Как рисовать картину (XI)

Hе останавливайтесь, пока картина не закончена. Не могу утверждать, основополагающее это правило живописи или нет, я не учитель, но верю, что эти шесть слов вбирают в себя всё, что я пытался вам рассказать. Талант — это прекрасно, но он лишён каких-либо ограничителей. Тем не менее всегда наступает момент (если творения искренни, если источник их — то волшебное место, где рождаются мысли, воспоминания и эмоции), когда у вас возникает желание остановиться, и вы думаете: если опустить карандаш, глаза более ничего не увидят, воспоминания исчезнут и боль прекратится. Я знаю всё это по последней картинке, которую нарисовал в тот день, когда изобразил берег и собравшихся на нём людей. Это всего лишь набросок, но, как мне представляется, когда рисуешь ад, наброска более чем достаточно.

Начал я с Адрианы.

Весь день она тревожилась из-за Эма, то страшно злилась, то боялась за него. У неё даже возникала мысль, что папочка сделал-что-то-ужасное, хотя такое казалось невероятным. После завершения поисков его охватила полнейшая апатия, и он ни на кого и ни на что не реагировал.

Когда наступает вечер, а Эмери всё нет, Адриана, казалось бы, должна занервничать ещё сильнее, но вместо этого она становится спокойной, даже весёлой. Говорит няне Мельде, что Эмери скоро вернётся, она в этом уверена. Чувствует это нутром, слышит в голове, ощущение это звенит, как маленький серебряный колокольчик. Она полагает, что колокольчик этот — то самое, что называют «женской интуицией», и о его существовании даже не знаешь, пока не выходишь замуж. Она говорит няне и это.

Няня Мельда кивает и улыбается, но пристально наблюдает за Ади. Наблюдала за ней весь день. Муж Адрианы ушёл навсегда, Либбит сказала ей об этом, и Мельда девочке верит, но Мельда также верит и в другое: остальных членов семьи можно спасти… она сама может спастись.

Но многое зависит от Либбит.

Няня Мельда идёт проверить, как там единственная оставшаяся на её попечении девочка, касается серебряных браслетов на левой руке, когда поднимается по лестнице. Серебряные браслеты достались ей от мамы, и Мельда надевает их каждое воскресенье, когда собирается в церковь. Может, именно поэтому она достала их сегодня из шкатулки, где хранит самые дорогие ей вещи, надела на руку и подняла как можно выше, пока они плотно не охватили предплечье, вместо того, чтобы болтаться на запястье. Возможно, ей хотелось чувствовать себя чуть ближе к маме, чтобы ей передалась толика маминого самообладания, а может, просто хотелось соприкоснуться с чем-то святым.

Либбит в комнате, рисует. Рисует свою семью, в том числе Тесси и Ло-Ло. В восьмером (по разумению Либбит, няня Мельда — тоже семья) они стоят на берегу, где провели столько счастливых часов, плавали, устраивали пикники, строили песчаные замки. Они держатся за руки, как бумажные куклы, большие улыбки растягивают их лица. Такое ощущение, будто она думает, что одной только силой воли может вернуть всех к жизни и счастью.

Няня Мельда где-то даже верит, что такое возможно. Очень уж могущественная девочка. Но возвращать к жизни ей не под силу. Возвращать к настоящей жизни не под силу даже той твари из Залива. Взгляд няни Мельды смещается на сокровищницу Либбит, потом обратно на девочку. Она только раз видела фарфоровую статуэтку, которую достали со дна Залива, миниатюрную женщину в выцветшей розовой накидке, которая в своё время могла быть алой, с капюшоном, из-под которого падали волосы, скрывая лоб.

Няня Мельда спрашивает Либбит, всё ли хорошо. Ничего другого спросить не решается, большего спросить не решается. Если под волосами твари, что лежит в коробке-сердце, действительно скрыт третий глаз (далеко видящий магический глаз), никакая осторожность не будет лишней.

Либбит отвечает: «Всё хорошо. Я просто рисую, няня Мельда».

Она забыла, что должна сделать! Няне Мельде остаётся только надеяться, что не забыла. Сама она должна спуститься вниз, чтобы приглядывать за Ади. Её муж очень скоро подаст голос, позовёт к себе.

Какая-то её часть не может поверить, что всё это происходит наяву; другая часть чувствует, что вся жизнь готовила её к этому.

Мельда говорит: «Ты, возможно, услышишь, что я зову твоего отца. Когда услышишь, тебе надо будет пойти и собрать всё вещи, которые лежат у бассейна. Не оставляй их на ночь, а то они намокнут от росы».

Либбит продолжает рисовать, не поднимает голову. Но потом говорит, и её слова успокаивают испуганное сердце Мельды: «Не оставлю. Я возьму с собой Персе. Тогда мне не будет страшно, даже если уже стемнеет».

Мельда продолжает: «Ты можешь взять с собой что хочешь, только принеси в дом Новин, она лежит там».

Это всё, на что у неё есть время, всё, что она решается сказать, помня о магическом третьем глазе, который пытается увидеть мысли у неё в голове.

Спускаясь вниз, Мельда вновь прикасается к браслетам. Она рада тому, что браслеты были на ней, когда она зашла в комнату Либбит, пусть маленькая фарфоровая женщина и лежала в жестянке.

Она успевает спуститься, чтобы заметить подол платья Ади в конце тёмного коридора: Ади выходит на кухню. Время. Пора действовать.

Вместо того чтобы последовать за Ади на кухню, Мельда спешит через холл к кабинету Хозяина, и впервые за семь лет, которые она работает в семье, входит не постучавшись. Хозяин сидит за столом, без галстука, с расстёгнутым воротником, подтяжки скинуты с плеч. В руках держит фотографию Тесси и Ло-Ло. Он смотрит на неё, глаза красные, лицо уже осунулось. Похоже, он даже не понимает, что его домоправительница ворвалась в кабинет без вызова; выглядит он, как человек, которого уже ничто не может ни удивить, ни шокировать, но, разумеется, чуть позже выяснится, что это не так.

Он спрашивает: «В чём дело, Мельда, Лу?» Она отвечает: «Вы должны немедленно пойти туда». Он смотрит на неё полными слёз глазами, в которых читается спокойная и раздражающая тупость. «Пойти куда?»

Она говорит: «На берег. И возьмите вот это».

Мельда указывает на гарпунный пистолет, который висит на стене, вместе с несколькими короткими гарпунами. Наконечники стальные, не серебряные, древки тяжёлые. Она знает, она достаточно часто носила их в корзинке для пикника.

Он спрашивает: «Что ты такое говоришь?»

Она отвечает: «Нет времени объяснять. Вы должны пойти на берег немедленно, если не хотите потерять ещё одну».

Он идёт. Не спрашивает, какую дочь, не спрашивает, зачем ему может понадобиться гарпунный пистолет. Просто сдёргивает его со стены, в другую руку берёт два гарпуна и широкими шагами выходит из кабинета — сначала идёт позади Мельды, потом обгоняет её. К тому времени, когда он добирается до кухни, где Мельда в последний раз видела Ади, уже бежит, и она всё больше отстаёт, хотя и бежит сама, поднимая юбки обеими руками. Удивлена ли она его внезапным выходом из ступора, внезапной активностью? Нет. Потому что, несмотря на горе, туманящее голову, Хозяин знал: что-то не так и с каждым днём становится только хуже.

Дверь чёрного хода распахнута. Вечерний ветер врывается в неё, раскачивает на петлях… только это уже ночной ветер. Закат умирает. На Тенистом берегу ещё будет свет, но здесь, в «Гнезде цапли», стемнело. Мельда пересекает заднее крыльцо и видит, что Хозяин уже на тропе, ведущей к берегу. Она оглядывается в поисках Либбит, но, разумеется, не находит её. Если Либбит делает то, что должна сделать, она уже на пути к бассейну, с коробкой-сердцем под мышкой.

Коробкой-сердцем, в которой монстр.

Она бежит за Хозяином и догоняет его у скамьи, рядом с которой тропа спускается к берегу. Он стоит там, окаменев. На западе закатное полотнище сузилось до тусклой оранжевой ленты, которая вот-вот исчезнет, но света ещё достаточно, и она видит Ади, стоящую у кромки воды, и мужчину, который идёт из Залива, чтобы поприветствовать её.

Адриана кричит: «Эмери!» Судя по голосу, обезумела от радости, как будто после разлуки прошёл год, а не день.

Мельда кричит: «Ади, нет! Держись от него подальше!» Кричит, стоя рядом с окаменевшим, таращимся на происходящее внизу мужчиной, но она знает, что Ади не обратит внимания на её предупреждение, и Ади не обращает — спешит к своему мужу.

Джон Истлейк бормочет: «Что?..» — и это всё, на что его хватает.

На какое-то время он вышел из ступора, добежал сюда, а теперь вновь впал в прострацию. И всё потому, что он видит ещё две фигурки? Которые дальше от берега, но тоже идут по воде к Ади? Идут там, где вода должна накрывать их с головой? Мельда думает, что нет. Мельда думает, что он по-прежнему смотрит на свою старшую дочь, смотрит, как к ней приближается мужчина (виден только его смутный силуэт), вышедший из воды, протягивает к ней мокрые руки, мокрыми пальцами сжимает шею, сначала обрывает радостные крики, а потом тащит Ади в прибой.

А в Заливе ждёт чёрный остов корабля Персе, покачиваясь на волнах, как маятник часов, отсчитывающих время в годах и столетиях, а не в секундах и минутах.

Мельда хватает Хозяина за руку, вонзает ногти ему в бицепс и говорит с ним так, как за всю жизнь ни разу не говорила с белым человеком.

Она говорит: «Помоги ей, сукин ты сын! До того, как он её утопит!»

Она толкает его вперёд. Джон идёт. Она его не дожидается, не смотрит, пойдёт ли он дальше или опять окаменеет. Мельда напрочь забывает про Либбит. В голове у неё только Ади. Она должна остановить этого псевдо-Эмери, не дать утащить Ади в воду, и она должна это сделать до того, как мёртвые близняшки придут ему на помощь.

Она кричит: «Отпусти её! Немедленно её отпусти!»

Мельда бежит к берегу, юбки развеваются за спиной. Эмери затащил Ади в воду уже по пояс. Ади теперь сопротивляется, но Эмери продолжает её душить. Мельда подскакивает к ним, набрасывается на бледного утопленника, руки которого сжимают шею собственной жены. Он кричит, когда левая рука Мельды, с браслетами, прикасается к нему. Крик булькающий, словно в горле у него вода. Он вырывается из рук Мельды, как пойманная рыба, и она рвёт его ногтями. Плоть с лёгкостью поддаётся, но из ран не течёт кровь. Зрачки закатились под верхние веки — это глаза мёртвого карпа под лунным светом.

Он отталкивает Адриану в сторону, чтобы сразиться с гарпией, которая атаковала его — с гарпией, одна рука которой жжёт холодным, безжалостным огнём.

Ади верещит: «Нет, няня, нет, ты причиняешь ему боль!»

Ади бросается к ним, чтобы оторвать Мельду, чтобы хотя бы разделить их, и в тот самый момент Джон Истлейк, стоящий по голень в Заливе, стреляет из гарпунного пистолета. И наконечник с тремя лезвиями вонзается в горло старшей дочери, она застывает, как вкопанная, два дюйма стали торчат под подбородком, а четыре — сзади, чуть ниже основания черепа.

Джон Истлейк кричит: «Ади, нет! Ади, Я НЕ ХОТЕЛ!»

Ади поворачивается на голос отца и даже идёт к нему, но это всё, что успевает увидеть няня Мельда. Мёртвый муж Ади пытается вырваться из её рук, но она не хочет его отпускать; она хочет положить конец его ужасной полужизни, и, возможно, этим испугать двух девочек-чудовищ, прежде чем они подойдут слишком близко. И она думает (насколько она может думать в такой ситуации), что ей это удастся, потому что она заметила курящийся след ожога на бледной, мокрой щеке этой твари, и понимает, что так воздействует на неумерших утопленников её браслет.

Её серебряный браслет.

Тварь тянется к ней, морщинистый рот раззявлен криком то ли страха, то ли ярости. Позади Джон Истлейк снова и снова выкрикивает имя старшей дочери.

Мельда рычит: «Это сделал ты!» — а когда псевдо-Эмери хватает её, не вырывается.

