами, в поношенной одежде необычного для Питера кроя, руками и губами, которые дрожали, и который снова заговорил, когда его глаза упали на Питера.
«Нет, это не французский», – сказал Питер.
«Попробуй с ним на французском, если ты так уж его хорошо знаешь», – сказал фермер.
«Говорите ли вы по-французски?» начал Питер смело, и в следующий момент толпа снова отошла, потому что человек с дикими глазами отошел от стены и ринулся вперед, схватил Питера за руки и начал изрыгать поток слов, которые, хотя Питер и не мог понять ни одного из них, он узнавал по звучанию.
«Вот!» — сказал он и повернулся, всё ещё держась за руки странной поношенной фигуры, чтобы бросить взгляд триумфа на толпу; «вот; ЭТО французский.»
«Что он говорит?»
«Я не знаю». Петеру пришлось в этом признаться.
«Вот», снова сказал начальник станции; «вы идите, если хотите. С Этим делом я разберусь.»
Некоторые из более робких или менее любознательных путешественников двигались медленно и неохотно. А Филлис и Бобби приблизились к Питеру. Все трое учили французский в школе. Как же сильно они теперь жалели, что не выучили его! Питер покачал головой незнакомцу, но он также тепло пожал ему руки и посмотрел на него так доброжелательно, как только мог. Человек в толпе, после некоторого колебания, вдруг сказал: «Но компренни!» затем, сильно покраснев, отступил от толпы и ушёл.
«Отведи его в свою комнату», — прошептала Бобби начальнику станции. «Мама умеет говорить по-французски. Она будет здесь на следующем поезде из Мейдбриджа».
Станционный смотритель взял за руку незнакомца, внезапно, но не недоброжелательно. Но мужчина вырвал свою руку и отшатнулся, кашляя и дрожа, пытаясь оттолкнуть станционного смотрителя.
«О, не надо!» — сказала Бобби; «разве ты не видишь, как он испуган? Он думает, что ты собираешься его запереть. Я знаю, что так и есть — посмотри ему в глаза!»
«Они как глаза лисы, когда зверь в ловушке», — сказал фермер.
«О, позвольте мне попробовать!» — продолжала Бобби; «Я действительно знаю одно или два французских слова, если бы только могла их вспомнить.»
Иногда, в моменты крайней необходимости, мы можем совершать чудесные поступки — поступки, о которых в обычной жизни мы едва ли могли бы мечтать. Бобби никогда не была близка к вершине своего французского класса, но, должно быть, она чему-то научилась, даже не осознавая этого, потому что теперь, глядя в эти дикие, испуганные глаза, она фактически вспомнила и, что важнее, произнесла несколько французских слов. Она сказала:--
«Ву атандр. Ма мер парле франсе. Ну...как по-французски будет 'быть добрым'?»
Никто не знал.
«Бон — это 'хорошо',» сказала Филлис.
«Ну этр бон пур ву.»
Я не знаю, понял ли мужчина её слова, но он понял прикосновение руки, которую она вложила в его, и доброту другой руки, которая погладила его по потертому рукаву.
Она мягко потянула его к самому сокровенному святилищу начальника станции. Остальные дети последовали за ними, и начальник станции захлопнул дверь перед толпой, которая некоторое время стояла в билетной кассе, разговаривая и глядя на быстро закрывшуюся жёлтую дверь, а затем по одному или по двое разошлась, ворча.
В комнате начальника станции Бобби всё ещё держала незнакомца за руку и гладила его рукав.
«Вот так дела», — сказал начальник станции; «без билета — даже не знает, куда хочет ехать. Теперь я не уверен, но, может быть, мне стоит вызвать полицию».
«О, не надо!» — одновременно умоляли все дети. И вдруг Бобби встала между другими и незнакомцем, потому что видела, что он плачет.
По удивительно счастливому совпадению у нее в кармане оказался носовой платок. Еще более необычным случаем было то, что этот носовой платок был относительно чист. Стоя перед незнакомцем, она достала носовой платок и передала ему так, чтобы другие не видели.
