Часть V

Глава 1. Далекий путь

Это было в воздухе. Белый Клык почувствовал, что надвигается какое-то несчастье, когда еще не было никаких осязательных признаков. Он смутно чувствовал, что готовится какая-то перемена. Он каким-то путями узнал это от самих богов. Они сами не знали, каким образом они выдали свои намерения собакеволку, сидевшей у дверей хижины, ибо она, никогда не заходя в хижину, знала о чем они думают.

Видон Скотт стал слушать. Сквозь дверь доносилось тихое тревожное визжание, похожее на едва слышное рыдание. Затем слышно было как Белый Клык обнюхивает дверь, чтобы убедиться, что бог находится еще в хижине, а не отправился в свое таинственное путешествие.

—Мне кажется, что волк плачет по вас,—сказал погонщик.

Видон Скотт посмотрел на своего товарища умоляющими глазами; но то, что он затемт сказал, совершенно противоречило выражению его глаз.

—На что мне волк в Калифорнии?—спросил он.

—Вот это я тоже говорю,—ответил Мат.—На кой вам черт волк в Калифорнии?

Но это, повидимому, не удовлетворило Видон Скотта. В голосе его товарища ему как будто послышался упрек.

—Собакам белых людей не поздоровилось бы от него,—продолжал Скотт.—Он их всех перегрыз бы. Он раззорил бы меня штрафами, а власти все равно отняли бы его и убили.

—Он отъявленный убийца, я знаю,—сказал погонщик.

Видон^-Скотт подозрительно взглянул нанего.—Это совершенно невозможно!—сказал он решительно.

—Да, это невозможно,—согласился Мат.—Вам пришлось бы нанять человека специально, чтобы смотреть за ним.

Подозрительност Скотта улеглась и он весело кивнул головой. В наступившей затем тишине опять послышался тихий, рыдающий визг, и затем продолжительное настойчиво.е обнюхивание порога.

Дас. Лондон. 17

—А он черт знает до чего любит вас...—сказал Мат.

Скотт вдруг злобно взглянул на него:—Ну его к черту! Я сам знаю, что мне делать.

—Я не спорю, только...—Только что?—резко спросил Скотт.—Только...—тихо начал погонщик, но затем передумал и продолжал уже гневным голосом.—Чего вы так кипятитесь? Можно подумать, что вы вовсе не знаете, что вам дел ать!

ВидонътСкотт помолчал некоторое время, затем сказал более мягко.—Вы правы, Мат. Я действительно не знаю, как мне быть...

—Но ведь было бы безумием взять с собой эту собаку!—снова сказал он после небольшой паузы.

—• Да, конечно...—ответил Мат; но этот ответ опять не удовлетворил его хозяина.

—Но, во имя великого Сардаиопала, скажите мне, откуда этот пес знает, что вы уезжаете? Вот что меня интересует!—продолжал погонщик с невинным видом.

—Это выше моего поиимания, Мат,—ответил Скотт, печально качая головой.

Затем наступил день, когда в открытую дверь хижины Белый Клык увидал на полу роковой чемодан, в который возлюбленный хозяин укладывал свои вещи. Кроме того, в хишине теперь замечалось необычное двише- ние. Люди беспрестанно приходили и уходили, и в мирной, дотоле, атмосфере хижины стало замечаться какое-то странное волнение и беспокойство. Доказательство было на лицо. Прежде Белый Клык только угадывал это, теперь же он ясно понимал, в чем дело. Его бог готовился к новому путешествию. И так как он не взял его с собой в первый раз, то, следовательно, не возьмет его и теперь.

В эту ночь он поднял протяжный волчий вой. Как он завыл еще в детстве, когда, прибежав обратно из Пустыии, он нашел только кучи мусора на том месте, где стояла палатка Серого Бобра, точно так же завыл он теперь, подняв морду к холодным звездам и поведав им свое горе.

В хижине люди только что легли спать.—Он опять перестал есть,—заметил Мат со своей койки. С койки Видона-Скотта раздалось недовольное ворчание и шорох одеяла.—Судя по тому, в какое он пришел отчаяние в прошлый раз, когда вы уехали, надо полагать, что на этот раз он умрет.

Одеяло на другой койке зашуршало еще сердитее.

—Да замолчите жеи—вскричал вдруг Скотт. Вы каркаете хуже всякой бабы!

—Я согласен с вами,—ответил погонщик, И Видон-Скотт не был уверен, не смеется ли он над ним. На следующий день беспокойство и волнение Белого Клыка еще усилились. Он ходил по пятам хозяина каждый раз, когда тот выходил из хижины, и неотлучно сидел у дверей, когда хозяин заходил в хижину. Через открытую дверь он видел багаж, стоявший на полу. Около чемодана стоял еще сундук и два дорожных мешка. Мат укладывал одеяла и шубу хозяина в небольшой плэд. Следя за его движениями, Белый Клык жалобно повизгивал. Некоторое время спустя, явились два индейца. Он не спускал с них глаз, когда они, взвалив багаж на плечи, пошли под гору вслед за Матом, который нес чемодан и плэд хозяина. Но Белый Клык не пошел за ними. Хозяин еще находился в хижине. Через некоторое время Мат вернулся. Тогда хозяин вышел и позвал Белого Клыка в хижину.

—Ах, ты бедняга,—сказал он мягко, почесывая Белого Клыка за ушами и похлопывая его по спине.'—Я собираюсь в далекий путь, старина, и Не могу взять тебя с собою. Ну, а теперь заворчи, хорошенько заворчи в последний раз!..

Но Белый Клык отказывался ворчать. Вместо этого он жалобно взглянул и затем прижался к хозяину, спрятав голову между- его рукой и боком.

—Уже свистит!—вскричал Мат. С Юкона послышался хриплый свисток речцого паро- хода.—Прощайтесь поскорее и не забудьте закрыть на ключ входную дверь, а я выхожу через кухню. Ну, двигайтесь!

Обе двери захлопнулись в одно и то же время и Видон-Скотт подождал Мата, вышедшого с заднего хода. Из-за двери послыипалось тихое повизгивание, похожее на рыдание, и затем долгое обнюхивание порога.

—Вы берегите его, Мат,—сказал Скотт, когда они стали спускаться под гору.—Когда будете писать, не забудьте написать также, как он поживает.

—Конечно,-—ответил погонщик.—Послушайте-ка!

Мужчины остановились. Белый Клык выл, как воют собаки, когда умирает их хозяин, Он выражал свое неисходное горе, и его, душу раздирающий, крик то стихал, превращаясь в жалобный стон, то снова поднимался с новым взрывом отчаяния.

Аерора была первым пароходом, идущим на юг и на ее палубе толклись разбога^евшие искатели приключений и разорившиесн" золотопромышленники, стремившиеся с одиШшовым нетерпением уехать.на юг, точно также как раныпе они стремились на север. У сходни Скотт пожал руку Мату, который уже собирался спуститься на берег. Но рука Мата вдруг безжизненно опустилась когда, взглянув через плечо своего хозяина, он увидел что-то пора- зившее его. Скотт тоже обернулся. На налубе, в нескольких шагах от них сидел Белый Клык, жалобно глядя на своего хозяина.

Погонщик мог только выругаться от изумления; Скотт же молча смотрел в полном недоумении.

—Вы заперли переднюю дверь?—спросил, наконец, Мат.

Скотт утвердительно кивнул головой и спросил:—А задшою вы заперли?

—Еще бы! Конечно запер!—ответил тот горячо.

Белый Клык покорно прижал уши, но не пытался подойти.

—Мне придется взять его на берег,—сказал Мат и сделал несколько шагов по направлению к Белому Клыку, но тот ускользнул от него. Тогда погонщик погнался за ним, но Белый Клык, скользя между ногами пассажиров, увертываясь и поворачиваясь то сюда, то туда, бегал, уекользая каждый раз, когда Мат делал попытку поймать его.

Но как только заговорил возлюбленный хозяин, Белый Клык тотчас же подошел к нему.

—Кормил его сколько месяцев, а он даже не идет ко мне!..—обиженно пробормотал погонщик.—А вы... вы его накормили только в первый день вашего знакомства с ним. Не понимаю, как это он догадался, что вы его хозяин?

Скотт, гладивший Белого Клыка, вдруг нагнулся и указал на свежие порезы на его морде.

Мат тоже нагнулся и провел рукой по брюху Белого Клыка.

