Как рисовать картину (VIII)

Проявляйте храбрость. He бойтесь рисовать тайное. Никто не говорил, что искусство — это ласкающий ветерок; иногда оно — ураган. Даже тогда вы не должны колебаться или менять курс. Потому что, если твердить себе самую большую ложь плохого искусства (что всё у вас под контролем), вы упустите шанс запечатлеть правду. Правда не всегда красива. Случается, правда — большой мальчик.

Маленькие сёстры говорят: «Это лягушка Либбит. Лягушка с жубами».

А иногда это что-то ещё более страшное. Что-то вроде Чарли в его ярко-синих бриджах. Или ОНА.

Вот рисунок с маленькой Либбит, её пальчик прижат к губам. Она говорит: «Тс-с-с-с». Она говорит: «Если вы подадите голос, она вас услышит, поэтому — тс-с-с-с». Она говорит: «Плохое может случиться, и летящие вверх лапками говорящие птицы — первое, но не последнее из череды плохого, поэтому — тс-с-с-с. Если вы попытаетесь убежать, что-то ужасное выйдет из-за кипариса или мексиканской лаванды и схватит вас на дороге. И ещё более страшные твари живут в воде у Тенистого берега, страшнее большого мальчика, страшнее Чарли, который такой быстрый. Они таятся в воде, ждут, чтобы утопить вас. Но и утонуть — это ещё не конец, совсем не конец. Поэтому — тс-с-с-с».

Но для настоящего художника правда превыше всего. Либбит Истлейк может закрыть рот, но остановить краски и карандаши она не в силах. Есть только один человек, с которым она решается говорить, и только одно место, где она может это делать — единственное место в «Гнезде цапли», где ЕЁ хватка вроде бы ослабевает. Она уговаривает няню Мельду пойти туда с ней. И пытается объяснить, как такое произошло, как талант потребовал правды, а правда вырвалась из-под её контроля. Она пытается объяснить, как рисунки начали управлять её жизнью, и как она возненавидела маленькую фарфоровую куклу, которую папуля нашёл среди остальных сокровищ: маленькую фарфоровую женщину, законное вознаграждение Либбит, положенное за находку клада. Она пытается объяснить свой самый сокровенный страх: если они ничего не сделают, смерть настигнет не только близняшек — просто они умерли первыми. И теперь за ними последуют другие.

Она собирает воедино всю свою храбрость (и для ребёнка, почти младенца, храбрости этой требовалось ой как много) и рассказывает правду, какой бы безумной она ни казалась. Сначала о том, как сделала ураган, но идея принадлежала не ей — это была ЕЁ идея.

Я думаю, няня Мельда верит. Потому что она видела большого мальчика? Потому что она видела Чарли? Я думаю, она видела обоих.

Правда должна выйти наружу, это основа искусства. Но это не значит, что весь мир должен её видеть.

Няня Мельда спрашивает: «Где теперь твоя новая кукла? Фарфоровая кукла?»

Либбит отвечает: «В моей особой сокровищнице. В коробке-сердце».

Няня Мельда спрашивает: «Как её зовут?»

Либбит отвечает: «Её зовут Персе».

Няня Мельда говорит: «Перси — мальчишеское имя».

И Либбит отвечает: «Ничего тут не поделаешь. Её зовут Персе. Это правда». И Либбит говорит: «У Персе есть корабль. Он выглядит красивым, но он не красивый. Он плохой. Что нам делать, няня?»

Няня Мельда думает об этом, пока они стоят в единственном безопасном месте. И я уверен, она знала, что нужно делать. Возможно, она не была художественным критиком (не Мэри Айр), но, думаю, она знала. Храбрость — в поступке, а не в его изображении. Правду можно снова спрятать, если она слишком ужасна, чтобы явить её миру. И такое случается. Я уверен, такое случается сплошь и рядом.

Я думаю, у любого художника, который хоть что-то собой представляет, найдётся красная корзинка для пикника.

Глава 14 КРАСНАЯ КОРЗИНКА

i

— Позволите воспользоваться вашим бассейном, мистер? Илзе, в зелёных шортиках и таком же топике. Босоногая, без косметики, с припухшим со сна лицом, с завязанными в конский хвост волосами. Так она завязывала их в одиннадцать лет и, если бы не округлости грудей, могла бы сойти за одиннадцатилетнюю.

— Будьте любезны, — ответил я.

Она села рядом со мной на выложенный кафелем бортик. Мы были ровно посередине длинной стороны бассейна. Мой зад накрывал цифру «5», её — слово «Футов».

— Ты что-то рано, — добавил я, хотя меня её появление не удивило. Илли всегда была жаворонком.

— Я тревожилась за тебя. Особенно после того, как мистер Уайрман позвонил Джеку и сообщил, что эта милая старушка умерла. Джек сказал нам. Мы были ещё на обеде.

— Знаю.

— Мне так жаль. — Она положила голову мне на плечо. — И в такой знаменательный для тебя вечер.

Я обнял её.

— В общем, я поспала пару часов. Потом встала, потому что уже рассвело. А выглянув в окно, увидела, что у бассейна сидит мой отец, один-одинёшенек.

— Не мог больше спать. Надеюсь только, что не разбудил твою ма… — Я замолчал, заметив, как округлились глаза Илзе. — Давай обойдёмся без фантазий, мисс Булочка. Утешение, ничего больше.

Утешением дело не ограничилось, но я не собирался обсуждать подробности с дочерью. Если уж на то пошло — вообще ни с кем не собирался.

Она ссутулилась, потом распрямила спину, склонила голову набок, посмотрела на меня, в уголках рта проклюнулась улыбка.

— Если ты лелеешь надежду, это твоё право, — продолжил я. — Могу только посоветовать проявлять сдержанность. Я всегда буду заботиться о ней, но иногда люди уходят так далеко вперёд, что пути назад уже нет. Думаю… я уверен, что у нас тот самый случай.

Она вновь смотрела на ровную поверхность воды в бассейне, улыбка в уголках рта умерла. Не могу сказать, что обрадовался, но, возможно, это был наилучший вариант.

— Что ж, ладно.

Теперь я мог обсудить с ней другие вопросы. Не испытывал особого восторга от такой перспективы, но что поделаешь, я оставался её отцом, а она во многом по-прежнему была ребёнком. То есть как бы я ни скорбел в то утро об Элизабет Истлейк, какой бы сложной ни была ситуация, в которой я оказался, родительские обязанности никто с меня не снимал.

— Должен кое-что у тебя спросить, Илли.

— Слушаю.

— Ты без кольца потому, что не хочешь, чтобы твоя мать увидела его и взорвалась… тут я тебя очень хорошо понимаю… или потому, что у вас с Карсоном…

— Я вернула ему кольцо, — ровным, бесстрастным голосом ответила она. Потом засмеялась, и у меня как гора с плеч упала. — Но я отослала его через «Ю-пи-эс» и застраховала.

— Значит… всё кончено?

— Ну… никогда не говори никогда. — Она побултыхала ногами в воде. — Карсон не хочет разрыва, так он говорит. Я тоже не уверена, что хочу. По крайней мере не увидевшись с ним. Телефон и электронная почта для такого разговора не годятся. Плюс я хочу увидеть, тянет ли меня к нему, и если да, то как сильно. — Она искоса взглянула на меня, с лёгкой озабоченностью.

— Тебе это не кажется непристойным?

— Нет, милая.

— Могу я задать тебе вопрос?

— Конечно.

— Сколько вторых шансов ты давал маме? Я улыбнулся.

— За годы нашей семейной жизни? Пару сотен.

— А она тебе?

— Примерно столько же.

— Ты когда-нибудь… — Она запнулась. — Я не могу это спрашивать.

Я смотрел на бассейн, чувствуя, что мои щёки заливает румянец стеснительности, столь характерной представителям среднего класса.

— Раз уж мы ведём эту дискуссию в шесть утра, когда здесь нет даже обслуги, и поскольку я вроде бы знаю, какая у тебя проблема с Карсоном Джонсом, ты можешь спросить. Ответ — нет. Ни разу. Но, если уж быть предельно честным, должен сказать, что причина тому — стечение обстоятельств, а не твердокаменная праведность. Случалось, что я подходил к этому очень близко, однажды избежал этого лишь благодаря удаче, судьбе или вмешательству провидения. Я не думаю, что наша семейная жизнь оборвалась бы, если бы… этот инцидент произошёл — ведь партнёру можно нанести и более жестокий удар, но не зря это называют изменой. Один промах можно оправдать правом человека на ошибку. Два промаха можно списать на человеческую слабость. Больше… — Я пожал плечами.

— Он говорит, что это случилось только раз. — Голос Илзе стих до шёпота, ноги уже едва двигались в воде. — Он сказал, что она приставала к нему. И в конце концов… ты понимаешь.

Конечно. Такое случается сплошь и рядом. По крайней мере в книгах и фильмах. Может, иногда и в реальной жизни. Пусть это и звучит как самоутешительная ложь, но всякое бывает.

— Девушка, с которой он поёт? Илзе кивнула.

— Бриджит Андрейссон.

— У неё же плохо пахло изо рта. Кислая улыбка.

— Илзе, помнится, не так давно ты говорила мне, что он должен сделать выбор.

Долгая пауза.

— Это так сложно, — наконец услышал я.

Конечно, сложно. Спросите любого пьяницу в баре, которого жена выгнала из дома. Я молчал.

— Он сказал ей, что больше не хочет её видеть. И дуэта больше не будет. Я это точно знаю, потому что просматривала последние рецензии в Интернете. — Илзе чуть покраснела, хотя я совершенно её не винил. Я и сам бы заглянул в Интернет. — Когда мистер Фредерик, директор турне, пригрозил отравить его домой, Карсон сказал, пусть отправляет, если хочет, но он больше не будет петь с этой набожной блондинистой сукой.

— Так и сказал?

Илзе ослепительно улыбнулась.

— Папуля, он же баптист. Я перевожу. В любом случае Карсон стоял на своём, и мистер Фредерик сдался. Для меня это очко в его пользу.

«Да, — подумал я, — но он всё равно изменщик, который называет себя Смайликом». Я взял Илзе за руку.

— И каков твой следующий шаг?

Она вздохнула. Пусть с этим конским хвостиком выглядела она на одиннадцать лет, вздох разом её состарил до сорока.

— Не знаю. Понятия не имею.

— Тогда позволь мне дать тебе совет. Разрешаешь?

— Хорошо.

— Какое-то время держись от него подальше. — Едва мои слова сорвались с губ, я вдруг понял, что именно этого хочу всем сердцем. Но не только этого. Когда я думал о картинах «Девочка и корабль» (особенно о девочке в вёсельной лодке), мне хотелось сказать Илзе: «Не разговаривай с незнакомцами, не включай фен при наполненной ванне, бегай трусцой только по дорожке на территории кампуса. Никогда не пересекай Роджер-Уильямс-парк в сумерках».

Она вопросительно смотрела на меня, и мне удалось собраться с мыслями, не отвлечься от главного.

— Сразу возвращайся в колледж…

— Я хотела поговорить об этом…

Я кивнул, но сжал её руку. Показывая, что ещё не всё сказал.

— Закончи семестр. Получи оценки. Позволь Карсону закончить турне. Попытайся объективно оценить ситуацию и лишь потом встречайся с ним… понимаешь, что я говорю?

— Да… — Она понимала, но по голосу не чувствовалось, что я её убедил.

— Когда вы встретитесь, пусть это будет нейтральная территория. Я не хочу тебя смущать, но мы по-прежнему вдвоём, рядом никого нет, поэтому я тебе это скажу. Постель нейтральной территорией не является.

Она смотрела на погружённые в воду ступни. Я протянул руку. Повернул её лицом к себе.

— Когда есть нерешённые проблемы, постель — поле боя. Я не стал бы даже обедать с человеком, не уяснив для себя, в каких мы отношениях. Встретьтесь… ну, не знаю… в Бостоне. Посидите на скамейке в парке и всё обговорите. Постарайся всё прояснить для себя и убедись, что у него тоже не осталось вопросов. Потом пообедайте. Сходите на игру «Ред соке». Или прыгните в постель, если ты сочтёшь это правильным. Я не хочу думать о твоей половой жизни, но это не значит, что, по моему разумению, ты не должна её иметь.

Она рассмеялась, и мне сразу полегчало. На смех подошёл полусонный официант, спросил, не хотим ли мы кофе. Мы хотели. Когда он отбыл, Илзе вновь повернулась ко мне.

— Хорошо, папуля. Твоя позиция мне понятна. Я всё равно собиралась сказать, что во второй половине дня возвращаюсь в колледж. В конце недели у меня зачёт по антропологии, и мы организовали небольшую учебную группу. Называется «Клуб выживших». — Она озабоченно всмотрелась в меня. — Это ничего? Я знаю, ты рассчитывал на пару дней, но теперь, после случившегося с твоей хорошей знакомой…

— Не волнуйся, милая. Всё нормально. — Я чмокнул её в кончик носа, надеясь, что с такой близи она не увидит как я доволен: и тем, что она побывала на выставке, и тем, что часть этого утра мы провели вместе, но больше всего меня радовал тот факт, что до захода солнца она будет в тысяче миль к северу от Дьюма-Ки. При условии, что сможет купить билет на самолёт. — А как насчёт Карсона?

Она молчала с минуту, болтая ногами в воде. Потом встала, взяла меня за руку, помогая подняться.

— Думаю, ты прав. Я скажу ему, что если он всерьёз воспринимает наши отношения, то должен взять паузу до Четвёртого июля.

Теперь, когда она приняла решение, её глаза вновь засияли.

— У меня будет время до конца семестра плюс месяц летних каникул. Он завершит турне, отыграет концерт в Коровьем дворце и на досуге сумеет подумать, действительно ли порвал с Блондинкой, как сам сейчас считает. Тебя это устроит, дорогой отец?

— Более чем.

— А вот и наш кофе. Следующий вопрос: как долго нам придётся ждать завтрак?

ii

На позднем завтраке Уайрман не появился, но зарезервировал ресторанный зал в «Ритце» с восьми до десяти часов. Я, понятное дело, сидел во главе стола. Собралось больше двух десятков человек, в основном друзья и родственники из Миннесоты. Такие события запоминаются надолго, участники говорят о них десятилетиями, отчасти потому, что видят так много знакомых лиц в экзотической обстановке, отчасти из-за высокого эмоционального накала.

С одной стороны, не вызывал сомнений успех парня-из-нашего-города. Они почувствовали это ещё на выставке, и их ощущения подтвердили утренние газеты. Рецензии в «Сарасота геральд трибьюн» и «Венис гондольер» были доброжелательными, хотя и короткими. Статья Мэри Айр в «Тампа трибьюн», наоборот, занимала чуть ли не целую страницу и была очень лиричной. Большую часть Мэри наверняка написала заранее. Она назвала меня «великим новым американским талантом». Моя мама (она всегда любила поворчать), сказала бы: «Добавь ещё десятицентовик — и можешь с чистой совестью подтереть жопу». Разумеется, с тех пор прошло сорок лет, и тогда купить на десятицентовик можно было куда больше, чем сейчас.

С другой стороны, все помнили об Элизабет. Некрологи ещё не появились, но в «Тампа трибьюн» на одной странице с рецензией Мэри Айр разместили в чёрной рамке крошечную, из двух абзацев, заметку под заголовком: «С ИЗВЕСТНОЙ ПОКРОВИТЕЛЬНИЦЕЙ ИСКУССТВ СЛУЧИЛСЯ УДАР НА ВЫСТАВКЕ ФРИМАНТЛА». Далее перечислялись только факты: у Элизабет Истлейк, многие годы игравшей важную роль в культурной жизни Сарасоты и проживавшей на Дьюма-Ки, вскоре после прибытия в галерею «Скотто» начался судорожный припадок, и старушку отвезли в Мемориальную больницу. К моменту подписания номера в печать сведений о её состоянии в редакции не было.