«Подожди, когда придет мама», — говорила Филлис, — «она великолепно говорит по-французски. Тебе бы очень понравилось ее послушать».
«Я уверен, что он ничего не сделал такого, за что тебя могли бы посадить в тюрьму», — сказал Питер.
«На мой взгляд, без видимых средств», — сказал станционный смотритель. — «Ну, я не против дать ему преимущество сомнения, пока не придет твоя мама. Я ХОТЕЛ БЫ знать, какой нации досталась честь ИМЕТЬ его, вот что я хотел бы знать».
Тогда у Питера появилась идея. Он достал из кармана конверт и показал, что он наполовину заполнен иностранными марками.
«Посмотри сюда, — сказал он, — давай покажем ему это —»
Бобби посмотрела и увидела, что незнакомец вытер глаза своим платком. Поэтому она сказала: «Хорошо.»
Они показали ему итальянскую марку и указывали от него к ней и обратно, делая вопросительные знаки бровями. Он покачал головой. Потом они показали ему норвежскую марку — обычного синего цвета — и снова он покачал головой, говоря «нет». Затем они показали ему испанскую, и тогда он взял конверт из руки Питера и стал искать среди марок дрожащей рукой. Рука, которой он наконец протянул, с жестом как у отвечающего на вопрос, содержала РУССКУЮ марку.
«Он русский», — воскликнул Питер, — «или он как „человек, который был“ — в Киплинге, знаешь».
Поезд из Мэйдбриджа был сигнализирован.
«Я останусь с ним, пока ты не приведёшь маму», — сказала Бобби.
«Ты не боишься, Мисси?»
«О, нет, — сказала Бобби, глядя на незнакомца так, как могла бы посмотреть на странную собаку с сомнительным нравом. — Ты ведь не причинешь мне вреда, правда?»
Она улыбнулась ему, и он ответил улыбкой, странной кривой улыбкой. А потом он снова закашлялся. И тяжелый грохотящий свист поезда, который приближался, пронесся мимо, а начальник станции, Питер и Филлис вышли навстречу. Бобби все еще держала за руку незнакомца, когда они вернулись с мамой.
Русский встал и поклонился очень церемонно.
Затем мать заговорила по-французски, и он ответил, сначала прерывисто, но затем все более длинными предложениями.
Дети, наблюдая за его лицом и лицом матери, знали, что он рассказывает ей вещи, которые вызывают у неё одновременно гнев, жалость, сожаление и возмущение.
«Ну, мама, о чём это всё?» Дежурный по станции больше не мог сдерживать своё любопытство.
«Ой», сказала мама, «всё в порядке. Он русский, и он потерял свой билет. И, боюсь, он очень болен. Если вы не возражаете, я заберу его домой сейчас. Он действительно сильно устал. Я спущусь вниз и расскажу вам всё о нём завтра.»
«Надеюсь, вы не обнаружите, что унесли домой замороженную гадюку», — сказал начальник станции с сомнением.
«О, нет», — радостно сказала мать и улыбнулась; «Я уверена, что нет. Ведь он великий человек в своей стране, пишет книги — прекрасные книги — я читала некоторые из них; но я расскажу тебе всё об этом завтра.»
Она снова заговорила по-французски с русским, и все могли видеть удивление, удовольствие и благодарность в его глазах. Он встал и вежливо поклонился начальнику станции, а затем очень церемониально предложил руку матери. Она приняла её, но любой мог заметить, что она помогает ему идти, а не он ей.
«Вы, девочки, бегите домой и разведите огонь в гостиной», — сказала мать, — «а Питеру лучше пойти за доктором.»
Но именно Бобби пошёл за Доктором.
«Мне неприятно это говорить, — сказала она запыхавшись, когда наткнулась на него в рубашке с закатанными рукавами, пропалывающем кроватку с фиалками, — но у матери очень скромный русский, и я уверена, что ему придётся вступить в ваш Клуб. Я уверена, что у него нет денег. Мы нашли его на станции.»