«Ты, и та сука, которой ты служишь», — могла бы она добавить, но бледные руки твари сжимаются на её шее, как ранее сжались на шее бедной Ади, и она может только хрипеть. Её левая рука, однако, свободна — та, что с браслетами, — и рука эта чувствует своё могущество. Мельда замахивается и от души бьёт по правой стороне черепа псевдо-Эмери.

Результат удивительный. Череп твари проваливается под ударом, словно короткое пребывание под водой превратило прочную кость в хрупкий леденец. Череп стал хрупким, всё так, но остался твёрдым. Один из осколков вылезает сквозь спутанные волосы, режет ей предплечье, и кровь бежит в кипящий вокруг них прибой.

Две тени проскальзывают мимо неё, одна — слева, вторая — справа.

Ло-Ло кричит: «Папочка!» — вновь обретённым серебряным голоском.

Тесси кричит: «Папочка, помоги нам!»

Псевдо-Эмери пытается отпрянуть от Мельды, машет руками, брызгается, не хочет больше иметь с ней дела. Мельда вонзает большой палец левой руки в его правый глаз, чувствует, как что-то холодное, словно внутренности жабы, раздавленной булыжником, выплёскивается наружу. Потом она разворачивается, её качает, подводное течение пытается вырвать дно у неё из-под ног.

Мельда тянется левой рукой, хватает Ло-Ло за загривок и дёргает на себя.

«Ничего у тебя не выйдет!» — хрипит Мельда, Ло-Ло взмахивает руками, издаёт крик изумления и боли… но такой крик никогда не вырвался бы из груди маленькой девочки, Мельда это знает.

Джон вопит: «Мельда, перестань!»

Он стоит на коленях в воде, у самой границы прибоя, Ади лежит перед ним. С пробитой гарпуном шеей.

«Мельда, оставь моих девочек в покое!»

У неё нет времени слушать его, хотя она успевает подумать о Либбит: почему она до сих пор не утопила фарфоровую статуэтку? Или не сработало? Может, тварь, которую Либбит называет Персе, каким-то образом остановила её? Мельда знает, что такое очень даже возможно; Либбит могущественная, но при этом всего лишь маленькая девочка.

Нет времени думать об этом. Она тянется к другой неумершей, Тесси, но правая рука — не такая, как левая, серебро не защищает её. Тесси с рычанием поворачивается и кусает. Мельда чувствует, как руку пробивает боль, но не знает, что её откушенные пальцы (два полностью и третий — наполовину) теперь плавают в воде рядом с бледным ребёнком. В крови слишком много адреналина, чтобы обращать на это внимание.

Над гребнем холма, куда бутлегеры затаскивали поддоны со спиртным, поднимается тонкий серп луны, чуть подсвечивает весь этот кошмар. Мельда видит, как Тесси вновь поворачивается к отцу, как протягивает к нему руки.

«Папочка! Папочка, пожалуйста, помоги нам! Няня Мельда сошла с ума!»

Мельда не думает. Нагибается и хватает Тесси за волосы, которые тысячи раз мыла и заплетала в косички.

Джон Истлейк кричит: «МЕЛЬДА, НЕТ!»

Потом, когда он поднимает гарпунный пистолет и ощупывает песок рядом с мёртвой дочерью в поисках второго гарпуна, раздаётся другой голос. Он доносится из-за спины Мельды, с корабля, который стоит на якоре в caldo.

Голос гремит: «Не следовало тебе связываться со мной».

Мельда, которая по-прежнему держит псевдо-Тесси за волосы (утопленница брыкается, вырывается, но Мельда этого не замечает), неуклюже поворачивается в воде и видит её, стоящую у борта, в красном плаще. Капюшон отброшен на спину, и Мельда понимает, что Персе — совсем и не женщина, она — другая, она — за пределами человеческого восприятия. В лунном свете лицо у Персе мертвенно-бледное и всезнающее.

Высовываясь из воды, руки скелетов салютуют ей.

Ветер развевает её волосы-змеи, Мельда видит третий глаз во лбу Персе; видит, что этот глаз видит её, и вся воля к сопротивлению разом покидает бедную женщину.

Однако в этот самый момент голова суки-богини поворачивается, будто она что-то услышала или кто-то на цыпочках подкрался к ней.

Она кричит: «Что такое?»

А потом: «Нет! Положи это! Положи! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ЭТО СДЕЛАТЬ!»

Но, вероятно, Либбит может (и делает), потому что образ этого существа на корабле начинает дрожать, расплывается… и исчезает, тает в лунном свете. Руки скелетов скрываются под водой, как будто их и не было.

Псевдо-Эмери тоже уходит (исчезает), но близняшки вопят в унисон, от боли и отчаяния, потому что все их бросили.

Мельда кричит Хозяину: «Теперь всё будет хорошо!»

Она разворачивает к себе ту, что держит за волосы. Не думает, что утопленница будет докучать живым, точно знает, что какое-то время не будет.

Она кричит: «Либбит это сделала, сделала! Она…»

Джон Истлейк ревёт: «НЕ ПРИКАСАЙСЯ К МОЕЙ ДОЧЕРИ, ЧЕРНОМАЗАЯ ДРЯНЬ!»

И второй раз стреляет из гарпунного пистолета.

Вы видите, как гарпун попадает в цель, пробивает грудь няни Мельды? Если да, картина закончена.

Боже… картина закончена.

Глава 20 ПЕРСЕ

i

На картине (не самой последней из законченных в тот день Эдгаром Фримантлом, но ей предшествующей) Джон Истлейк стоит на коленях рядом с телом мёртвой дочери, а позади него над горизонтом только-только поднялся лунный серп. Няню Мельду я изобразил по бёдра в воде, девочек — по обе стороны от неё. С мокрыми, поднятыми кверху, перекошенными от ужаса и ярости лицами. Древко одного из коротких гарпунов торчит между грудями женщины. Её руки сомкнулись на нём, а она в изумлении смотрит на мужчину, дочерей которого так старалась уберечь от беды, мужчину, который назвал её черномазой дрянью, прежде чем убить.

— Он кричал, — сообщил я. — Он кричал, пока кровь не хлынула из носа. Пока кровь не хлынула из одного глаза. Просто удивительно, что не докричался до кровоизлияния в мозг.

— На корабле никого нет, — заметил Джек. — Во всяком случае, на рисунке.

— Нет. Персе ушла. Всё произошло, как и надеялась няня Мельда. Происходящее на берегу отвлекло эту суку, и Либбит успела с ней разобраться. Утопила, чтобы та заснула. — Я постучал пальцем по левой руке Мельды, где нарисовал две дуги и крестик, символизирующий блик лунного света. — Во многом её план удался лишь потому, что Мельда надела браслеты матери. Что-то ей подсказало. Браслеты были серебряными, как и известный подсвечник. — Я посмотрел на Уайрмана. — Вот я и думаю, что во всём этом есть и светлая сторона. Что-то хоть и немного, но содействует нам.

Он кивнул и протянул руку к солнцу. Оно грозило вот-вот коснуться горизонта, и тогда яркая полоса отблеска на воде, уже жёлтая, станет золотой.

— Но с наступлением темноты эти твари вступят в игру. Где сейчас фарфоровая Персе? Ты знаешь, чем всё закончилось?

— Я не знаю точно, что произошло после того, как Истлейк убил няню Мельду, но общее представление у меня есть. Элизабет… — Я пожал плечами. — Думаю, она обезумела на какое-то время. Слетела с катушек. Отец, наверное, услышал её крики, и, вероятно, только они и смогли заставить его очухаться. Должно быть, он вспомнил, что, невзирая на всё произошедшее, здесь, в «Гнезде цапли» у него осталась живая дочь. Возможно, он даже вспомнил, что ещё две его дочери находятся в тридцати или сорока милях от Дьюма-Ки. И понял, что теперь ему не остаётся ничего другого, как заметать следы.

Джек молча указал на горизонт, которого уже коснулось солнце.

— Я знаю, Джек, но мы ближе к цели, чем ты думаешь. — Я достал из стопки и положил наверх последнюю из сегодняшних картин. Набросок, конечно, но улыбка узнавалась сразу. Чарли — парковый жокей. Я поднялся, мы отвернулись от Залива и ожидающего корабля, чёрного силуэта на золотом фоне. — Видите? Я заметил его по пути от дома. Настоящую скульптуру жокея, не проекцию, которая пугала нас, когда мы только приехали.

Они посмотрели.

— Я так нет, — первым ответил Уайрман. — Но думаю, что заметил бы, если б она там была, мучачо. Я знаю, трава высокая, однако красную кепку трудно пропустить. Если, конечно, его не поставили в банановой роще.

— Вижу! — воскликнул Джек и рассмеялся.

— Чёрта с два. — В голосе Уайрмана слышалась обида. — Где?

— За теннисным кортом.

Уайрман посмотрел, уже начал говорить, что ничего не видит, замолчал.

— Чтоб я сдох! Статую поставили вверх ногами, так?

— Да. А поскольку никаких ног нет, ты видишь квадратный стальной постамент. Чарли стоит на том самом месте, которое нам нужно, амигос. Но сначала мы должны заглянуть в амбар.

ii

У меня не было предчувствия, что в этом длинном, оплетённом лианами здании, где царили темнота и удушающая жара, нас может поджидать беда. Я понятия не имел, что Уайрман достал из-за ремня и держит «Дезерт игл» наготове, пока не прогремел выстрел.

Ворота спроектировали и изготовили так, чтобы половинки сдвигались и раздвигались по направляющим, но эти половинки своё отъездили. Раздвинутые примерно на восемь футов [2,4 м], они намертво приржавели к направляющим и недвижно стояли уже не одно десятилетие. Серо-зелёный испанский мох свисал, как занавес, закрывая верхнюю часть проёма.

— Будем искать… — начал я, и в этот момент цапля вышла из амбара, сверкая синими глазами, вытянув длинную шею, щёлкая жёлтым клювом. Едва миновав ворота, цапля взлетела и ринулась вперёд — несомненно, целясь в мои глаза. Раздался дикий грохот «Дезерт игл», и безумный синий взгляд птицы исчез вместе с её головой в кровавых брызгах. Тело ударило в меня — лёгкое, как связка проволочек — и упало у моих ног. В тот же момент в голове раздался пронзительный, серебристый крик ярости.

Услышал этот крик не только я. Уайрман поморщился, Джек выпустил ручки корзинки для пикника и зажал уши ладонями. Потом крик стих.

— Одна мёртвая цапля. — Голос Уайрмана дрожал. Он потрогал мыском груду перьев и отбросил её с моих высоких ботинок. — Ради бога, не сообщайте в Общество защиты животных. Этот выстрел может обойтись мне в пятьдесят тысяч штрафа и пять лет тюрьмы.

— Откуда ты знаешь? — спросил я. Он пожал плечами.

— Какое это имеет значение. Ты велел мне застрелить цаплю, если я увижу её. Ты — Одинокий рейнджер, я — Тонто.[190]

— Но ты держал пистолет наготове.

— Думаю, сработала та самая «интуиция», на которую ссылалась няня Мельда, надевая на руку серебряные браслеты матери. — Уайрман не улыбался. — Что-то присматривает за нами, можно даже не сомневаться. И после того, что случилось с твоей дочерью, полагаю, мы вправе рассчитывать на помощь. Но мы должны сделать то, что нам положено.

— Главное, держи свою стреляющую железяку под рукой, пока мы будем это делать, — ответил я.

— Можешь на это рассчитывать.

— Джек, — позвал я. — А ты сможешь разобраться с зарядкой гарпунного пистолета?

Никаких проблем не возникло. Гарпунный пистолет тоже мог нас защитить.

iii

В амбаре было темно, и не только потому, что гребень между нами и Заливом отсекал прямые лучи заходящего солнца. Небо было пока ещё светлым, да и щелей в крыше и стенах хватало, но вьюны и лианы все эти щели перекрыли. Так что сверху в амбар падал зелёный свет, тусклый и ненадёжный.

Центральная часть амбара пустовала, если не считать древнего трактора, который стоял на массивных ступицах, но в одном из боковых отделений луч света от нашего мощного фонаря выхватил из темноты какие-то ржавые инструменты и деревянную лестницу, прислонённую в задней стене. Грязную и очень уж короткую. Джек попытался подняться по ней, тогда как Уайрман светил на него фонарём. На второй перекладине Джек подпрыгнул, и мы услышали треск.

— Перестань прыгать и отнеси к воротам, — остановил его я. — Это лестница, а не батут.

— Я понимаю. Но флоридский климат не идеален для хранения деревянных лестниц.