Миннесотские гости знали, что в ночь моего триумфа умер дорогой мне человек. Поэтому за добродушными шутками и взрывами смеха обычно следовали взгляды в мою сторону: вдруг я осуждаю чрезмерное веселье. К половине десятого съеденная яичница свинцовой чушкой лежала в моём желудке, и у меня разболелась голова — впервые чуть ли не за месяц.

Извинившись, я поднялся наверх. В моём номере, пусть я там и не ночевал, оставалась сумка, которую я взял с собой, уезжая из «Розовой громады». В мешочке с бритвенными принадлежностями лежали несколько пакетиков с зомигом, лекарством от мигрени. Зомиг не приносил мне пользы, если голова уже раскалывалась, но обычно помогал, когда головная боль только набирала обороты. Я высыпал в рот содержимое пакетика, запил колой из бара-холодильника и уже направился к двери, когда увидел мигающую лампочку на автоответчике. Решил не обращать внимания, но тут до меня дошло, что сообщение мог оставить Уайрман.

Как выяснилось, сообщений набралось полдюжины. Первые четыре оказались поздравительными, и они падали на мою больную голову, как градины на жестяную крышу. Поэтому, когда зазвучало сообщение Джимми (четвёртым по счёту), я нажал нужную кнопку, чтобы поскорее перейти к следующему. При таком самочувствии хотелось обойтись без восхвалений.

Пятое сообщение действительно оставил Джером Уайрман. Голос звучал устало и ошарашенно: «Эдгар, я знаю, что ты выделил два дня на семью и друзей, и мне ужасно не хочется просить тебя об этом, но не могли бы мы встретиться в твоём доме во второй половине дня? Нам нужно поговорить. Действительно нужно. Джек ночевал здесь, в „Эль Паласио“ — не хотел оставлять меня одного. Он потрясающе хороший парень. Мы встали рано, отправились на поиски красной корзинки, о которой она говорила, и… что ж, мы её нашли. Лучше поздно, чем никогда, верно? Она хотела, чтобы корзинка досталась тебе, поэтому Джек повёз её в „Розовую громаду“. А там обнаружил, что дверь не заперта, и, послушай, Эдгар… в доме кто-то побывал».

Тишина на линии, но я слышал его дыхание. А потом:

«Джек сильно испугался, но и ты готовься к шоку, мучачо. Хотя, возможно, ты уже представляешь себе…»

Послышался звуковой сигнал, потом пошло шестое сообщение. От того же Уайрмана, только теперь разозлённого — и голос у него стал более привычным.

«И какой гад придумал ограничивать сообщения по времени! Chinche pedorra![163] Эдгар, мы с Джеком едем в „Эббот-Уэкслер“. Это… — пауза, — …похоронное бюро, которое она выбрала. Я вернусь к часу. Ты обязательно должен подождать нас, прежде чем входить в дом. Там ничего не украдено, ничего не разгромлено, но я хочу быть с тобой, когда ты заглянешь в эту корзинку и когда увидишь, что оставлено в студии наверху. Мне не нравится напускать туман загадочности, но Уайрман не будет наговаривать такое на плёнку, которую может прослушать, кто угодно. И вот что ещё. Позвонил один из её адвокатов. Оставил сообщение на автоответчике. Мыс Джеком в это время были на грёбаном чердаке. Он сказал, что я — единственный наследник. — Пауза. — La loteria. — Пауза. — Я получаю всё. — Пауза. — Что б я сдох».

Сообщение закончилось.

iii

Я нажал кнопку с нулём, чтобы соединиться с телефонисткой отеля. После короткого ожидания получил от неё номер «Похоронного бюро Эббота-Уэкслера». Позвонил. Ответивший робот предложил на удивление широкий спектр похоронных услуг («Если вам нужен выставочный зал гробов, нажмите цифру пять…»). Я ждал (в наши дни возможность поговорить с реальным человеком всегда предоставляется последней — это награда для тех баранов, которые не владеют технологиями двадцать первого века) и думал о сообщении Уайрмана. Незапертая дверь? Неужели? «Розовая громада» мне не принадлежала, но я с юных лет привык к тому, что к чужой собственности следует относиться с особым почтением. То есть практически не сомневался, что, уходя, запер дверь. И если внутри кто-то побывал, почему её не взломали?

На мгновение я подумал о двух девочках в мокрых платьях (маленьких девочках с разложившимися лицами, которые говорили скрипучим голосом ракушек под домом) и, содрогнувшись, выпихнул этот образ из головы. Это лишь плод воображения, галлюцинация, вызванная перенапряжением. И даже если они не были галлюцинацией… призраки не отпирают двери, так? Они просто проходят сквозь них или просачиваются в помещение через щели в полу.

«…нажмите ноль, если вам нужна помощь оператора».

Господи, я едва избежал шанса прослушать эту записанную на плёнку муть второй раз. Нажал на кнопку «0», в трубке зазвучала музыка (мелодия отдалённо напоминала «Пребудь со мной»[164]), после чего профессионально успокаивающий голос спросил, чем его обладатель может мне помочь. Я едва подавил очень сильное желание прокричать: «Моя рука! Её так и не похоронили должным образом!» — и бросить трубку. Вместо этого, зажав плечом трубку возле уха и потирая лоб над правой бровью, спросил, ушёл ли уже Джером Уайрман или нет.

— Позвольте спросить, кого из усопших он представляет?

Жуткий образ возник перед моим мысленным взором: безмолвный зал суда для покойников и Уайрман, говорящий: «Ваша честь, я протестую».

— Элизабет Истлейк, — ответил я.

— Да, конечно. — Голос потеплел, стал более человечным. — Он и его молодой друг только что отбыли… кажется, они собирались заняться некрологом мисс Истлейк. Возможно, у меня для вас есть сообщение. Подождёте?

Я ждал. В трубке вновь звучала мелодия «Пребудь со мной». Похоронных дел мастер вернулся.

— Мистер Уайрман спрашивает, сможете ли вы встретиться с ним и… э… мистером Кэндури, около вашего дома на Дьюма-Ки в два часа пополудни. В записке указано: «Если приедете раньше, пожалуйста, подождите снаружи». Вы всё поняли?

— Да. Вы не знаете, когда он вернётся?

— Нет, об этом он ничего не сказал.

Я поблагодарил его и положил трубку. Уайрман редко брал с собой мобильник, да и номера я не знал, но у Джека телефон всегда был при себе. Я нашёл в бумажнике его номер, набрал. Вместо гудка механический голос сообщил мне, что абонент временно недоступен. Это означало, что Джек или не зарядил аккумулятор, или не оплатил счёт. И оба варианта были равновероятными.

«Джек сильно испугался, но и ты готовься к шоку». «Я хочу быть с тобой, когда ты заглянешь в эту корзинку». Но я уже представлял себе, что будет в корзинке, и сомневался, что Уайрмана очень уж удивило её содержимое. Едва ли.

iv

Миннесотская мафия молча восседала за длинным столом в зале ресторана, и даже до того, как Пэм встала, я понял, что в моё отсутствие они не только говорили обо мне. Они провели совещание.

— Мы возвращаемся обратно, — объявила Пэм. — Во всяком случае, большинство из нас. Слоботники собираются заглянуть в «Диснейуолд», раз уж они здесь, Джеймисоны отправляются в Майами…

— И мы собираемся поехать с ними, папуля, — подала голос Мелинда. Она держала Рика за руку. — Оттуда мы вылетим в Орли, и билеты стоят дешевле, чем на тот рейс, который ты нам забронировал.

— Думаю, мы можем позволить себе такие расходы, — ответил я, пытаясь улыбнуться. Я ощущал странную смесь облегчения, разочарования и страха. Одновременно почувствовал, как обручи, стягивающие голову, разжались и начали падать вниз. Мигрень как рукой сняло. Возможно, благодарить следовало зомиг, но обычно препарат этот так быстро не действовал, даже если запивать его напитком с большим количество кофеина.

— Ваш друг Уайрман связывался с вами этим утром? — пророкотал Кеймен.

— Да, он оставил сообщение на автоответчике.

— И как он?

Что ж, это была длинная история.

— Справляется, занимается похоронами… и Джек ему помогает… но он потрясён.

— Поезжай и тоже помоги ему, — сказал Том Райли. — Это твоя работа на сегодня.

— Да, конечно, — поддержал его Боузи. — Ты тоже скорбишь, Эдгар. И тебе нет необходимости и дальше оставаться в роли хозяина, принимающего гостей.

— Я позвонила в аэропорт. — Пэм говорила так, словно я запротестовал, чего не было и в помине. — «Гольфстрим» к вылету готов. И консьерж уже помогает нам с отъездом. Как бы то ни было, утро в нашем распоряжении. Вопрос в том, чем нам заняться?

В результате мы провели утро в полном соответствии с намеченным мною планом: посетили художественный музей Джона и Мэбл Ринглинг.

И я был в берете.

v

А потом я стоял в зале вылета «Долфин эвиэшн» и прощался со своими друзьями, целовался, обнимался, жал руки. Мелинда, Рик и Джеймисоны нас уже покинули.

Кэти Грин, королева лечебной физкультуры, поцеловала меня с присущей ей энергичностью.

— Заботься о себе, Эдгар. Я люблю твои картины, но гораздо больше горжусь тем, как ты двигаешься. Потрясающий прогресс. Хотела бы я показать тебя моей последней группе нытиков.

— Очень уж ты строгая, Кэти.

— Совсем и не строгая. — Она вытерла глаза. — По правде говоря, внутри я мягкая — настоящая размазня.

Потом надо мной навис Кеймен.

— Если вам понадобится помощь, незамедлительно связывайтесь со мной.

— Будет исполнено. Тотчас же напишу по известному мне электронному адресу.

Кеймен улыбнулся. Приятно, знаете ли, видеть улыбку Бога.

— Я не думаю, что вы уже пришли в норму, Эдгар. Могу только надеяться, что всё у вас будет хорошо. Никто не заслуживает этого больше, чем вы.

Я его обнял. Одной рукой. И он меня — двумя.

К самолёту я шёл рядом с Пэм. Мы постояли у трапа, пока другие поднимались в салон. Она взялась за мою руку, внимательно посмотрела мне в глаза.

— Я собираюсь поцеловать тебя в щёку, Эдгар. Илли смотрит, и я не хочу, чтобы она неправильно всё истолковала.

Поцеловала, потом добавила:

— Я тревожусь о тебе. Взгляд у тебя какой-то затравленный.

— Элизабет…

Она покачала головой.

— Он был таким и вчера вечером, до того, как она появилась в галерее. Даже когда тебя всё радовало. Этот взгляд… Не знаю… В прошлом я видела его лишь однажды, в девяносто втором, когда казалось, что ты не сможешь погасить кредит и потеряешь свою компанию.

Двигатели выли, горячий ветер трепал её волосы, превращая аккуратно уложенные локоны во что-то более молодое и естественное.

— Могу я кое о чём тебя спросить, Эдди?

— Конечно.

— Ты можешь рисовать где угодно? Или только здесь?

— Думаю, где угодно. Но в других местах и картины будут другими.

Она пристально смотрела на меня. Почти что с мольбой.

— Всё равно перемена может пойти на пользу. Тебе нужно избавиться от этого взгляда. Я не говорю о возвращении в Миннесоту, нужно просто… уехать куда-нибудь ещё. Ты об этом подумаешь?

— Да. — «Но лишь после того, как загляну в красную корзинку для пикника, — добавил про себя я. — И после того, как хотя бы раз побываю на южной оконечности Дьюмы». Я думал, что мне это удастся. Потому что плохо стало Илзе — не мне. Я-то отделался окрашенными красным воспоминаниями о несчастном случае. И фантомным зудом.

— Будь здоров, Эдгар. Я точно не знаю, каким ты стал, но прежнего Эдгара осталось достаточно много, чтобы любить тебя. — Она поднялась на цыпочки в белых сандалиях (несомненно, купленных специально для этой поездки) и вновь поцеловала меня в щетинистую щёку.

— Спасибо, — ответил я. — Спасибо за прошлую ночь.

— Благодарить незачем. Всё было прекрасно.

Она пожала мне руку. Потом поднялась по трапу и скрылась в самолёте.

vi

Я вновь оказался в зале вылета терминала «Дельты». На этот раз без Джека.

— Только ты и я, мисс Булочка. Такое ощущение, что мы засиделись дольше всех.

Тут я заметил, что она плачет, и обнял её.

— Папуля, я так хочу остаться с тобой!

— Возвращайся в колледж, милая. Подготовься к зачёту и сдай на отлично. Скоро мы с тобой увидимся.

Она отпрянула. Озабоченно посмотрела на меня.

— У тебя всё будет хорошо?

— Да. И у тебя всё должно быть хорошо.

— Я постараюсь. Постараюсь. Я вновь обнял её.

— Иди. Зарегистрируйся. Купи журналы. Посмотри Си-эн-эн. Счастливого тебе полёта.

— Хорошо, папуля. Всё было замечательно.

— Ты у меня замечательная.

Она от души чмокнула меня в губы (вероятно, компенсировала тот поцелуй, что придержала её мать) и прошла через раздвижные двери. Один раз обернулась и помахала мне рукой — к тому времени став уже силуэтом за поляризованным стеклом. И как же я жалею, что не разглядел её тогда получше — ведь я видел её в последний раз.

vii

Из Художественного музея Ринглингов я позвонил в два места — в похоронное бюро и на автоответчик «Эль Паласио», а после оставил сообщение для Уайрмана: пообещал вернуться к трём часам и попросил встретить меня у моего дома. И ещё попросил передать Джеку, что тот достаточно взрослый (раз уж имеет право голосовать и ходит на вечеринки с второкурсницами Флоридского университета), чтобы держать мобильник в рабочем состоянии.

Я вернулся на Дьюма-Ки около половины четвёртого, но и автомобиль Джека, и коллекционный серебристый «бенц» Элизабет уже стояли на квадрате потрескавшегося бетона справа от «Розовой громады». Джек и Уайрман сидели на ступеньках и пили чай со льдом. Джек — в том же сером костюме, но уже с привычно растрёпанными волосами и в футболке «Морских дьяволов» под пиджаком. Уайрман — в чёрных джинсах, белой рубашке с расстёгнутым воротником и в сдвинутой на затылок бейсболке.

Я припарковался, вылез из автомобиля и потянулся, чтобы размять больную ногу. Они поднялись, подошли ко мне, ни один не улыбался.

— Все уехали, амиго? — спросил Уайрман.

— Все, кроме моей тёти Джин и дяди Бена, — ответил я. — Они — бывалые халявщики, и возьмут всё, что им пообещали.

Джек улыбнулся, но как-то невесело.

— Такие есть в каждой семье, — заметил он.

— Как ты? — спросил я Уайрмана.

— Если ты насчёт Элизабет, то нормально. Хэдлок говорит, что, возможно, это наилучший вариант, и я готов признать его правоту. А вот её решение оставить мне сто шестьдесят миллионов долларов деньгами, активами и собственностью… — Он покачал головой. — Это уже другое. Может, со временем мне удастся с этим свыкнуться, но сейчас…

— Сейчас что-то происходит.

— Si, senor. И очень странное.

— Что ты рассказал Джеку? Уайрман замялся.

— Вот что я тебе скажу, амиго. Раз начав, трудно определить ту черту, перед которой следует остановиться.

— Он рассказал мне всё, — вмешался Джек. — Во всяком случае, по его мнению. И о том, что вы сделали с его зрением, и о Кэнди Брауне. — Он помолчал. — И о двух девочках, которых вы видели.

— И что ты можешь сказать насчёт Кэнди Брауна?

— Будь моя воля, я бы наградил вас медалью. А жители Сарасоты, вероятно, выделили бы вам персональную платформу во время парада в День памяти погибших в войнах. — Джек сунул руки в карманы. — Но если бы прошлой осенью вы сказали мне, что такое может случиться не только в кинофильмах, но и в реальной жизни, я бы рассмеялся.

— А на прошлой неделе? — спросил я.

Джек задумался. С той стороны «Розовой громады» волны мерно накатывали на берег. Под гостиной и спальней шептались ракушки.