—А про окно-то мы и забыли! Он весь поранен, должно быть он бросился прямо через стекло, черт его возьми!

Но Видон-Скотт уже не слушал. Он быстро обдумывал что-то. Раздался последний свисток Авроры, Провожающие засуетились и- поспешили на берег. Мат снял шарф с шеи и стал обвязывать его вокруг шеи Белого Клыка. Но Скотт схватил его за руку.

—Прощайте, Мат, прощайте старина! А о волке вам не придется писать... Видите ли, я...

—Что?—воскликнул погонщик.—Неужели вы собираетесь?

—Да, именно. Возьмите свой шарф! Теперь я буду писать вам о нем.

Мат остановился на трапе.—Он ни за что не вынесет климата!—крикнул он.—Разве только если вы острижете его, как только начнутся жары.

Трап был подият на палубу, и Лврора отошла от берега. Видон-Скотт замахал на прощание рукой; затем, обернувшись, нагнулся к Белому Клыку, стоявшему возле ыего.

—• Ну, ворчи же, черт тебя возьми! Ворчи!—сказал он, гладя его голову и почесывая его прижатые уши.

Глава 2. В стране Солнца

Белый Клык сошел с парохода в СанъФранциско. Он был поражен. Хотя и бессознательно, но он всегда соединял могущество с представлением о бошестве. Но никогда еще белые люди не казались ему такими удивительными богами, как теперь, когда он шел по грязной мостовой Сан-Франциско. Вместо бревенчатых хишин, по сторонам высились огромные здания. Улицы были полны всевозможными опасностями—повозками, экипашами, автомобилями, огромными лошадьми, тащившими тяжелые клади и чудовищцЫми электрическими трамваями, которые звонили и гудели, угрошая всем встречным, нагиодобие рыси в северных лесах.

Все это было проявлением могущества. За всеми этими необыкновенными вещами стоял человек, управляя всем и вырашая таким образом свою власть над неодушевленным миром. И власть эта было колоссальная, порашающая. Белый Клык был ошеломлен. На него напал страх. Как в то время, когда он был щенком, он почувствовал свое ничтожество, когда впервые явился из леса в деревню Серого Бобра, так и теперь в полном расцвете своих сил, которыми он так гордился, он вдруг почувствовал себя слабым и ничтожным. И сколько здесь было боговъи У него кружилась голова от их беспрерывного движения. Уличный шум совершенно оглушал его. Как никогда раныпе, ои чувствовал теперь абсолютную зависимость от любимого хозяина, за которым он следовал по пятам, не теряя его из вида ни на минуту.

Но Белому Клыку предстояло пробыть в городе весьма недолго, и за это короткое время он произвел на него неизгладимое впечатление страшного, нереального кошмара. На следующее утро хозяин посадил его в багажный вагон среди куч чемоданов и сундуков. Здесь царил преземистый, смуглый бог, шумно кидавший сундуки и чемоданы; он тащил их к двери и складьиваЛ в болыпия кучи,или выбрасывал их в дверь другим богам, которые подхватывали их.

И здесь, в этом багажном аду, Белый Клык был покинут хозяином;так, покрайней мере, он думал, пока не обнюхал багажные мешки, принадлежавшие Скотту. Тогда он принялея их сторожить.

—Хорошо что вы пришли,—проворчал бог багажного вагона, когда чае спустя Видон-

Скотт появился у двери.-—Ваша собака не позволяет мне и пальцем прикоснуться к вещам.

Белый Клык вышел из вагона. Ои был изумлен. Кошмарный город исчез. Вагон казался ему просто комнатой в доме, и, когда он в нее вошел, то город окружал ее со всех сторон. И вдруг город исчез, и его шум больше не оглушал Белого Клыка. Перед ним расстилался веселый, солиечный пейзаж, мирный и спокойный. Но ему некогда было удивляться этой перемене. Он принял ее так же спокойно, как принимап все непонятные проявления могущества богов.

Возле вокзала стоял экипаж. К хозяину поДошли мужчина и Женщииа. Женщина обхватилй. руками шею хозяина—•действие враждебное! В следующий момент Видон-Скотт должен был вырваться из ее объятий и удерживать Белого Клыка, который рычал, как разъяренный демон.

Это ничего, мама,—сказал Скотт,—Он думал, что вы хотите меия обидеть, а этого ои не может допустить. Ничего, ничего, он скоро привыкнет.

—А пока что, мне можно будет ласкать сына только тогда, когда возле него не будет собаки!—сказала она с улыбкой на побледиевшем от страха лице.

Она взглянула на Белого Клыка, который, ощетинивщись рычал и злобно глядел на нее:.

—0, он скоро научится как вести себя, сказал Скотт.

Он стал ласково говорить с Белым Клыком и вскоре совершенно успокоил его; а затем он строго сказал ему:

—Ложись сейчас же! Этому хозяин научил его давно, и Белый Клык тотчас же повиновался, хотя и крайне неохотно.

—Ну теперь подойдите, мама.

Скотт раскрыл свои объятия, ио не спускал глаз с Белого Клыка,

—Лежать!—крикнул он.—Лежать! Белый Клык ощетинился, приподнялся, но затем снова лег и стал наблюдать за повторением враждебного действия. Но ничего дурного из этого не произошло. Его хозяин не пострадал, когда его обнял чужой бог, Затем багажные мешки положили в карету, куда сели чужие боги и его возлюбленный хозяин, и Белый Кльик побежал за каретой, по временам обгоняя лошадей и ощетиниваясь, чтобы они знали, что он здесь и смотрит затем, чтобы ничего не случилось с его богом, которого они так быстро везли.

Через четверть часа карета въехала в каменные ворота, и покатилась по аллее, обсаженной ореховыми деревьями. С каждой стороны расстилались лужайки, на которых были разбросаны там и сям большие, старые развеси- стые дубы. Вдали расстилались выжженные солнцем поля, составлявшия резкий контраст с изумрудом полянок; а позади них возвышались зеленые холмы. На неболыном возвышении стоял дом с многочисленными окнами и с болыпой верандой.

Но у Бел^го Клыка не было возможности все это увидеть, потому что не успела карета въехать в ворота, как на него с негодованием набросилась. светлоглазая, остромордая овчарка. Она стала между ним и каретой, в которой сидел его хозяин, и не подпускала его к ней. Белый Клык без всяких предупреждений ощетинился и бросился к ней. Однако, он так и непрыгнул на нее, а, упершись передними ногами в землю, во время остановился, ибо это была самка, а по закону волков, на самку нельзя было нападать, и Белый Клык совершил бы насилие против своего инстинкта, если бы напал на нее.

Но не так поступила -овчарка. В качестве самки, она не обладала этим инстинктом. С другой стороны, она была не волком, а овчаркой, и ее инстинктивный страх ко всем диким зверям, особенно к волку, был необычайно силен. Белый Клык бьгл для нее волком, потомком хищников, нападавших на стада с тех самых пор, когда овцы впервые были выгнаны человеком на пастбища под охраной ее отдаленных предков. Поэтому, когда Белый Клык не прыгнул на нее, остановившись на пол-пути, она бросилась на него. Он невольно зарычал, когда ее зубы впились в его плечо, но даше не пытался укусить ее. Он попятился назад с сознанием собственного достоинства и старался обойти ее. Он кидался то в одну, то в другую сторону, поворачивая то вправо, то влево. Но все было напрасно. Она все время преграждала ему дорогу.

—Сюда, Колли!—крикнул чушой человек из кареты.

Видон-Скотт засмеялся.—Не беспокойтесь, отец. Это для него цолезно. Белому Клыку надо еще многому научиться, и чем скорее, тем лучше.

Карета катилась, и Колли продолжала загорашивать дорогу Белому Клыку. Он попытался обогнать ее, свернув с дороги и бросивщись прямо через луг. Но она бежалапо внутреннему, меныпему кругу и встречала его своими блестящими, оскаленными зубами. Он повернул назад, чтобы обежать другую поляну, но она снова предупредила его.

Карета, между тем, увозила его хозяина. Белый Клык видел, как оиа исчезла за деревьями. Полошение было критическое. Он попробовал сделать еще новый круг, но овчарка быстро бежала за ним. Тогда он внезапно остановился. Это была его прешняя боевая уловка. Он толкнул овчарку плечом с такой силой, что она не только упала, но покатилась кубарем по земле, н, неемотря на попытки остановиться, она пролетела довольно болыпое расстояние, громко визша от боли, негодования и оскорбленного самолюбия.