— Беднякам выбирать не приходится, — заметил Уайрман. Джек поднял лестницу, скривился, когда с шести грязных перекладин на него посыпалась пыль и дохлые насекомые.

— Вам легко говорить. Вам подниматься не придётся, при вашем-то весе.

— В нашем отряде я — стрелок, nino,[191] — ответил Уайрман. — У каждого своя работа. — Он хотел бы держаться бодро, но голос звучал устало, да и по лицу чувствовалось, что силы у него на пределе. — Где другие керамические бочонки, Эдгар? Потому что я их не вижу.

— Может, в глубине амбара, — предположил я.

И не ошибся. В дальнем конце мы нашли, наверное, с десяток керамических кегов со столовым виски. Я говорю «наверное», потому что определить точное число мы не могли: все они были разбиты вдребезги.

iv

В окружении крупных кусков керамики горками и россыпью поблёскивали осколки стекла. Справа от этого «места казни» лежали две древние тачки, обе перевёрнутые. Слева, у стены, стояла кувалда, заржавевшая, со мхом на рукоятке.

— Кто-то устроил здесь праздник разбивания контейнеров, — сказал Уайрман. — И кто, по-твоему? Эм?

— Возможно, — ответил я. — Вероятно.

И тут я впервые задался вопросом: а не сумеет ли она всё-таки взять верх? Немного светлого времени у нас было, но меньше, чем я ожидал, а уж о запасе, при котором я чувствовал бы себя спокойно, говорить вовсе не приходилось. И что теперь? В чём мы собирались топить её фарфоровую ипостась? В грёбаной пластиковой бутылке с водой «Эвиан»? Не самая плохая идея, между прочим. Согласно утверждениям защитников окружающей среды, пластик способен пережить вечность, но фарфоровая фигурка вряд ли пролезла бы в горлышко.

— Какой у нас запасной вариант? — спросил Уайрман. — Топливный бак «Джон Дира»? Подойдёт?

При мысли о том, что придётся засовывать Персе в топливный бак старого трактора, внутри у меня всё похолодело. Он наверняка уже превратился в ржавое решето.

— Нет, не думаю, что бак нас выручит.

Должно быть, в моём голосе прозвучало что-то похожее на панику, потому что Уайрман сжал мою руку.

— Расслабься. Мы что-нибудь придумаем.

— Конечно, но что?

— Мы возьмём её в «Гнездо цапли», вот и всё. А уж там что-нибудь найдём.

Но мысленным взором я видел, как ураганы разбирались с особняком, который когда-то возвышался на южной оконечности острова, методично оставляя от него один лишь фасад. Потом подумал о том, как много контейнеров мы действительно смогли бы там найти, учитывая, что через сорок минут или чуть больше Персе высадит на берег десант, чтобы положить конец и нашим поискам, и нам. Господи, забыть взять собой такую элементарную вещь, как герметичный контейнер для воды!

— Твою мать! — Я пнул груду осколков, которые разлетелись в стороны. — Твою мать!

— Спокойно, vato. Этим не поможешь.

Уайрман говорил правильно. И ей хотелось бы разозлить меня, не так ли? Разозлённым Эдгаром легче манипулировать. Я попытался взять себя в руки, но не срабатывала даже мантра: «Я могу это сделать». И всё-таки ничего другого у меня не было. А что тебе остаётся, когда ты не можешь положиться на злость? Признать правду.

— Ладно. Но я не знаю, что нам делать.

— Расслабьтесь, Эдгар. — Джек улыбался. — С этим мы как-нибудь разберёмся.

— Как? О чём ты?

— Можете мне поверить, — ответил он.

v

Мы уже стояли перед Чарли-жокеем (свет определённо полиловел), когда мне в голову пришли строки из старой песни Дейва Ван Ронка: «Вместо утки курицу нам мама купила, на стол кверху лапками её положила». Чарли не напоминал ни курицу, ни утку, но его ноги, которые заканчивались не ботинками, а тёмным железным пьедесталом, действительно торчали вверх. Голова исчезла: провалилась через прогнившие, покрытые мхом и ползучими растениями доски.

— Что это, мучачо? — спросил Уайрман. — Ты знаешь?

— Я практически уверен, что это цистерна, — ответил я. — Надеюсь, не для сбора нечистот.

Уайрман покачал головой.

— Он не стал бы опускать их в говно, даже если бы совсем тронулся умом. Никогда в жизни.

Джек переводил взгляд с Уайрмана на меня. На его лице читался ужас.

— Адриана там? И няня?

— Да, — ответил я. — Я думал, ты это уже понял. Но самое главное, там Персе. Думаю, цистерну выбрали потому, что…

— Элизабет настояла на этом, чтобы гарантировать, что эта сука будет покоиться в водяной могиле, — мрачно сказал Уайрман. — В могиле с пресной водой.

vi

Чарли оказался невероятно тяжёлым, а доски, которые закрывали дыру в высокой траве, прогнили сильнее, чем перекладины лестницы. Оно и понятно: в отличие от лестницы, крышка подвергалась прямому воздействию сил природы. Мы работали осторожно, несмотря на сгущающиеся тени, не зная, какая у цистерны глубина. Наконец нам удалось наклонить этого доставившего нам столько хлопот жокея набок — так, чтобы Уайрман и Джек могли схватиться за его чуть согнутые ноги. При этом я встал на деревянную крышку. Одному из нас всё равно пришлось бы это сделать, а я был самым лёгким. Она прогнулась под моим весом, предупреждающе застонала, выдохнула затхлый воздух.

— Сойди с неё, Эдгар! — крикнул Уайрман, и одновременно раздался крик Джека:

— Держите жокея, а не то он провалится!

Они вдвоём ухватились за Чарли, а я сошёл с прогибающейся крышки. Уайрман держал ноги, Джек обнимал талию. На мгновение я подумал, что Чарли всё-таки «нырнёт» в цистерну и утащит их за собой. Но совместными усилиями им удалось повалиться назад, и жокей оказался на них сверху. Из-под земли появилась его улыбающаяся физиономия и красная кепка, облепленная здоровенными древесными жуками. Несколько попали на перекошенное от напряжения лицо Джека, один — в раскрытый рот Уайрмана. Тот закричал, выплюнул жука, вскочил, продолжая отплёвываться и тереть губы. Мгновением позже Джек уже составлял ему компанию, танцуя рядом и вытрясая жуков из рубашки.

— Воды! — проревел Уайрман. — Дайте мне воды, один из них у меня во рту, я чувствую, как он ползает по моему гребаному языку.

— Никакой воды. — Я залез в заметно опустевший пакет с едой. Стоял на коленях, а потому в нос бил запах, идущий из дыры в крышке. И запах этот оставлял желать лучшего. Такой же наверняка шёл бы из только что вскрытой могилы. Собственно, цистерна ею и была. — Пепси.

— Чизбургер, чизбургер, пепси! — воскликнул Джек. — Никакой кока-колы! — И дико расхохотался.

Я протянул Уайрману банку газировки. Он скептически посмотрел на неё, потом схватил, дёрнул за кольцо. Глотнул, выплюнул коричневую пену, сделал ещё глоток, снова выплюнул. А потом допил содержимое банки четырьмя долгими глотками.

— Ах, карамба. Суровый ты человек, Ван Гог. Я уже смотрел на Джека.

— Как думаешь? Сможем мы её сдвинуть?

Джек посмотрел на крышку цистерны, потом опустился на колени, начал отдирать обвивавшие её лианы.

— Да, но сначала нужно избавиться от этого дерьма.

— Нам следовало принести лом. — Уайрман продолжал отплёвываться. Я его понимал.

— Думаю, он бы нам не помог, — возразил Джек. — Дерево совсем прогнило. Помогите мне, Уайрман. — Я встал на колени рядом с ним и услышал: — Не надо, босс. Это работа для людей с двумя руками.

Я почувствовал, как мгновенно вспыхнула ярость (та самая давняя ярость, которая буквально рвалась наружу), но сумел сдержаться. Наблюдал, как под быстро темнеющим небом они очищают круглую крышку цистерны. Птица пролетела над нами со сложенными крыльями. Лапками, само собой, кверху. Когда видишь такое, возникает ощущение, что тебе пора заглянуть в ближайшую психушку. Возможно, остаться там на длительный срок.

Эти двое работали друг напротив друга, перемещаясь вокруг крышки. И когда Уайрман приблизился к тому месту, где начал очищать крышку Джек, а Джек — туда, где начинал Уайрман, я спросил:

— Гарпунный пистолет заряжен, Джек? Он посмотрел на меня.

— Да. А что?

— Потому что, боюсь, дело дойдёт до фотофиниша.

vii

Джек и Уайрман встали на колени с одной стороны крышки, я — с другой. Небо над нами, уже тёмно-синее, грозило стать фиолетовым.

— На счёт три, — скомандовал Уайрман. — Uno… dos… TRES!

Они тянули, я толкал одной оставшейся у меня рукой. Благо толкать было чем: за месяцы, которые я прожил на Дьюма-Ки, сил у меня прибавилось. Пару секунд крышка сопротивлялась, но потом всё-таки поползла на Уайрмана и Джека, открыв серп темноты — чёрную, приглашающую улыбку. Узкий серп расширялся, пока не превратился в полный круг.

Джек встал. Уайрман последовал его примеру. Принялся осматривать руки в поисках новых жуков.

— Я знаю, каково тебе сейчас, — посочувствовал я, — но, боюсь, нету нас времени для полной дезинсекции.

— Мне понятна твоя мысль, но только если ты втихаря не сжевал одного из этих maricones,[192] тебе никогда не узнать, каково мне сейчас.

— Скажите нам, что делать, босс. — Джек подозрительно смотрел в чёрную дыру, откуда тянуло вонью.

— Уайрман, тебе доводилось стрелять из гарпунного пистолета?

— Да, по мишеням. С мисс Истлейк. Разве я не говорил, что в нашем отряде я — стрелок?

— Тогда ты нас охраняешь. Джек, посвети вниз.

Ему не хотелось, выражение лица сомнений не оставляло, но другого выхода не было. Не покончив с этим, мы не могли вернуться домой. А если бы не покончили, ни о каком возвращении не могло быть и речи.

Во всяком случае, не по суше.

Джек взял фонарь с длинной ручкой, включил, направил мощный луч в чёрную дыру.

— Боже, — прошептал он.

Действительно, это была цистерна для воды, выложенная блоками кораллового известняка, но в какой-то момент за последние восемьдесят лет земля сместилась, образовалась щель (вероятно, на дне), и вода вытекла. И теперь луч освещал сырой колодец с замшелыми стенками, в десяток футов глубиной и пять шириной. На дне, в объятии, которое длилось уже восемьдесят лет, лежали два одетые в лохмотья скелета. По ним деловито ползали какие-то жуки. Белёсые жабы (маленькие мальчики) прыгали по костям. Рядом с одним скелетом я увидел гарпун. Наконечник второго всё ещё пронзал желтоватый позвоночник няни Мельды.

Свет закачался. Потому что закачался молодой человек, державший фонарь.

— Не смей падать в обморок, Джек! — прикрикнул на него я. — Это приказ.

— Всё нормально, босс. — Но глаза его остекленели, стали огромными, а лицо (над фонарём, который продолжал подрагивать вместе с рукой) — пепельно-белым. — Правда.

— Хорошо. Тогда снова посвети вниз. Нет, левее. Ещё немного… вот он.

Луч света упёрся в один из кегов для столового виски, который превратился в заросшую мхом кочку. На нём сидела белая жаба. Смотрела на меня, злобно моргая.

Уайрман взглянул на часы.

— У нас… до темноты, думаю, минут пятнадцать. Чуть больше или чуть меньше. Так что…

— Так что Джек опускает лестницу в цистерну, и я спускаюсь вниз.

— Эдгар… амиго… у тебя только одна рука.

— Она забрала мою дочь. Она убила Илзе. Ты знаешь, это моя работа.

— Хорошо. — Уайрман посмотрел на Джека. — Остаётся только водонепроницаемый контейнер.

— Не волнуйтесь. — Джек поднял лестницу, протянул мне фонарь. — Посветите, Эдгар. Мне нужны две руки, чтобы установить её.

Прошла, казалось, вечность, прежде чем он решил, что лестница стоит прочно, между костями откинутой руки няни Мельды (я видел серебряные браслеты, пусть мох нарос и на них) и одной из ног Ади. Лестница действительно оказалась короткой: верхняя перекладина находилась на два фута ниже уровня земли. Особых проблем это не создавало — поначалу Джек мог меня поддерживать. Я хотел спросить его о контейнере для фарфоровой статуэтки, потом передумал. Вроде бы у него на этот счёт не было ни малейших сомнений, поэтому я решил, что могу полностью ему доверять. Собственно, ничего другого и не оставалось.