— Нет, — наконец ответил Джек. — Вероятно, смеяться бы не стал. Я с самого начала понял, что вы какой-то особенный, Эдгар. Вы приехали сюда и… — Он сложил ладони, переплёл пальцы. И я подумал, что он прав. Так оно и было. Как переплетённые пальцы обеих рук. И тот факт, что у меня была одна рука, не имел ровно никакого значения.

Во всяком случае, в данном конкретном случае.

— О чём ты говоришь, hermano?[165] Джек пожал плечами.

— Эдгар и Дьюма. Дьюма и Эдгар. Они словно ждали друг друга. — На его лице читалось смущение, но в своих словах он определённо не сомневался.

Я махнул рукой в сторону двери.

— Тогда пошли.

— Сначала расскажи ему, как ты нашёл корзинку, — попросил Уайрман Джека.

Тот пожал плечами.

— Потеть не пришлось; не заняло и двадцати минут. Она стояла на каком-то старом комоде в дальнем конце чердака. На неё падал свет из вентиляционной трубы. Словно она хотела, чтобы её нашли. — Джек посмотрел на Уайрмана, который согласно кивнул. — Потом мы отнесли корзинку вниз и заглянули в неё. Она была чертовски тяжёлая.

Слова Джека о тяжести корзинки заставили меня подумать о том, как Мельда, домоправительница, держит корзинку на семейном портрете: мышцы на руках напряглись. Вероятно, корзинка и тогда была тяжёлой.

— Уайрман попросил отвезти корзинку сюда и оставить для вас, поскольку у меня был ключ… да только ключ мне не потребовался. Дверь была не заперта.

— То есть ты нашёл её распахнутой?

— Нет. Я вставил ключ в скважину и повернул, а получилось — закрыл замок. Ну я удивился…

— Пошли. — Уайрман двинулся к двери. — Пора не только говорить, но и смотреть.

На деревянном полу прихожей я увидел многое из того, что обычно встречалось на берегу: песок, мелкие ракушки, пару стручков софоры, несколько пучков сухой меч-травы. А также следы. Отпечатки подошв кроссовок Джека. И другие, от одного вида которых по коже побежали мурашки. Я насчитал три цепочки следов. Одна — больших, две — маленьких. Маленькие следы определённо оставили дети. Вся троица обошлась без обуви.

— Вы видите, что они ведут наверх, становясь всё менее заметными? — спросил Джек.

— Да. — Даже мне показалось, что мой голос долетел издалека.

— Я шёл рядом, потому что не хотел их затереть, — продолжил Джек. — Если бы я знал всё то, что рассказал мне Уайрман, пока мы ждали вас, не думаю, что я решился бы подняться по лестнице.

— Не стал бы тебя винить, — кивнул я.

— Но наверху никого не было. Только… вы сами всё увидите. Смотрите. — Он подвёл меня к лестнице. Девятая ступенька находилась на уровне глаз, свет падал на неё сбоку. Я увидел едва заметные детские следы, ведущие в обратном направлении.

— С этим мне всё ясно. Дети поднялись в вашу студию, потом спустились вниз. Взрослый оставался у двери, вероятно, стоял на стрёме… хотя, если произошло это глубокой ночью, едва ли стоило кого-то опасаться. Вы включали охранную сигнализацию?

— Нет. — Я не решался встретиться с ним взглядом. — Не могу запомнить код. Он записан на листочке, который лежит у меня в бумажнике, но каждый раз, когда я вхожу в дверь, начинается гонка: я должен набрать код, пока пикает этот грёбаный звуковой сигнал…

— Всё нормально. — Уайрман сжал моё плечо. — Эти грабители ничего не взяли. Напротив — оставили.

— Вы же не верите, что мёртвые сёстры мисс Истлейк вновь навестили вас? — спросил Джек.

— Если на то пошло, я считаю, что так оно и было. — Я подумал, что мой ответ прозвучал глупо под ярким светом второй половины апрельского дня, когда солнечные лучи обрушивались на Залив и отражались от него, но ошибся.

— В «Скуби-Ду» оказалось бы, что это проделки безумного библиотекаря, — заметил Джек. — Понимаете, чтоб вы испугались и покинули остров, а он смог бы сохранить сокровище для себя.

— У нас не мультфильм, — вздохнул я.

— Допустим, маленькие следы оставлены Тесси и Лаурой Истлейк. Тогда кому принадлежат большие? — спросил Уайрман.

Никто из нас не ответил.

— Пойдёмте наверх, — предложил я. — Я хочу заглянуть в корзинку.

Мы поднялись по лестнице (избегая следов: не для того, чтобы их сохранить — просто не хотели на них наступать). Корзинка для пикника, которая выглядела точно так же, как и та, что я нарисовал ручкой, украденной в кабинете доктора Джина Хэдлока, стояла на ковре, но сперва мой взгляд упал на мольберт.

— Можете мне поверить, я удрал, едва это увидел, — признался Джек.

Я мог ему поверить, но желания ретироваться вниз не испытывал. Наоборот, меня тянуло к мольберту, совсем как железо — к магниту. На мольберте стоял чистый холст, и под покровом темноты (то ли когда умирала Элизабет, то ли когда я в последний раз занимался сексом с женой, то ли когда спал после секса рядом с ней) кто-то окунул палец в мою краску. Кто именно? Не знаю. В какую краску? Это очевидно — в красную. Буквы качались из стороны в сторону, поднимались и опускались относительно друг друга. Красные буквы. Обвиняющие. Они буквально кричали.

ГДЕ НАША

СЕСТРА

viii

— Произведение искусства. — Я едва узнал собственный голос, вдруг ставший сухим и дребезжащим.

— Так это называется? — спросил Уайрман.

— Разумеется. — Буквы начали расплываться, и я вытер глаза. — Граффити. В «Скотто» пришли бы в восторг.

— Возможно, но меня это дерьмо пугает, — сказал Джек. — Я его ненавижу.

Я тоже ненавидел. Это была моя студия, чёрт побери, моя! Я заплатил за её аренду! Я сдёрнул холст с мольберта, и в это мгновение возникло предчувствие, что он вспыхнет у меня в руках. Не вспыхнул. Да и не с чего — обычный холст, я сам его и натягивал. Я прислонил холст лицевой стороной к стене.

— Так лучше?

— В общем, да, — ответил Джек, и Уайрман кивнул. — Эдгар… если эти девочки побывали здесь… могут ли призраки рисовать на холсте?

— Если они могут двигать круги с буквами и цифрами на спиритической доске и писать на покрытом изморозью стекле, полагаю, им под силу и рисовать на холсте. — Я помолчал и с неохотой добавил: — Но я не могу представить себе призрака, открывающего мою входную дверь. Или ставящего холст на мольберт.

— То есть холста здесь не было?

— Уверен, что нет. Чистые холсты — на стойке в углу.

— А что за сестра? — поинтересовался Джек. — Кто та сестра, о которой они спрашивают?

— Должно быть, Элизабет, — ответил я. — Она единственная оставшаяся сестра.

— Чушь, — покачал головой Уайрман. — Если Тесси и Лаура попали в пользующийся популярностью во все времена загробный мир, проблем с поиском Элизабет у них не возникло бы: более пятидесяти пяти лет Элизабет прожила здесь, на Дьюма-Ки, а больше они и нигде не бывали.

— А как насчёт других сестёр Элизабет? — спросил я.

— Мария и Ханна умерли, — ответил Уайрман. — Ханна — в семидесятых, в штате Нью-Йорк, по-моему, в Оссининге, а Мария — в начале восьмидесятых, где-то на западе. Обе выходили замуж, Мария даже дважды. Я узнал об этом от Криса Шэннингтона, не от мисс Истлейк. Она иногда говорила об отце, но о сёстрах не упоминала ни разу. Она оборвала все связи с семьёй после того, как вместе с Джоном вернулась сюда в тысяча девятьсот пятьдесят первом.

«где наша сестра?»

— А Адриана? Что известно о ней? Уайрман пожал плечами.

— Quien sabe? История сокрыла её в своих глубинах. Шэннингтон думает, что она и её новый муж вернулись в Атланту после завершения поисков близняшек. Они не присутствовали на поминальной службе.

— Она могла обвинить отца в том, что произошло, — вставил Джек.

Уайрман кивнул.

— А может, просто не могла оставаться на Дьюме.

Я вспомнили надутое личико (я-хочу-быть-где-то-ещё) Адрианы на семейном портрете и подумал, что в словах Уайрмана что-то есть.

— В любом случае, — продолжил Уайрман, — она наверняка мертва. Если б ещё жила, то готовилась бы отметить столетний юбилей. Вероятность этого крайне мала.

«где наша сестра?»

Уайрман сжал мою руку, развернул меня к себе. Его лицо осунулось, постарело.

— Мучачо, если что-то сверхъестественное убило мисс Истлейк с тем, чтобы заткнуть ей рот, может, нам следует понять намёк и удрать с Дьюма-Ки?

— Я думаю, уже поздно, — ответил я.

— Почему?

— Потому что она снова проснулась. Так сказала Элизабет перед смертью.

— Кто проснулся?

— Персе, — ответил я.

— Кто это?

— Не знаю. — Я пожал плечами. — Но, думаю, нам предстоит утопить её, чтобы она снова заснула.

ix

При покупке корзинка для пикника была алой и лишь немного выцвела за свою долгую жизнь, возможно, потому, что большую часть времени простояла на чердаке. Я приподнял её за одну ручку. Действительно, весила корзинка немало — по моим прикидкам, фунтов двадцать [около 9 кг]. Прутья на дне, хоть и были прежде плотно сплетёнными, слегка продавились. Я поставил корзинку на ковёр, развёл деревянные ручки в стороны, откинул крышку. Петли едва слышно скрипнули.

Сверху лежали цветные карандаши, от большинства остались короткие огрызки. А под ними — рисунки, сделанные вундеркиндом более восьмидесяти лет тому назад. Маленькой девочкой, которая в возрасте двух лет упала с запряжённого пони возка, ударилась головой и очнулась с припадками и магической способностью рисовать. Я это знал, пусть даже рисунок на первом листе и не был рисунком в полном смысле этого слова. Действительно, ну какой это рисунок:

 

Я поднял листок. Под ним увидел вот это:

 

А дальше рисунки стали рисунками, прибавляя в сложности и мастерстве с невероятной быстротой. Поверить, что такое возможно, мог разве что Эдгар Фримантл, который рисовал лишь завитушки до того, как несчастный случай на стройплощадке лишил его руки, размозжил голову и едва не отправил на тот свет.

Она рисовала поля. Пальмы. Берег. Огромное чёрное лицо, круглое, как баскетбольный мяч, с улыбающимся красным ртом (вероятно, лицо Мельды — домоправительницы), хотя эта Мельда больше напоминала ребёнка-переростка на снимке, сделанном с очень близкого расстояния. Потом пошли животные: еноты, черепаха, олень, рысь — нормальных пропорций, но идущие по Заливу или летающие по воздуху. Я нашёл цаплю, нарисованную с мельчайшими подробностями, которая стояла на ограждении балкона дома, где выросла девочка. Под этим рисунком лежала акварель той же птицы, только теперь цапля летела над плавательным бассейном вверх ногами. И глаза-буравчики, которые смотрели с рисунка, были того же цвета, что и сам бассейн. «Она делала то же, что и я, — мелькнула мысль, и по коже опять побежали мурашки. — Пыталась заново открыть ординарное, сделать его новым, превратить в грёзу».

Дарио, Джимми и Элис кончили бы в штаны, если б увидели эти картины? Думаю, сомнений в этом нет и быть не может.

Она нарисовала двух девочек (конечно же, Тесси и Лауру), с широченными улыбками, старательно растянутыми, уходящими за пределы лица.

Она нарисовала папулю — выше дома, рядом с которым он стоял (наверняка первым «Гнездом цапли»), с сигарой размером с ракету. И дым окольцовывал луну над его головой.

Она нарисовала двух девочек в тёмно-зелёных свитерах на просёлочной дороге. На головах они несли книги, как африканские девушки носят кувшины с водой. Несомненно, Марию и Ханну. Позади них шли лягушки. Отрицая законы перспективы, с удалением от девочек они увеличивались, а не уменьшались.

Потом в творчестве Элизабет начался период «Улыбающихся Лошадей». Этих рисунков набралось более десятка. Я быстро их пролистал, потом вернулся к одному, постучал по нему пальцем.

— Тот самый рисунок из газетной статьи.

— Копни глубже, — откликнулся Уайрман. — Ты ещё ничего не видел.

Снова лошади… члены семьи, нарисованные карандашами, углём или весёленькими акварельными красками, всегда держащие друг друга за руки, как вырезанные из бумаги куклы… потом ураган, вода — волнами выплёскивающаяся из бассейна, кроны пальм, которые рвал ветер.

Всего рисунков было далеко за сотню. Хоть Элизабет и была ребёнком, но она фонтанировала. Ещё два или три рисунка урагана… может, той «Элис», что отрыл сокровища, может, урагана вообще, точно не скажешь… Залив… ещё Залив, на этот раз с летающими рыбами размером с дельфинов… Залив с пеликанами — и радуга в каждом раскрытом клюве… Залив на закате дня… и…

Я замер, горло перехватило.

В сравнении со многими другими рисунками, просмотренными мной, этот поражал простотой: силуэт корабля на фоне умирающего света, пойманный в тот самый момент, когда день сменяется ночью, но эта простота наполняла рисунок могуществом. И, конечно же, я так и подумал, когда нарисовал то же самое в мой первый вечер, проведённый в «Розовой громаде». Здесь был тот же трос, натянутый между носом корабля и, как, возможно, говорили в те далёкие времена, башней Маркони,[166] создающий ярко-оранжевый треугольник. И свет, поднимаясь над водой, менялся точно так же: от оранжевого к синему. Я увидел даже наложение цветов, отчего корабль (поменьше, чем у меня) выглядел как далёкий призрак, ползущий на север.

— Я это рисовал, — выдохнул я.

— Знаю, — кивнул Уайрман. — Я видел. Ты назвал этот рисунок «Здрасьте».

Я зарылся глубже, доставая акварели и карандашные рисунки, зная, что в конце концов найду. И — да, у самого дна я добрался до картины, на которой Элизабет первый раз изобразила «Персе». Только она нарисовала корабль новёхоньким — изящную трёхмачтовую красоту с убранными парусами на сине-зелёной воде Залива под фирменным солнцем Элизабет Истлейк, выстреливающим длинными, счастливыми лучами. Это была прекрасная работа, на которую следовало смотреть под мелодию калипсо.

Но в отличие от других картин Элизабет в этой чувствовалась фальшь.

— Смотри дальше, мучачо.

Корабль… корабль… семья — не вся, только четверо, стоят на берегу, держась за руки, как бумажные куклы, все со счастливыми элизабетовскими улыбками… корабль… дом, перед ним — стоящий на голове чёрный парковый жокей[167]… корабль — белоснежное великолепие… Джон Истлейк…

Джон Истлейк кричит… кровь хлещет из носа и одного глаза…

Я, как зачарованный, уставился на эту картину. Акварель ребёнка, выполненную с дьявольским мастерством. Изображённый на ней мужчина обезумел от ужаса, горя, или от того и другого.

— Господи, — выдохнул я.

— Ещё одна картина, мучачо, — услышал я Уайрмана. — Только одна.

Я поднял картину с кричащим мужчиной. Лист с высохшими акварельными красками затрещал, как кости. Под кричащим отцом лежал корабль, и это был мой корабль. Мой «Персе». Элизабет нарисовала его в ночи, и не кисточкой — я видел отпечатки детских пальчиков в разводах серого и чёрного. На этот раз её взгляд пробил маскировочную завесу «Персе». Доски потрескались, паруса провисли и зияли дырами. Вокруг корабля, синие в свете луны, которая не улыбалась и не выстреливала счастливые лучи, из воды торчали сотни рук скелетов. И руки эти, с которых капала вода, салютовали стоящему на юте бесформенному бледному существу — вроде бы женщине, одетой в какую-то рванину, то ли широкий плащ, то ли саван… то ли мантию. И это была красная мантия, моя красная мантия, но нарисованная спереди. Три пустых глазницы зияли в голове, ухмылка растянулась шире лица в безумном смешении губ и зубов. Этот рисунок был куда страшнее моих картин «Девочка и корабль», потому что Элизабет разом докопалась до самой сути, не дожидаясь, пока разум осмыслит увиденное. «Это и есть жуть, — говорил рисунок. — Это и есть жуть, которую мы боимся найти затаившейся в ночи. Смотрите, как она ухмыляется под светом луны. Смотрите, как утопшие приветствуют её».

