Глава 6

"Чем настойчивей долбятся в мою дверь - тем "сильнее" меня нет дома"

Адских снов? Да я и так в аду. Круглосуточно, без выходных и перерывов на обед.

Меня раздирает на части от одной мысли, что весь день — весь, мать его, день — я представлял, как Ясю обнимает кто-то другой. Целует. А уж тем более… Дальше мозг лучше не пускать. Но он, как назло, бежит туда с радостным визгом.

Бью кулаком в стену.

Молодец, Макс. Сам этого добился. Чего теперь злиться? Ты ведь именно этого и хотел. Чтобы она отстала. Нашла другого. Исчезла из твоей жизни.

Получилось.

Единственная её ошибка — сделала это поздно. Когда вся свора Скорпионов уже уверена, что она моё слабое место. Моя жена. Если бы раньше — я бы просто исчез с радаров. Подальше от глаз — и, как любят говорить, из сердца вон.

Только вот смог бы я без неё? Да чёрта с два. Я бы точно так же разрывался на куски, но хотя бы она была в безопасности.

Срываю бинты и повязки — резко, со злости. Раны, которые уже начали затягиваться, тут же снова кровят.

Плетусь в ванную, но в прихожей резко торможу. Слышу шаги. Прямо на лестничной площадке — у моей двери или у Ясиной. Либо её «жених» вернулся из командировки. Либо…

Подхожу к дверному глазку — и в этот момент раздаётся характерный хлопок. Как будто кто-то взорвал петарду. Чёрт. Хватаю табельное, резко распахиваю дверь. И одновременно Яся — напротив — делает то же самое, выходя на площадку.

Хватаю её за руку и втягиваю к себе в квартиру, прижимаю спиной к стене. Она уже открывает рот — явно чтобы выдать тираду возмущения, — но я запечатываю его своей ладонью.

— Тш-ш-ш-ш. Стой тут.

Выхожу в подъезд, оружие наготове. Быстро осматриваю пролёты сверху — чисто. Бегу вниз, перепрыгивая через ступеньки. Слышу смех. Быстрые шаги. Хлопок входной подъездной двери.

Выбегаю следом на улицу. Группа подростков под дружный хохот бегут по двору и на ходу взрывают еще несколько петард.

Чтоб вас…

Иду к дому.

— Матерь божья… — слышу за спиной старушечий голос. — Бандит, что ли?

Оборачиваюсь, смотрю на неё в упор.

— Да, бабуль. Очень опасный, — бросаю сухо.

— Батюшки… — охает она, и со всей своей старушечьей скоростью сворачивает за угол.

Ну, справедливости ради — понять её можно.

Я в одних спортивных штанах, с голым торсом, по которому струйками стекает кровь. Всё тело — в порезах, шрамах и синяках. В руке пистолет.

Врываюсь в подъезд, взлетаю по лестнице. Яся осторожно выглядывает из-за двери моего коридора.

— Я что сказал? Внутри быть.

Снова заталкиваю её к себе — уже без церемоний.

Только теперь, в свете прихожей, вижу её лицо. Она плакала. Слёзы оставили блестящие дорожки на щеках. И это… это выбивает почву из-под ног, переламывая злость во что-то острое и колючее.

— Ну что такое-то? — голос сам по себе срывается на хрип. — Скажешь, что с тобой?

— А ты? — бросает она в ответ, её взгляд прилип к моей груди. Я отрицательно мотаю головой.

— Что это было, Макс?

— Ничего.

— Ничего?! — в голосе дрожь. — Может, если мы постоянно говорим о моей безопасности, ты хотя бы намекнёшь, чего мне бояться? Или от чего бежать? Вслепую как я пойму, что безопасно для меня, а что нет?

— А тебе и не надо этим заниматься, — отрезаю. — Для этого есть я.

— Да ты посмотри на себя… Какой из тебя защитник?

Мы несколько секунд молча пялимся на мои раны. Аргументы закончились у обоих.

— Где у тебя аптечка? — спрашивает она наконец.

— Тебе лучше уйти.

— Где. У тебя. Аптечка?! — почти срывается она.

И только сейчас я замечаю: у неё дрожат руки. Мелко, неконтролируемо. Дыхание частое, рваное. И ещё — она сильно похудела. Бледная, как стена.

Чёрт. Это не просто испуг от взрыва петарды. Это самый настоящий посттравматический шок. И она, кажется, даже не пытается с ним бороться — просто живёт внутри этого кошмара, день за днём. И я, своим благородным молчанием и самоуничижением, лишь подкидываю дрова в этот огонь.

Я сразу чувствую свою вину во всём этом. Все люди рядом со мной рано или поздно становятся такими. Поломанными. Испуганными. Сломанными изнутри. Подхожу к ней. Она вздрагивает, когда мои руки касаются её плеч. Мягко надавливаю, усаживая её в кресло. Осторожно, как будто она может рассыпаться. Встаю перед ней на колени, мягко провожу ладонью по волосам. Она закрывает глаза и кажется начинает дышать более ровно.

— Сейчас приду. — Шепчу рядом с её ухом, вдыхая аромат. И сам невольно закрываю глаза от пьянящей близости с ней. С усилием отрваюсь от неё.

Иду за аптечкой. Все мои вещи до сих пор лежат в сумках в углу маленькой комнаты. Я так ничего и не разобрал — не знаю, на сколько дней ещё задержусь в этом своём «пункте наблюдения».

Отдаю Ясе пакет с медицинским принадлежностями и оттуда же достаю ещё один — с таёжным чаем от Мирного.

— Я сейчас, — бросаю через плечо, направляясь к крошечной кухне, чтобы вскипятить воду.

Ставлю чайник. Из гостиной доносятся всхлипы. Глухие, сдавленные. Моё сердце сжимается в тугой, болезненный узел. Но когда я возвращаюсь в гостиную, она уже берёт себя в руки. Как всегда. Яся уже вовсю роется в аптечке, доставая вату, перекись, бинты, стерильные салфетки. Выкладывает всё на пыльный журнальный столик.

— Сядь, — её голос хриплый от слёз, но в нём слышится сталь. Она окидывает меня оценивающим взглядом, от макушки до пят, и тут же меняет решение. — Нет, лучше ляг.

Я не спорю. И не отталкиваю её, как делаю это обычно. Сейчас — нельзя.

Она напугана. И изранена. Даже если внешне на ней ни царапины — я вижу её внутренние раны.

— С тобой после всего… психологи работали? — начинаю я, но не успеваю договорить.

— Ляжешь, нет?! — голос срывается, ломается, будто ещё секунда — и она снова расплачется.

Аккуратно ложусь на разложенное кресло-кровать. Оно адски неудобное, но я не падаю вида. Яся склоняется надо мной, я чувствую тепло её дыхания. Кожа покрывается мурашками. Берёт спиртовую салфетку, и её холодные пальчики прикасаются к моей коже вокруг содранной раны на ребре. Она смывает запекшуюся кровь, движения у неё осторожные, почти невесомые. Я слежу за её лицом: сжатые губы, наморщенный лоб. Каждый её выдох я чувствую на своей коже. Пальчики бережно порхают, нежно касаясь моей кожи, обрабатывает каждую рану, закрепляет повязки пластырем.

Руки у неё всё ещё дрожат. Ножницы падают на пол. Потом — баночка с перекисью.

— Чёрт… — шепчет она.

— Всё хорошо, — перехватываю её руки.

Они ледяные.

Обе её ладони помещаются в одну мою. Сжимаю их, пытаясь согреть.