Белый Клык, не стал терять времени; он побежал к карете, а овчарка с громким лаем пустилась за ним. Но Белый Клык был теперь впереди, а в быстроте бега, оиа не могла соперничать с ним. Она неслась, как сумасшедшая, напрягая все свои силы, лая и визжа; а Белый Клык бесшумно скользил без всяких усилий, несясь по земле мягко и легко, как тень.

Он догнал карету, когда она только что остановилась у крыльца, и из нее выходил хозяин. Но в этот момент Белый Клык вдруг почувствовал, что на него делается новое нападение. Это была охотничья собака. Белый Клык попытался уклониться от удара, но он бежал так быстро, а собака так неожиданно и стремительно бросилась на него сбоку, что он не удержал равновесия и покатился на землю. Он тотчас же вскочил, и вид его был просто ужасен; прижав уши, смрощив нос и оскалив зубы, он бросился на собаку, чтобы перекусить ей горло, но промахнулся, и зубы его щелкнули по воздуху.

Хозяин уже бежал на выручку, но он был слишком далеко; и только Колли спасла жизнь гончей. Белый Клык не успел прыгнуть во второй раз, когда она прибежала оскорбленная и разъяренная, с разбега, как вихрь, кинулась на Белого Клыка и снова сбила его с ног.

В следующий момент подоспел хозяин и оттащил Белого Клыка, а отец его в это время отозвал других собак.

—Ну и хороший же прием получил бедный волк,—сказал хозяин, успокаивая и гладя Белого Клыка.—За всю свою жизнь он только раз был сбит с ног, а тут его кувырнули два раза в течение несколышх секунд!

Карета отъехала от крыльца, а из дома вышли еще какие-то чужие боги. Одни из них почтительно стояли, но две женщины подошли к его хозяину и повторили враждебное движение, обняв его за шею. Но, повидимому, от этого не произошло ничего дурного, и звуки, которые производили боги, не казались Белому Клыку угрожающими. Эти боги подходили также к Белому Клыку с явным желанием приласкать его, иио он рычанием предупреждал их, что он этого не любит, а хозяин иредупреждал их словами, стараясь в то же время успокоить Белого Клыка.

Гончая, получив приказание: «Дик, ложись!», легла на ступеньки крыльца, цо продолжала ворчать и зорко наблюдать за непрошенным гостем. Овчаркой занялась одна из женщин, обняв ее за шею и лаская ее. Но Колли все время рвалась и визжала и никак не могла успокоиться и примириться с присутствием волка, в полной уверенности, что ее хозяева делают ошибку.

Все боги поднялись по ступенькам и вошли в дом. Белый Клык пошел за хозяином, не отставая от него ни на шаг. Дик, лежавший на крыльце зарычал, и Белый Клык тотчас же ощетинился и тоже зарычал.

—Возьмите Колли в комнату, а эти двое пусть подерутся. Потом они станут друзьями,—сказал отец хозяина.

—Но тогда Белому Клыку можно будет доказать свою дружбу только тем, что он пойдет во главе похоронного шествия,—сказал со смехом хозяин.

Старший Скотт недоверчиво взглянул сначала на Белого Клыка, потом на Дика и, наконец, на свего сына.

—Ты хочешь сказать, что...

Видон кивнул головой.—Вот именно. Дик был бы убит в одну минуту, самое болыпее в две.—И, обратившись к Белому Клыку, он сказал:—Ну, пойдем, волк. Очевидно в доме придется держать именно тебя.

Белый Клык вошел на ступеньки и прошел по террасе, вытянув хвост и весь насторожившись, не спуская глаз с Дика, и в то же время готовый ко всякому неожиданному на- падению нз дома, Но из дома ничего страшного не вышло. Войдя в него, он тщательно осмотрелся, но, не видя ничего подозрительного, успокоился. Тогда со вздохом облегчения он лег у ног своего хозяина, готовый, однако, во всякую минуту вскочит и обороняться.

Дж. Лондон

Глава 3. Владения бога

Белый Клык не только был одарен способностыо приспособляться, но он уше так много путешествовал, что понимал всю необходимость приспособления. Белый Клык быстро освоился с Сиерра-Вистой—так называлось имение судьи Скотта. Никаких серьезных недоразумений с собаками у иего больше не было. Зная обычаи южных богов лучше чем он, они пойяли, что раз его взяли в дом, то этим боги оказывали ему предпочтение. Хотя он был и волк, а присутствие волка было для них новостыо, но боги, очевидно, хотели этого, и они, собаки богов, доляшы были подчиниться.

Дик, после нескольких формальных протестов, совершенно примирился с присутствием Белого Клыка, и, если бы от него зависело, он даже подружился бы с ним. Но Белый Клык не признавал дружбы. Все, что он требовал от собак, это чтобы они оставляли его в покое. Всю свою жизнь он сторонился от собак, и теперь делал то же; заигрывания Дика надоедали ему. Еще на Севере он узнал, что нельзя трогать хозяйских собак. Он помнил это и здесь. Но он так оберегал свое одиночество и так абсолютно игнорировал Дика, что добродушный пес, наконец, оставил его в покое и совершенно перестал замечать его,

Но не то было с Колли. Если она примирилась с ним, потому что такова была воля богов, то это еще не значило, что она должна была оставить его в покое. В ее существе еще жила память о тех бесчисленных преступлениях, которые он и весь его род совершили против ее предков. Нельзя было в один день забыть и о тысячах зарезанных волками овец. Все это заставляло ее мстить ему. Она не могла делать это открыто, в присутствии богов, зато она веячески старалась портить ему шизнь. Между ними стояла вековая вражда, и Колли вовсе не желала, чтобы он об этом забыл.

Поэтому Колли, пользуясь преимуществом своего пола, всячески обишала Белого Клыка, Его инстинкт не позволял ему нападать на нее, но в то же время она была так настойчива, что ее невозможно было игнорировать. Когда она кидалась на него, он подставлял ее зубам свое, покрытое густой шерстыо, плечо и с достоинством уходил. Когда она приставала сдишком настойчиво, то ему приходилось описывать круг, подставляя ей плечо и отворачивая голову, при чем в его глазах появлялось выражение скуки и нетерпения. Иногда, однако, когда она его кусала за задние ноги, ему приходилось убегать, уше не заботясь о сохранении своего достоинства. Но, обыкновенно, он умел сохранять свое достоинство, даше вашность. Он игнорировалъее настолько. насколькоэто было возможно, и поставил себе целью не попадаться ей на глаза. Как только он видел ее издали, или даше только слышал ее приблишение, он тотчас же вставал и уходил.

Но и помимо этого, Белому Клыку пришлось научиться еще многому другому. Жизнь на севере была необыкновенно проста по сравнению с шизнью в Сиерра Висте. Прежде всего, он долшен был познакомиться с семьей хозяина. Он к этому был отчасти подготовлен. Как Мит-Сах и Клу-Куч принадлешали Серому Бобру и делили с ним пищу, теплоту его костра и его одеяло, так и теперь в Сиерра-Висте все домочадцы принадлешали его возлюбленному хозяину.

Но тут была разница и даже весьма значительная. Сиерра-Виста была куда больше палатки Серого Бобра, и народу здесь было гораздо больше. Тут шили судья Скотт и его шена, две сестры хозяина—Бэт и Мэри, его шена Алиса и двое детей—Видон и Мод, малютки четырех и шести лет. Никто не мог объяснить Белому Клыку, какие кровные узы и какое род- ство связывало всех этих людей; да он и не имел никакого понятия о родстве. Тем не менее^ он быстро сообразил, что все они принадлешат его хозяину. Затем, наблюдая при каждой возможности за действиями, разговором и даже интонациями голоса, он мало-по-малу узнал степень близости каждого из них к хозяину и кого он больше любит. Соответственно с этим стал относиться к ним и он. То, что было дорого хозяину, ценил и он, и то, что любил хозяин должно было быть дорого и Белому Клыку и то он должен был охранять, как зеницу ока.