— Господи, — повторил я и повернулся к Уайрману. — Как думаешь, когда? После того, как её сёстры?..

— Наверняка. Наверняка таким способом она пыталась справиться с трагедией, или ты не согласен?

— Не знаю. — Какая-то моя часть пыталась подумать об Илзе и Мелинде, другая, наоборот, старалась о них не думать. — Не знаю, как ребёнок… любой ребёнок… мог такое создать.

— Память рода, — ответил Уайрман. — Так бы сказали юнгианцы.

— А как я нарисовал этот же самый грёбаный корабль? Может даже, и это самое существо, но только со спины? Есть у юнгианцев какие-то теории на этот счёт?

— Элизабет не назвала свой корабль «Персе», — заметил Джек.

— Ей же было всего четыре года. Сомневаюсь, чтобы название что-то для неё значило. — Я подумал о её более ранних картинах, на которых кораблю удавалось прятаться за белой красотой. — Особенно когда она наконец-то увидела, какой он на самом деле.

— Ты говоришь так, словно корабль реальный, — заметил Уайрман.

Во рту у меня пересохло. Я пошёл в ванную, набрал стакан воды, выпил.

— Не знаю, верю я в это или нет, но у меня есть главное житейское правило, Уайрман. Если один человек что-то видит, это, возможно, галлюцинация. Если видят двое, то шансы на то, что это реальность, возрастают многократно. Элизабет видела «Персе», и я его тоже видел.

— В вашем воображении, — напомнил Уайрман. — Вы видели его в вашем воображении.

Я наставил палец на лицо Уайрмана.

— Ты знаешь, на что способно моё воображение.

Он не ответил — только кивнул. И сильно побледнел. Вмешался Джек:

— Вы сказали: «Однажды она увидела, какой он на самом деле». Если корабль на этой картине реальный, тогда что он такое?

— Думаю, ты знаешь, — ответил ему Уайрман. — Думаю, мы всё знаем; этого чертовски трудно не понять. Просто боимся сказать вслух. Давай, Джек. Бог ненавидит труса.

— Ладно, это корабль мёртвых, — бесстрастно прозвучал голос Джека в моей чистой, ярко освещённой студии. Он поднял руки, медленно прошёлся пальцами по волосам, отчего они взъерошились ещё сильнее. — Но вот что я вам скажу. Если именно это приплывёт за мной в конце жизни, я бы предпочёл вообще не рождаться.

x

Толстую стопку рисунков и акварелей я отодвинул в сторону, довольный тем, что более не вижу двух последних. Потом посмотрел на то, что тяжёлым грузом лежало под рисунками.

Боезапас пистолета для подводной охоты. Я достал один из гарпунов. Длиной около пятнадцати дюймов [38 см], довольно тяжёлый. С древком из стали, не алюминия (я не знаю, использовался ли алюминий в начале двадцатого века). На рабочем конце к острию сходились три лезвия — потускневших, но выглядевших острыми. Я коснулся одного пальцем, и на коже тут же появилась крошечная капелька крови.

— Вам нужно его продезинфицировать, — встревожился Джек.

— Да, конечно, — ответил я. Поднял гарпун, повернулся к послеполуденному солнцу. Блики забегали по стенам. Короткий гарпун обладал устрашающей красотой. Такое определение приберегают исключительно для эффективного оружия. — В воде он далеко не полетит. Слишком тяжёлый.

— Как бы не так, — возразил Уайрман. — Гарпун выстреливается пружиной и сжатым углекислым газом из баллончика. Так что начальная скорость приличная. И в те времена дальность не требовалась. Залив кишел рыбой, даже вблизи берега. Когда Истлейк хотел кого-нибудь подстрелить, он обычно это делал в упор.

— Меня удивляют эти наконечники.

— Меня тоже, — кивнул Уайрман. — В «Эль Паласио» с десяток гарпунов, считая те четыре, что на стене в библиотеке, но таких там нет.

Джек вернулся из ванной, принёс пузырёк перекиси водорода. Взял гарпун, который я держал в руке, присмотрелся к наконечнику с тремя лезвиями.

— Что это? Серебро?

Уайрман соорудил из большого и указательного пальца пистолет и направил на Джека.

— Карты можешь не показывать, но Уайрман думает, что ты сорвал банк.

— А вы этого не поняли? — спросил Джек.

Мы с Уайрманом переглянулись, вновь повернулись к Джеку.

— Вы, похоже, смотрите не те фильмы, — пояснил он. — Серебряными пулями пользуются, когда нужно убить оборотня. Я не знаю, эффективно ли серебро против вампиров, но, очевидно, кто-то думал, что да. Или надеялся, что окажется эффективным.

— Если ты предполагаешь, что Тесси и Лаура Истлейк — вампиры, — заметил Уайрман, — то жажда мучила их с тысяча девятьсот двадцать седьмого года, так что теперь им чертовски хочется пить. — И он посмотрел на меня, рассчитывая на поддержку.

— Думаю, в словах Джека что-то есть. — Я взял пузырёк с перекисью, заткнул горлышко пораненной подушечкой пальца, несколько раз встряхнул пузырёк.

— Мужской закон,[168] — поморщился Джек.

— Нет, если, конечно, ты не собираешься это пить, — ответил я, и через мгновение мы с Джеком расхохотались.

— Что? — спросил Уайрман. — Я не понял.

— Не важно. — Джек всё улыбался. Потом лицо его стало серьёзным. — Но ведь вампиров не существует, Эдгар. Могут быть призраки, с этим я соглашусь — думаю, большинство верит, что призраки могут быть — но не вампиры! — Тут он просиял, словно в голову пришла блестящая мысль. — Кроме того, только вампир может сделать человека вампиром. А близняшки Истлейк утонули.

Я вновь поднял короткий гарпун, покрутил в руке, блики от потускневшего наконечника расцветили стену.

— И всё-таки он наводит на размышления.

— Действительно, — согласился Джек.

— Как и незапертая дверь, которую ты обнаружил, когда принёс корзинку для пикника, — добавил я. — Следы. Холст, который сняли со стойки и поставили на мольберт.

— Ты говоришь, что без безумного библиотекаря всё-таки не обошлось, амиго?

— Нет. Просто… — Мой голос дрогнул, сорвался. И я смог продолжить лишь после ещё одного глотка воды: — Возможно, вампиры — не единственные, кто может вернуться из мира мёртвых.

— О ком вы говорите? — спросил Джек. — О зомби? Я подумал о «Персе» и гниющих парусах.

— Скажем так — о дезертирах.

xi

— Эдгар, ты уверен, что этим вечером хочешь остаться здесь один? — спросил Уайрман. — Потому что, по моему разумению, эта идея не из лучших. Особенно если компанию тебе составят все эти рисунки. — Он вздохнул. — Ты сумел напугать Уайрмана по полной программе.

Мы сидели во «флоридской комнате», наблюдая, как солнце начинает долгий, пологий спуск к горизонту. Я принёс сыр и крекеры.

— Я уверен, что иначе ничего не получится. Воспринимай меня как снайпера, разящего кистью или карандашом. Я рисую в одиночку, дружище.

Джек смотрел на меня поверх стакана с чаем.

— И что вы собираетесь нарисовать?

— Ну… набросок. Я знаю, как это делается. — И, вернувшись мыслями к одной паре садовых рукавиц (с надписью «РУКИ» на одной и «ПРОЧЬ» — на другой), я подумал, что наброска вполне хватит, особенно если сделать его цветными карандашами Элизабет Истлейк.

Я развернулся к Уайрману:

— Вечером у тебя снят зал в похоронном бюро? Уайрман посмотрел на часы, тяжело вздохнул.

— Совершенно верно. С шести и до восьми. И завтра с ней будут прощаться с двенадцати до двух. Родственники приедут издалека, чтобы точить зубы на наглого узурпатора. То есть на меня. Потом завершающий аккорд, послезавтра. Похоронная служба в Унитарианской вселенской церкви в Оспри. В десять утра. Далее кремация в «Эббот-Уэкслер». Гори, гори ясно, чтобы не погасло.

У Джека перекосило лицо.

— Это без меня. Уайрман кивнул.

— Смерть ужасна, сынок. Помнишь, как мы пели в детстве? «Червь заползает, червь выползает, гной вытекает, как мыльная пена».

— Класс, — вставил я.

— Это точно, — согласился Уайрман. Взял крекер, пристально его осмотрел, потом так сильно бросил на поднос, что крекер, отскочив, упал на пол. — Безумие какое-то. Вся эта история.

Джек поднял крекер, уже собрался съесть, потом всё-таки отложил в сторону. Возможно, решил, что есть крекеры, поднятые с пола «флоридской комнаты», — нарушение другого мужского закона. Возможно, так оно и было. Мужских законов хватало.

— Когда этим вечером будешь возвращаться из похоронного бюро, загляни сюда и проверь, как я, хорошо? — попросил я Уайрмана.

— Да.

— Если я скажу тебе, что всё в порядке, ты просто поедешь домой.

— Чтобы не мешать тебе общаться с твоей музой. Или с духами.

Я кивнул, потому что он не очень-то грешил против истины. Потом я повернулся к Джеку:

— И ты останешься в «Эль Паласио», пока Уайрман будет в похоронном бюро, так?

— Конечно, раз уж вы этого хотите. — Джеку наше предложение не нравилось, и я его понимал. Это был большой дом, Элизабет жила там долго, и память о ней никуда оттуда не делась. Я бы тоже нервничал, если бы не знал наверняка, что на Дьюма-Ки призраки обитают совсем в другом месте.

— Если я позвоню, ты тут же примчишься.

— Обязательно. Позвоните или по телефону в доме, или на мой мобильник.

— Ты уверен, что он работает? Он смутился.

— Аккумулятор сел, только и всего. Я зарядил его в автомобиле.

— Мне бы хотелось получше понять, почему ты лезешь во всё это, Эдгар, — сказал Уайрман.

— Потому что точка не поставлена. Долгие годы она стояла. Долгие годы Элизабет жила здесь очень спокойно — сначала с отцом, потом одна. Занималась благотворительностью, общалась с друзьями, играла в теннис, играла в бридж — так говорила мне Мэри Айр, — но прежде всего активно участвовала в художественной жизни Солнечного берега. Это была спокойная, достойная жизнь для пожилой женщины, у которой много денег и практически нет плохих привычек, за исключением курения. Потом ситуация начала меняться. La loteria. Твои слова, Уайрман.

— Ты действительно думаешь, что за этими изменениями что-то стоит? — В его голосе недоверия не слышалось, скорее, благоговейный трепет.

— Ты сам в это веришь, — ответил я.

— Иногда — да. Но я не хочу в это верить. Это что-то может дотянуться так далеко… и зрение у него достаточно острое, чтобы разглядеть тебя… меня… ещё бог знает кого или что…

— Мне тоже не нравится это что-то, — но тут я лгал. Это что-то я ненавидел. — Мне не нравится версия, будто что-то действительно вылезло из своего тайного убежища и убило Элизабет — может, испугало до смерти, чтобы заставить её замолчать.

— И ты надеешься с помощью этих рисунков выяснить, что происходит?

— В какой-то степени — да. Как много, сказать не могу, пока не попытаюсь.

— А потом?

— Поживём — увидим. Но наверняка придётся побывать на южной оконечности Дьюмы. Есть там одно незаконченное дельце.

Джек поставил стакан из-под чая.

— Какое незаконченное дельце? Я покачал головой.

— Не знаю. Возможно, эти рисунки мне подскажут.

— Надеюсь, ты не собираешься зайти слишком далеко и обнаружить, что не можешь вернуться на берег? — спросил Уайрман. — Именно такое случилось с теми двумя маленькими девочками.

— Я об этом помню.

Джек нацелил на меня палец.

— Берегите себя. Мужской закон. Я кивнул, повторил его жест.

— Мужской закон.

Глава 15 НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ

i

Двадцатью минутами позже я сидел в «Розовой малышке» с альбомом на коленях. Красная корзинка для пикника стояла рядом. Прямо передо мной, заполняя светом выходящее на запад окно, лежал Залив. Снизу, издалека, доносился шёпот ракушек. Мольберт я отодвинул в сторону, накрыл простынёй заляпанный красками рабочий стол. На простыню положил только что заточенные огрызки цветных карандашей Элизабет. От них осталось совсем немного — коротенькие, и толстые, наверняка они были настоящим антиквариатом, — но я полагал, что их мне вполне хватит. Я чувствовал, что готов приступить.

— Чёрта с два я готов, — пробормотал я. К такому подготовиться нельзя, и какая-то часть меня надеялась, что ничего и не произойдёт. Но я чувствовал, что-то должно произойти, потому-то Элизабет и хотела, чтобы я нашёл рисунки. Помнила ли она о содержимом красной корзинки, и если помнила, сколь много? Мне представлялось, Элизабет забыла практически всё, связанное с её детством, и случилось это до того, как болезнь Альцгеймера усугубила ситуацию. Потому что забывчивость не всегда непреднамеренна. Иногда это волевое решение.

Кому хочется помнить некий кошмар, заставивший твоего отца кричать, пока кровь не хлынула из ушей и носа? Лучше вообще перестать рисовать. Раз и навсегда — как отрезать. Лучше говорить людям, что ты не можешь нарисовать даже человечка из палочек и кружков, а когда дело касается искусства, ты ничем не отличаешься от богатых выпускников колледжа, которые поддерживают спортивные команды материально: если ты не спортсмен, будь спонсором спорта. Лучше полностью забыть о своём увлечении, а с возрастом старческий маразм сделает всё остальное.

Да, что-то от прежнего дара может остаться (скажем, как рубец на твёрдой оболочке мозга после детской травмы, вызванной падением с запряжённого пони возка), но тогда ты находишь иные способы выплёскивать остатки дара — точно так же, как отводят гной из незаживающей раны. К примеру, можно интересоваться живописью других. Покровительствовать художникам. Этого мало? Тогда можно начать коллекционировать фарфор: людей, животных, здания. Строить Фарфоровый город. Никто не назовёт такое увлечение искусством, но создание Города, несомненно, процесс творческий, и такие регулярные тренировки воображения (его визуального аспекта в особенности) могут принести избавление.

Избавление от чего?

Разумеется, от зуда.

Этого чёртова зуда.

Я почесал правую руку, пальцы левой прошли сквозь неё, в десятитысячный раз упёрлись в рёбра. Затем откинул обложку альбома и открыл первый лист.

«Начните с чистой поверхности».

Она притягивала меня, как — я в этом не сомневался — чистые поверхности когда-то притягивали её.

«Заполни меня. Потому что белое — отсутствие памяти, цвет забытья. Создавай. Показывай. Рисуй. И когда ты будешь это делать, зуд уйдёт. И на какое-то время путаница отступит».

«Пожалуйста, останьтесь на Дьюме, — сказала Элизабет. — Что бы ни произошло. Вы нужны нам».

Я подумал, что она говорила правду.

Рисовал я быстро. Всего несколько штрихов. Получилось что-то похожее на телегу. Или возок, который стоял и ждал, когда в него запрягут пони.

— Они жили здесь вполне счастливо, — сообщил я пустой студии. — Отец и дочери. Потом Элизабет упала с возка и начала рисовать, ураган, налетевший вне сезона, вскрыл на дне старую свалку, маленькие девочки утонули. Живые перебрались в Майами, и все беды прекратились. А когда почти двадцать пять лет спустя они вернулись…

Под возком я написал печатными буквами: «ОТЛИЧНО». Остановился. Потом перед первым словом добавил второе: «ОПЯТЬ». «ОПЯТЬ ОТЛИЧНО».

«Отлично, — шептали ракушки далеко внизу. — Опять отлично».