В голове зазвучал голос, тихий такой, раздумчивый: «Остановись, и я позволю вам уйти».

— Никогда, — ответил я.

Уайрман посмотрел на меня безо всякого удивления.

— Ты тоже его слышал, да?

viii

Я лёг на живот и начал сползать ногами в дыру. Джек держал меня за плечи. Уайрман стоял рядом, с заряженным гарпунным пистолетом в руках. Три запасных гарпуна с серебряными наконечниками торчали из-под ремня. Включённый фонарь лежал на земле, яркий луч освещал кучу вырванных сорняков и лиан.

Вонь из этой дыры в земле поднималась сильная, и я почувствовал, как зачесалась икра: что-то побежало по ноге вверх. Мне следовало заправить брючины в ботинки, но я уже не мог вылезти из цистерны, чтобы, получше подготовившись, предпринять вторую попытку.

— Вы нащупали лестницу? — спросил Джек. — Коснулись ступеньки?

— Нет, я… — И тут моя нога упёрлась в верхнюю перекладину. — Вот она. Но ты меня держи.

— Держу, не волнуйтесь. «Спустишься вниз — и я тебя убью».

— А ты попытайся, — ответил я. — Я иду за тобой, паршивая сумка, так что воспользуйся своим последним шансом.

Я почувствовал, как руки Джека вцепились в мои плечи.

— Господи, босс, вы уверены…

— Абсолютно. Просто держи меня.

Перекладин было шесть. Джек мог придерживать меня за плечи, пока я не встал на третью сверху, по грудь уйдя в цистерну. Потом он протянул мне фонарь. Я покачал головой.

— Свети на меня.

— Вы не поняли. Фонарь нужен вам не для света, он нужен для неё.

Дошло до меня не сразу.

— Вам нужно открутить крышку и вытащить батарейки. Вы опустите внутрь статуэтку. А воду я вам передам.

Уайрман невесело рассмеялся:

— Уайрману это нравится, ниньо. — Потом он наклонился ко мне: — Давай. Сука она или сумка, утопи её, и покончим с этим.

ix

Четвёртая перекладина сломалась. Лестница наклонилась, и я упал вместе с фонарём, зажатым между боком и культёй. Сначала луч осветил темнеющее небо, потом блоки из кораллового известняка, покрытые мхом. К одному я приложился головой, и перед глазами вспыхнули звёзды. А мгновением позже я лежал на неровной постели из костей и смотрел в вечную улыбку Адрианы Истлейк Полсон. Одна из белёсых жаб выпрыгнула из черноты между замшелыми зубами, и я врезал по ней ручкой фонаря.

— Мучачо! — крикнул Уайрман, и тут же Джек добавил:

— Босс, вы в порядке?

Я поранил голову (чувствовал, как по лицу текут струйки тёплой крови), но в остальном жалоб вроде бы не было. Во всяком случае, в Стране тысячи озёр[193] мне досталось куда как сильнее. И лестница пусть наклонилась, но устояла. Я посмотрел направо и увидел покрытый мхом кег столового виски, поиски которого и привели нас сюда. Теперь на нём сидели две жабы, а не одна. Они поймали мой взгляд и прыгнули мне в лицо, выпучив глаза, разинув пасти. К большому сожалению Персе (насчёт этого я не сомневался), зубов у них, в отличие от большого мальчика Элизабет, не было. Ах, те славные денёчки!..

— Всё нормально, — ответил я, отшвыривая жаб и пытаясь сесть. Кости ломались подо мной и вокруг меня. Хотя… нет. Они не ломались. Были слишком старыми и влажными, чтобы ломаться. Сначала гнулись, потом разваливались на куски. — Джек, давай воду. Сбрось её в мешке, только постарайся не попасть мне в голову.

Я посмотрел на няню Мельду.

«Я собираюсь взять ваши браслеты, — мысленно сказал я ей, — но это не воровство. Если вы где-то близко и можете видеть, что я делаю, надеюсь, вы поймёте, что просто поделились ими со мной. Передали по наследству».

Я осторожно снял их с её костей, надел на левое запястье, поднял руку, чтобы под своей тяжестью они соскользнули на предплечье.

Надо мной Джек свесил руки и голову вниз.

— Осторожно, Эдгар!

Пакет упал вниз. Одна из костей, которые я разломил при падении, воткнулась в него, полилась вода. Я вскрикнул от испута и раздражения, заглянул в пакет. Кость пробила только одну пластиковую бутылку, ещё две оставались целыми. Я повернулся к покрытому мхом кегу, сунул руку в мокрую слизь под ним, попытался сдвинуть. Поначалу не получалось, но тварь, которая находилась внутри, забрала мою дочь, и теперь я хотел до неё добраться. Наконец кег покатился ко мне, и тут же приличный кусок кораллового известняка соскользнул с него и упал в грязь на дне цистерны.

Я направил луч на кег. На той его части, что была обращена к стене, мох практически не нарос, и я различил горца в килте, с одной поднятой ногой. Я увидел также зигзагообразную трещину, которая уходила вниз по боковой поверхности. Возникла она от удара вывалившегося из стены и упавшего куска известняка. С того самого момента бочонок, который Либбит наполнила водой из бассейна в 1927 году, потёк и теперь практически опустел.

Я мог слышать, как внутри что-то дребезжит.

«Я убью тебя, если ты не остановишься, а если остановишься, позволю тебе уйти. Тебе и твоим друзьям».

Я почувствовал, как мои губы расходятся в ухмылке. Видела ли Пэм такую ухмылку, когда мои пальцы сжали её шею? Разумеется, видела.

— Не следовало тебе убивать мою дочь. «Остановись, иначе я убью и вторую».

Сверху позвал Уайрман, в его голосе звучало неприкрытое отчаяние.

— Появилась Венера, амиго. Я это воспринимаю как дурной знак.

Я сидел, привалившись к влажной стене. Коралловый известняк колол мне спину, кости скелетов упирались в бок. Недостаток пространства ограничивал движение, и в какой-то другой стране слепленное бедро пульсировало болью — ещё не начало орать, но всё к этому шло. Я понятия не имел, как мне удастся в таком состоянии подняться по лестнице, но слишком злился, чтобы волноваться об этом.

— Прошу извинить, мисс Булочка, — пробормотал я Ади и вставил ручку фонаря в её раззявленный рот. Потом взял керамический кег обеими руками… потому что обе руки были на месте. Согнул здоровую ногу, каблуком ботинка раздвигая в обе стороны грязь и кости. Поднял кег в подсвеченную фонарём пыль и с размаху опустил на выставленное колено. Бочонок треснул снова, выплеснув грязную воду, но не разбился.

Персе закричала внутри, и я почувствовал, как из носа потекла кровь. И цвет луча фонаря изменился. Стал красным. В этом алом сиянии черепа Ади Полсон и няни Мельды таращились на меня, улыбались. Я посмотрел на покрытые мхом стены грязного колодца, в который спустился по собственной воле, и увидел другие лица: Пэм… Мэри Айр — перекошенное от ярости, как и в тот момент, когда она разносила рукояткой пистолета затылок моей дочери… Кеймена — с написанным на нём вечным изумлением, когда он падал на землю после обширного инфаркта… Тома — выворачивающего руль автомобиля, чтобы врезаться в бетонную стену на скорости семьдесят миль в час.

И что хуже всего, я увидел лицо Моники Голдстайн, выкрикивающей: «Ты убил моего пёсика!»

— Эдгар, что с вами? — донёсся голос Джека, находящегося в тысяче миль от меня.

Я подумал о музыкальном дуэте «Shark Puppy», исполняющем песню «Раскопки» на волне радиостанции «Кость». Я подумал о том, как сказал Тому: «Тот человек умер в пикапе».

«Тогда положи меня в карман, и мы уйдём вместе, — сказала она. — Мы уплывём вместе в твою действительно другую жизнь, и все города мира будут у твоих ног. Ты будешь жить долго… я это устрою… и ты станешь художником столетия. Они будут сравнивать тебя с Гойей. С Леонардо».

— Эдгар, — теперь в голосе Уайрмана преобладала паника, — сюда с берега идут люди. Думаю, я их слышу. Это плохо, мучачо.

«Они тебе не нужны. Они нам не нужны. Они — никто, всего лишь… никто, всего лишь команда».

«Никто, всего лишь команда». И вот тут такая красная ярость затопила мой мозг, что даже правая рука вновь начала ускользать из этого мира. Но прежде, чем она исчезла полностью… прежде, чем я потерял контроль что над яростью, что над чёртовым треснутым кегом…

— Вставь это в своего друга, ты, тупая сумка! — И я поднял кег над гудящим, выставленным вверх коленом… — Вставь в приятеля! — Опустил со всего маха на коленную чашечку. Ногу пронзила боль, но не такая сильная, как я ожидал… в конце концов, так обычно и бывает, не правда ли? — Вставь в своего грёбаного старика!

Кег не просто разбился. Уже треснутый, он разлетелся на тысячу осколков, а на мои джинсы вылилась оставшаяся в нём грязная вода. Маленькая фарфоровая фигурка вывалилась на землю: женщина в плаще с капюшоном. Рука, сжимающая края плаща у шеи, была совсем не рукой, а птичьей лапой. Я подхватил фигурку. Рассматривать её времени не было (мертвецы с корабля уже шли, я в этом не сомневался, они шли, чтобы разобраться в Уайрманом и Джеком), но я успел заметить, что Персе невероятно красива. Если, конечно, не обращать внимания на птичью лапу и третий глаз, вроде бы выглядывающий из-под падающих на лоб волос. Статуэтка выглядела такой хрупкой, просто эфемерной. Да только когда я попытался переломить её руками, выяснилось, что проще переломить стальной брусок.

— Эдгар! — закричал Джек.

— Не подпускайте их! — рявкнул я. — Вы не должны их подпустить!

Я сунул статуэтку в нагрудный карман рубашки и мгновенно почувствовал, как болезненное тепло начало распространяться по коже. И она что-то бубнила. Моя ненадёжная магическая рука вновь исчезла, так что мне пришлось зажать бутылку с водой «Эвиан» между боком и культёй, а потом свернуть пробку. То же самое (и как много времени отнимал этот процесс!) я проделал со второй бутылкой.

Наверху Уайрман крикнул голосом, который с натяжкой можно было назвать спокойным:

— Держитесь подальше! Наконечник серебряный! Я выстрелю!

Ответ прозвучал достаточно громко, чтобы я услышал его на дне цистерны:

— Ты думаешь, что успеешь перезарядить эту штуковину достаточно быстро, чтобы перестрелять нас всех?

— Нет, Эмери. — Уайрман словно говорил с ребёнком, и голос его становился всё твёрже. Никогда я не любил моего друга так сильно, как в тот момент. — Мне хватит и тебя.

И вот тут начался самый трудный, самый ужасный этап.

Я начал свинчивать крышку с фонаря. На втором витке свет погас, и я остался в кромешной тьме. Высыпал батарейки из стальной ручки, начал искать первую бутылку с водой. Нашёл и на ощупь залил воду в ручку фонаря. Понятия не имел, сколько в неё вместится воды, но думал, что одной бутылки хватит. В этом ошибся. Ухватился за вторую бутылку в тот самый момент, когда, вероятно, на Дьюма-Ки наступила ночь. Я так говорю, потому что фарфоровая статуэтка в нагрудном кармане ожила.

x

Всякий раз, когда у меня возникает мысль, а не привиделось ли мне случившееся в цистерне, я смотрю на сложный рисунок белых шрамов на левой стороне груди. Любой, кто увидит меня обнажённым, не обратит на эти шрамы особого внимания. Из-за несчастного случая моё тело испещрено шрамами, так что эти теряются среди куда более заметных. Но остались они от зубов ожившей куклы. Она прокусила рубашку, кожу, начала рвать мышцы.

С тем, чтобы добраться до моего сердца.

xi

Я чуть не перевернул вторую бутылку, прежде чем мне удалось её поднять. Вскрикнул главным образом от изумления, но и от боли тоже. Почувствовал, как вновь потекла кровь — на этот раз под рубашкой, в складку между грудью и животом. Персе дёргалась в моём кармане, извивалась в моём кармане, кусала и рвала, проникая всё глубже, глубже, глубже. Мне пришлось отдирать её от себя, вместе с куском окровавленной материи и собственным мясом. Статуэтка более не была прохладной и гладкой. Она стала горячей. Пыталась вырваться из руки.