Это относилось, главным образом, к детям. Всю свою жизнь он терпеть не мог детей; он боялся и ненавидел их руки, ибо узнал как они жестоки, еще когда жил в индейскойдеревне. Когда Видон и Мод в первый раз приблизились к нему, он зарычал и злобно сверкнул глазами. Хозяин прикрикнул на него и даже ткнул его кулаком, и только тогда он позволил им поласкать себя, хотя он ие переставал ворчать, когда они гладили его своими маленькими ручками, причем в его ворчании не было никаких ласковых нот. Впоследствии он понял, что эти дети имеют болыпую ценность в глазах хозяина, и тогда уже не нужно было ни кричать на него, ни толкать для того, чтобы он повволил им ласкать себя.

Но Белый Клык никогда не был экспанси- вен. Он уступал детям хозяина и честно терпел, когда они играли с ним. Когда же терпения больше не хватало, он вставал и решительно уходил бт них. С течением времени он даже полюбил их; но все же проявлял это очень сдержанно. Он не вставал и не бежал к ним навстречу, но и не уходил, а наоборот ждал, когда видел, что они подходят к нему. А еще позже было замечено, что в его глазах появлялось удовольствие, когда они подходили к немуи и сожаление, когда они его покидали для других забав.

Но все это развивалось постепенно, и для этого понадобилось много времени. После детей, он болыпе всего любил судыо Скотта, вероятно, по двум причинам. Во-первых, старика, повидимому, очень ценил хозяин, а во-вторых, он тоже был очень сдержан. Белый Клык любил лежать у его ног на широкой веранде, когда тот читал газету, лишь изредка награждая Белого Клыка словом или взглядом. Но так было только в отсутствии хозяина. В присутствии же его, для Белого Клыка никто не существовал.

Белый Клык позволял всем членам семьи ласкать его, но он ни к одному из них не относился так, как к хозяицу. Никакие ласки их ие могли вызвать у него любовного ворчания, и как они не старались, они не могли убедить его прижаться к ним головой. Это выражение любви, преданности и полнейшого доверия он берег только для хозяина.

Белый Клык так же скоро выучился различать членов семьи от слуг. Последние боялись его, и он воздершивался от иападений на них только потому, что, как членов семьи, так и их, считал собственниками хозяина. Между ними и Белым Клыком существовали нейтральные отношения, и только. Они варили для хозяина пищу, мыли посуду и делали еще многое другое, словом делали то, что делал для него Мат в Клондайке. Просто, они являлись составною частыо хозяйского дома.

Но вне дома Белому Клыку было еще труднее разбираться. Владения хозяина были обширны и многообразны, но границы у них все же были. За ними существовала общая собственность богов—дороги и улицы. Затем существовали еще частные владения, огороженные заборами. Все это управлялось мириадами законов и требовало соответственного поведения, но так как он не знал языка богов, то ему пришлось научитьея всему этому на опыте. Он дей^ствовал, повинуясь своим естественным побуждениям до тех пор, пока они не заставляли его нар.ущить закон. Но после нескольких нарушений, он узнавал закон и потом уше соблюдал его.

Но самое болыпое значение в его воспитании имел окрик хозяина и тумаки, которыми он иногда наделял его. Удар хозяина оскорблял его болыпе, чем вее побои Серого Бобра. Те побои причиняли боль только телу, дух же его оетавалея свободным и непобедимым. Ио удар Скотта был всегда слишком легок, чтобы причинить боль телу, однако, он задевал его глубше, так как был проявлением неудовольствия со стороны хозяина, и вся душа Белого Клыка ешилась от этого удара.

Вообще, к удару хозяин прибегал очень редко, обыкновенно же Белый Клык слушался его голоса, и по голосу же узнавал, хорошо ли он поступил или дурно, и этим руководился в своих поступках. Это был компас, с помощью которого он узнавал, как нуншо вести себя в новой стране, при новых условиях шизни.

На севере единственным домашним животным была собака. Все остальные животные были дикими, и если не были опасны, то представляли собою для каждой собаки законную добычу. Всю свою шизнь Белый Клык ловил шивых существ на пищу, и ему в голову не приходило, что на юге могло быть иначе. Но вскоре ему пришлось переменить взгляды в этом отношении. Бродя рано утром вокруг дома, он наскочил на курицу, убешавшую из курятника. Естественно, что первым побуждением Белого Клыка было броситься на нее и съесть. Скачек, щелканье зубов, испуганный писк, и отвашная птица была схвачена и съедена. Это была откорм- ленная, ширная и очень вкусная птица, и Белый Клык, облизываясь, решил, что такая пища очень недурна.

В тот же день ему опять удалось наткнуться на другую курицу. Это было возле конюшни, и один из конюхов побешал к ней на помощь, но не зная Белого Клыка, он захватил с собою только легкий хлыст. После первого удара хлыстом, Белый Клык оставил курицу и бросился на человека. Дубина еще могла бы остановить его, но никак не хлыст. Молча и бесстрашно он бросился на конюха, стараясь схватить его за горло. Конюх закричал, выпустил хлыст и закрыл горло руками. В результате его рука была прокушена до кости.

Он страшно испугался. Его не столько напугала свирепость Белого Клыка, сколько безмолвность и внезапность нападения. Все еще защищая горло руками, он кииулся обратио в конюшню и ему пришлось бы плохо, если бы на выручку не подоспела Колли. Как раньше она спасла шизнь Дику, так теперь она спасла конюха. Она яростно бросилась на Белого Клыка. Значит она не ошиблась; она знала лучше, чем боги, что это настоящий хищник, и вот теперь он проявил себя!

Конюх убешал в конюшню, а Белый Клык стал отступать перед острыми зубами Колли, подставляя им плечо. Но Колли не отставала, к-ак это бывало прежде, а станиэвилась все воз- бужденнее и злее, пока, наконец, Белый Клык, забыв собственное достоинство, не убежал от нее прямо в поле.

—Он научится не трогать кур,—сказал хозяин.—Но для этого надо, чтобы я поймал его на месте преступления.

Дня два спустя, такой случай представился; но при этом Белый Клык совершил такое крупное преступление, какого хозяии не ожидал. Белый Клык тщательно наблюдал за курятником и изучил привычки кур. Ночыо, после того как они пошли на насест, он взобрался на кучу недавно сложенных досок, оттуда пробрался на крышу курятника, откуда уже спрыгнул внутрь курятника, где и началась настоящая бойня.

Утром, когда хозяин вышел на веранду, ему бросились в глаза пятьдесят белых лекгорнских куриц, положенных в ряд конюхом. Он даже свистнул, сперва от изумления, а затем от восхищения. Здесь же был и Белый Клык, но в его взгляде не было никаких признаков стыда, или сознания вины. Он держался гордо, как будто совершил чрезвычайно похвальное дело. Губы хозяина невольно сжались при мысли о предстоявшей ему неприятной задаче. Но он резко стал выговаривать этому бессознательному преступнику; затем, указывая на убитых кур, он несколько раз сильно ударил его.

Белый Клык никогда больше не делал набегов на курятник; он понял, что это противозаконно. Хозяин взял его с собой на птичий двор. Когда Белый Клык видел живую птигу, прогуливавшуюся под самым его носом, им естественно овладевало желание схватить ее. Ои поддавался этому желанию, но его останавливал окрик хозяина. Они целых полчаса ходили по птичьему двору. Таким образом, Белый Клык узнал закон и научился игнорировать существование кур.

—Раз он повадился убивать кур, его уж нельзя будет от этого отучить,—сказал судья Скотт, печально качая головой, когда сын рассказал ему о проделке Белого Клыка..

Но Видон Скотт не соглашался с отцом.—Знаете, что я сделаю?—сказал он наконец несколько вызывающе:—Я запру сегодня на весь день Белого Клыка в курятнике.

—Но подумай о курах!—возразил судья.—И кроме того,—продолжал ъш,—за каждую курицу, которую он убьет, я заплачу вам доллар.

—Но ты должен и папу заставить заплатить штраф, если он проиграет,—вмешалась Бэт.

Ее поддержала сестра, и все сидящие за столом одобрили это предложение. Судья Скотт кивнул головой в знак согласия.

—Хорошо.—Видон Скотт на минуту задумался.—Если к концу дня Белый Клык не тронет ни одной курицы, то за каждые десять минут, проведенные им в курятнике, вы должны сказать ему серьезно и спокойно, так, как вы произносите приговор в суде: «Белый Клык, ты умнее, чем я думал».

