Глава X. Страшная тайна
Когда они впервые переехали жить в «Три трубы», дети много говорили о своём отце и задавали массу вопросов о нём, о том, чем он занимается, где он находится и когда вернётся домой. Мать всегда отвечала на их вопросы так хорошо, как могла. Но со временем они стали меньше говорить о нём. Бобби почувствовал это почти с самого начала: по какой-то странной ужасной причине эти вопросы огорчали мать и делали её грустной. И понемногу у других тоже появилось это чувство, хотя они не могли выразить его словами.
Однажды, когда мама так усердно работала, что не могла оторваться даже на десять минут, Бобби принесла ей чай в большую пустую комнату, которую они называли мастерской мамы. В ней почти не было мебели. Только стол, стул и ковер. Но всегда большие горшки с цветами на подоконниках и на каминной полке. За этим следили дети. А из трёх длинных окон без штор открывался вид на прекрасные луга и вересковые земли, дальние фиолетовые холмы и непостоянную изменчивость облаков и неба.
«Вот твой чай, Мать-любовь», — сказала Бобби; «пей его, пока он горячий.»
Мать положила свою ручку среди страниц, разбросанных по всему столу, страниц, покрытых её письмом, которое было почти таким же разборчивым, как печатное, и гораздо красивее. Она провела руками по волосам, как будто собиралась вырвать их пучками.
«Бедная дорогая голова», — сказала Бобби, — «у тебя болит?»
«Нет—да—не слишком,» сказала мать. «Бобби, ты думаешь, Питер и Филлис ЗАБЫВАЮТ отца?»
—НЕТ, — возмущённо сказала Бобби. — Почему?
«Вы больше никто из вас никогда о нём не говорите.»
Бобби сначала стояла на одной ноге, а затем на другой.
«Мы часто говорим о нём, когда остаёмся наедине», — сказала она.
«Но не мне», — сказала мама. «Почему?»
Бобби было нелегко объяснить, почему.
— Я... ты... — сказала она и замолчала. Она подошла к окну и посмотрела наружу.
— Бобби, иди сюда, — сказала её мать, и Бобби подошла.
— А теперь, — сказала мать, обнимая Бобби и прислонив свою взъерошенную голову к её плечу, — попробуй рассказать мне, дорогая.
Бобби суетилась.
— Расскажи маме.
— Ну тогда, — сказала Бобби, — я думала, что тебе так грустно из-за того, что папа не здесь, что мне стало хуже, когда я говорила о нём. Поэтому я перестала это делать.
— А остальные?
— Я не знаю насчёт остальных, — сказала Бобби. — Я никогда не говорила им об ЭТОМ. Но я думаю, что они чувствовали так же, как и я.
«Дорогая Бобби», — сказала мать, все еще прислоняя к ней голову, — «я расскажу тебе. Помимо того что мы расстались с отцом, у нас с ним была великая скорбь — о, ужасная — хуже всего, что ты можешь себе представить, и сначала было больно слышать, как вы все говорите о нём так, будто всё остается как прежде. Но было бы гораздо ужаснее, если бы ты его забыла. Это было бы хуже всего.»
«Проблема, — сказала Бобби очень тихо, — я обещала, что никогда не буду задавать тебе никаких вопросов, и ведь никогда не задавала, правда? Но — проблема — это не будет длиться вечно?»
«Нет», сказала Мать, «худшее будет позади, когда Отец вернется к нам домой.»
«Я хотел бы утешить тебя», — сказал Бобби.
«О, дорогая, разве ты думаешь, что я не замечаю? Думаешь, я не заметила, как вы все стараетесь быть хорошими, почти не ссоритесь так, как раньше, и все эти маленькие добрые дела, которые вы для меня делаете — цветы, чистка моих туфель и быстрое застилание моей кровати, прежде чем у меня появится возможность сделать это самой?»
Бобби иногда задавалась вопросом, замечает ли Мать все это.
«Это ничто», сказала она, «по сравнению с тем, что —»
«Я ДОЛЖНА заняться своей работой», сказала Мать, в последний раз обняв Бобби. «Не говори об этом остальным.»
Того вечера, в час перед сном, вместо того чтобы читать детям, Мать рассказывала им истории о играх, в которые она и Отец играли, когда были детьми и жили рядом друг с другом в деревне — рассказы о приключениях Отца с братьями Матери, когда они все были мальчишками. Это были очень смешные истории, и дети смеялись, слушая их.
«Дядя Эдвард умер, прежде чем вырос, не так ли?» — сказала Филлис, когда Мать зажгла свечи в спальне.