— Иди сюда! — крикнул наверху Уайрман. — Иди, тебе же этого хочется?

Она вонзила крошечные фарфоровые зубы, острые как иголки, в кожаную перепонку между большим и указательным пальцами. Я взвыл. И она смогла бы вырваться, несмотря на всю мою ярость и решимость, но браслеты няни Мельды соскользнули вниз, и я почувствовал, как она отпрянула от них, попыталась спрятаться в моей ладони. Одна нога попала между средним и безымянным пальцами. Я их крепко сжал, не давая ноге сдвинуться с места. Крепко сжал. Движения Персе замедлились. Я не могу поклясться, что один из браслетов касался её (происходило всё в кромешной тьме), но практически уверен, что касался.

Сверху донёсся звук выстрела из гарпунного пистолета, за которым последовал крик, буквально пронзивший мой мозг. В эхе этого крика, почти растворившийся в нём, я всё-таки услышал голос Уайрмана:

— Встань позади меня, Джек! Возьми один из…

И всё, только шум борьбы и злобный, нечеловеческий смех двух давно умерших маленьких девочек.

Ручку фонаря я зажимал коленями, полностью отдавая себе отчёт, что в темноте всё могло пойти не так, особенно для однорукого. Шанс у меня был только один. И учитывая условия, я понимал, что наилучший вариант — действовать без лишних раздумий.

«Нет! Прекрати! Не делай…»

Я бросил её в воду, и в одном это сразу дало результат: злобный смех девочек сменился криками изумлённого ужаса. Потом я услышал Джека — истеричный, на грани безумия голос, и как же я обрадовался, что слышу его!

— Вот это правильно, чешите отсюда! До того, как ваш грёбаный корабль уплывёт и оставит вас на берегу!

А у меня возникла новая серьёзная проблема. Я держал фонарь в единственной руке, Персе была внутри… но крышка лежала где-то на земле, я не мог её разглядеть. И не было у меня второй руки, чтобы нащупать крышку.

— Уайрман! — позвал я. — Уайрман, ты здесь?

После паузы, достаточной для того, чтобы в сердце начали прорастать зёрнышки всех четырёх видов страха,[194] он ответил:

— Да, мучачо. Ещё здесь.

— Всё в порядке?

— Одна из них поцарапала меня, и рану придётся продезинфицировать, а в остальном — да. По большому счёту с нами обоими всё в порядке.

— Джек, ты можешь спуститься? Мне нужна рука. — И вот тут, сидя среди костей, держа наполненный водой фонарь, подняв его, как факел Статуи свободы, я начал смеяться.

Когда испытываешь такое облегчение, по-другому никак нельзя.

xii

Мои глаза достаточно привыкли к сумраку, чтобы различить тёмное пятно, плывущее по стене цистерны: Джек спускался по лестнице. Из фонаря, который я держал в руке, доносилось постукивание… слабое, едва слышное, но постукивание. Перед моим мысленным взором возникла женщина, утонувшая в узком металлическом баке, но я отогнал этот образ. Слишком уж он напоминал произошедшее с Илзе, а монстр, которого я упрятал в водяную тюрьму, не имел ничего общего с моей дочерью.

— Одной перекладины нет, — предупредил я. — И если ты не хочешь здесь умереть, будь предельно осторожен.

— Я не могу умереть сегодня, — ответил он высоким и дрожащим голосом, каким не говорил никогда. — Завтра у меня свидание.

— Поздравляю.

— Спа…

Он промахнулся мимо перекладины. Лестница сместилась. Я уже не сомневался, что сейчас он упадёт на меня, на фонарь, который я держал в руке. А если вода выплеснется, то Персе выскользнет, и все наши усилия пойдут прахом.

— Что там у вас? — крикнул сверху Уайрман. — Что происходит?

Джек удержался, схватился рукой за так удачно подвернувшийся выступ на блоке кораллового известняка. Я увидел, как его нога дотянулась до следующей перекладины.

— Господи, — прошептал он, — Господи, Господи.

— Что там у вас? — проревел Уайрман.

— У Джека Кантори лопнули штаны, — ответил я. — А теперь помолчи. Джек, ты почти на месте. Она в фонаре, но у меня только одна рука, и я не могу взять крышку. Ты должен спуститься и найти её. На меня можешь наступить, я не против, но только не выбей из моей руки фонарь. Хорошо?

— Х-хорошо. Эдгар, я уже думал, что свалюсь.

— Я тоже. Спускайся дальше. Только медленно.

Он спустился, сначала наступил мне на бедро (больно), потом поставил ногу на одну из пустых пластиковых бутылок. Она затрещала. Наступил на что-то ещё, и это что-то, чвакнув, развалилось, как сломанная погремушка.

— Эдгар, что это было? — Джек чуть не плакал. — Что…

— Ерунда. — Я не сомневался, что он раздавил череп Ади. Бедро Джека задело фонарь. Несколько капель холодной воды упали мне на руку. В металлическом цилиндре что-то ударилось и повернулось. А в голове открылся ужасный чёрно-зелёный (цвета воды в глубинах, куда не проникает свет) глаз. Посмотрел на мои самые тайные мысли в том месте, где злость перекрывает ярость и становится убийственной. Увидел… потом укусил. Как женщина может укусить сливу. Никогда не забуду этого ощущения.

— Осторожно, Джек… места тут — чуть. Как на сверхмалой подводной лодке. Помни об этом.

— Мне не по себе, босс. Лёгкий приступ клаустрофобии.

— Глубоко вдохни. Ты можешь это сделать. Мы скоро выберемся отсюда. У тебя есть спички?

Спичек у него не было. Как и зажигалки. В субботу Джек мог выпить шесть банок пива, но табачный дым не пачкал его лёгкие. Потекли долгие, кошмарные минуты (Уайрман говорит, не больше четырёх, но по моим ощущениям — тридцать, как минимум тридцать), в течение которых Джек вставал на колени, рылся руками среди костей, чуть смещался, снова вставал на колени, рылся. Моя рука начала уставать. Моя кисть начала неметь. Кровь по-прежнему бежала из раны на груди — то ли медленно свёртывалась, толи не свёртывалась вообще. Но хуже всего дело обстояло с кистью. Чувствительность пропала полностью, скоро у меня создалось впечатление, что я уже и не держу фонарь, потому что видеть его не мог и не чувствовал кожей. А ощущение веса скрадывалось усталостью мышц. Мне пришлось бороться с желанием постучать металлической ручкой по стене, чтобы убедиться, что я по-прежнему держу фонарь, хотя я знал: если постучу, могу его выронить. Появились мысли, что крышка окончательно затерялась среди костей и костных осколков, и Джеку никогда не найти её без света.

— Как там у вас? — крикнул Уайрман.

— Продвигаемся! — ответил я. Кровь капала в левый глаз, щипала, я моргал, чтобы избавиться от неприятных ощущений. Я пытался подумать об Илли, моей If-So-Girl, и пришёл в ужас, осознав, что не могу вспомнить её лицо. — Маленькое приветствие, небольшая державка, но мы этим занимаемся.

— Что?!

— Препятствие! Маленькое препятствие, небольшая задержка! У тебя бананы в ушах, Уайрман?

Ручка фонаря наклонилась? Я боялся, что да. Вода могла бежать по моей кисти, а я бы ничего не почувствовал. Потому что она онемела. А если ручка не наклонилась, и я, пытаясь выправить наклон, только бы все ухудшил?

«Если вода побежит через край, её голова покажется над поверхностью в считанные секунды. И тогда всё закончится. Ты это знаешь, не так ли?»

Я знал. Сидел в темноте с поднятой рукой, боясь шевельнуться. Терял кровь и ждал. Время остановилось, память стала призраком.

— Вот она, — наконец сказал Джек. — Застряла в чьих-то рёбрах. Секундочку… Уже держу.

— Слава Богу, — выдохнул я. — Слава Иисусу. — Я видел его перед собой, тёмный силуэт, стоящий на одном колене между моих расставленных полусогнутых ног, на костях, которые когда-то были частью скелета старшей дочери Джона Истлейка. Я протянул руку к Джеку. — Накрути крышку. Только осторожно, потому что я больше не могу держать фонарь вертикально.

— К счастью, у меня две руки, — отозвался Джек. Одной он обхватил мою, чтобы заполненный водой фонарь не дрожал, второй начал закручивать крышку. Прервался только раз, чтобы спросить, почему я плачу.

— От облегчения, — ответил я. — Продолжай. Доведи дело до конца. Поторопись.

Когда крышка встала на место, я взял у Джека фонарь. С водой он весил меньше, чем с батарейками, но меня это не волновало. Хотелось убедиться, что крышка завёрнута до предела. Вроде бы так оно и было. Я попросил Джека наверху отдать фонарь Уайрману, чтобы проверил и он.

— Отдам, — пообещал Джек.

— И постарайся не сломать другие перекладины. Мне они потребуются всё.

— Для вас главное — перебраться через сломанную ступеньку, Эдгар. А потом мы вас вытащим.

— Ладно, а я никому не скажу, что у тебя лопнули штаны. Вот тут он даже рассмеялся. Я наблюдал, как его тёмный силуэт поднимается по лестнице. В один момент он высоко задрал ногу, чтобы перебраться через сломанную перекладину. Именно тогда я испугался, потому что мысленным взором увидел, как крохотные фарфоровые ручонки отвинчивают крышку изнутри (да, хоть я и не сомневался, что пресная вода обездвижила её), но Джек не вскрикнул, не свалился вниз, и жуткое видение исчезло. Я смотрел на круг более светлой темноты над головой, до которого Джек и добрался.

Когда он вылез из цистерны, Уайрман крикнул:

— Теперь ты, мучачо.

— Минутку, — ответил я. — Твои подружки ушли?

— Убежали. Полагаю, торопились к отплытию.

— А Эмери?

— Думаю, тебе это нужно увидеть собственными глазами. Поднимайся.

— Минутку, — повторил я.

Я прислонился затылком к склизкой от мха стенке кораллового известняка, закрыл глаза, протянул руку. Тянулся, пока не нащупал что-то гладкое и круглое. А потом два мои пальца скользнули в дыру, практически наверняка в глазницу. И поскольку я не сомневался, что Джек раздавил череп Адрианы…

— Всё закончилось хорошо, насколько такое возможно на этой оконечности острова, — сказал я няне Мельде. — Могила у вас, конечно, не очень, но, возможно, надолго вы здесь не задержитесь, дорогая моя. Могу я оставить себе ваши браслеты? Им скорее всего ещё придётся послужить мне.

Да. Я опасался, что меня ждёт ещё одно испытание.

— Эдгар? — В голосе Уайрмана слышалась тревога. — С кем ты говоришь?

— С той, что действительно остановила её, — ответил я.

И поскольку та, что действительно остановила Персе, не сказала, что просит вернуть браслеты, я оставил их на руке и приступил к тяжкому труду: подъёму на ноги. С брюк на землю посыпались поросшие мхом керамические осколки. Левое колено (здоровое), по ощущениям, раздулось, брючина облепила его. Голова пульсировала от боли, грудь жгло огнём. Казалось, лестница высотой в милю, но наверху я видел очертания Джека и Уайрмана, наклонившихся над краем цистерны, чтобы подхватить меня, когда (если) я окажусь в пределах досягаемости их рук.

Я подумал, что сегодня луна в три четверти, и я не смогу увидеть её, пока не выберусь из этой дыры в земле. Я начал подниматься.

xiii

Луна, большая и жёлтая, поднялась над восточным горизонтом, осветив густые джунгли, отделявшие южную оконечность острова, и позолотив обращённую на восток сторону разрушенного особняка Джона Истлейка, где он когда-то жил с домоправительницей и шестью дочерьми… полагаю, жил достаточно счастливо, пока падение Либбит с возка не изменило всю их жизнь.

Луна также позолотила долго пробывший в воде, поросший кораллами скелет, который лежал на куче сорняков и лиан. Их выдрали Уайрман и Джек, когда очищали крышку цистерны. И когда я смотрел на останки Эмери Полсона, на ум пришли шекспировские строки, и я не удержался, продекламировал их: «Отец твой спит на дне морском… кораллом кости станут».[195]

Джека начало трясти, словно задул сильный холодный ветер. Он даже обхватил себя руками. Наконец он осознал, что нам грозило.