Да, всё у них было хорошо. У Джона и Элизабет всё было хорошо. И после смерти Джона все у Элизабет было хорошо. И с художественными выставками. И с фарфором. Потом по какой-то причине ситуация вновь начала меняться. Я не знал, была ли гибель жены и дочери Уайрмана частью этих изменений, но думал, что могла быть. А вот насчёт нашего с ним приезда на Дьюма-Ки у меня не возникало ни малейших сомнений. Никаких логических доводов я бы привести не смог, но точно знал: именно эти изменения привели нас сюда.

Всё на Дьюма-Ки шло хорошо… потом непонятно… снова, и достаточно долго, хорошо. А сейчас…

«Она проснулась».

«Стол течёт».

Если я хотел знать, что происходит сейчас, мне не оставалось ничего другого, как выяснить, что произошло тогда. Грозило это опасностью или нет, ничего другого не оставалось.

ii

Я взял первый рисунок Элизабет: одна лишь неровная линия в середине листа. Взял его левой рукой, потом представил себе, как прикасаюсь к нему правой, что уже проделывал с садовыми рукавицами Пэм «РУКИ ПРОЧЬ». Попытался увидеть пальцы правой руки, отслеживающие эту линию. Мне это удалось (в каком-то смысле), и я ощутил отчаяние. Я собирался поступить так же со всеми рисунками? Их было полторы сотни, по самым скромным подсчётам. Кроме того, поток информации что-то не торопился обрушиться на меня с листа бумаги.

«Расслабься. Рим не за один час строился».

Я решил, что музыка радиостанции «Кость» не повредит, даже поможет. Встал, держа древний лист бумаги правой рукой, и, разумеется, он упал на пол, потому что правой руки у меня не было. Я наклонился, чтобы его поднять, и подумал, что неверно вспомнил пословицу: «Рим не за один день строился».

«Но Мельда говорит — час».

Я замер, держа лист в руке. В левой руке, до которой не смог добраться кран. Это действительно воспоминание, какие-то образы, всплывшие с рисунка, или моя выдумка? Просто воображение, пытающееся оказать услугу?

— Это не картина. — Я смотрел на извилистую линию.

«Нет, это попытка нарисовать картину».

Мой зад со стуком опустился на стул. Я сел не потому, что хотел; скорее, колени подогнулись и больше не держали меня. Я всё смотрел на линию, потом глянул в окно. С Залива вновь перевёл взгляд на линию. С линии — на Залив.

Она пыталась нарисовать горизонт. Это был её первый рисунок.

«Да».

Я положил на колени альбом, схватил один из её карандашей. Какой — значения не имело, лишь бы принадлежал ей. Непривычный для моих пальцев, слишком толстый. И при этом чувствовалось, что только он годится для такой работы. Я начал рисовать.

На Дьюма-Ки именно это получалось у меня лучше всего.

iii

Я нарисовал ребёнка, сидящего на детском стульчике. С перевязанной головой. Со стаканом в одной руке. Другая рука обвивала шею отца. Он был в нижней рубашке, с мыльной пеной на щеках. В отдалении — просто тень — стояла домоправительница. На этом наброске она без браслетов, потому что браслеты носила не всегда, но с платком на голове, с узлом впереди. Няня Мельда, которую Либбит воспринимала почти как мать.

Либбит?

— Да, так они её звали. Так она называла себя. Либбит, маленькая Либбит.

— Самая маленькая, — пробормотал я и перевернул первый лист альбома. Карандаш (слишком короткий, слишком толстый, пролежавший без дела три четверти века) был идеальным инструментом, идеальным каналом связи. Он вновь начал рисовать.

Нарисовал эту маленькую девочку в комнате. На стене за её спиной появились книжные стеллажи, и это был кабинет. Кабинет папочки. Девочка сидела за столом. С забинтованной головой. В домашнем платьице. В руке держала

(тан-даш)

карандаш. Один из цветных карандашей? Вероятно, нет (тогда — нет, ещё нет), но значения это не имело. Она нашла своё призвание, свою цель, свою metier.[169] И какой же у неё от этого появился аппетит! Как же ей хотелось есть!

Она думает: «Мне нужна ещё бумага, пожалуйста».

Она думает: «Я — ЭЛИЗАБЕТ».

— Она буквально врисовала себя в этот мир, — сказал я, и тело покрылось гусиной кожей от макушки до пяток, потому что… разве я не сделал то же самое? Разве я не сделал то же самое здесь, на Дьюма-Ки?

Работу я ещё не закончил. Подумал, что меня ждёт долгий и изматывающий вечер, но чувствовал — я на пороге великих открытий, и испытывал при этом не страх (нет, тогда страха не было), а волнение, оставляющее во рту медный привкус.

Я наклонился и взял третий рисунок Элизабет. Четвёртый. Пятый. Шестой. Двигался вперёд всё с большей и большей скоростью. Иногда останавливался, чтобы рисовать, но в основном такой необходимости не было. Картины возникали у меня в голове, и причина, по которой я не переносил их на бумагу, не составляла тайны: Элизабет уже сделала это, давным-давно, когда пришла в себя после несчастного случая, едва не оборвавшего её жизнь.

В счастливые дни, до того, как Новин заговорила.

iv

Во время моего интервью Мэри Айр спросила: «Открыть для себя в среднем возрасте способность рисовать на уровне лучших художников — всё равно что получить в подарок ключи от скоростного автомобиля?» Я ответил: «Да, что-то вроде этого». Потом она сравнила обретение таланта с получением ключей от полностью обставленного дома. Даже особняка. Я с ней согласился. А если бы она продолжила? Вместо особняка предложила бы получение по наследству миллиона акций компании «Майкрософт» или статус правителя какого-нибудь богатого нефтью (и мирного) эмирата на Ближнем Востоке? Я бы опять ответил: да, конечно, именно так — чтобы успокоить Мэри. Потому что вопросы эти касались прежде всего её самой. Я видел жгучее желание в её глазах, когда она их задавала. Это были глаза маленькой девочки, знающей, что максимум, который она может выжать из мечты о трапеции под куполом цирка, — это попасть на дневное воскресное представление. Мэри была художественным критиком, а многие критики, лишённые призвания делать то, о чём пишут, в своём разочаровании становятся желчными, завистливыми и злобными. В этом я Мэри упрекнуть не мог. Мэри любила и художников, и созданные ими произведения искусства. Она пила виски большими стаканами и хотела знать, каково это, когда Динь-Динь, появившаяся из ниоткуда, хлопает тебя по плечу, и ты обнаруживаешь в себе (хотя тебе уже за пятьдесят) способность полетать на фоне луны. Эти ощущения не шли ни в какое сравнение с обретением скоростного автомобиля или полностью обставленного дома, но я сказал Мэри, что это одно и то же. По одной причине: невозможно объяснить кому-либо, каково это на самом деле. Ты можешь только говорить об этом, пока тебя не устанут слушать, и не придёт время ложиться спать.

Но Элизабет знала каково.

На это указывали её рисунки, её картины.

Всё равно что немому дать язык. И даже больше. Лучше. Всё равно что получить назад память, а для человека, если на то пошло, память — это всё. Память — это индивидуальность. Память — это ты. С первой же линии (невероятно смелой первой линии — места встречи Залива и неба) Элизабет поняла, что видение и память неразрывно связаны, и принялась излечивать себя.

Персе в этом не участвовала. Во всяком случае, поначалу. Я в этом уверен.

v

Следующие четыре часа я то соскальзывал в мир Либбит, то выходил из него. Удивительный мир, но и пугающий. Иногда я писал фразы: «Её дар был ненасытным. Начните с того, что вы знаете», — но главным образом рисовал. Картины были тем языком, который мы разделяли.

Я понимал быстрый переход её семьи от изумления к равнодушию, а затем — к скуке. Произошло это отчасти из-за невероятной работоспособности девочки, но в основном, вероятно, потому, что она была членом семьи, их маленькой Либбит… А может ли быть что доброе из Назарета,[170] не правда ли? Но безразличие только разжигало ненасытность её дара. Она искала новые способы потрясти их, новые пути видения.

И нашла, помоги ей Господь.

Я рисовал птиц, летящих вверх лапками, я рисовал животных, идущих по воде бассейна.

Я нарисовал лошадь, с огромной, шире морды, улыбкой. Я подумал, что где-то в это время и появилась Персе. Только…

— Только Либбит не знала, что это Персе, — сообщил я «Розовой малышке». — Она думала…

Я начал вновь просматривать её рисунки, вернулся чуть ли не к самому, началу, к круглой чёрной физиономии с улыбающимся ртом. Ранее я решил, что это нарисованный Элизабет портрет няни Мельды, но теперь понимал, что ошибся: на меня смотрело лицо ребёнка — не женщины. Лицо куклы. Внезапно моя рука написала «НОВИН» рядом с рисунком, и с таким нажимом, что канареечно-жёлтый карандаш с треском сломался, когда я заканчивал вторую «Н». Я бросил его на пол и схватил другой.

Именно через Новин поначалу говорила Персе, чтобы не испугать маленького гения. И что могло быть менее страшным, чем чернокожая девочка-кукла, которая улыбалась и носила красный платок на голове, совсем как любимая няня Мельда?

Элизабет изумилась или испугалась, когда кукла заговорила? Я так не думаю. Она могла обладать потрясающим талантом в узкой области, но в остальном оставалась трёхлетним ребёнком.

Новин говорила, что именно нужно рисовать, а Элизабет…

Я вновь взялся за альбом. Нарисовал торт, лежащий на полу. Размазанный по полу. Маленькая Либбит думала, что идея этой проказы принадлежала Новин, но за ней стояла Персе, проверяющая силу Элизабет. Персе экспериментировала, как экспериментировал я, она пыталась понять, насколько мощным может стать её новое оружие.

Потом пришёл черёд «Элис».

Потому что — нашептала кукла — есть сокровище, и ураган может его отрыть.

Только урагана «Элис» не было. Как не было и урагана «Элизабет». Её ещё не называли Элизабет, ни семья, ни она сама. В тысяча девятьсот двадцать седьмом году на Дьюма-Ки обрушился ураган «Либбит».

Потому что папочка хотел бы найти сокровище. И потому что папочке следовало переключиться на что-то ещё, а не только…

— Она сама заварила кашу, — произнёс я грубым голосом, так не похожим на мой собственный. — Пусть теперь и расхлёбывает.

…не только злиться на Ади, убежавшую с Эмери, этим Целлулоидным воротником.

Да, именно так обстояли дела на южной оконечности Дьюма-Ки в далёком 1927-м.

Я нарисовал Джона Истлейка: получились только его ласты на фоне неба, кончик трубки для дыхания да тень под водой. Джон Истлейк нырял за сокровищем.

Нырял за новой куклой своей младшей дочери, хотя, возможно, сам в это и не верил.

Рядом с одной из ласт я написал: «ЗАКОННОЕ ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ».

Образы возникали в моём сознании, становились чётче и чётче, словно долгие годы ждали освобождения, и я спросил себя, а вдруг все картины (и инструменты, которые при этом использовались) — от наскальных рисунков в пещерах Центральной Азии до «Моны Лизы» — хранят в себе память о своём создании и создателях, вдруг она остаётся в мазках, как ДНК?

«Плыви, пока я не скажу: стоп».

Я добавил Элизабет на картину с ныряющим папочкой, стоящую в воде по пухлые коленки, с Новин под мышкой. Либбит могла быть той девочкой-куклой с рисунка, который забрала Илзе. Я назвал его «Конец игры».

«И, увидев всё это, он обнимает меня обнимает меня обнимает меня».

Я торопливо изобразил эту сцену: Джон Истлейк обнимает маленькую Либбит, подняв маску на волосы. Корзинка для пикника рядом, на одеяле, и на ней — гарпунный пистолет.

«Он обнимает меня обнимает меня обнимает меня».

«Нарисуй её, — прошептал голос. — Нарисуй законное вознаграждение Элизабет. Нарисуй Персе».

Но я не стал. Испугался того, что могу увидеть. И того, что этот рисунок мог сделать со мной.

А как насчёт папочки? Как насчёт Джона? Сколь много он знал?

Я пролистывал её картины, пока не добрался до кричащего Джона Истлейка, с кровью, бегущей из носа и одного глаза. Он знал многое. Возможно, узнал слишком поздно — но узнал.

И что в действительности случилось с Тесси и Ло-Ло?

И с Персе, раз уж она молчала все эти годы?

И что она собой представляла? Точно не куклу, в этом сомнений быть не могло.

Я мог бы продолжать (картина Тесси и Ло-Ло, бегущих по тропе, какой-то тропе, взявшись за руки, уже просилась на бумагу), но начал выходить из полутранса, испуганный до смерти. Кроме того, я думал, что знаю достаточно, чтобы действовать; а Уайрман поможет домыслить остальное — тут у меня сомнений не было. Я закрыл альбом. Положил на стол коричневый карандаш (от него почти ничего не осталось) давно ушедшей маленькой девочки… и осознал, что голоден. Если на то пошло, страшно голоден. Но такое состояние после рисовальной вакханалии меня давно уже не удивляло, да и еды в холодильнике было достаточно.

vi

Я медленно спустился вниз — голова кружилась от образов (летящая вверх ногами цапля с синими глазами-буравчиками, ласты размером с лодку на ногах папочки) — и свет в гостиной зажигать не стал. Нужды в этом не было: к апрелю я уже мог пройти от лестницы на кухню в кромешной тьме, ни на что не наткнувшись. За прошедшие месяцы этот уединённый дом, вознесённый над водой, стал для меня родным, и, несмотря ни на что, я представить себе не мог, что покину его. Посередине гостиной я остановился, посмотрел на Залив через «флоридскую комнату».

И там, не более чем в сотне ярдов от берега, под светом четвертушки луны и миллиона звёзд, покачивался на волнах бросивший якорь «Персе». Со свёрнутыми парусами. Такелаж паутиной висел на древних мачтах. «Саваны, — подумал я. — Это мачтовые саваны». Парусник покачивался вверх-вниз, как сгнившая игрушка давно умершего ребёнка. Насколько я мог видеть, палубы пустовали (ни людей, ни вещей), но кто мог знать, что таилось в трюме?

Я почувствовал, что сейчас грохнусь в обморок. И одновременно понял почему: я перестал дышать. Приказал себе сделать вдох, но в течение одной жуткой секунды ничего не происходило. Мои лёгкие оставались плоскими, как лист закрытой книги. Когда же грудь наконец-то поднялась, я услышал хрип. Потом понял, что сам издал этот звук, пытаясь не лишиться чувств. Я выдохнул воздух, который сумел набрать в лёгкие, и вдохнул вновь, уже не столь шумно. В сумраке гостиной перед глазами появились чёрные точки, потом исчезли. Я ожидал, что корабль последует их примеру (чем он мог быть, как не галлюцинацией?), но он остался — длиной сто двадцать футов и максимальной шириной примерно шестьдесят [36,5 на 18 с четвертью метров]. Покачивался на волнах, чуть переваливаясь с борта на борт. Бушприт, напоминающий грозящий палец, как бы говорил мне: «О-о-о-х, паршивый парниша, ты сам на это напро…»

Я отвесил себе оплеуху, достаточно сильную, чтобы выбить слезу из левого глаза, но корабль никуда не делся. Тут до меня дошло: если корабль встал на якорь у «Розовой громады» (если это реальный корабль), то Джек сможет увидеть его с мостков у «Эль Паласио». Телефонный аппарат был у дальней стены гостиной, но с того места, где я застыл как памятник, я мог быстрее добраться до телефона в кухне. Стоял он на столике, аккурат под выключателями. И мне очень хотелось включить свет, особенно на кухне, под потолком которой крепились яркие флуоресцентные лампы. Я попятился из гостиной, не отрывая глаз от корабля, и, добравшись до кухни, тыльной стороной ладони поднял все три рычажка выключателей. Вспыхнул свет, «Персе» исчез (как и всё за стеклянными стенами «флоридской комнаты») в ослепляющей белизне. Я развернулся, протянул руку к телефону, но за трубку так и не взялся.