Спрятавшись всюду, где было возможно, вся семья собиралась увидеть целое представление, но всем пришлось разочароваться. Как только Белого Клыка заперли на птичьем дворе, он лег и заснул. Только однажды он встал и пошел напиться воды. Кур он совершенно не замечал. В четыре часа пополудни, он с разбегу вскочил на крышу курятника, и, спрыгнув на другую сторону, важно направился к дому. Он заучил закон твердо. А на веранде, в присутствии восхищенной семьи, судья Скотт, поместившись прямо против Белого Клыка, сказал медленно и торжественно шестнадцать раз подряд. «Белый Клык, ты умнее, чем я думал».

Но многочисленность законов очень смущала Белого Клыка и он часто попадал впросак. Ему пришлось узнать также, что нельзя трогать даже тех кур, которые принадлежат чужим богам. И не только кур, нельзя было прогнать даже кошек, кроликов и индеек. На первых порах, когда он нач&л узнавать этот закон, ему казалось, что он не должен трогать вообще ни одно живое существо. В поле, когда куропатка вылетала у него из под ног, он ее не трогал. Насторожившись и сгорая от желания, он все-таки побеждал свой инстинкт и не гнался за птицей, чтобы оставаться послушиым воле богов. Но однажды, в том же поле, он увидел, как Дик погнался за диким кроликом, Хозяин это видел, но не помещал Дику. Наоборот, он стал додзадаривать и Белого Клыка принять участие в погоне. Таким образом, Белый Клык узнал, что на диких кроликах не лешит запрещение. Тогда он уразумел закон во всей его полноте: между ним и домашними животными не долшно быть враждебных действий. Если друшба невозможна, то иэдо относиться к ним равнодушно. Но другие животные—белки, куропатки и кролики—были дикими, не подчинялись человеку. и они являлись законной добычей собак. Боги охраняли только ручных животных и ссориться с ними не позволяется. Боги имели над ними право шизни и смерти и ревниво оберегали эту свою власть.

После простой жизни севера, жизнь долины Санта-Клара казалась чрезвычайно слошной. Главное, что требовалось цивилизацией—это сдершаниость, уменье подавлять свои инстинкты. Жизнь представлялэсь в тысяче видах, и Белый Клык долшен был считаться со всеми ними. Так, например, когда ему приходилось бежать за каретой в город Сан Джозе, или гулять по улицам, когда карета останавливалась, то жизнь неслэсь мимф него широким, разнообразным потоком, постоянно возбуждая его чувства и ежеминутно требуя от него быстрого приспособления, для чего почти всегда требовалось подавлять свои инстинкты.

Тут были мясные лавки, где висело мясо, которое так легко можно было достать. Но этого мяса нельзя было трогать. В домах, посещаемых хозяином, были кошки, которых нужно было оставлять в покое, и, кроме того, всюду были собаки, которые рычали на него и на которых нельзя было нападать. В довершение всего, по тротуарам пило бесчисленное количество людей, внимание которых он привлекал. Они останавливались, смотрели на него, указывали на него друг другу, говорили о нем и, что было хуше всего, гладили его. И он должен был сносить все эти опасные прикосновения чуших рук! Он, однако, научился это сносить; он даше потерял свою неловкость и научился с достоинством и снисходителыю принимать все любезности, оказываемые ему чужими богами. Но в нем чувствовалось нечто, что не допускало большой фамильярности. Люди гладили его по голове, сами удивляясь своей смелости.

Все это давалось нелегко Белому Клыку. Бегая за каретой на окраинах Сан Джозе, он встречался с мальчишками, которые всегда бросали в него камнями. ИТо он знал, что нельзя за ними погнаться и наказать их. Здесь ему при- ходилось подавлять даше инстинкт самосохранения, и он подавлял его, ибо он становился ручным и вполне достойным цивилизованной страны.

Однако, Белому Клыку это не особенно нравилось. У него не было отвлеченных представлений о справедливости, но он чувствовал, что было чрезвычайно несправедливо запрещать ему защищаться от мальчишек, бросающих в него камнями. Он забывал, что, отдаваясь богам, он мог расчитывать на их покровительство. Но однажды хозяин выскочил из кареты с хлыстом в руке и задал мальчишкам хорошую трепку. После этого они уже не бросали камней, и Белый Клык, поняв это, вполне удовлетворился.

С ним случился еще такого рода эпизод. По дороге в город, на перекрестке возле трактира неизменно торчали три собаки, которые усвоили привычку бросаться на Белого Клыка каждый раз, когда он проходил мимо. Зная его убийственный метод борьбы, хозяин неустанно учил Белого Клыка не драться с собаками. Белый Клык твердо запомнил этот урок, и теперь ему было чрезвычайно мучительно проходить мимо этого салуна; он обыкновенно рычанием удерживал этих трех собак на приличном расстоянии; но они бежали за ним, лая на него, задевая и всячески оскорбляя его. Это продолжалось некоторое время. Люди, сидев- шие в трактире, даше науськивали его врагов. Однажды они открыто натравили на него собак. Хозяин остановил экипаш.

—Возьми их,—сказал он Белому Клыку. Но Белый Клык не верил своим ушам. Он взглянул на хозяина, потом на собак, затем еще раз серьезно и водросительно взглянул на хозяина. Но хозяин кивнул головой.—Возьми их, старина! Съешь их! Белый Клык больше не колебался; он повернулся и молча бросился на своих врагов. Все трое кинулись на него. Послышалось страшное рычанье, щелканье зубов, и все тела смешались в одну кучу. Поднявшаяся при этом пыль мешала видеть борьбу. Но через две минуты две собаки в предсмертных судорогах валялись в пыли, а третья спасалась бегством. Она перескочила забор и лобежала через поле. Белый Клык погнался за ней своей быстрой, бесшумной волчьей поступью, догнал и убил.

Этим тройным убийством окончились его недоразумения с собаками. Об его победе распространился слух по всей долине, и люди стали сами заботиться о том, чтобы их собаки не нападали на Бдевого Волка.

Глава 4. Голос пола

Месяцы шли за месяцами. На юге было много пищи и не было работы, и Белый Клык толстел и благоденствовал, Юг для него был не только югом по географическому местоположению, но и жизнь его бьила действительно благодатной, какой она и должна быть на юге. Доброта и ласка людей сияла над ним, как солнце, и он расцвел, как цветок, посаженный в хорошую почву.

Однако, он все же сильно отличался • от других собак; хотя он знал все законы даже лучшё собак, не знавших другой жизни, и соблюдал эти законы пунктуально, но в нем все же чувствовалась скрьитая кровожадиость, чувствовалось, что в нем волк только дремал.

Он никогда не дружился с другими собаками. Как и раньше, он жил совершенно одиноко. В ъ детстве, преследования Лип-Липа и своры щенков, а затем ж и з р ь с Красавцем Смитом, когда он был призовым борцом, вселила в него отвращение к собакам. Когда естественное влечение его природы было таким образом искашено, он отвернулся от своей породы и стал льнуть к людям.

Кроме того, все юшные собаки смотрели на него подозрительно. Он возбуждал в них инстинктивный страх, страх перед хищным зверем, и они всегда встречали его рычанием и ненавистыо. Он же, с другой стороны, знал что пускать с ними в ход зубы совершенно излишне. Достаточно было зарычать и обнашить клыки, чтобы заставить их отступить.

Но в шизни Белого Клыка был тяжелый крест в лице Колли. Она не давала ему ни минуты покоя, и не так была послушна закону, как ои. Тщетно хозяин старался помирить ее с Белым Клыком. Все усилия его были напрасны. В ушах Белого Клыка всегда звенело ее резкое нервное рычание. Она не могла ему простить убийства кур и продолжала верить в его дурные намерения. Она всегда думала, что он что нибудь замышляет и, соответственно с этим, относилась к нему. Она отравляла ему существованиеи, какъполицейский, ходила за ним по пятам; стоило ему взглянуть на голубя, или на курицу, как она поднимала неистовый лай и яростно бросалэсь на него. В таких случаях Белый Клык обыкловенно ложился и, полошив голову на вытянутые лапы, делал вид, что

оии спит. Только тогда она умолкала.

За исключением Колли, все остальное шло хорошо в яшзни Белого Клыка. Он изучил зэкон и научился подавлять свои инстинкты, Он «тал степенным, спокойным и философски снисходительным. Вокруг него болыпе не было враждебной обстановки. Опасность, страдания и «мерть не глядели на него из-з? каждого куста. Мало-по-малу, неизвестное со всем его страхом п вечной угрозой отошло в область прошлого. Жизиь была легка. Она текла гладко, и в ней не было ни врагов, ни ушасов.