Уайрман наклонился. Поднял одну тонкую откинутую руку. Она беззвучно развалилась на три куска. Эмери Полсон пробыл всаШо долго, очень долго. Сквозь решётку рёбер торчал гарпун. Уайрман вытащил его, для этого ему пришлось выдёргивать наконечник из земли.

— А как вы не подпускали к себе этих близняшек-из-ада? Когда остались с разряженным пистолетом? — спросил я.

Уайрман сделал выпад, держа гарпун, как кинжал. Джек кивнул.

— Да, я выхватил гарпун из-под его ремня и делал то же самое. Не знаю, как долго мы смогли бы продержаться… они были, как бешеные собаки.

Уайрман сунул за пояс гарпун с серебряным наконечником, который наконец-то упокоил Эмери Полсона.

— Раз уж мы заговорили о временном факторе, нам надо подумать о другом контейнере для твоей новой куклы. Какие будут предложения, Эдгар?

Он был прав. Я не мог представить себе, что Персе проведёт следующие восемьдесят лет в ручке фонаря компании «Гаррити». Я уже задавался вопросом, как долго протянет перемычка между отделениями для батареек и лампочки. И кусок облицовки, вывалившийся из стены и упавший на керамический бочонок со столовым виски — случайность… или победа разума над временем после многих лет целеустремлённой работы? Для Персе — подкоп, проделанный заострённым концом ложки?

Однако фонарь справился с отведённой ему ролью. Господи, благослови практичность Джека Кантори. Нет… звучит слишком убого. Господи, благослови Джека.

— В Сарасоте есть серебряных дел мастер, — продолжил Уайрман. — Mexicano muy talentoso.[196] У Мисс Истлейк есть… было несколько его работ. Готов спорить, я могу заказать ему герметичный цилиндр, достаточно большой, чтобы вложить в него фонарь. Таким образом мы получим то самое, что страховые компании и футбольные тренеры называют двойной гарантией. Обойдётся такой цилиндр недёшево, но что с того? После всех юридических проволочек я стану очень богатым человеком. Я сорвал здесь банк, мучачо.

— La loteria, — вырвалось у меня.

— Si, — согласился Уайрман. — Чёртова лотерея. Пошли, Джек. Поможешь мне сбросить Эмери в цистерну.

Джека передёрнуло.

— Ладно, но я… не хочу я прикасаться к нему.

— С Эмери я тебе помогу, — вызвался я. — Джек, ты держи фонарь. Уайрман? Давай это сделаем.

Вдвоём мы закатили Эмери в дыру в земле, потом побросали вниз те его части, которые оторвались… и которые мы смогли найти. До сих пор помню его костно-коралловую улыбку, когда он полетел в темноту к своей жене. Иногда, разумеется, мне всё это снится. В этих снах я слышу, как Ади и Эм зовут меня из темноты, спрашивают, не хотел бы я спуститься, присоединиться к ним. И, бывает, во сне я это делаю. Бросаюсь в эту тёмную и вонючую дыру, чтобы оборвать воспоминания.

Это сны, после которых я просыпаюсь, крича, размахивая рукой, которой давно уже нет.

xiv

Уайрман и Джек задвинули крышку цистерны на место, а потом мы пошли к «мерседесу» Элизабет. Это была долгая, болезненная прогулка, к концу которой я уже не шёл — плёлся. Время словно двинулось вспять, вернулось в прошлый октябрь. Я думал о нескольких таблетках оксиконтина, которые дожидались меня в «Розовой громаде». Выпью три, решил я. Три не просто убьют боль; при удаче они обеспечат мне как минимум несколько часов сна.

Оба моих друга спрашивали, не помочь ли мне, предлагали подставить плечо. Я отказался. Потому что в эту ночь мне предстояла ещё одна прогулка; с этим я для себя уже всё решил. У меня ещё не было последнего кусочка этого паззла, но я уже представлял, каким он будет. Что сказала Элизабет Уайрману? «Ты захочешь, но нельзя».

Слишком поздно, слишком поздно, слишком поздно.

Сама идея ещё не оформилась. С чем вопросов не было — так это с шумом ракушек. Он слышался и внутри «Розовой громады», в любом месте, но чтобы ощутить полный эффект, следовало подойти к вилле снаружи. Именно тогда шум этот более всего напоминал голоса. И столько вечеров я потратил на рисование, тогда как мог слушать.

В этот вечер я намеревался слушать.

Возле каменных столбов Уайрман остановился.

— Abyssus abyssum invocat, — изрёк он.

— Бездна бездну призывает, — откликнулся Джек, вздохнул.

Уайрман посмотрел на меня.

— Думаешь, на обратном пути у нас возникнут какие-нибудь трудности?

— Теперь? Нет.

— То есть здесь мы закончили?

— Да.

— Мы сюда когда-нибудь вернёмся?

— Нет. — Я посмотрел на разрушенный дом, спящий в лунном свете. Секретов у него не осталось. Я вдруг понял, что мы где-то забыли коробку-сердце Либбит, но решил, что, может, оно и к лучшему. Пусть остаётся здесь. — Сюда больше никто не придёт.

Джек повернулся ко мне, на его лице читалось любопытство и страх.

— Откуда вы это знаете?

— Знаю, — ответил я.

Глава 21 РАКУШКИ ПРИ ЛУННОМ СВЕТЕ

i

Обратно мы доехали без проблем. Тяжёлый дух джунглей никуда не делся, но вроде бы ослабел, отчасти потому, что с Залива подул сильный ветер, отчасти… просто ослабел.

Фонари во дворе «Эль Паласио» зажигались по команде таймера, и как же здорово они выглядели, подмигивающие нам из темноты. В доме Уайрман методично переходил из комнаты в комнату, включая свет, зажигая все лампы, и скоро особняк, в котором прошла большая часть жизни Элизабет, сиял, как океанский лайнер, входящий в порт в полночь.

После того как в «Эль Паласио» не осталось ни одного тёмного уголка, мы по очереди приняли душ, передавая друг другу фонарь, будто эстафетную палочку. Кто-то из нас обязательно держал его в руке. Уайрман помылся первым, потом — Джек, третьим — я. После душа мы осмотрели друг друга, потом промыли перекисью водорода все участки повреждённой кожи. Мне досталось больше всех, и когда я наконец оделся, щипало всё тело.

Я надел ботинки и пытался зашнуровать их одной рукой, когда Уайрман, очень мрачный, вошёл в спальню для гостей.

— На автоответчике внизу сообщение, которое тебе нужно прослушать. Из полиции Тампы. Дай-ка я помогу.

Он опустился передо мной на колено, начал подтягивать шнурки. Я нисколько не удивился, заметил, что седины в его волосах прибавилось… и внезапно меня охватила тревога. Я протянул руку, вцепился в его массивное плечо.

— Фонарь! Джек…

— Расслабься. Джек в Китайской гостиной мисс Истлейк, фонарь у него на коленях.

Тем не менее я поспешил туда. Уж не знаю, что ожидал найти: пустую комнату, фонарь с открученной крышкой, лежащий на ковре в луже воды, а может, Джека, сменившего пол, превратившегося в трёхглазую, с птичьими лапами вместо рук, суку, которая вывалилась из старого, треснутого кега… но он спокойно сидел, держа фонарь на коленях, правда, на лице его отражалась тревога. Я спросил, всё ли у него в порядке. И всмотрелся ему в глаза. Если бы он… изменялся… я подумал, что смог бы это увидеть в его глазах.

— У меня всё хорошо. Но сообщение от копов… — Он покачал головой.

— Что ж, давай послушаем.

Мужчина, представившийся детективом Сэмсоном, сказал, что пытается связаться с Эдгаром Фримантлом и Джеромом Уайрманом, чтобы задать несколько вопросов о Мэри Айр. Особенно ему хотелось поговорить с Эдгаром Фримантлом, если тот не улетел в Род-Айленд или Миннесоту, куда, по полученным Сэмсоном сведениям, собирались отправить тело Илзе Фримантл для похорон.

— Я уверен, что мистер Фримантл скорбит о тяжёлой утрате, — продолжал Сэмсон. — И мне понятно, что это вопросы полицейского управления Провиденса, но мы знаем, что недавно эта Айр брала у мистера Фримантла интервью, и я вызвался поговорить с ним и с вами, мистер Уайрман, если это возможно. Я могу сказать вам по телефону, что больше всего удивило полицию Провиденса, но, пожалуйста, не разглашайте информацию…

Мы никому не дали прослушать эту плёнку. И последний кусочек паззла лёг на положенное ему место.

ii

— Эдгар, это безумие! — Джек повторил эту фразу уже в третий раз, и в его голосе звучало отчаяние. — Полнейшее безумие. — Он повернулся к Уайрману: — Скажите ему!

— Un poco loco, — согласился Уайрман, но я знал разницу между росо и muy,[197] даже если Джек был не в курсе. Мы стояли во дворе, между седаном Джека и старым «мерседесом» Элизабет. Луна поднялась ещё выше, ветер усилился. Прибой обрушивался на берег, а в миле от нас ракушки под «Розовой громадой» обсуждали всякие странности, muy asustador.[198] — Но, думаю, я могу говорить всю ночь, а его решение останется неизменным.

— Потому что ты знаешь, что я прав, — сказал я.

— Tu perdon,[199] амиго, ты, возможно, прав, — поправил меня Уайрман. — И вот что я тебе скажу: Уайрман собирается опуститься на толстые, стареющие колени и молиться, чтобы ты оказался прав.

Джек посмотрел на фонарь в моей руке.

— Хоть это оставьте. Уж извините меня, но брать его с собой — чистая бредятина.

— Я знаю, что делаю, — ответил я, надеясь, что говорю правду. — Вы оба оставайтесь здесь. Не пытайтесь идти за мной. — Я поднял фонарь, нацелил на Уайрмана. — Полагаюсь на твою честь.

— Хорошо, Эдгар. Моя честь изрядно поизносилась, но я ею клянусь. Один практический вопрос: ты уверен, что тебе хватит двух таблеток тайленола, чтобы ногами дойти до своего дома, или в конце пути тебе придётся превратиться в ползи-гатора?

— Доберусь на своих двоих.

— И позвонишь, как только доберёшься.

— Позвоню.

Тогда он раскрыл объятия, и я пришёл в них. Он поцеловал меня в обе щёки.

— Я люблю тебя, Эдгар. Ты настоящий мужчина. Sano сото una manzana.

— И что это значит? Уайрман пожал плечами.

— Здоровья тебе. Я так думаю.

Джек протянул руку (левую, мальчик учился быстро), потом решил всё-таки обнять меня. Шепнул на ухо:

— Отдайте мне фонарь, босс.

— Не могу. Извини, — шепнул я в ответ.

Я двинулся по дорожке, огибающей дом, дорожке, которая выводила к мосткам. И там, где обрывались эти мостки, каких-то тысячу лет тому назад я встретил крепко сложенного мужчину, которого оставлял сейчас во дворе «Эль Паласио». А тогда он сидел под полосатым зонтом. Он предложил мне зелёного чая со льдом, который так хорошо утоляет жажду. И сказал: «Итак… хромающий незнакомец наконец-то прибыл».

«А теперь он уходит», — подумал я.

Я обернулся. Они оба смотрели на меня.

— Мучачо! — позвал Уайрман. Я подумал, что он попросит меня вернуться, чтобы мы могли ещё немного об этом подумать, поговорить. Но я его недооценил. — Vaya con Dios, mi hombre.[200]

Я ещё раз помахал им рукой и завернул за угол дома.

iii

Вот так я и отправился в мою последнюю Великую береговую прогулку, и каждый прихрамывающий шаг отдавался такой же болью, как и во время моих первых прогулок по усеянному ракушками берегу. Только тогда я гулял под розовым светом раннего утра, когда мир ещё спал, и двигались разве что волны, ласково набегающие на песок, да коричневые облачка сыщиков, которые поднимались в воздух в нескольких шагах от меня. Эта прогулка выдалась другой. Ревел ночной ветер, грохотали волны: не ласкали берег — выбрасывались на него в поисках смерти. Чуть дальше от берега луна хромировала поверхность воды, и несколько раз у меня возникало ощущение, что краем глаза я вижу «Персе», но корабль исчезал, стоило мне повернуть голову. Так что этой ночью на берегу Дьюма-Ки компанию мне составлял только лунный свет.