«Да, дорогая,» сказала мама, «ты бы его полюбила. Он был таким смелым мальчиком и таким любителем приключений. Всегда попадал в неприятности, и тем не менее был другом для всех. А твой дядя Реджи на Цейлоне — да, и отец тоже в отъезде. Но я думаю, им всем хотелось бы думать, что нам понравилось говорить о вещах, которые они делали. Разве ты так не думаешь?»
«Не дядя Эдвард», — сказала Филлис с шокированным тоном; «он на Небесах».
«Ты не думаешь, что он забыл нас и все старые времена, потому что Бог забрал его, так же как я его не забываю. О, нет, он помнит. Он просто отсутствует на короткое время. Мы увидим его когда-нибудь.»
«А дядя Реджи — и отец тоже?» — сказал Питер.
«Да», сказала мама. «Дядя Реджи и отец тоже. Спокойной ночи, мои дорогие.»
«Спокойной ночи», сказали все. Бобби прижалась к матери еще крепче, чем обычно, и прошептала ей на ухо: «О, как же я тебя люблю, мамочка — я правда, правда люблю...»
Когда Бобби обдумывала всё это, она старалась не задаваться вопросом, в чем же заключается большая беда. Но удержаться от этого у нее не всегда получалось. Отец не умер — как бедный дядя Эдвард — мама так и сказала. И он не болел, иначе мама была бы с ним. Бедность не была проблемой. Бобби знала, что это что-то более близкое сердцу, чем деньги.
«Я не должна пытаться думать, что это такое», — сказала она себе; «нет, не должна. Мне приятно, что мама заметила, что мы ссоримся меньше. Так и будем продолжать.»
И, увы, именно в тот день после полудня у неё и Питера случилась та самая, как сказал Питер, первоклассная ссора.
Они пробудут на Трёх трубах меньше недели, как уже попросили Мамочку разрешить им иметь по кусочку сада каждому для себя, и она согласилась, и южная граница под персиковыми деревьями была разделена на три участка, и им позволили сажать там всё, что они захотят.
Филлис посадила у себя мильонетту, настурцию и виргинский сток. Семена проросли, и хотя они выглядели как сорняки, Филлис верила, что когда-нибудь из них вырастут цветы. Виргинский сток вскоре оправдал её веру, и её сад оживился яркой группой маленьких цветов — розовых, белых, красных и сиреневых.
«Я не могу пропалывать, боясь вырвать неправильные растения», — она привыкла говорить с облегчением; «это экономит так много работы.»
Питер посеял овощные семена в своём саду — морковь, лук и репу. Семена ему дал фермер, который жил в милом чёрно-белом доме из дерева и штукатурки прямо за мостом. У него были индейки и цесарки, и он был очень любезным человеком. Но овощи Питера никогда особо не приживались, потому что ему нравилось использовать землю своего огорода для рытья каналов и сооружения фортов и укреплений для своих игрушечных солдатиков. И семена овощей редко давали хороший урожай на почве, которая постоянно подвергалась вознушению из-за военных и ирригационных целей.
Бобби посадила в своём саду розы, но все маленькие новые листочки на кустах завяли и усохли, возможно, потому что она пересадила их из другой части сада в мае, а это совсем не подходящее время года для пересадки роз. Но она отказывалась признать, что они погибли, и надеялась вопреки всему, пока в один день Перкс не пришёл посмотреть сад и прямо не сказал ей, что все её розы мертвы, как гвозди.
«Годны только на костёр, мисс», — сказал он. «Просто выкапывайте их и сжигайте, а я дам вам свежие корни из моего сада: виолы, резуху, душистые гвоздики и незабудки. Я принесу их завтра, если подготовите землю.»
Итак, на следующий день она приступила к работе, и это как раз был тот день, когда Мама похвалила её и других за то, что они не ссорились. Она переставила розовые кусты и перенесла их в другой конец сада, к куче мусора, которую они собирались сжечь в костре в День Гая Фокса.
Тем временем Питер решил разровнять все свои укрепления и земляные работы, с намерением сделать модель железнодорожного туннеля, выемки, насыпи, канала, акведука, мостов и всего остального.
Так что когда Бобби вернулась с последнего тернистого путешествия с мертвыми розовыми кустами, он уже взял грабли и активно их использовал.
— _Я_ использовала грабли, — сказала Бобби.
— Ну, а я пользуюсь ими сейчас, — сказал Питер.
— Но я взяла их первой, — сказала Бобби.
«Тогда теперь моя очередь», — сказал Питер. И именно так началась ссора.