Ему иедоставало снега, хотя он и не созна-* вал этого. Еслибы он умел думать, он бы «кгзал, что лето слишком продолшительно; когда бывало слишком шарко, его тянуло на север. Но он этого не сознавалъ3и его тяготение к северу вырашалось только в том, что он пногда становился беспокоен и не мог найти себе места, сам не понимая, в чем дело.

Белый Клык всегда был сдершан; помимо привычки пришиматься головой к хозяину и помимо ласковой ноты в ворчании, у него не было способов вырашать свою любовь. Но вот однажды он изобрел еще один способ. Он всегда был чувствителен к смеху богов: смех всегда приводил его в бешенство, но когда возлюбленный хозяин добродушно смеялся над ним, он не знал, как ему быть. Он чувствовал, как в нем поднимается прешний гнев, но с этим гневом боролэсь его любовь. Ои не мог сердиться, однако ему нушно было что-нибудь дедать. Сначала он напускал на себя важность, но хозяин продолжал еще пуще смеяться. В конце концов Белый Клык не выдержал. Его челюсти слегка разжались, губы приподнялись и странное выражение, похожее на улыбку, появилось в его глазах. Он научился смеяться.

Таким же образом он научился шутливо возиться с хозяином, позволяя, чтобы его кувыркали, катали по полу и проделывали над ним всяческие шутки. В ответ, на это, он изображал гнев—ощетинивал шерсть, свирепо рычал и щелкал зубами. Но он никогда не забывался. Все эти щелкания зубов были повоздуху. В конце такой возни, после ударов и тумаков с одной стороны и рычания и щелкания зубов с другой, они вдруг отскакивали и смотрели друг на друга. И затем, точна солнце являлось из-за туч, и они, глядя друг на друга,.начинали смеяться. Кончалось это тем, что хозяин обнимал за шею Белого Клыка, а тот в ответ начинал ворчать свою любовную песню.

Но больше никто не мог играть и возиться с Белым Клыком. Он никому не позволял этого, и на все подобные попытки он так рычал и ерошил шерсть, что у всех отпадала охота трогать его. Если он позволял своему хозяину такие вольности, то это еще не значило, что он вообще цохож на обыкновенную собаку, расточающую свою любовь направо и налево и готовую игр?ть с первым встречным. Он любил только одного человека и не хотел умалять достоинство своей любви.

Хозяин часто ездил верхом, и сопровождать его в этих прогулках было главной обязанностью Белого Клыка. На Севере он мог доказать свою преданность, работая; но на Юге собаки не возили саней и не носили на себе тяжестей. Поэтому Белый Клык доказывал свою преданность новым способом—бегая за лошадью хозяина. Он мог бежать целый день, и самые длинные прогулки не утомляли его. Он бежал евоей скользящей, бесщумной, волчьей поступью, легкой и неутомимой, и, сделав пятьдесят миль, он все так же весело держался впереди лошади.

В связи с верховой ездой, Белый Клык проявил еще одну свою способность, причем замечательно то, что он проявил ее только дважды в жизни. Первый раз это случилось тогда, когда хозяин учил свою горячую, кровную лошадь подходить к воротам, чтобы *ездок мог открыть и закрыть их, оставаясь на седле. Несколько раз он направлял лошадь к воротам, чтобы закрыть их, и каждый раз она пугалась и становилась на дыбы. С каждой минутой она все больше нервничала и возмущалась. Когда она становилась на дыбы, хозяин пришпоривал ее и тогда она опускала передние ноги на землю, но зато принималась брыкать задними ногами. Белый Клык следил за этим представлением с возрастающей тревогой и, наконед, не выдершав, бросился к лошади и свирепо залаял.

Хотя он после этого часто пробовал лаять, подзадарйваемый хозяином, но ему удалось сделать это еще только один раз, и то не в присутствии хозяина. Поводом к этому послужила бешеная скачка его хозяина по полю верхом, во время которой из кустов внезапно выскочил заяц. Лошадь испугалась, упала, и хозяин получил перелом ноги. Белый Клык в ярости бросился к горлу лошади, но хозяин остановил его.

—Домойи Иди_ домой!—приказал хозяин, когда удостоверился, что нога сломана.

Белому Клыку не хотелось оставлять его. Хозяин хотел написать записку, но у него не оказалось ни карандаша, ни бумаги. Тогда он опять приказал Белому Клыку итти домой.

Белый Клык жалобно посмотрел на него и пошел, но затем вернулся, жалобно повизгивая. Хозяин заговорил с ним мягко, но серьезно, и Белый Клык насторожил уши и слушал, делая усилие понять, что ему говорят-

—Ничего, старина,—говорил хозяин;—ты только беги домой и скажи им, что со мной случилось несчастье. Беги домой, волк! ДомойИ

Белый Клык знал, что означает «домой»; и хотя не цонял остальных слов хозяина, все- таки знал, что хозяин хочет, чтобы он шел домой. Тогда он повернулся и неохотно побежал. Затем нерешительно остановился и обернулся.

—Домой!—резко приказал хозяин, и на этот раз он повиновался.

Вся семья была на веранде, когда прибежал Белый Клы^ъ запыхавшийся и весь в пыли.

—Видон вернулся,—заявила мать. Дети с радостным криком бросились навстречу Белому Клыку, но он обошел их и побежал на веранду; они поймали его, но он зарычал и попробовал оттолкнуть их. Мать их с безяокойством взглянула на них.

—Признаюсь, что мне становится не по себе, когда дети к нему подходят. Я боюсь, чтобы он когда-нибудь на них не бросился...

Свирепо зарычав, Белый Клык выскочил из угла, куда они его загнали, повалив при этом и мальчика и девочку. Мать их подозвала к себе и стала утешать, советуя не приставать к Белому Клыку.

—Волк всегда останется волком,—сказал судья Скотт.—Доверять ему не следует.

—Но он не совсем волк,—вступил?сь за Белого Клыка Бэт, защищая любимца брата в его отсутствии.

—Это Видон только так говорит,—возразил судья.—Он только предполагает, что в Белом Клыке есть собачья кровь; но он сам не знает этого наверное. Но что касается наружности...

Он не докончил фразы. Белый Клык стал перед ним, свирепо зарычав.

—Пошель вон! Ложись!—приказал судья Скотт.

Тогда Белый Клык подбежал к жене хозяина. Она вскрикнула от ужаса, когда он схватил в зубы ее платье, разорвав при этом материю. Все обратили внимание на необычное поведение собаки. Он перестал рычать и стоял среди них, подняв голову и глядя им в глаза. Его горло судорожно сжималось, но не издавало ни одного звука, и он всем телом делал судорожные движения, чтобы выразить что-то. Но ничего не выходило.

—Я надеюсь, что он не взбесился,—сказала мать Видона.—Я говорила Видону, что боюсь, что теплый климат будет вреден этому северному зверю.

—Мне кажется, как будто он пытается что-то сказать...—сказала Бэт.

В этот момент Белый Клык, наконец, выразил свои чувства, разразившись вдруг громким лаем.

—Что-то случилось с Видоном,—без колебания сказала его жена.

Все разом вскочили, и Белый Клык сбежал со ступенек крыльца, оборачиваясь, чтобы удостовериться, что они идут за ним.

Итак, он залаял во второй и в поспедний раз в жизни, и его поняли.

После этого случая, жители Сиерра Висты стали относиться еще ласковее к Белому Клыку; даже конюх, которому он прокусил руку, соглашался, что он удивительно умная собака, хотя он и волк. Судья Скотт все еще держался прежнего мнения и доказывал это всем и каждому, приводя примеры, которые он собирал из всех энциклопедий.

Дни шли за днями, обливая солнечным светом долину Санта Клара. Но когда они стали короче и началась вторая для Белого Клыка зпма на Юге, он сделал странное открытие. Зубы Колли стали менее остры. Она теперь игриво щипала его, так что он, в сущности. не чувствовал никакой боли. Он забыл, что прежде она отравляла ему жизнь. И когда она весело прыгала вокруг него, то он важно отвечал ей тем же, стараясь быть игривым, но эти попытки делали его только смешным и неловким.