Потому что увидел на моей кухне мужчину. Он стоял около холодильника. В мокрых лохмотьях, которые когда-то были синими джинсами и рубашкой без воротника, с вырезом-лодочкой. Что-то похожее на мох росло на его шее, щеках, лбу, предплечьях. Правая сторона черепа была размозжена. Осколки костей торчали сквозь чёрные волосы. Правый глаз вытек. Осталась глазница, заполненная чем-то губчатым. Другой глаз, в котором не было ничего человеческого, сверкал чужеродным, пугающим серебряным блеском. Босые ступни раздулись, полиловели, на лодыжках кожа лопнула, обнажая кости.

Утопленник улыбнулся, его губы разошлись, открыв два ряда жёлтых зубов, торчащих из чёрных дёсен. Он поднял правую руку, и я увидел, вероятно, ещё одну реликвию, принесённую с «Персе». Наручники. Одно ржавое и старое кольцо обжимало запястье утопленника. Раскрытые половинки второго напоминали раззявленные челюсти.

Второе кольцо предназначалось мне.

Он зашипел — возможно, других звуков разложившиеся голосовые связки издавать не могли — и двинулся вперёд под ярким светом таких реальных флуоресцентных ламп. Оставляя мокрые следы на деревянных половицах. Отбрасывая тень. Я даже уловил едва слышное поскрипывание, увидел, что талию утопленника перетягивает намокший кожаный ремень… сгнивший, конечно, но не расползшийся.

Меня словно парализовало. Я оставался в сознании, но не мог бежать, хотя и прекрасно понимал, что означает раскрытое кольцо наручников и кого я вижу перед собой: отряд вербовщиков в составе одного утопленника. Он намеревался защёлкнуть «браслет» на моём запястье и увести на борт фрегата, шхуны, бригантины или как там оно называлось. Где мне предстояло стать членом команды. И если на «Персе» не было юнг-мальчиков, то были как минимум две юнги-девочки: одну звали Тесси, а вторую — Ло-Ло.

«Ты должен бежать. Как минимум швырнуть в это чудище телефон».

Но я не мог. Я напоминал птичку, загипнотизированную змеёй. Единственное, что мне удалось, — отступить в гостиную на шаг… потом на второй… на третий. Теперь я вновь оказался в темноте. Утопленник добрался до дверного проёма. Белый флуоресцентный свет падал на его мокрое, разложившееся лицо, отбрасывал его тень на ковёр гостиной. Утопленник по-прежнему ухмылялся. Я подумал о том, чтобы закрыть глаза и пожелать: «Сгинь!» — но это бы не сработало. До моих ноздрей долетал его запах… вонь мусорного контейнера, стоящего в проулке у дверей кухни рыбного ресторана. И…

— Пора идти, Эдгар.

…он всё-таки мог говорить! Слова звучали невнятно, но их смысл я понимал.

Утопленник шагнул в гостиную. Я отступил ещё на шаг, сердцем понимая, что толку от этого никакого, что мне от него не уйти, и, когда ему наскучит эта игра, он мгновенно преодолеет разделяющее нас расстояние, защёлкнет «браслет» на моём запястье, утащит меня, кричащего, в воду, в caldo largo, и последним звуком, который я услышу в мире живых, будет разговор ракушек под домом. А потом уши зальёт вода.

Я отступил ещё на шаг, без уверенности, что приближаюсь к двери, только надеясь… Ещё шаг… и тут рука легла на моё плечо.

Я закричал.

vii

— А это ещё что за тварь? — прошептал мне в ухо Уайрман.

— Не знаю, — ответил я, и из моей груди вырвалось рыдание. Я рыдал от страха. — Нет, знаю. Я знаю. Посмотри на Залив, Уайрман.

— Не могу. Боюсь оторвать от него взгляд. Утопленник заметил наконец Уайрмана (тот, прибывший, будто кавалерия в вестерне с Джоном Уэйном, по-видимому, вошёл через открытую входную дверь, как прежде и сам утопленник) и остановился в трёх шагах от кухни, чуть наклонив голову, наручник болтался взад-вперёд на вытянутой руке.

— Господи, — выдохнул Уайрман. — Корабль! Такой же, как на картинах!

— Уйди, — сказал утопленник. — Ты нам не нужен. Уйди, и останешься в живых.

— Он лжёт, — заявил я.

— Скажи мне что-нибудь такое, чего я не знаю, — ответил Уайрман и возвысил голос. Он стоял за моей спиной, так что от его крика у меня едва не лопнули барабанные перепонки. — Проваливай! Ты нарушаешь право владения!

Утонувший молодой человек не ответил, но, как я и опасался, он обладал невероятной скоростью. Только что стоял в трёх шагах от двери в кухню, а в следующее мгновение уже подскочил ко мне, и я даже не уследил, как он преодолел разделявшее нас расстояние. Идущая от утопленника вонь (гниль, водоросли и дохлая рыба, сваренные в суп жарким солнцем) усилилась, просто валила с ног. Я почувствовал, как его пальцы, холодные будто лёд, сомкнулись на моём предплечье, и закричал от шока и ужаса. Меня потряс не идущий от них холод, а их мягкость. Их сырость. Единственный серебряный глаз уставился на меня, взгляд, казалось, пробил дыру в черепе, проник в мозг, и появилось ощущение, что мой разум заливает чернильная чернота. Потом «браслет» захлопнулся на моём запястье с тоскливым, сильным щелчком.

— Уайрман! — прокричал я, но Уайрман исчез. Он со всех ног убегал через гостиную.

Цепь сковала воедино нас с утопленником. Он потащил меня к двери.

viii

Уайрман вернулся до того, как мы миновали порог. В руке он держал какой-то предмет, напоминающий тупой кинжал. На мгновение я подумал, что это один из серебряных гарпунов, но об этом можно было только мечтать: серебряные гарпуны находились наверху, в красной корзинке для пикника.

— Эй! — взревел Уайрман. — Эй, ты! Да, я тебе говорю. Cojudo de puta madre![171]

Голова утопленника повернулась невероятно быстро, как голова змеи, изготовившейся к атаке. Но и Уайрман практически не уступал мертвецу в скорости — держа тупой предмет обеими руками, он вогнал конец в лицо твари, чуть выше правой глазницы. Тварь завопила, вопль этот вонзился мне в мозг осколками стекла. Я увидел, как Уайрман скорчил гримасу, качнулся назад; увидел, как он пытается удержать в руках оружие, но потом всё-таки роняет его на засыпанный песком пол прихожей. Мертвец, который только что был таким реальным, в мгновение ока перестал существовать. Исчез вместе с одеждой. Я почувствовал, как тёряет прочность «браслет». Ещё мгновение видел его, а потом он каплями воды упал на ковёр и мои кроссовки. А на том месте, где только что стоял утопленник, образовалась большая лужа.

Я почувствовал тёплую липкость на лице и стёр кровь с верхней губы. Уайрман запнулся за пуфик и упал. Я помог ему встать. Увидел, что его нос тоже кровоточит. Кровь тонкой струйкой сбегала по шее из левого уха. Сама шея раздувалась и сдувалась в такт быстрым ударам его сердца.

— Господи, этот крик, — сказал Уайрман. — Глаза слезятся, а в ушах звенит. Ты меня слышишь, Эдгар?

— Да, — кивнул я. — Как ты?

— Нормально, если не считать, что только что видел мертвяка, который исчез у меня на глазах! Пожалуй, нормально. — Он наклонился, поднял с пола тупой цилиндр, поцеловал. — Восславим Господа за пестроту вещей,[172] — с губ сорвался лающий смех. — Даже если они не пёстрые.

Это был подсвечник. И тот конец, куда полагалось вставлять свечу, потемнел, словно коснулся чего-то очень горячего, а не мокрого и холодного.

— Во всех домах, которые сдавала в аренду мисс Истлейк, имеются свечи, потому что электричество отключают постоянно, — объяснил Уайрман. — Большой дом оборудован генератором, остальные — нет, даже этот. Но в отличие от домов поменьше здесь есть подсвечники из «Эль Паласио», и они, так уж вышло, серебряные.

— И ты это вспомнил? — изумлённо отозвался я. Уайрман пожал плечами, потом посмотрел на Залив. Я тоже.

Увидел лишь отражающийся в воде свет луны и звёзд. На тот момент, больше ничего.

И тут Уайрман схватил меня за руку. Пальцы сжались на запястье, как «браслет», и сердце чуть не выпрыгнуло из моей груди.

— Что? — Мне не понравился страх, отразившийся на его лице.

— Джек! Джек один в «Эль Паласио».

Мы поехали в автомобиле Уайрмана. Парализованный ужасом, я не услышал, как он подъезжал к моему дому.

ix

Мы нашли Джека в полном здравии. Он сообщил, что ответил на несколько звонков от давних друзей и подруг Элизабет, но последний был без четверти девять — за полтора часа до того момента, как мы ворвались в дом, окровавленные, с выпученными глазами, а Уайрман всё ещё размахивая подсвечником — что «Эль Паласио» незваные гости не посещали, и сам он не видел корабля, какое-то время простоявшего на якоре у «Розовой громады». Что он приготовил себе попкорн в микроволновке и смотрел «Полицейского из Беверли-Хиллз» на старой видеокассете.

Нашу историю Джек выслушал с нарастающим удивлением, но без недоверия, потому что принадлежал к поколению (мне пришлось напомнить себе об этом), выросшему на телесериалах «Секретные материалы» и «Остаться в живых». И кроме того, наша история не противоречила услышанному им ранее. Когда мы закончили рассказ, он взял подсвечник у Уайрмана и внимательно осмотрел торец, который цветом напоминал нить накаливания в перегоревшей лампочке.

— А почему этот мертвяк не пришёл ко мне? — спросил он. — Я сидел один, он бы застал меня врасплох.

— Не хочу принижать твою самооценку, — ответил я, — но не думаю, что ты — главная цель у того, кто руководит этим шоу.

Джек уже смотрел на узкую красную отметину на моём запястье.

— Эдгар, это след… Я кивнул.

— Твою мать, — выдохнул Джек.

— Ты осознаёшь, что происходит? — повернулся ко мне Уайрман. — Если она послала к тебе эту тварь, значит, пришла к выводу, что ты всё понял или вот-вот сообразишь, что к чему.

— Я не думаю, что кто-нибудь узнает об этой истории всё, — ответил я, — но мне известно, кем был этот утопленник при жизни.

— И кем? — Джек смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Мы стояли на кухне, и Джек держал в руке подсвечник, но теперь поставил его на столик.

— Это Эмери Полсон. Муж Адрианы Истлейк. Они вернулись из Атланты, чтобы помочь в поисках пропавших Тесси и Лауры, всё так, но они не покинули Дьюма-Ки. Персе об этом позаботилась.

x

Мы прошли в гостиную, в которой я познакомился с Элизабет Истлейк. Длинный низкий стол стоял на привычном месте, но пустой. Его полированную поверхность я воспринял идеальной насмешкой над жизнью.

— Где они? — спросил я Уайрмана. — Где фарфор? Где Город?

— Я всё убрал в коробки и поставил в летнюю кухню, — ответил он, неопределённо махнув рукой. — Без особой на то причины, просто не мог… просто не мог… мучачо, хочешь зелёного чая? Или пива?

Я попросил воды. Джек сказал, что выпьет пива, если никто не будет возражать. Уайрман пошёл на кухню. Заплакал он только в коридоре. Рыдания были шумные, громкие, каких не подавить, как ни пытайся.

Мы с Джеком переглянулись, потом отвели глаза. Помолчали.

xi

Он пробыл на кухне дольше, чем обычно требуется для того, чтобы принести две банки пива и стакан воды, но полностью взял себя в руки.

— Извините. Обычно на одной неделе мне не приходится терять любимого человека и вонзать подсвечник в глаз вампиру. Ранее случалось либо одно, либо другое. — Уайрман пожал плечами, дабы продемонстрировать безразличие. Получилось не очень, но я оценил саму попытку.

— Они — не вампиры, — заметил я.

— Тогда кто же? — спросил Уайрман. — Просвети.

— Я могу сказать вам только то, что узнал по её картинам. И вы должны помнить, что при всём её таланте она была всего лишь ребёнком. — Я запнулся, покачал головой. — Даже не ребёнком. Совсем малышкой. А Персе… полагаю, можно сказать, что Персе была её духовным наставником.

Уайрман открыл свою банку, глотнул пива, наклонился вперёд.

— А как насчёт тебя? Персе и твой духовный наставник? Она приложила руку к тому, что ты делаешь?

— Безусловно. Она проверяла пределы моих возможностей и расширяла их. Я уверен, отсюда и эта история с Кэнди Брауном. И она копалась в моей голове. Вот так получились картины «Девочка и корабль».

— А остальное?

— Думаю, по большей части всё моё. Но некоторые… — Я замолчал, потому что внезапно в голову пришла жуткая мысль. Я поставил стакан, чуть не перевернув его. — Господи!

— Что? — спросил Уайрман. — Ради Бога, что?

— Тебе нужно принести эту маленькую красную книжицу с телефонными номерами. Немедленно.

Он пошёл, принёс, протянул мне радиотелефон. Я посидел, глядя на лежащую на коленях трубку, не зная, кому позвонить первому. Потом понял. Но есть один закон современной жизни, ещё более нерушимый, чем тот, что гласит: когда тебе нужен коп, его никогда нет. И закон этот следующий: когда тебе действительно нужно поговорить с человеком, ты услышишь автоответчик.

Именно его я и услышал, позвонив домой Дарио Наннуцци, Джимми Йошиде и Элис Окойн.

— Чёрт знает что! — в сердцах воскликнул я, нажимая кнопку отключения связи после того, как записанный на плёнку голос Элис начал: «К сожалению, я не могу поговорить с вами прямо сейчас, но…»

— Они, должно быть, ещё празднуют, — заметил Уайрман. — Дай им время, амиго, и всё уляжется.

— Нет у меня времени! — вскричал я. — Чёрт! Дерьмо! Чёрт!

Он накрыл мою руку своей, спросил успокаивающим тоном:

— В чём дело, Эдгар? Что не так?

— Картины опасны! Может, не всё, но некоторые — точно! Уайрман обдумал мои слова, кивнул.

— Хорошо. Давай разбираться. Самые опасные, вероятно, из цикла «Девочка и корабль», так?

— Да. Насчёт этих я совершенно уверен.

— Они практически наверняка ещё в галерее. Ждут, пока их упакуют и отправят владельцам.

Отправят владельцам. Господи, отправят владельцам!

— Я не могу этого допустить.

— Мучачо, чего ты не можешь, так это размениваться по пустякам.

Он не понимал, что это вовсе не пустяки. Персе могла погнать сильную волну, если бы захотела. Но ей требовалась помощь.

Я нашёл телефон галереи «Скотто», набрал его. Подумал, что там, возможно, кто-то есть, пусть часы и показывали четверть одиннадцатого. Всё-таки прошлым вечером народ разошёлся гораздо позже. Но упомянутый выше закон так и остался нерушимым, и я услышал записанный на плёнку голос. Нетерпеливо подождал, потом нажал на кнопку «9» и оставил сообщение: «Послушайте, это Эдгар. Я хочу, чтобы вы не отправляли картины и рисунки владельцам, пока я не дам отмашку, хорошо? Ничего не отправляйте. Задержите их на несколько дней. Найдите любой предлог, но не отправляйте. Пожалуйста. Это очень важно».

Я оборвал связь и посмотрел на Уайрмана.

— Они это сделают?

— Учитывая продемонстрированную тобой способность зарабатывать деньги? Будь уверен. И ты только что избавил себя от долгих подробных объяснений. Теперь мы можем вернуться к…

— Ещё нет! — Моя семья и друзья оставались наиболее уязвимыми, и тот факт, что они разъехались в разные стороны, совершенно меня не успокаивал. Персе уже показала, что может дотянуться очень и очень далеко. И я определённо начал вмешиваться в её дела. Наверняка она злится на меня. Или боится. А может, и то и другое.