«Ты всегда упрямишься на ровном месте», — сказал Питер после жаркой перепалки.
«Я взял грабли первым», — сказала Бобби, раскрасневшаяся и дерзкая, держась за их ручку.
«Не надо — я же говорю тебе, я этим утром имела в виду, что хочу их. Разве нет, Филлис?»
Филлис сказала, что не хочет вмешиваться в их ссоры. И, конечно же, сразу же оказалась втянутой.
«Если ты помнишь, тебе следует так сказать.»
«Конечно, она не помнит — но она могла бы так сказать.»
«Хотел бы я иметь брата вместо двух нытиковых маленьких сестричек», — сказал Питер. Это всегда признавалось как пик ярости Питера.
Бобби дала тот ответ, который она всегда давала на это.
«Не могу понять, зачем вообще придумали маленьких мальчиков», — и как только она это сказала, она подняла глаза и увидела три длинных окна мастерской матери, сверкающие в красных лучах солнца. Этот вид вернул ей те слова похвалы:—
«Ты больше не ссоришься, как раньше.»
«ОЙ!» — вскрикнула Бобби, словно её ударили, или она зажала палец в двери, или почувствовала ужасное острое начало зубной боли.
«Что случилось?» — сказала Филлис.
Бобби хотела сказать: «Давай не ссориться. Мама так это ненавидит», но, хотя она и старалась изо всех сил, у неё не получалось. Питер выглядел слишком неприятно и оскорбительно.
«Тогда бери этот ужасный грабли», — это было всё, на что она смогла решиться. И вдруг она отпустила ручку. Питер держался слишком крепко и тянул, а когда внезапно тянущее в другую сторону усилие прекратилось, он покачнулся и упал назад, а зубья граблей оказались между его ног.
«Так тебе и надо», — сказала Бобби, прежде чем смогла себя остановить.
Питер мгновение лежал неподвижно — достаточно долго, чтобы немного испугать Бобби. Затем он напугал её ещё сильнее: он сел, закричал один раз, побледнел и снова лёг, начав визжать, тихо, но непрерывно. Это звучало точно так же, как если бы убивали свинью в четверти мили от них.
Мать высунула голову из окна, и не прошло и получаса, как она уже была в саду, на коленях рядом с Питером, который ни на секунду не переставал визжать.
«Что случилось, Бобби?» — спросила мать.
«Это был грабли», — сказала Филлис. «Питер тянулся к ним, Бобби тоже, и она отпустила, и он упал».
«Прекрати этот шум, Питер», — сказала мать. «Иди сюда. Прекрати немедленно.»
Питер израсходовал остатки дыхания на последний визг и остановился.
«А теперь», сказала мать, «ты пострадал?»
«Если бы ему было действительно больно, он бы не устраивал такой шум», — сказала Бобби, всё ещё дрожа от ярости; «он не трус!»
«Кажется, у меня просто сломана нога, вот и всё», — фыркнул Питер и сел. Потом он побелел. Мать обняла его.
«Он РАНЕН», — сказала она; «он упал в обморок. Вот, Бобби, сядь и положи его голову себе на колени.»
Потом мама расстегнула ботинки Питера. Когда она сняла правую, что-то капало с его ноги на землю. Это была красная кровь. И когда чулок сняли, на стопе и лодыжке Питера было три красных раны, где зубы граблей укусили его, а нога была покрыта красными пятнами.
«Беги за водой — в бассейн», — сказала Мать, и Филлис побежала. В спешке она вытащила большую часть воды из бассейна и пришлось принести ещё в кувшине.
Питер снова не открыл глаза, пока мать не повязала носовой платок вокруг его ноги, и она с Бобби не понесли его внутрь и положили на коричневую деревянную скамью в гостиной. К этому времени Филлис была уже на полпути к доктору.
Мама сидела рядом с Питером, мыла его ногу и разговаривала с ним, а Бобби вышла, подготовила чай и поставила на плиту чайник.
«Это всё, что я могу сделать», — сказала она себе. «О, что если Питер умрёт, или станет беспомощным калекой на всю жизнь, или придётся ему ходить на костылях, или носить ботинок с подошвой, как бревно!»
Она стояла у задней двери, размышляя об этих мрачных возможностях, ее взгляд был устремлен на водосборную бочку.
«Хотелось бы мне никогда не родиться», — сказала она, и сказала это вслух.
«Почему, пощаду, для чего это?» — спросил голос, и Перкс встал перед ней с деревянной корзиной, полной зелёных вещей и мягкой, рыхлой землёй.