Однажды она завела его далеко в лес. Это было после обеда, когда хозяин собирался ехать верхом, и Белый Клык знал это. У дверей стояла оседланнал лошадь. Белый Клык колебался. Но его охватило чувство более сильное, чем послушание, чувство сильнее всех привычек, сильнее даже любви к хозяину и его склонности к одиночеству. И когда в этот мо- мент нерешительностн Колли ущипнула его и побежала, он повернулся и побешал за ней. В тот день хозяин ездил один, а в лесу рядом бежали Белый Клык и Колли, как когда-то, много лет тому назад, в безмолвных лесах севера бежала его мать Кич с старым Одноглазым.

Глава 5. Дремлющий волк

Как раз в это время газеты были полны описанием смелого побега одного заключенного из Сан-Квентинской каторжной тюрьмьи. Это был отчаяниый преступник. Он родился неудачником, а общество нисколько не сделало его лучше, позаботившись об его воспитании. У общества тяжелая рука, и разительным примером этого служил этот человек. Это был зверь; правда, зверь в образе человека, но тем не менее зверь страшный, кровожадный. В Сан-Квентинской тюрьме он оказался неисправимым. Наказания не могли сломить его. Он мог умереть, борясь до последнего вздоха, но он не мог жить в положении побежденного. Чем отчаяннее он боролся, тем суровее общество поступало с ним. Но суровость эта только еще больше озлобляла его. Горячечная рубашка, голодовка и побои не годились, как средства исправления для Джима Холла. Но с ним только так й обращались, начиная с его детства в трущобах Сан-Франциско, когда он был еще мягкой глиной, готовой принять в руках общества какую угодно форму.

Когда Джим Холл отбывал в тюрьме третий срок наказания, он столкнулся с тюремным надзирателем, который был почти такой же зверь, как и он. Надзиратель дурно с ним обращался, клеветал на него начальству, был к нему очень несправедлив и вообще всячески его преследовал. Разница между ними была та, что надзиратель носил с собой связку ключей л револьвер, а у Джима Холла.были только его руки и зубы. Но однажды он бросился на надзирателя и схватил его зубами за горло, как настоящий хищный зверь.

После этого Джима посадили в отделение для неисправимых преступников. Там он прожил три года. Камера, в которой он помещался, была вся окована железом. Потолок, стены и пол, все было из железа. Он никогда не выходил из этой камеры и никогда не видел ни неба, ни солнца. День был для него сумерками, а. ноч—черным безмолвием. Он был заживо погребен в железной могиле. Он не видел человеческого лица и не произносил ни слова. Когда ему подавали пищу, он рычал, как дикий зверь. Он ненавидел весь мир-. Иногда он целые дни и ночи напролет кричал, изливая свою злобу на мир; а иногда он целыми неделями имесяцами не произносил ни звука, глуша свою душу в мрачном молчании. Он был чудовищен, он был коиимаром.

И вот, однажды ночью он бежал. Тюремщикн говорили, что это невозможно; но тем не менее, его камера была пуста, и на ее пороге лежало тело убитого надзиратёля. Тела двух других надзирателей указывали направление его бегства к стене тюрьмы. Он их задушил руками во избежание шума.

Он вооружился оружием, которое снял с убитых надзирателей. Представляя собою, таким образом, живой арсенал, он бежал в горы, преследуемый быстро съорганизованной погоней. Его голова была оценена в крупную сумму, поэтому жадные фермеры охотились на него с ружьями. Его кровью можно было выкупить заложенную ферму, или послать сына в университет. Горожане тоже взялись за оружие и отправились в погоню за ним. Свора ищеек следовала по его кровавым следам, а блюстители порядка—ищейки закона и его оплаченные бойцы—с помощыо телефона, телеграфа и специальных поездов день и ночь преследовали его по пятам.

Иногда они сталкивались с ним и дрались, как герои, или, наоборот, опрометчиво бежали от него, перепрыгивая через игзороди из колючей проволоки, к великому восторгу людей, читавших отчеты об этом за утренним завтраком. После таких столкновений, убитых и ранеиых отправляли на повозке в город, а на их мЕсто являлись другие любители охоты на человека.

Но вдруг Джим Холл исчез. Ищейки напрасно искали его потерянные следы. Безобидных фермеров останавливали в отдаленных долинах вооруженные люди и заставляли их удостоверять их личность, а тело Джима Холла было найдено во множестве мест людьми, жаждавшими получить кровавые деньги.

В Сиерра Висте газеты читались скорее с беспокойством, чем с любопытством. Женщины трусили. Судья Скотт подсмеивался над ними; но совершенно напрасно, потому что в последние дни своей службы ему как раз прищлось судить Джима Холла и произнести над ним приговор. И Д?ким Холл открыто заявил, что настанет день, когда он отомстит судье.

И Джим Холл на этот раз был прав. Он не был виноват в том преступлении, за которое его приговорили. Это был случай, который на языке воров и полиции назывался «прокатить по рельсам в тюрьму». Джима Холла прокатили по рельсам по подозрению, за преступление, которое он не совершил. Но, на основании двух предыдущих преступлений, судья Скотт приговорил его к пятидесяти годам каторги. Судья Скотт не мог знать всего, и он не подозревал, что играет в руку полицейской интриге, что свидетели были подставные; и что Джим Холл был неповинен в том преступлении, в котором его обвиняли.

Но Джим Холл, с другой стороны, не знал, что судья Скотт был непосвящен во все это дело. Джим Холл думал, что судья все это знает и что он, заодно с полицией, совершил эту чудовищную несправедливость. И вот, когда судья Скотт приговорил его к пятидесяти годам каторги, то Джим Холл, ненавидя всех, кто был тому виной, встал и начал так бушевать, что потребовалось полдюжины полисмэнов, чтоб усадить его на место. Для него судья Скотт был олицетворением несправедливости, поэтому на него обрушился весь его гнев и все его угрозы мести. Затем Джим Холл ложился в свою живую могилу... и наконец бежал из нее.

Обо всем этоме Белый Клык решительно ничего не знал. Н ) между ним и Алисой, женой хозяина, существовала маленькая тайна. Каждый вечер, когда все в Сиерра-Висте ложились спать, она вставала с постели и впускала Белого Клыка в большую переднюю. Так как Белый Клык не был комнатной собакой, то ему спать в доме не позволялось; поэтому рано утром, когда все еще спали, она выпускала его обратно на двор.

Однажды ночыо, когда все в доме спали, Белый Клык проснулся, но продолжал спокойно лежать. Но, потянув воздух, он тотчас же почуял присутствие какого-то чужого бога, и до его слуха в то же время донесся шум производимый этим богом. Белый Клык не поднял крика; это не было в его привычках. Чужой бог шел необыкновенно бесшумно, но еще бесшумнее шел за ним Белый Клык, ибо на нем не было платья, которое как никак шуршит. Он следовал сзади, как тень. В лесу, охотясь за робкой дичью, он вполне оценил все преимущества внезапности нападения.

Чужой бог остановился на мгновение у самой лестницы и стал прислушиваться; и Белый Клык тоже замер на месте, следя за своей жертвой. Эта лестница вела в комнату возлюбленного хозяина и прочих дорогих для него существ. Белый Клык ощетинился, но продолдолжал выжидать. Чужой бог занес ногу на первую ступеньку и стал подниматься.

Тогда Белый Клык бросился на него. Он бросился без всякого предупреждения, не зарычав и не издав ни малейшого звука. Он просто прыгнул в воздух и очутился на спине чужого бога. Опираясь передними лапами на плечи человека, он в то же время вцепился аубами в его затылок. Белый бог опрокинулся на спину и они вместе покатились на пол. Белый Клык тотчас же отскочил, но, когда человек попробовал подняться, он снова кинулся на него.

Все обитатели Сьерра-Висты в ужасе проснулись. Снизу доносился такой шум, как будто там дрались десятка два людей. Послышались револьверные выстрелы; раздался раздирающий душу крик человека, затем страшное рычание и, наконец, звон разбитых стекол и треск разбиваемой мебели.

Но вскоре шум утих. Борьба продолжалась не более трех минут; испуганная семья собралась на верхней площадке лестницы. Снизу, как из темной пропасти, долетали булькающие звуки, как будто пузырьки воздуха, поднимаясь из воды, лопалисьна ее поверхности; иногда эти звуки переходили в свист, Затем все быстро утихло и из темноты доносилось только тяжелое дыхание какого-то существа, которое с трудом втягивало в себя воздух.