Я уже собирался набрать номер Пэм, но вспомнил слова Уайрмана о том, что я избежал долгих подробных объяснений. Вместо записной книжки Уайрмана я сверился со своей ненадёжной памятью… и на этот раз, пусть и пришлось на неё надавить, она меня не подвела.

«Я услышу автоответчик», — подумал я. И услышал, но сначала этого не понял.

— Здравствуй, Эдгар. — Голос Тома Райли, но не его голос. Начисто лишённый эмоций. «Это таблетки, которые он принимает», — подумал я… хотя в «Скотто» отсутствия эмоций не было заметно.

— Том, слушай и ничего не гово…

Но голос продолжал говорить. Этот мёртвый голос.

— Она тебя убьёт, знаешь ли. Тебя и твоих друзей. Как убила меня. Только я ещё жив.

Я вскочил, покачнулся.

— Эдгар! — резко бросил Уайрман. — Эдгар, что случилось?

— Помолчи, — ответил я. — Я слушаю.

Сообщение вроде бы закончилось, но я слышал его дыхание. Медленное, поверхностное дыхание, доносящееся из Миннесоты. Наконец он заговорил.

— Быть мёртвым лучше. А теперь я должен поехать и убить Пэм.

— Том! — прокричал я записанному голосу. — Том, очнись!

— Умерев, мы поженимся. Свадебная церемония пройдёт на борту корабля. Она обещала.

— Том! — Уайрман и Джек уже подскочили ко мне. Один сжимал мою руку, второй — культю. Я едва обратил на это внимание.

Услышал: «Оставьте сообщение после звукового сигнала». Раздался звуковой сигнал, и в трубке повисла тишина. Я не положил телефон на колени — выронил его и повернулся к Уайрману.

— Том Райли собирается убить мою жену. — А потом добавил, хотя вроде бы говорил и не я: — Возможно, он уже это сделал.

xii

Уайрман не стал вдаваться в подробности, просто предложил позвонить Пэм. Я смотрел на телефон, но никак не мог вспомнить номер. Уайрман продиктовал его мне, но теперь я не мог нажать на нужные кнопки: впервые за многие недели перед глазами стояла красная пелена.

Набрал номер Джек.

Я представил, как в Мендота-Хайтс звонит телефон, и приготовился услышать бодрый, безликий голос Пэм, записанный на автоответчик (сообщение о том, что она во Флориде, но перезвонит, как только вернётся). Пэм уже покинула Флориду, но могла лежать мёртвой на полу кухни рядом с мёртвым Томом Райли. И видение это было таким чётким, что я разглядел кровь на дверцах шкафчиков и на ноже, который сжимала окостеневшая рука Тома.

Один гудок… второй… третий… на следующем включится автоответчик…

— Алло? — Пэм. Запыхавшаяся.

— Пэм! — прокричал я. — Господи Иисусе, это действительно ты? Ответь мне?

— Эдгар? Кто тебе сказал? — В голосе слышалось крайнее недоумение. Она никак не могла отдышаться. А может, и нет. Это был голос Пэм, который я знал: с лёгкой хрипотцой, как бывало после простуды или когда она…

— Пэм, ты плачешь? — и наконец запоздало: — Сказал мне что?

— О Томе Райли, — ответила она. — Я подумала, что звонит его брат. Или… не дай бог… его мать.

— А что с Томом?

— На обратном пути он был в прекрасном настроении, смеялся, хвастался купленным рисунком, играл в карты с Кейменом и кем-то ещё в хвостовой части салона… — Вот тут она совсем расклеилась, и слова прорывались только между рыданиями. Сами же рыдания ужасали, но при этом и радовали. Потому что сотрясали живого человека. — Он отлично себя чувствовал. А потом, этим вечером, покончил с собой. В газетах, вероятно, напишут, что это несчастный случай, но он покончил с собой. Так говорит Боузи. У Боузи есть друг в полиции, который позвонил и сказал ему, а потом Боузи дал знать мне. Том направил автомобиль в стену ограждения на скорости семьдесят миль в час, а то и больше. На асфальте никаких следов заноса. Случилось это на шоссе двадцать три, то есть он ехал сюда.

Я сразу всё понял, фантомная рука могла ничего мне не говорить. Персе чего-то хотела, потому что злилась на меня.

Злилась? Я разъярил её. Только к Тому на мгновение вернулся рассудок (вернулось мужество), и он направил автомобиль в бетонную стену.

Уайрман махал руками перед моим лицом, требуя объяснить, что происходит. Я от него отвернулся.

— Панда, он спасал тебе жизнь.

— Что?

— Я знаю, что говорю, знаю. Рисунок, который он показывал в самолёте… это мой рисунок, так?

— Да… он им очень гордился… Эдгар, что ты такое…

— У него было название? У рисунка было название? Ты его знаешь?

— Он назывался «Здрасьте». Том ещё говорил: «Совсем не похоже на Миннесоту»… — вставлял эти юперовские[173] словечки… — Долгая пауза, которую я не прерывал, использовал время, чтобы подумать. — Это твой особый способ всё узнавать, так?

«Здрасьте», — думал я. Да, конечно. Первый мой рисунок, сделанный в «Розовой громаде», по воздействию один из самых сильных. И его купил Том.

Чёртов «Здрасьте».

Уайрман отобрал у меня телефонную трубку, мягко, но решительно.

— Пэм? Это Уайрман. Том Райли?.. — Он слушал, кивал. Голос звучал очень уверенно, очень успокаивающе. Таким голосом (я слышал) он говорил с Элизабет. — Хорошо… да… да, Эдгар в порядке, я тоже, всё у нас хорошо. Разумеется, сожалеем о мистере Райли. Только вы должны кое-что для нас сделать, и это крайне важно. Я сейчас включу громкую связь. — Он нажал на кнопку, которую я раньше не замечал. — Слышите меня?

— Да… — Тихо, но отчётливо. Пэм брала себя в руки.

— Кто из родственников и друзей Эдгара купил картины? Пэм задумалась.

— Из родственников картин никто не покупал, я в этом уверена.

Я облегчённо выдохнул.

— Думаю, они надеялись… может, ожидали услышать… что в своё время… на юбилей… или на Рождество…

— Понимаю. То есть они ничего не приобрели.

— Я этого не говорила. Бойфренд Мелинды купил один рисунок. А что такое? Что не так с этими картинами?

Рик. Сердце подпрыгнуло.

— Пэм, это Эдгар. Мелинда и Рик взяли рисунок с собой?

— Со всеми этими перелётами, включая трансатлантические? Он попросил, чтобы рисунок вставили в рамку и отправили во Францию. Не думаю, что Мелинда знает. Это цветы, нарисованные цветными карандашами.

— То есть рисунок по-прежнему в «Скотто»?

— Да.

— И ты уверена, что никто из родственников больше ничего не покупал?

Она раздумывала секунд десять. Я не находил себе места.

— Да, уверена, — наконец ответила она («Хорошо бы тебе не ошибиться, Панда», — подумал я). — Один купили Анжел и Элен Слоботник. «Почтовый ящик и цветы». Так он, кажется, назывался.

Я знал, о каком рисунке она говорит. На самом деле он назывался «Почтовый ящик с ромашками». И я думал, что он совершенно безвредный, я думал, он, вероятно, полностью мой, но тем не менее…

— Они его с собой не взяли, так?

— Нет. Потому что сначала отправились в Орландо, чтобы домой вернуться уже оттуда. Тоже попросили вставить в рамку и отправить по их домашнему адресу. — Вопросов больше не было — только ответы. И голос помолодел (стал таким же, как у Пэм, на которой я женился, которая вела мою бухгалтерию до появления Тома). — Твой хирург… не могу вспомнить его фамилию…

— Тодд Джеймисон, — автоматически ответил я. Если б задумался — вспомнить бы не смог.

— Да, точно. Он тоже купил картину и договорился о доставке. Хотел взять одну из этих пугающих, «Девочка и корабль», но их уже разобрали. Он остановился на раковине, плавающей по воде.

Эта могла принести беду. Всё сюрреалистическое могло принести беду.

— Боузи купил два рисунка, Кеймен — один. Кэти Грин тоже хотела купить, но сказала, что не может себе такого позволить. — Пауза. — Я подумала, что её муж — козёл.

«Я бы ей подарил, если б она попросила», — мелькнула у меня мысль.

Снова заговорил Уайрман:

— Теперь послушайте меня, Пэм. Вы должны кое-что сделать.

— Хорошо. — Колебания в голосе почти не слышалось. Разве что самая малость.

— Вы должны позвонить Боузману и Кеймену. Немедленно.

— Хорошо.

— Скажите им, что эти рисунки нужно сжечь. Пауза, потом:

— Поняла, рисунки нужно сжечь.

— Как только мы закончим этот разговор, — вставил я.

— Я сказала, что поняла, Эдди. — Чуть раздражённо.

— Скажи им, что я компенсирую заплаченные деньги вдвойне или дам им другие рисунки, как они пожелают, но эти рисунки небезопасны. Они небезопасны. Ты это поняла?

— Да. Я немедленно им позвоню. — И наконец-то она задала вопрос. Точнее, Вопрос с большой буквы:

— Эдди, Тома убил рисунок «Здрасьте»?

— Да. И я хочу, чтобы ты мне потом перезвонила.

Я продиктовал ей телефонный номер. По голосу Пэм чувствовалось, что она снова плачет, но номер смогла повторить правильно.

— Пэм, спасибо вам, — поблагодарил её Уайрман.

— Да, — внёс свою лепту Джек, — спасибо вам, миссис Фримантл.

Я подумал, что Пэм спросит, кто говорит, но она не спросила.

— Эдгар, ты обещаешь, что с девочками всё будет в порядке?

— Если они не брали с собой мои картины, то всё у них будет хорошо.

— Да, твои чёртовы картины. Я перезвоню. И положила трубку не попрощавшись.

— Лучше? — спросил Уайрман, когда я выключил телефон.

— Не знаю, — ответил я. — Надеюсь, что да. — Я прижал ладонь сначала к лёвому глазу, потом к правому. — Но по ощущениям не лучше. Нет ощущения, что всё закончено.

xiii

С минуту мы молчали.

— Ты думаешь, падение Элизабет с возка — несчастный случай? — нарушил паузу Уайрман. — Как, по-твоему?

Я попытался сосредоточиться. Уайрман задал важный вопрос.

— Мне представляется, несчастный случай. Очнувшись, она страдала от амнезии, афазии и ещё бог знает от чего, вызванного повреждениями мозга, которые в тысяча девятьсот двадцать пятом году определить не могли. Рисование стало для Элизабет чем-то большим, чем лечение, у неё открылся невероятный талант, и поначалу она сама создавала свои шедевры. Домоправительница… няня Мельда… была шокирована. Об этом написали в газете, и, вероятно, заметка потрясла всех, кто прочитал её за завтраком… но вы знаете, какие они, люди…

— Потрясающее за завтраком забывается к ленчу, — кивнул Уайрман.

— Господи, — вырвалось у Джека, — если к старости я стану таким же циничным, как вы оба, думаю, мне лучше прыгнуть с моста.

— На всё воля Божья, сынок, — сказал Уайрман и рассмеялся. Искренне. Смех этот меня, как громом поразил. В такой-то момент! Но на душе полегчало.

— Интерес к её картинам начал таять, — продолжил я. — Возможно, это касалось и самой Элизабет. Я хочу сказать, кому рутина надоедает быстрее, чем трёхлетним детям?

— Только щенкам и попугайчикам, — ответил Уайрман.

— Жажда творчества в три года… — Джек ошеломлённо покачал головой. — Чертовски захватывающая идея.

— Вот она и начала… — Я замолчал, не в силах продолжить.

— Эдгар? — ровным голосом спросил Уайрман. — Всё хорошо?

Такого я сказать про себя не мог, но расклеиваться не имел права. Если бы расклеился, Том стал бы только первым.

— Просто в галерее он выглядел совсем выздоровевшим. Выздоровевшим, понимаешь? Словно вновь установил полный контакт с реальностью. И если бы не она…

— Знаю, — кивнул Уайрман. — Выпей воды, мучачо. Я выпил и заставил себя продолжить:

— Элизабет начала экспериментировать. Перешла от карандашей к краскам для рисования пальцами и акварельным краскам. Думаю, этот переход занял лишь несколько недель. Плюс некоторые из картин, найденных в корзинке для пикника, сделаны перьевой ручкой, а другие — масляной краской для стен. Я и сам хотел поработать с ней. Высыхая, она…

— Вот это оставь для студентов, которых ты будешь учить, мучачо, — прервал меня Уайрман.

— Да. Да. — Я выпил ещё воды. Постарался собраться с мыслями. — Она начала экспериментировать и с другими форматами. Если это правильное слово. Я думаю, да. Рисовала мелом на кирпиче, палкой — на песке. Однажды нарисовала лицо Тесси растаявшим мороженым на кухонном столе.

Джек наклонился вперёд, зажав руки между мускулистых бёдер, хмурясь.

— Эдгар… это не просто выдумки? Вы это видели?

— В каком-то смысле. Иногда видел сам рисунок. Иногда — что-то вроде волн, идущих от её рисунков, от прикосновения к её карандашам.

— Но вы знаете, что это — правда.

— Знаю.

— Её не заботило, сохранятся картины или нет? — спросил Уайрман.

— Нет. Гораздо больше значил сам процесс. Она экспериментировала с форматами, и она начала экспериментировать с реальностью. Изменять её. И вот тут, думаю, Персе почувствовала Элизабет. Когда та начала менять реальность. Почувствовала и проснулась. Проснулась и начала звать.

— Персе была среди того мусора, что нашёл Истлейк, не так ли? — спросил Уайрман.

— Элизабет думала, что это кукла. Самая лучшая кукла. Но они не могли соединиться, пока она не набрала достаточной силы.

— Она — это кто? — спросил Джек. — Персе или маленькая девочка?

— Вероятно, обе. Элизабет была всего лишь ребёнком. А Персе… Персе очень долго спала. Спала под песком, на дне морском.

— Поэтично, — кивнул Джек, — но я не очень-то понимаю, о ком вы говорите.

— Я тоже, — признался я. — Потому что её я не вижу. Если Элизабет и нарисовала Персе, эти картины она уничтожила. Могу предположить, что Персе — из фарфора, вот почему в солидном возрасте Элизабет начала коллекционировать фарфоровые статуэтки, но, возможно, это совпадение. Наверняка я знаю следующее: Персе наладила канал связи с маленькой девочкой, сначала через её рисунки, потом через самую любимую на тот момент куклу, Новин. И Персе запустила что-то вроде… обучающей программы. Даже не знаю, как ещё это можно назвать. Она убеждала Элизабет что-то нарисовать, а потом это что-то случалось в реальном мире.

— Она затеяла ту же игру и с вами, — указал Джек. — Кэнди Браун.

— И мой глаз, — добавил Уайрман. — Не забудь про «починку» моего глаза.

— Мне бы хотелось думать, что всё это — моя заслуга, — ответил я… но мог ли я считать её своей? — Было и кое-что ещё. По большей части мелочи… использование моих картин в роли хрустального шара… — Я замолчал. Не хотел продолжать, потому что эта дорожка опять выводила на Тома. Тома, которого мне следовало вылечить.

— Расскажи, что ещё ты узнал из картин Элизабет, — попросил Уайрман.

— Хорошо. Начну с внесезонного урагана. Его вызвала Элизабет, возможно, с помощью Персе.

— Вы, должно быть, смеётесь надо мной, — воскликнул Джек.

— Персе сказала Элизабет, где находится эта свалка, а Элизабет сказала отцу. Среди мусора… скажем так, среди мусора лежала фарфоровая статуэтка, может, длиной в фут. Статуэтка прекрасной женщины. — Да, это я мог видеть. Не детали, но просто фигурку. И пустые, без зрачков, глаза-жемчужины. — Это был приз Элизабет, её законное вознаграждение, и как только статуэтку вытащили из воды, Персе взяла быка за рога.

— А откуда вообще могла появиться эта вещица, Эдгар? — вкрадчиво спросил Джек.