Пошатываясь, я шёл, держа в руке фонарь, думая о том дне, когда гулял здесь с Илзе. Она ещё спросила меня, самое ли это прекрасное место на свете, и я заверил её, что нет, есть ещё как минимум три более прекрасных… но не мог вспомнить, назвал ли я ей эти места или только сказал, что их трудно написать без ошибок. Помнил я другое: её слова о том, что я заслужил такое прекрасное место и время, чтобы отдохнуть. Время, чтобы излечиться.

Тут потекли слёзы, и я им не мешал. В руке, которой мог бы их вытереть, я держал фонарь, поэтому продолжал плакать.

iv

Я услышал «Розовую громаду» прежде, чем увидел её. Ракушки под домом никогда не говорили так громко. Я прошёл ещё несколько шагов, потом остановился. Вилла стояла впереди — чёрное пятно, поглотившее звёзды. Ещё сорок или пятьдесят медленных хромающих шагов, и луна начала высвечивать какие-то детали. Не горели лампы, даже те, которые я обычно оставлял включёнными на кухне и во «флоридской комнате». Конечно, ветер мог где-то оборвать провода, нарушив подачу электроэнергии, но я в этом сомневался.

Я вдруг понял, что узнаю голос, которым говорили ракушки. Не мог не узнать: то был мой голос. Знал ли я это всегда? Скорее всего. На каком-то уровне сознания, если мы не безумны, думаю, большинство из нас знает различные голоса своего воображения.

И, разумеется, своих воспоминаний. У них тоже есть голоса. Спросите любого, кто потерял конечность, или ребёнка, или давно лелеемую мечту. Спросите любого, кто винит себя за плохое решение, обычно принятое под влиянием момента (момента, когда всё окрашено в красное). У наших воспоминаний тоже есть голоса. Обычно грустные, которые жалуются, словно вскинутые в темноте руки.

Я шёл, подволакивая одну ногу, о чём ясно говорили оставленные мной следы. Тёмная, без единого огонька, «Розовая громада» всё приближалась, увеличиваясь в размерах. Не разрушенная, как первое «Гнездо цапли», но в этот вечер виллу облюбовали призраки. В этот вечер меня точно ждал один призрак. А может, что-то более материальное.

Ударил порыв ветра, и я посмотрел налево, на Залив, с которого он дул. Увидел корабль — тёмный, ждущий, молчаливый, с развевающимися лохмотьями парусов.

«Чего бы тебе не подняться на борт? — спросили ракушки, когдая, залитый лунным светом, остановился менее чем в двадцати ярдах [18,3 м] от своего дома. — Стереть прошлое начисто — это можно сделать, никто не знает об этом лучше тебя — и просто уплыть. Оставить здесь всю эту грусть. Ты в игре, если ставишь монету на кон. И знаешь, какой самый большой плюс?»

— Самый большой плюс — мне не придётся плыть одному, — ответил я.

Ветер дул сильными порывами. Ракушки шептали. И из черноты под домом, где костяная постель достигала толщины в шесть футов, выскользнула чёрная тень и замерла в лунном свете. Какое-то время постояла, чуть наклонившись вперёд, словно в раздумьях, потом направилась ко мне.

Она направилась ко мне. Не Персе. Её утопили, чтобы она заснула.

Илзе.

v

Она не шла. Я и не ожидал, что она будет идти. Она тащилась. И то, что она могла двигаться, тянуло на магию — тёмную магию, разумеется.

После последнего телефонного звонка Пэм (разговором его не назовёшь) я вышел через дверь чёрного хода «Розовой громады» и сломал черенок метлы, которой обычно подметали дорожку к почтовому ящику. Потом пошёл на берег к влажному и блестящему песку. Я не помнил, что произошло после этого, потому что не хотел помнить. Очевидно, не хотел. Но вот сейчас вспомнил. Пришлось вспомнить. Потому что передо мной стоял плод моих трудов. Это была Илзе — и не Илзе. Её лицо то появлялось, то расплывалось и исчезало. Фигура вдруг замещалась чем-то бесформенным, чтобы тут же принять привычные очертания. Маленькие кусочки засохшей униолы и осколки ракушек при движении сыпались с её щёк, груди, бёдер и ног. Лунный свет отражался от глаза, до боли ясного, до боли знакомого глаза Илзе, а потом глаз исчезал, чтобы появиться вновь, поблёскивая в лунном свете.

Ко мне брела Илзе, сотворённая из песка.

— Папуля. — Голос звучал сухо, с каким-то подспудным хрустом, словно в нём перемалывались ракушки. И я полагал, что без ракушек не обошлось.

«Ты захочешь, но нельзя», — сказала Элизабет… но иногда мы ничего не можем с собой поделать.

Песочная девушка протянула руку. Налетел порыв ветра, и пальцы расплылись, потому что ветер выдул из них песок, оставив одни кости. Но тут же песок заклубился вокруг Илзе, и на костях наросла плоть. Черты её лица изменялись, как земля под быстро бегущими летними облаками. Зрелище это зачаровывало… гипнотизировало.

— Дай мне фонарь, — попросила она. — Потом мы вместе поднимемся на борт. На корабле я смогу стать такой, какой ты меня помнишь. Или… у тебя будет возможность ничего не вспоминать.

Волны маршировали к берегу. Одна за другой грохотали они под звёздами. Под луной. Ракушки громко разговаривали под «Розовой громадой»: моим голосом спорили друг с другом. Принеси приятеля. Я выигрываю. Сядь в старика. Ты выигрываешь. А передо мной стояла Илзе, сотворённая из песка, меняющаяся на глазах гурия, освещённая луной в три четверти, с чертами лица, ни на мгновение не остающимися неизменными. Я видел девятилетнюю Илли, пятнадцатилетнюю — спешащую на своё первое настоящее свидание, теперешнюю Илли — какой она выходила из самолёта в декабре, Илли-студентку — с колечком, подаренным по случаю помолвки. Передо мной стояла моя дочь, которую я любил больше всего на свете (не потому ли Персе убила её?), и протягивала руку, чтобы я передал ей фонарь. Он был моим пропуском в долгое плавание по морям забытья. Разумеется, обещание вояжа могло быть и ложью… но иногда мы должны рискнуть. И обычно рискуем. Как говорит Уайрман, мы так часто обманываем себя, что могли бы зарабатывать этим на жизнь.

— Мэри привезла соль, — сказал я. — Много мешков с солью. Высыпала их в ванну. Полиция хочет знать почему. Но они не поверят, услышав правду, верно?

Она стояла передо мной, позади волны с грохотом молотили о берег. Она стояла, а ветер выдувал из неё песок, но тело восстанавливалось из того песка, что лежал под ногами, вокруг неё. Она стояла и молчала, протянув ко мне руку, чтобы получить то, за чем пришла.

— Нарисовать тебя на песке — этого мало. Утопить тебя в ванне — тоже мало. Мэри велели утопить тебя в солёной воде. — Я посмотрел на фонарь. — Персе сказала ей, что нужно сделать. С моей картины.

— Дай его мне, папуля, — услышал я от непрерывно меняющейся песчаной девушки. Она по-прежнему протягивала ко мне руку. Только иногда, при особо сильных порывах ветра, кисть превращалась в птичью лапу. Подпитывалась песком с пляжа — и всё равно превращалась в птичью лапу.

Я вздохнул. В конце концов, чему быть, того не миновать.

— Хорошо. — Я шагнул к ней. В голову пришла ещё одна из присказок Уайрмана: «В конце концов мы всегда избавляемся от наших тревог». — Хорошо, мисс Булочка. Но тебе придётся расплатиться со мной.

— Расплатиться чем? — Голос напоминал скрежет песка по стеклу. Шуршание ракушек. Но это был и голос Илзе. Голос моей If-So-Girl.

— Один поцелуй. Пока я ещё могу его ощутить. — Я улыбнулся. Губ не чувствовал, они онемели, но мышцы вокруг них натянулись. Чуть-чуть. — Полагаю, он будет песочным, но я представлю себе, что ты играла на пляже. Строила замки.

— Хорошо, папуля.

Она подошла, двигаясь всё в той же странной манере — не шла, а тащилась-перекатывалась, и вблизи иллюзия пропала полностью. Так бывает, если поднести картину к глазам и увидеть, как цельная композиция (портрет, пейзаж, натюрморт) превращается в отдельные цветные мазки со следами волосков кисточки на краске. Черты лица Илзе исчезли. Вместо них я видел яростный вихрь песка и осколков ракушек. И до моих ноздрей долетел запах не кожи и волос, а солёной воды.

Бледные руки потянулись ко мне. Ветер выдувал из них песок. Луна светила сквозь них. Я протянул фонарь. Небольшого размера. С пластмассовой ручкой — не из нержавеющей стали.

— Тебе, возможно, лучше посмотреть на него, прежде чем раздавать поцелуи, — сказал я. — Я взял его из бардачка автомобиля Джека Кантори. А тот, в котором Персе, заперт в сейфе Элизабет.

Тварь застыла, и тут же ветер с Залива выдул из неё последнее сходство с человеком. Передо мной стоял вихрящийся песочный дьявол. Но я не мог рисковать; день выдался долгим, и мне совершенно не хотелось рисковать, с учётом того, что моя дочь находилась где-то ещё… совсем в другом месте… ожидая вечного упокоения. Я изо всей силы замахнулся рукой с зажатым в кулаке фонарём, и браслеты няни Мельды соскользнули с предплечья на запястье. Я их тщательно отчистил в кухонной раковине «Эль Паласио», и теперь они звенели.

Под ремнём, на левом бедре, у меня был гарпун с серебряным наконечником — на всякий случай, — но он мне не понадобился. Песочный дьявол взорвался. Песок и кусочки ракушек полетели во все стороны и вверх. Крик ярости и боли пронзил мою голову. Слава Богу, короткий, а не то, думаю, он разорвал бы меня. Потом остался только шум ракушек, перекатываемых водой под «Розовой громадой», да на короткое мгновение потускнели звёзды: ветер нёс над дюнами песчаную пелену. Залив вновь опустел: только позолоченные луной волны продолжали свой марш к берегу. «Персе» исчез, словно его и не было.

Мои колени подогнулись, и я рухнул на песок. Может, мне действительно предстояло преодолеть остаток пути, превратившись в ползи-гатора. Но, с другой стороны, «Розовая громада» находилась совсем рядом. В тот момент, правда, мне хотелось лишь сидеть и слушать ракушки. Немного отдохнуть. Чтобы появились силы подняться, пройти эти оставшиеся двадцать ярдов и позвонить Уайрману. Сказать ему, что всё у меня в порядке. Сказать ему, что дело сделано, и Джек может приехать, чтобы забрать меня.

Но в тот момент я предпочитал сидеть и слушать ракушки, которые более не говорили ни моим голосом, ни чьим-то ещё. В тот момент я предпочитал просто сидеть, смотреть на Залив и думать о моей дочери, Илзе Мэри Фримантл, которая при рождении весила шесть фунтов и четыре унции [100 унций — 2 кг 835 гр], первым словом которой стало «ав», которая однажды принесла домой большой коричневый шар, нарисованный мелком на куске строительного картона, радостно крича: «Я наисовала тебе кайтину, папуля!» Илзе Мэри Фримантл.

Я хорошо её помню.

Глава 22 ИЮНЬ

i

Я вывел скиф на середину озера Фален и заглушил мотор. Мы медленно дрейфовали к маленькому оранжевому буйку, который я здесь оставил. Пара прогулочных катеров бороздила гладкую, как стекло, поверхность озера, но не было ни одной яхты: стоял полный штиль. Несколько детей возились на игровой площадке, одна малочисленная компания расположилась в зоне для пикников, редкие туристы появлялись на тропе, проложенной по берегу. Озеро, с учётом того, что находилось оно практически в городской черте, было пустынным.

Уайрман (в рыбачьей шапке и свитере «Викингов» он выглядел странно, совсем не флоридцем) обратил на это внимание.

— Школьники ещё учатся, — ответил я. — Через пару недель лодок и катеров будет прорва.

На его лице отразилось сомнение.

— А правильное ли место мы выбрали, мучачо? Я хочу сказать, если она попадёт в сети к какому-нибудь рыбаку…

— Ловля рыбы сетью на озере Фален запрещена, и редко кто приходит сюда с удочкой или спиннингом. На этом озере главным образом катаются на лодках, катерах, яхтах. Те же, кто хочет поплавать, держатся у берега. — Я наклонился и поднял цилиндр, изготовленный сарасотским серебряных дел мастером. Длиной три фута, с наворачиваемой с одного конца крышкой. Заполненный пресной водой. Внутри находился фонарь, также заполненный пресной водой. Персе была запечатана в двойную темноту, она спала под двойным одеялом пресной воды. И скоро её сон должен был стать ещё глубже. — Прекрасная вещица.