Видон Скотт нажал кнопку, и лестница и нижняя зала залились волной света. Затем он и судья Скотт с револьверами в руках осторожно сп.устились вниз. Но в осторожности уже не было надобности. Белый Клык уже сделал свое дело. Среди поломаной и опрокинутой мебели, закрыв лицо рукой, лежал человек. Видон Скотт наклонился над ним, отвел руку и повернул лицо человека к свету. Огромная рана на горле объясняла, каким образом оц был убит.

—Это Джим Холл!—сказал судья Скотт, и отец с сыном многозначительно переглянулись.

Затем они подошли к Белому Кльику. Он тоже лежал на боку. Его глаза были закрыты,

Дж. Лондон. 20 и веки только слегка приподнялись, когда хозяин наклонился над ним, и хвост слегка зашевелился. Видон Скотт погладил его, и из горла Белого Клыка едва слышно вырвалось обычное ласковое ворчание; но оно почти тотчас же замолкло, глаза его закрылись, и все тело судорожно вытянулось на полу.

—Кончается, бедняга...—проговорил хозяин.

—Ну это мы еще увидим,—ответил судья, направляясь к телефону.

—Откровенно говоря, у него на выздоровление один щанс на тысячу,—проговорил хирург после того, как провозился часа полтора над Белым Клыком.

Уше занималас заря, и электрический свет тускнел. За исключением детей, вся семья собралась, чтобы выслушать хирурга.

—У него сломана задняя лапа,—продолжал он,—сломаны три ребра, из которых одно проткнуло легкое, и весьма возможно, что есть и внутренние повреждения. Очевидно на него вскочили ногами. Кроме того, у него три огнестрельные раны. Сказать, что у неиго один шанс на тысячу очень оптимистично. Вернее одйн шанс на десять тысяч.

—Но он не долшен терять этого шанса!—воскликнул судья Скотт.—Я вас прошу не стесняться расходами. исследуйте его рентгеновскими лучами; вообще делайте все, что нушно.

Видон, телеграфируй тотчас же в Сан-Франциско доктору Никольсу. Это не значит, доктор, что я не доверяю вам, но вы понимаете—для него должно быть сделано решительно все, что возможно.

Хирург снисходительно улыбнулся.—Конечно, я понимаю. Он заслуживает, чтобы для него было сделано все, что можно. За ним нужно ухаживать, как за человеком, как за больным ребенком. Не забудьте следить за температурой. Я снова приду в десять часов.

За Белым Клыком был прекрасный уход. Ко'гда судья Скотт предложил нанять сиделку, то его дочери с негодованием црергли это предложение и взяли на себя эту роль. И Белый Клык завоевал тот единственный шанс из десяти тысяч, о котором говорил хирург.

Последнего нельзя было строго судить за ошибку. Всю свою жизнь он имел дело лишь с людьми, изнеженными цивилизацией, с потомками таких же изнеженных покол-ьний. В сравнении с Белым Клыком, они были хрупкие, вялые и слабо цеплялись за' жизнь. А Белый Клык прямо пришел из леса, где слабые погибают рано, и где условия жизни до крайности суровы. Ни в его отце, ни в его матери не было никаких слабостей, как не было их и в их предках. Белый Клык унаследовал от них железное сложение и несбыкновенную жизненность; и цеплялся за жизнь всем своим существом физическим и духовным, с той цепкостыо, которой отличались когда-то все живые существа.

Прикованный к своему лошу, лишенный возможности двигаться благодаря гипсовым повязкам и бинтам, Белый Клык влачил самое жалкое существование в продолжение многих недель. Он почти беспрерывно спал и видел бесконечные сны. Перед его умственным взором проносились бесчисленные картины из жизни на Севере. Все прошлое вновь ожило. Он снова жил в пещере с Кич; снова, дрожа, подползал к ногам Серого Бобра с изъявлением покорности и снова убегал, спасаясь от Лип-Липа и стаи щенят...

Ему казалось, что он опять охотится один в молчаливом лесу, во время долгих месяцев голодовки, и снова бежит впереди потяга собак и слышит свист бича в руках МитъСаха и Серого Бобра, и их голоса, кричащие «раа! раа!» когда они подходили к узкому проходу и собаки сжимались, как закрывается веер, чтобы пройти сквозь него, Он снова переживал тяжелые дни с Красавцем Смитом и все свои бесчисленные битвы. В такие минуты он визжал и рычал во сне, и окружающие, глядя на него, говорили, что он видит дурные сны.

Но особенно преследовал его один страшный кошмар—это шумное, звонящее чудовище, называвщееся электрическим трамваем, которое казалось ему целым полчищем визжавших рысей. Ему казалось, что он лежит в кустах, выжидая, когда белка спустится с дерева и отойдет довольно далеко от его ствола. Затем, когда он бросался на нее, она вдруг превращалась в электрический трамвай, грозный и страшный, как гора; он высился над ним, визжал и звонил, и дребезжал, извергая на него огонь. То же самое было, когда он заманивал коршуна с неба. Бросаясь на него из небесной синевы, коршун вдруг превращался в вездесущий электрический трамвай. Или он снова лежал в клетке Красавца Смита; вокруг клетки толпились люди, и он знал, что предстоит битва. Он следил за дверью, ожидая своего противника. И вот дверь раскрывалась, и прямо на него летел электрический трамвай. Это повторялось тысячи раз, и каждый раз ужас его был одинаково велик.

Наконец, наступил день, когда последняя повязка была снята, Это был торжественный день. Все обитатели Сьерра-Висты собрались вокруг него. Хозяйн гладил его, и Белый Клык ворчал свою любовную песенку. Жена хозяина назвала его «Благословенным Волком», и это имя с восторгом было подхвачено всеми женщинами.

Белый Клык попробовал подняться на ноги, но после нескольких неудачных попыток упал от слабости. Он лежал так долго, что все его мускулы утеряли свою силу. Ему было не- много стыдно своей слабости; как будто он был в чем-то виноват перед богами. Поэтому он сделал героическое усилие, чтоб встать, и, наконец, это ему удалось,и он пошел, качаясь из стороны в сторону и спотыкаясь на каждом шагу.

—«Благословенный ВолкъИ»—хором воскликнули женщины.

Судья Скотт с торжеством взглянул на них.—Вот теперь вы самри подтверждаете мои словаи—сказал он.—Теперь я удовлетворен. Ни одна собака не могла бы сделать того, что сделал он. Он волкъи

—Благословенный Волк!—поправила судью его жена.

—Да, Благословенный Волк,—согласился судья.—И с этих пор я так и буду его называть.

—Ему придется снова научиться ходить,—сказалъхирург,—и онъможетъначать этосейчас. Это ему нисколько не повредит. Выведите его на двор.

Его вывели во двор, как короля, и вокруг него свитой шли все обитатели Сьерра-Висты. Он был очень слаб и, дойдя до луж^ики, прилег отдохнуть.

Затем шествие двинулось дальше, и с каждым шагом мускулы Белого Клыка становились сильнее и кровь обращалась в них быстрее-. Дошли до конюшен. Здесь в дверях лежала Колли с полдюжиной толстеньких щенят, игравших вокруг нее на солнце.

Белый Клык изумленно взглянул на них. Колли зарычала на него, и он не решился подойти. Хозяин подтолкнул к нему ногой одного из щенят. Белый Клык подозрительно взъерошился, но хозяин тотчас же успокоил его. Колли, которую держала одна из женщин, ревниво глядела на него и рычала.

Щенок очутился перед Белым Клыком. Тот насторожил уши и с любопытством стал рассматривать его. Затем они коснулись носами, и Белый Клык почувствовал тепленький язычек щенка на своей губе. Сам не зная почему, Белый Клык тоже высунул язык и лизнул щенка в мордочку. Раздались рукоплескания и крики одобрения. Богам, повидимому, это очень понравилось. Он с изумлением взглянул на них. Затем, почувствовав слабость, он лег и, положив голову на землю, продолжал искоса следить за щенком. Остальные щенята, к большому неудовольствию Колли, тоже подползли к нему, и он с важностью позволил им влезать на него и кувыркаться с него. Вначале, благодаря шумным аплодисментам богов, он чувствовал себя несколько неловко, но это скоро прошло, и он, полузакрыв глаза, лежал, дремля на солнце; а щенята продолжали резвиться вокруг него.