«Нашёл его! Он тогда потерялся?» — спросил Доктор, дотягиваясь до своего пальто.
«Да», неожиданно сказала Бобби, «именно таким он и был. Он рассказывал Маме печальную, трогательную историю своей жизни на французском; и она сказала, не будете ли вы так любезны прийти сразу, если вы дома. У него ужасный кашель, и он плакал.»
Доктор улыбнулся.
«О, не надо, — сказала Бобби, — пожалуйста, не надо. Ты бы не стал, если бы видел его. Я никогда раньше не видела, чтобы мужчина плакал. Ты не знаешь, как это ощущается.»
Доктор Форрест тогда пожалел, что улыбнулся.
Когда Бобби и Доктор добрались до «Трёх труб», русский сидел в кресле, которое принадлежало Отцу, вытянув ноги к пламени яркого дровяного огня и попивая чай, который приготовила ему Мама.
«Человек кажется измотанным, умственно и физически», — сказал доктор; «кашель сильный, но нет ничего, что нельзя вылечить. Ему, однако, следует сразу лечь в постель — и пусть у него ночью будет огонь.»
«Я сделаю один в своей комнате; это единственная с камином», — сказала мама. Она так и сделала, и вскоре доктор помог незнакомцу лечь в постель.
В комнате у матери стоял большой чёрный сундук, который ни один из детей никогда не видел открытым. Теперь, когда она разожгла огонь, она открыла его и достала оттуда несколько вещей — мужскую одежду — и выставила их сушиться у вновь разожжённого огня. Бобби, входя с дровами для огня, заметила отметку на ночной рубашке и посмотрела на открытый сундук. Все вещи, которые она могла видеть, были мужскими. А имя на рубашке было отца. Значит, отец не забрал свою одежду с собой. И эта ночная рубашка была одной из новых вещей отца. Бобби вспомнила, как её шили, прямо перед днём рождения Питера. Почему отец не забрал свою одежду? Бобби осторожно покинула комнату. По пути она услышала, как повернули ключ в замке сундука. Сердце её бешено колотилось. ПОЧЕМУ отец не забрал свою одежду? Когда мама вышла из комнаты, Бобби крепко обвила её руками за талию и прошептала:
«Мама… Папа же не… не УМЕР, правда?»
«Моя дорогая, нет! Что заставило тебя подумать о чем-то таком ужасном?»
«Я… я не знаю», — сказала Бобби, сердясь на себя, но всё ещё цепляясь за своё решение не видеть ничего, чего мама не хотела, чтобы она видела.
Мама быстро обняла её. «Папа был совершенно, СОВЕРШЕННО здоров, когда я в последний раз слышала о нём», — сказала она, — «и он однажды вернётся к нам. Не придумывай таких ужасных вещей, дорогая!»
Позднее, когда русского незнакомца устроили на ночь, Мама зашла в комнату девочек. Она должна была спать там в кровати Филлис, а Филлис положат матрас на пол, что было для неё очень забавным приключением. Как только Мама вошла, две белые фигуры вскочили, и два нетерпеливых голоса воскликнули:--
«Ну, мама, расскажи нам всё о русском джентльмене.»
В комнату прыгнула белая фигура. Это был Питер, таща за собой свой одеяло, как хвост белого павлина.
«Мы были терпеливы», — сказал он, — «и мне пришлось прикусить язык, чтобы не заснуть, и я чуть не заснул, и прикусил слишком сильно, и теперь ужасно болит. Расскажите нам. Составьте из этого хороший длинный рассказ.»
«Я не могу рассказывать это подробно сегодня вечером», — сказала мама; «я очень устала».
Бобби по её голосу поняла, что мать плакала, но другие этого не знали.
«Ну, делай это как можно дольше», — сказал Филлис, и Бобби обняла маму за талию и прижалась к ней.