С моих губ едва не сорвалась фраза (где услышал или прочитал — не помню, но точно не моя): «В те дни жили более древние боги: и были они властелинами и властительницами». Я не озвучил эту фразу. Не хотел слышать её, даже в ярко освещённой комнате, и лишь покачал головой.

— Не знаю. И понятия не имею, под каким флагом ходил корабль, который потерпел здесь крушение, а может, пробил днище о риф Китта и вывалил на дно содержимое трюма. Я мало что знаю наверняка… но, думаю, когда-то у Персе был свой корабль, и, выбравшись из воды и накрепко сцепившись с могучим юным мозгом Элизабет Истлейк, она сумела вызвать его.

— Корабль мёртвых. — На лице Уайрмана так по-детски отражались страх и благоговение… Снаружи ветер шумел кронами растущих во дворе деревьев, гнул рододендроны, и мы слышали равномерные, усыпляющие удары волн о берег. Я полюбил этот звук с самого приезда на Дьюма-Ки, но сейчас он меня пугал. — Корабль назывался… «Персефона»?[174]

— Если тебе нравится это название. Мне, конечно, приходила в голову мысль, что под Персе Элизабет подразумевала именно её. Но значения это не имеет. Мы говорим не о греческой мифологии. Мы говорим о чём-то более древнем, более чудовищном. И голодном. Вот этим наше чудовище не отличается от вампиров. Только жаждет оно душ, а не крови. По крайней мере я так думаю. Новая «кукла» пробыла у Элизабет не больше месяца, и одному только Богу известно, как изменилась жизнь в первом «Гнезде цапли» за это время, но изменилась она точно не к лучшему.

— И вот тогда Истлейк заказал серебряные гарпуны? — спросил Уайрман.

— Этого сказать не могу. Я же многого не знаю, потому что вся информация идёт от Элизабет, а она тогда едва вышла из младенческого возраста. И я понятия не имею, что произошло в её другой жизни, потому что к тому времени она перестала рисовать. А если она и помнила время, когда рисовала…

— Она прилагала все силы, чтобы его забыть, — вставил Джек.

Уайрман помрачнел.

— В конце жизни она шла к тому, чтобы вообще всё забыть.

— Помните картины, на которых всё широко улыбались, словно принявшие дозу наркоманы? — спросил я. — На них Элизабет пыталась воссоздать мир, который она помнила. Каким он был до появления Персе. Более счастливый мир. В дни, предшествующие гибели сестёр, она была очень напугана, но боялась что-то сказать, потому что чувствовала: всё пошло не так исключительно по её вине.

— Что именно пошло не так? — поинтересовался Джек.

— Точно сказать не могу, но на одной картине изображён стародавний чернокожий парковый жокей, стоящий на голове, и я думаю, что эта картина всё объясняет. Я думаю, для Элизабет, в эти последние перед гибелью сестёр дни, всё перевернулось с ног на голову. И с парковым жокеем связано что-то ещё, в этом я практически уверен, но не знаю, что именно, а выяснять времени нет. Думаю, что в дни, предшествующие гибели Тесси и Лауры, и сразу после их гибели, «Гнездо цапли» могло быть для семьи тюрьмой.

— И только Элизабет знала почему? — спросил Уайрман.

— Без понятия. — Я пожал плечами. — Няня Мельда могла что-то знать. Вероятно, что-то знала.

— А кто жил в доме в промежутке между находкой сокровища и гибелью близняшек? — спросил Джек.

Я задумался.

— Полагаю, Мария и Ханна могли приезжать из школы на уик-энд или два, и сам Истлейк уезжал по делам в марте и апреле. Постоянно находились в доме Элизабет, Тесси, Лаура и няня Мельда. Элизабет попыталась через рисование вычеркнуть свою новую «подругу» из своего мира. — Я облизнул губы. Они совсем пересохли. — Она сделала это цветными карандашами, которые лежали в корзинке. Аккурат перед тем, как утонули Тесси и Лаура. Возможно, накануне вечером. Потому что их гибель стала наказанием, так? Как убийство Пэм стало бы моим наказанием за то, что я полез, куда не следовало. Вы понимаете?

— Святый Боже, — прошептал Джек. Уайрман побелел как полотно.

— До этого скорее всего Элизабет ничего не понимала. — Я задумался над тем, что произнёс, пожал плечами. — Чёрт, не могу даже представить, много ли я понимал в четыре года. Но до падения с возка — и я готов спорить, об этом она ничего не помнила — худшей вещью, которая могла с ней случиться, было оказаться наказанной. Папочка мог положить её на колено и отшлёпать, или ей могли дать по рукам, если она потянулась бы к плюшкам няни Мельды до того, как те остыли. Что она знала о природе зла? Она знала, что Персе — плохая кукла, непослушная, что она делает плохие вещи и заставляет делать плохие вещи, поэтому от неё надо избавиться. В итоге Либбит села с карандашами и листом бумаги, сказала себе: «Я могу это сделать. Если не буду торопиться и приложу максимум старания, я это сделаю». — Я замолчал, провёл рукой по глазам. — Я думаю, так оно и было, но вы должны принимать мою версию с долей сомнения. История Элизабет могла смешаться с тем, что случилось со мной. Моя память может выкинуть что угодно. Любой глупый фортель.

— Расслабься, мучачо, — посоветовал мне Уайрман. — Сбавь темп. Маленькая Либбит попыталась вычеркнуть Персе из своего мира. И как это делается?

— Нарисовать и стереть.

— Персе ей не позволила?

— Персе не знала — я уверен в этом, если не на сто, то на девяносто восемь процентов. Потому что Элизабет умела хранить в тайне свои намерения. Если вы спросите меня как, я ответить не смогу. Если спросите, была ли это её собственная мысль… могла ли она придумать такое в четыре годика…

— Вполне возможно, — ответил Уайрман. — Между прочим, соответствует логике четырёхлетних.

— Я не понимаю, как она могла сохранить свой замысел в тайне от Персе. — Джек покачал головой. — Я хочу сказать… маленькая девочка?

— Этого я тоже не знаю.

— В любом случае план Элизабет не сработал? — спросил Уайрман.

— Да, не сработал. Думаю, она нарисовала Персе, и я уверен, что нарисовала карандашами, а когда закончила, всё стёрла. Возможно, человека это бы убило, как я убил Кэнди Брауна, но Персе не была человеком. Это её только разозлило. Она отплатила Элизабет, забрав близняшек, которых девочка боготворила. Тесси и Лаура оказались на тропе, ведущей к Тенистому берегу, не по своей воле. Они не собирались искать сокровища. Их кто-то погнал на этой тропе. Им не оставалось ничего другого, как войти в воду, спасаясь от кого-то, и они исчезли.

— Только не навсегда, — вставил Уайрман, и я знал, что он думает о маленьких следах. Не говоря уже об утопленнике в моей гостиной.

— Да, — согласился я, — не навсегда.

Вновь задул ветер, на этот раз с такой силой, что чем-то швырнул в стену дома, выходящую на Залив. Мы аж подпрыгнули.

— А как Персе добралась до Эмери Полсона? — спросил Джек.

— Не знаю, — ответил я.

— А Адриана? — спросил Уайрман. — Адриана тоже попала к Персе?

— Не знаю, — ответил я. — Возможно. — И с неохотой добавил: — Вероятно.

— Мы не видели Адриану, — напомнил Уайрман. — Вот в чём дело.

— Пока не видели, — уточнил я.

— Но маленькие девочки утонули… — Джек, похоже, не хотел, чтобы оставались какие-то неясности. — Эта Персе заманила их в воду. Или что-то.

— Да, — кивнул я. — Или что-то.

— Но потом начались поиски? Появились посторонние?

— Да, Джек. Не могли не появиться, — ответил Уайрман. — Люди знали, что девочки пропали. Например, Шэннингтон.

— Это мне понятно. Об этом я и говорю. Получается, Элизабет, её отец и няня никому ничего не сказали?

— А у них был выбор? — спросил я. — Разве мог Джон Истлейк сказать сорока или пятидесяти добровольцам: «Фарфоровая ведьма забрала моих дочерей, ищите фарфоровую ведьму»? Он мог даже этого и не знать. Хотя в какой-то момент наверняка выяснил. — Я подумал о картине Элизабет, на которой Джон кричал. Кричал и истекал кровью.

— Согласен, выбора у него не было, — кивнул Уайрман. — Но я хочу знать, что произошло после завершения поисков. Перед тем как умереть, мисс Истлейк говорила о том, что её нужно утопить, чтобы она снова заснула. Она говорила о Персе? Если да, как это может сработать?

Я покачал головой.

— Не знаю.

— А почему ты не знаешь?

— Потому что остальные ответы — на южной оконечности острова, — отозвался я. — В первом «Гнезде цапли». И я думаю, что Персе тоже там.

— Понятно, — кивнул Уайрман. — То есть если мы не намерены спасаться с Дьюмы бегством, нам не остаётся ничего другого, как отправиться туда.

— Учитывая произошедшее с Томом, выбора у нас нет, — согласился я. — Я продал много картин, и в «Скотто» не смогут держать их до скончания века.

— Выкупите их, — предложил Джейк. Как будто я сам уже не подумал об этом.

Уайрман усмехнулся.

— Многие владельцы не захотят их продавать даже за двойную цену. Их не убедит и такая история.

С этим спорить никто не стал.

— Но она не так сильна днём, — нарушил я паузу. — Предлагаю выехать в девять утра.

— Меня устраивает. — Джек встал. — Приеду без четверти девять. А сейчас собираюсь перемахнуть мост и вернуться в Сарасоту.

Мост. У меня возникла идея.

— Ты можешь остаться здесь, — предложил Уайрман.

— После такого разговора? — Джек вскинул брови. — При всём уважении к вам, ни за что. Но завтра я приеду.

— Форма одежды — брюки и высокие ботинки, — предупредил Уайрман. — Там всё заросло, и могут быть змеи. — Он почесал щёку. — Боюсь, мне придётся пропустить завтрашнее мероприятие в «Эббот-Уэкслер». Родственникам мисс Истлейк придётся точить зубы друг на друга. Какая жалость… эй, Джек.

Джек уже направлялся к двери. Теперь обернулся.

— У тебя, часом, нет творений Эдгара?

— М-м-м… ну…

— Выкладывай. Чистосердечное признание облегчает душу, companero.

— Один рисунок. — Джек переминался с ноги на ногу и, как мне показалось, покраснел. — Ручкой, чернилами. На обратной стороне конверта. Пальма. Я… э… как-то вытащил его из мусорной корзинки. Извините, Эдгар. Поступил нехорошо.

— Всё нормально, но сожги его. Может, я дам тебе другой. После того, как всё закончится.

«Если закончится», — подумал я, но добавлять не стал. Джек кивнул.

— Ладно. Подбросить вас до «Розовой громады»?

— Я останусь с Уайрманом, — ответил я, — но сначала мне надо вернуться в «Розовую громаду».

— Можете не говорить, — улыбнулся Джек. — Пижама и зубная щётка.

— Нет, — покачал я головой. — Корзинка для пикника и эти серебряные гар…

Зазвонил телефон, мы переглянулись. Думаю, я сразу понял, что новости плохие. Почувствовал, как засосало под ложечкой. Раздался второй звонок. Я посмотрел на Уайрмана, но Уайрман смотрел на меня. Он тоже всё понял. Я взял трубку.

— Это я. — Голос Пэм, мрачный и печальный. — Крепись, Эдгар.

Когда кто-то произносит такие слова, всегда хочется застегнуть воображаемый ремень безопасности. Но толку от этого мало. Редко у кого есть такой ремень.

— Выкладывай.

— Боузи я застала дома и передала всё, что сказал мне ты. Он начал задавать вопросы, что неудивительно, но я сказала, что тороплюсь, да и ответов у меня нет. Короче, он согласился выполнить твою просьбу. Со словами: «Ради старой дружбы».

Под ложечкой засосало сильнее.

— Потом я позвонила Илзе. Не знала, смогу ли застать её, но она только что вошла. Голос звучал устало, но она вернулась домой в полном здравии. Завтра я позвоню Линии, когда…

— Пэм…

— Уже подхожу. После Илли я позвонила Кеймену. Кто-то ответил после второго или третьего гудка, и я начала всё излагать. Думала, что говорю с ним… — Пауза. — Но трубку снял его брат. Сказал, что Кеймен по пути из аэропорта заехал в «Старбакс», чтобы выпить чашку кофе с молоком. Когда стоял в очереди, у него случился сердечный приступ. «Скорая» отвезла его в больницу, но это была лишь формальность. Брат сказал, что Кеймен умер на месте. Он спросил, почему я звоню, а я ответила, что теперь это не имеет значения. Правильно?

— Да. — Я не сомневался, что рисунок, купленный Кейменом, не окажет дурного влияния ни на его брата, ни на кого-то ещё. Свою задачу он уже выполнил.

— Если это может утешить, возможно, смерть Кеймена — всего лишь совпадение… Он был очень милым человеком, но набрал слишком уж много лишних фунтов. Чтобы это понять, хватало одного взгляда.

— Возможно, ты права. — Я не стал спорить, хотя и знал, что она ошибается. — Я тебе ещё позвоню.

— Хорошо. — Она замялась. — Береги себя, Эдди.

— Ты тоже. Вечером запри двери и включи охранную сигнализацию.

— Я всегда включаю.

Она разорвала связь. За окнами прибой о чём-то спорил с ночью. Зачесалась правая рука. Я подумал: «Если бы мог добраться до тебя, отрезал бы снова. Отчасти — чтобы ты больше не приносила вреда, в основном — чтобы заткнулась».

Но, разумеется, проблема заключалась не в моей ампутированной руке и не в кисти, которой она когда-то оканчивалась. Всё дело было в неком существе в образе женщины, облачённой в красную мантию, которое использовало меня как грёбаную спиритическую доску.

— Что? — спросил Уайрман. — Не держи нас в неведении, мучачо, что?

— Кеймен, — ответил я. — Сердечный приступ. Он мёртв.

Я подумал обо всех картинах, находящихся в «Скотто». Проданных картинах. Там они опасности не представляли, но, как известно, деньги своё берут. Это даже не мужской закон, это грёбаный американский образ жизни.

— Пойдёмте, Эдгар. — Джек шагнул к двери. — Я подброшу вас до дома, а потом привезу обратно.

xiv

Не могу сказать, что наше путешествие в «Розовую малышку» было безмятежным (пока мы там находились, я не выпускал из руки серебряный подсвечник), но и особенным я бы его не назвал. Кроме возбуждённых голосов ракушек под домом, мы ничего не услышали. И не увидели. Я сложил рисунки в корзинку для пикника. Джек взялся за ручки и отнёс её вниз. Я всю дорогу прикрывал ему спину, а когда мы вышли из «Розовой громады», запер дверь на ключ. Как будто это что-то меняло.

По пути в «Эль Паласио» мне в голову пришла мысль… или вернулась. Но я оставил цифровой «Никон» в «Розовой громаде», разворачиваться не хотелось, так что…

— Джек, у тебя есть «полароид»?

— Конечно. «Уан-шот». Как говорит мой отец, «старый, но исправный».

— Завтра, когда будешь возвращаться, остановись, пожалуйста, у разводного моста со стороны Кейси-Ки. Сделай несколько снимков птичек и яхт, хорошо?

— Хорошо…

— И пару раз сними сам мост, прежде всего — подъёмные механизмы.

— Зачем? Для чего вам понадобились эти снимки?

— Собираюсь нарисовать мост без подъёмных механизмов, — ответил я. — И сделать это, когда услышу гудок, означающий, что мост развели, чтобы пропустить какое-то судно. Я не думаю, что двигатель и гидравлические цилиндры действительно исчезнут, но, может, мне удастся что-нибудь сломать, так что на какое-то время сюда никто приехать не сможет. Во всяком случае, на автомобиле.

— Вы серьёзно? Вы действительно думаете, что сможете вывести мост из строя?

— Учитывая, как часто подъёмные механизмы ломаются сами по себе, труда это не составит. — Я посмотрел на тёмную воду и подумал о Томе Райли, которого мне следовало вылечить. И которого, чёрт побери, убили. — А сейчас мне очень хочется нарисовать себе крепкий сон.