— Это точно, — согласился Уайрман, наблюдая, как послеполуденное солнце отражается от цилиндра, который я вертел в руке. — И крючку зацепиться не за что. Хотя я бы предпочёл утопить её в каком-нибудь озере у канадской границы.

— Где кто-нибудь действительно может вытащить этот цилиндр сетью. — Я пожал плечами. — Спрятать на самом виду — неплохой вариант.

Мимо промчалась моторная лодка с тремя молодыми женщинами. Они помахали нам руками. Мы ответили тем же. Одна крикнула: «Мы любим симпатичных мальчиков!» — и все три рассмеялись.

Уайрман ответил ослепительной улыбкой, повернулся ко мне.

— Какая здесь глубина? Ты знаешь? Этот маленький оранжевый буй говорит, что да.

— Что ж, я тебе скажу. Я провёл небольшое исследование озера Фален. Наверное, чуть поздновато, потому что этот коттедж на Астер-лейн принадлежит нам с Пэм уже двадцать пять лет. Средняя глубина девяносто один фут… [27 м] за исключением этого места. Тут впадина.

Уайрман расслабился, сдвинул кепку на затылок.

— Ох, Эдгар. Уайрман думает, что ты по-прежнему el zorro… по-прежнему лис.

— Может, si, может, нет, но под этим оранжевым буйком триста восемьдесят футов воды. По меньшей мере триста восемьдесят [116 м]. И это гораздо лучше, чем двенадцатифутовая цистерна на берегу Мексиканского залива.

— Аминь.

— Ты отлично выглядишь, Уайрман. Отдохнувшим. Он пожал плечами.

— Летать на «Гольфстриме» — одно удовольствие. Никакой очереди на пропускном пункте, никто не копается в твоей ручной клади, чтобы убедиться, что ты не превратил дерьмовый баллончик с пеной для бритья в бомбу. И впервые в жизни мне удалось прилететь на север без посадки в грёбаной Атланте.

Благодарю… хотя, похоже, я и сам мог бы себе такое позволить.

— Как я понимаю, ты уладил все вопросы с родственниками Элизабет?

— Да. Последовал твоему совету. Предложил им дом и северную оконечность Дьюма-Ки в обмен на отказ от претензий на наличные и ценные бумаги. Они подумали, что это чертовски выгодная сделка, и я буквально читал мысли их адвокатов: «Уайрман — юрист, но сегодня у него в клиентах дурак».

— Такое ощущение, что я не единственный zorro в этой лодке.

— Мне достались восемьдесят миллионов баксов в ликвидных активах. Плюс различные вещички из дома, включая коробку из-под печенья «Суит Оуэн». Думаешь, мисс Истлейк пыталась мне что-то сказать этой жестянкой, мучачо?

Элизабет укладывала туда различные фарфоровые фигурки, а потом настаивала на том, чтобы Уайрман бросил коробку в пруд с золотыми рыбками. Разумеется, этим она пыталась ему что-то сказать.

— Родственники получили северную часть Дьюма-Ки, потенциальная ценность которой для строительства… что ж, выше только небо. Девяносто миллионов?

— Во всяком случае, они так думают.

— Да, — согласился он, разом помрачнев. — Они так думают.

Какое-то время мы молчали. Уайрман взял у меня цилиндр. На его боковой поверхности, искажённое из-за кривизны, отражалось моё лицо. Так ещё я мог на него смотреть, а вот к зеркалу в последнее время подходил редко. Не потому, что состарился — просто не хотел встречаться взглядом с глазами Фримантла: слишком многое они повидали.

— Как твои жена и дочь?

— Пэм — в Калифорнии, у матери. Мелинда во Франции. После похорон Илли она какое-то время побыла с Пэм, а потом улетела. Думаю, поступила правильно. С этим придётся сжиться.

— А как ты, Эдгар? Тебе удастся с этим сжиться?

— Не знаю. Разве Скотт Фицджеральд не сказал, что вторых действий в американской жизни не бывает?

— Да, но тогда он уже был горьким пьяницей. — Уайрман положил цилиндр себе на ноги, наклонился ко мне. — Выслушай меня, Эдгар, и выслушай внимательно. В действительности действий пять, и не только в американской жизни — в каждой полностью прожитой жизни. Точно так же, как и в любой пьесе Шекспира — комедии или трагедии. Потому что именно из них и сотканы наши жизни — из комедии и трагедии.

— У меня в последнее время с комедией совсем плохо.

— Да, — не стал он спорить, — но в третьем акте есть определённая надежда. Я сейчас живу в Мексике. Я говорил тебе, да? В прекрасном маленьком горном городке, который называется Тамасунчаль.

Я попытался произнести название.

— Тебе нравится, как оно слетает с языка. Уайрман видит, что нравится.

Я улыбнулся.

— Что-то в нём есть.

— Там продаётся захудалый отель, и я подумываю, не купить ли его? Чтобы вывести такое заведение на прибыль, придётся потерпеть три убыточных года, но у меня теперь толстый кошелёк. Я не отказался бы от партнёра, который разбирается в строительстве и техническом обслуживании зданий. Разумеется, если ты хочешь и в дальнейшем сосредоточиться на карьере художника…

— Думаю, ты и сам всё знаешь.

— Так что скажешь? Давай поженимся на наших судьбах?

— Саймон и Гарфункель,[201] тысяча девятьсот шестьдесят девятый год, — кивнул я. — Или около того. Не знаю, Уайрман. Сейчас решить не могу. Я должен закончить ещё одну картину.

— Действительно, должен. И какой силы будет ураган?

— Не знаю. Но «Шестому каналу» понравится.

— Предупреждение поступит заранее, не так ли? Разрушений, понятное дело, не избежать, но никто не погибнет.

— Никто не погибнет, — согласился я, надеясь, что так оно и будет, но когда фантомная конечность правила бал, не было никакой возможности что-либо гарантировать. Вот почему я намеревался поставить крест на моей второй карьере. Но ещё одну, последнюю, картину я собирался закончить. Потому что хотел отомстить. Не только за Илли, но и за остальных жертв Персе.

— С Джеком перезваниваешься? — спросил Уайрман.

— Практически каждую неделю. Осенью он начинает учиться во Флоридском университете в Таллахасси. Обучение я оплатил. А пока они с матерью переезжают в Порт-Шарлотт.

— Тоже на твои деньги?

— Если на то пошло… да. После того как отец Джека умер от воспаления кишечника, у них с матерью возникли серьёзные финансовые трудности.

— Идея тоже твоя?

— Совершенно верно.

— То есть ты думаешь, что Порт-Шарлотт достаточно далеко к югу, и там будет безопасно.

— Думаю, да.

— А север? Как насчёт Тампы?

— Максимум — ливневые дожди. Это будет маленький ураган. Маленький, но мощный.

— Маленькая, с жесткими территориальными рамками «Элис». Как в тысяча девятьсот двадцать седьмом.

— Точно.

Мы смотрели друг на друга, когда мимо на своей моторке вновь пронеслись три женщины, смеясь громче и махая руками энергичнее, чем прежде. Сладкие пташки юности, летящие на послеполуденных винных кулерах.[202] Мы им отсалютовали.

— Выжившим родственникам мисс Истлейк не придётся тревожиться насчёт получения лицензий на строительство на их новых земельных приобретениях? — спросил Уайрман, когда успокоились волны, поднятые моторкой.

— Думаю, не придётся.

Он помолчал немного, кивнул.

— Хорошо. Отправить целый остров в сундук Дейви Джонса.[203] Меня устраивает. — Он поднял серебряный цилиндр, посмотрел на оранжевый буй, отмечающий местонахождение впадины на дне озера Фален, перевёл взгляд на меня. — Хочешь сказать слова прощания, мучачо?

— Да, — кивнул я, — но много их не будет.

— Тогда готовься. — Уайрман встал на колени, повернулся к борту, цилиндр оказался над водой. Солнце отражалось от полированного серебра — я надеялся, что в последний раз за ближайшую тысячу лет… но меня не покидала мысль, что Персе умела выбираться на поверхность. Проделывала это раньше и, возможно, смогла бы проделать и на этот раз. Даже из Миннесоты ей, так или иначе, удалось бы добраться до caldo.

Но я произнёс слова, которые держал в голове:

— Упокойся навеки.

Уайрман разжал пальцы. Послышался тихий всплеск. Мы перегнулись через борт и наблюдали, как серебряный цилиндр, отразив последний блик солнца, плавно исчезает из виду.

ii

Уайрман остался на ночь, потом на вторую. Мы ели стейки с кровью, пили зелёный чай во второй половине дня, говорили о чём угодно, только не о недавнем общем прошлом. Потом я отвёз его в аэропорт, откуда он улетел в Хьюстон. Там он собирался взять напрокат автомобиль. По его словам, чтобы посмотреть страну.

Я предложил проводить его до контрольного пункта, но он покачал головой.

— Не хочу, чтобы ты смотрел, как Уайрман снимает туфли перед выпускником школы бизнеса. Adios мы скажем здесь, Эдгар.

— Уайрман… — начал я и больше ничего не сказал. Перехватило горло.

Он обнял меня, расцеловал в обе щёки.

— Послушай, Эдгар. Самое время для третьего действия. Ты меня понимаешь?

— Да.

— Приезжай в Мексику. Когда осознаёшь, что готов. И если захочешь.

— Я об этом подумаю.

— Обязательно подумай. Con Dios, mi amigo; siempre con Dios.[204]

— И с тобой, Уайрман. И с тобой.

Я наблюдал, как он уходит, с сумкой на плече. Мне внезапно вспомнился его голос в ту ночь, когда Эмери напал на меня в гостиной «Розовой громады». Уайрман показал себя во всей красе: прокричал «cojudo de puta madre», прежде чем вогнать серебряный подсвечник в лицо мертвяка. Мне хотелось, чтобы Уайрман обернулся… и моё желание исполнилось. «Должно быть, поймал мысль», — сказала бы моя мать. Или сработала интуиция. Так сказала бы няня Мельда.

Он увидел, что я стою на прежнем месте, и его лицо осветилось улыбкой.

— Живи днём, Эдгар! — крикнул он. Люди поворачивались, смотрели на него.

— И позволь жить дню, — откликнулся я.

Он отдал мне честь, рассмеялся и ушёл. Разумеется, со временем я поехал на юг, в его маленький городок, но, хотя он по-прежнему живёт в своих изречениях (они для меня всегда в настоящем времени), больше я Уайрмана никогда не увидел. Он умер двумя месяцами позже на рыночной площади Тамасунчаля, когда торговался, покупая свежие помидоры. Я думал, у нас ещё будет время, но мы всегда так думаем, не правда ли? Мы так часто обманываем себя, что могли бы зарабатывать этим на жизнь.

iii

В коттедже на Астор-лейн мой мольберт (с картиной, накрытой полотенцем) стоял в гостиной, где света было достаточно. Рядом, на столе с красками, лежало несколько фотографий Дьюма-Ки, сделанных с самолёта, но я практически на них не смотрел: видел остров во снах, и до сих пор вижу.

Я бросил полотенце на диван. На переднем плане моей картины (моей последней картины) высилась «Розовая громада», нарисованная так реалистично, что я буквально слышал, как при каждой набегающей волне под домом говорят ракушки.

У одной из свай (идеальный сюрреалистический штрих) бок о бок сидели куклы. Слева — Реба, справа — Фэнси, которую Кеймен привёз из Миннесоты. Идея принадлежала Илли. Залив, по большей части синий в период моего пребывания на Дьюма-Ки, я нарисовал тускло и зловеще зелёным. Небо закрывали чёрные облака. Они собирались в верхней части холста и уходили за него.

Правая рука начала зудеть, и памятное мне ощущение могущества вошло и охватило меня. Теперь я видел свою картину глазом бога… или богини. Я мог от всего этого отказаться, но такое давалось нелегко.

Создавая картины, я влюблялся в мир.

Создавая картины, я обретал цельность.

Какое-то время я работал, потом отложил кисть в сторону. Большим пальцем смешал коричневую и жёлтую краски, нанёс их на уже нарисованный берег… чуть-чуть… словно поднялась лёгкая пелена песка, вызванная первым дуновением ветра.

И на Дьюма-Ки, под чёрными облаками надвигающегося июньского урагана, ветер начал набирать силу.