«Ну, это история достаточно длинная, чтобы из неё можно было сделать целую книгу. Он писатель; он написал прекрасные книги. В России во времена царя никто не смел говорить о том, что богатые делают что-то неправильно, или о вещах, которые следовало бы сделать, чтобы бедные стали лучше и счастливее. Если кто-нибудь это делал, его сажали в тюрьму.»
«Но они НЕ МОГУТ», — сказал Питер; «люди попадают в тюрьму только когда они сделали что-то плохое».
«Или когда Судьи ДУМАЮТ, что они поступили неправильно», — сказала мать. «Да, так в Англии. Но в России было иначе. И он написал замечательную книгу о бедных людях и о том, как им помогать. Я её прочитала. В ней только доброта и милосердие. И за это его отправили в тюрьму. Он провёл три года в ужасной темнице, с едва ли светом и всё сырое и страшное. В тюрьме он был один целых три года.»
Голос матери слегка дрожал и вдруг остановился.
«Но, мама», — сказал Питер, — «это же не может быть правдой СЕЙЧАС. Звучит как что-то из учебника истории — Инквизиция или что-то в этом роде.»
«Это БЫЛО правдой, — сказала мать; — это всё ужасно правдиво. Ну, тогда его вывели и отправили в Сибирь, заключённого, скованного с другими заключёнными — злодеями, совершившими всевозможные преступления — длинным цепом, и они шли, и шли, и шли, днями и неделями, пока ему не показалось, что они никогда не остановятся. А наблюдатели шли за ними с кнутами — да, кнутами — чтобы бить их, если они устанут. И некоторые из них хромали, некоторые падали, а когда не могли встать и идти дальше, их били, а потом оставляли умирать. О, это всё слишком ужасно! И, наконец, он добрался до рудников, и ему было предписано оставаться там на всю жизнь — на всю жизнь, лишь за то, что написал хорошую, благородную, великолепную книгу.»
«Как ему удалось уйти?»
«Когда началась война, некоторым российским пленным разрешили добровольно стать солдатами. И он вызвался. Но он дезертировал при первой же возможности и—»
«Но это очень трусливо, не так ли?» — сказал Питер — «сбегать? Особенно когда война.»
«Думаешь, он был должен что-либо стране, которая сделала с ним ТАКОЕ? Если он и был должен, то больше всего он был должен своей жене и детям. Он не знал, что с ними стало.»
«Ой», воскликнула Бобби, «у него были ОНИ, о которых нужно было думать и из-за которых нужно было страдать, весь то время, пока он был в тюрьме?»
«Да, он все время думал о них и страдал об этом, пока был в тюрьме. Он знал, что их тоже могли отправить в тюрьму. В России такое случалось. Но пока он работал в шахтах, некоторые друзья умудрились передать ему сообщение, что его жена и дети сбежали и приехали в Англию. Так что, когда он дезертировал, он приехал сюда, чтобы их найти.»
«У него был их адрес?» — спросил практичный Питер.
«Нет; только Англия. Он собирался в Лондон, и думал, что ему придется делать пересадку на нашей станции, а потом обнаружил, что потерял билет и кошелек.»
«О, вы думаете, он их найдет? — я имею в виду его жену и детей, а не билет и вещи.»
«Надеюсь. О, я надеюсь и молюсь, что он снова найдет свою жену и детей.»
Даже Филлис теперь заметила, что голос матери был очень неустойчивым.
«Почему же, мама», — сказала она, — «вы так сильно, кажется, жалеете его!»
Мать не отвечала минуту. Потом она просто сказала: «Да», и затем, казалось, задумалась. Дети были тихие.
В данный момент она сказала: «Дорогие, когда вы молитесь, я думаю, вы могли бы попросить Бога проявить Своё милосердие ко всем заключённым и пленникам.»
«Чтобы показать Своё сострадание,» — повторила Бобби медленно, — «всем заключённым и пленным. Правильно, мама?»
«Да», сказала мать, «на всех заключённых и пленных. На всех заключённых и пленных.»