«О, это ты», — сказала она. «Питер повредил ногу граблями — три большие зияющие раны, как у солдат. И отчасти это была моя вина.»
«Если это не так, я уйду», — сказал Перкс. «Доктор его видел?»
«Филлис пошла за Доктором.»
«С ним все будет в порядке; сам увидишь, что так и есть», — сказал Перкс. «Ведь у моего отца второй кузен получил удар вилами прямо в живот, и через несколько недель он снова был как ни в чем не бывало, за исключением того, что потом немного помутнело в голове, и говорили, что это из-за того, что он получил солнечный удар на сенокосе, а вовсе не из-за вил. Я его хорошо помню. Добродушный парень, но мягкий, так сказать.»
Бобби пыталась позволить себе обрадоваться этому обнадеживающему воспоминанию.
«Ну,» сказал Перкс, «я полагаю, вам сейчас не захочется заниматься садом. Покажите мне, где ваш сад, и я посажу эти вещи за вас. И я побуду здесь, если можно так сказать, чтобы увидеть доктора, когда он выйдет, и услышать, что он скажет. Не унывайте, мисси. Поставлю фунт на то, что он не пострадал, не говоря уже о большем.»
Но он был. Доктор пришёл, осмотрел ногу, аккуратно её забинтовал и сказал, что Питер не должен ставить её на землю как минимум неделю.
«Он не будет хромать, и ему не придётся ходить на костылях или носить бугор на стопе, правда?» — вздохнув, прошептала Бобби у двери.
«Моя тетя! Нет!» — сказал доктор Форрест; «он будет так же проворен на ногах через две недели. Не волнуйся, маленькая Мамочка Гусь.»
Именно тогда, когда мать пошла к воротам с доктором, чтобы получить его последние указания, а Филлис наливала воду в чайник для чая, Питер и Бобби остались наедине.
«Он говорит, что у тебя не будет хромоты или чего-то в этом роде», — сказала Бобби.
«О, конечно, я не буду, глупенькая,» сказал Питер, всё же очень облегчённый.
«О, Питер, мне ТАК жаль», — сказала Бобби после паузы.
«Всё в порядке», — сказал Питер грубо.
«Это была вся моя вина», — сказал Бобби.
«Гнилость», — сказал Питер.
«Если бы мы не ссорились, этого бы не случилось. Я знал, что ссориться — это неправильно. Я хотел это сказать, но как-то не смог.»
«Не говори ерунды», — сказал Питер. «Мне не следовало бы останавливаться, если бы ты ЭТО сказал. Вряд ли. К тому же, наше гребля никак с этим не связана. Я мог зацепиться ногой за мотыгу, или отрезать пальцы в машине для обмолота, или сдуть нос фейерверком. Всякая травма была бы одинаковой, гребли мы или нет.»
«Но я знала, что ссориться неправильно», — сказала Бобби со слезами, — «а теперь тебе больно и…»
«Ну, послушай,» сказал Питер твердо, «просто замолчи. Если не будешь осторожен, ты превратишься в мерзкого маленького ханжу из воскресной школы, вот что я тебе скажу.»
«Я не хочу казаться занудой. Но так трудно не быть им, когда ты действительно стараешься быть хорошим.»
(Нежный читатель, возможно, испытывал эту трудность.)
«Не я», — сказал Питер; «это здорово, что не ты пострадал. Я рад, что это был Я. Вот! Если бы это был ты, ты бы лежал на диване, выглядел как страдающий ангел и был бы светом тревожного дома и всё такое. И я бы не выдержал.»
«Нет, не был бы», — сказал Бобби.
«Да был бы», — сказал Питер.
«Я говорю тебе, не был бы.»
«Я говорю тебе, был бы.»
«О, дети,» — сказал материнский голос у двери. «Ссоритесь опять? Уже?»
«Мы же не ссоримся — по-настоящему», — сказал Питер. «Хотел бы я, чтобы ты не думала, что это скандалы каждый раз, когда мы не соглашаемся!» Когда мама снова ушла, Бобби вырвалось:--
«Питер, мне ДЕЙСТВИТЕЛЬНО жаль, что тебе обидно. Но ты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО хам, говоря, что я педантка.»
«Ну,» — неожиданно сказал Питер, — «может, я и правда. Ты ведь сказала, что я не трус, даже когда так разозлилась. Единственное — не будь самой педантичной, вот и всё. Держи глаза открытыми и если почувствуешь, что тебя начинает охватывать педантизм, просто вовремя остановись. Понимаешь?»
«Да,» — сказала Бобби, — «понимаю.»
«Тогда давай считать, что мир заключён,» — великодушно сказал Питер: «закопаем топор в бездны прошлого. Пожмём друг другу руки. Слушай, Бобби, старина, я устал.»
Он был устал много дней после этого, и скамья казалась жёсткой и неудобной несмотря на все подушки, валики и мягко сложенные ковры. Было ужасно не иметь возможности выйти на улицу. Они передвинули скамью к окну, и оттуда Питер мог видеть дым поездов, извивающийся по долине. Но самих поездов он видеть не мог.
Сначала Бобби было довольно трудно быть с ним такой же доброй, какой она хотела быть, из опасения, что он сочтёт её за чванливую. Но это скоро прошло, и и она, и Филлис были, как он заметил, очень приятными людьми. Мать сидела с ним, когда его сёстры были вон. А слова «он не трус» заставили Питера решить не устраивать никакой суеты из-за боли в ноге, хотя она была довольно сильной, особенно ночью.
Похвала иногда очень помогает людям.
Были и посетители. Миссис Перкс зашла узнать, как он, как и Страж вокзала, а также несколько жителей деревни. Но время тянулось медленно, медленно.
«Я бы очень хотел что-нибудь почитать, — сказал Питер. — Я перечитал все наши книги по пятьдесят раз.»
«Я пойду к доктору», — сказала Филлис; «у него наверняка что-нибудь будет.»
«Только о том, как болеть, и о противных внутренних сторонах людей, я полагаю», — сказал Питер.
«У Перкса целая куча журналов, которые вышли из поездов, когда люди их устают», — сказала Бобби. «Я сбегаю вниз и спрошу его.»
Итак, девочки разошлись каждая своей дорогой.
Бобби увидела, что Перкс занят чисткой ламп.
«И как молодой джентльмен?» — сказал он.
«Лучше, спасибо», — сказала Бобби, — «но ему ужасно скучно. Я пришла спросить, нет ли у вас каких-нибудь журналов, которые вы могли бы ему одолжить».
«Вот как, — сказал Перкс с сожалением, потирая ухо чёрным и жирным комком ватного материала, — почему я до этого не додумался? Я только сегодня утром пытался придумать что-то, чтобы его развеселить, и не мог придумать ничего лучше, чем морскую свинку. А один молодой человек, которого я знаю, собирается принести её ему за этим чаем».
«Как замечательно! Настоящая живая морская свинка! Ему это понравится. Но ему бы тоже хотелось журналы».
—Вот именно, — сказал Перкс. — Я только что отправил лучшее из них сыну Снигсона — тому, кто только что выздоровел после пневмонии. Но у меня еще много иллюстрированных газет.
Он повернулся к куче бумаг в углу и взял груду толщиной шесть дюймов.
— Вот! — сказал он. — Я просто обвяжу их немного верёвкой и бумагой.
Он вытащил старую газету из стопки, развернул её на столе и аккуратно свернул в пакетик.
«Вот,» сказал он, «там полно картинок, и если ему нравится возиться с ними с помощью своей коробки с красками, или цветной мел, или чего там, ну что ж, пусть. _Мне_ они не нужны.»
«Ты дорогая», — сказала Бобби, взяла посылку и пошла. Бумаги были тяжёлые, и когда ей пришлось ждать на железнодорожном переезде, пока проедет поезд, она положила посылку на верхнюю часть ворот. И бездельно она посмотрела на печать на бумаге, в которую была завернута посылка.
Вдруг она крепче сжала посылку и наклонила над ней голову. Казалось, это какой-то ужасный сон. Она продолжала читать — низ колонки был оторван — дальше она читать не могла.
Она никогда не помнила, как добралась домой. Но она поднялась на цыпочки к своей комнате и закрыла дверь. Затем она распаковала посылку и снова прочитала ту напечатанную колонку, сидя на краю кровати, с ледяными руками и ногами и горящим лицом. Прочитав всё, что было, она сделала долгий, неровный вдох.
«Так вот теперь я знаю», — сказала она.
То, что она прочла, было озаглавлено: «Конец суда. Вердикт. Приговор.»
Имя мужчины, который был судим, было именем ее отца. Вердикт был «Виновен». А приговор — «Пять лет каторжных работ».
«О, папочка», — прошептала она, сжимая бумагу крепко, — «это не правда — я не верю. Ты этого никогда не делал! Никогда, никогда, никогда!»
Раздался стук в дверь.
«Что такое?» — сказала Бобби.
«Это я», — сказал голос Филлис; «чай готов, и мальчик принес Питеру морскую свинку. Спускайся скорее.»
И Бобби пришлось это сделать.