Часть II

Глава 1. Борьба клыков

Волчица первая услыхала звук человеческих голосов и повизгивание упряжных собак, и первая отскочила от осажденного в угасающем огненном кольце человека. Стае крайне не хотелось уходить от добычи, и она еще несколько минут колебалась, прислушиваясь к приближавшимся звукам, но затем тоже помчалась по следам волчицы. Впереди стаи бежал болыной, серый волк—один из ее вожаков. Он вел всю стаю по следам волчицы и угрожающе рычал и даже хватал клыками тех молодых волков, которые пытались обогнать его. Увидав волчицу, которая теперь спокойно скакала впереди, он ускорил бег всей стаи, чтоб догнать ее.

Волчица побежала рядом с ним, как-будто это было ее обычное место, и вожак не рычал на нее и не скалил зубов, даже когда она опере- жала его. Наоборот, он, повидимому, был очень расположен к ней; настолько расположен, что это даже ей не нравилось, ибо, когда он пытался бежать слишком близко от нее, то она рычала и показывала клыки. Иногда она даже кусала его за плечо. Но и в таких случаях он на нее не сердился. Он только отскакивал в сторону и несколькими неловкими прыжками догонял ее, напоминая своим видом и поведением сконфуженного деревенского парня.

Это было его единственной неприятностыо во время бега. Но у нее были еще и другие. По другую ее сторону бежал худой, матерой волк, носивший на своем теле следы многих битв. Он всегда бежал по правую сторону волчицы, и причиной этого было то, что у него был только один, левый, глаз. Он тоже теснил ее и дотрогивался своей, покрытой рубцами, мордой то до ее шеи, то до плеча. Она расправлялась с ним зубами, как и с самцом, бежавшим с ее левой стороны; но когда они оба сразу приставали к ней, она ощетинивалась и лязгала зубами то направо, то налево. В такие мипуты оба самца угрожающе рычали и оскаливали зубы друг на друга. Надо было бы подраться; но приходилось оставить как сведение счетов, так и любовь до более удобной минуты,—теперь на первом плане стояло удовлетворение голода всей стаи.

Каждый раз, когда старому вопку приходилось уходить от острых зубов своей желанной, он сталкивался с молодым трехлетком, который бежал по его правую, слепую сторону. Этот молодой волк достиг полного роста, и принимая во внимание слабость и истощенность всей стаи, нельзя было не признать, что оы обладал необыкновенной силой и выносливостью. Тем не менее он бежал так, что его голова была в уровень с плечом одноглазого волка. Когда он отваживался скакать бок-о-бок с ним, что случалось редко, старик тотчас же отгонял его назад ударом клыков. Иногда же он осторожно отставал и старался незаметно пробраться между старым вожаком и волчицей. Но за это ему доставалось вдвойне и даже втройне. Волчица начинала недовольно рычать, а старый волк набрасывался на трехлетка; иногда и она присоединялась к нему, а иногда к ним присоединялся и молодой вожак, бежавший слева от нее.

В такие минуты, видя перед собой три пасти с оскаленными зубами, молодой волк остаиавливался, садился на задние лапы, крепко упираясь передними, и, злобно ощетинившись, в свою очередь оскаливал зубы. Этот беспорядок впереди стаи неизменно вызывал беспорядок и в самой стае. Волки, бежавшие позади молодого волка, сталкивались с ним и выражали свое неудовольствие тем, что кусали его за задние ноги или за бока. Он ставил себя в опасное положение, ибо голод озлобил стаю; но с безграничной верой юности он упорно повторял свои попытки, хотя они никогда не увенчивались успехом и доставляли ему только одне неприятности.

Если бы появилась пища, то тотчас же началась быилюбовьи борьба, и стая распалась бы. Но положение стаи было отчаянное. Она отощала от длительного голода и бежала медленнее, чем обыкновенно. Позади нее тащились наиболее слабые ее члены—самые молодые и самые старые. Впереди бежали сильнейшие. Но все были больше похожи на скелетов-волков, чем на настоящих волков. Тем не менее, за исключением бежавших сзади, движения остальных животных казались непринужденными и легкими. Их натянутые мускулы, казалось, обладали неистощимой энергией. В этот день волки пробежали много миль. Они бежали и всю ночь, и следующий день застал их бегущими. Они бежали по мертвой, молчаливой, замерзшей земле, Нигде не было ни малейшого признака жизни. Они одни двигались по обширной, мертвой равнине, Они одни были живы и искали других живых существ, чтобы растерзать и пожрать их для того, чтобы самим продолжать жить.

Они пересекли много долин, много речек и ручьев, прежде чем их поиски увенчались успехом. Наконец, они напали на след ло- сей. Сперва им попался болыыой самец. И это было мясо и жизнь, но на этот раз не было ни таинственного кольца огня, ни огненного дождя. Раздвоенные копыта и широкие, ветствистые рога были им знакомы, но они забыли о своей обычной осторожности и терпении. Произошла непродолжительная, но жестокая борьба. На большого лося напали сразу со всех сторон. Он сокрушал им кости и проламывал им черепа ловкими ударами копыт. Он топтал их ногами и брал их на рога. Но сила была не на его стороие, и он, наконец, свалился. Волчица свирепо впилась ему в горло, и по всему его телу впивались зубы, пожирая его живьем, когда он еще боролся и защищался.

Пищи было вдоволь. Лось весил около восьмисот фунтов, так что на каждого волка, которых было с небольшим сорок, приходилоеь по двадцати фунтов мяса. Но если они удивительно умели голодать, то не менее удивительно могли и есть, и вскоре от великолепного животного осталось только несколько обглоданных костей.

Наступило время отдыха и сна. Наполнив животы, молодые самцы тотчас же начали ссориться и драться, и это продолжалось несколько дней, до полного распадения стаи. Голодовка кончилась. Волки теперь находились в стране, изобиловавшей дичью, и, хотя они еще продолжали охотиться стаей, но делали это теперь осторожно, стараясь отрезать от стада тяжелых самок или слабых, старых самцов.

Наконец, в этой стране довольства волчья стая разбилась на две части и каждая пошла в свою сторону. Волчица с молодым вожаком, бежавшим по ее левую сторону, и одноглазым волком, бежавшим по правую, увела свою половину стаи к реке Маккэнзи, перейдя которую, направилась на восток, в страну озер. С каждым днем эта часть стаи таяла. Самцы исчезали вдвоем с самками. Иногда какогонибудь одинокого самца отгоняли острые зубы его соперников. В конце-концов, остались только четверо—волчица, молодой вожак, одноглазый старик и честолюбивый трехлеток. Волчица к этому времени стала очень свирепа. Все трое ее ухаживателей носили следы ее зубов. Но они никогда не отвечали ей тем же и никогда не защищались. Они подставляли ей плечи во время самых сильных припадков ее ярости и, виляя хвостами и семеня ногами, старались смягчить ее гнев. Но если по отношению к ней они были сама кротость, то по отношению друг к другу они проявляли крайнюю свирепость. Трехлеток стал черезчур самонадеян в своей ярости. Он бросился на одноглазого старика со стороны его слепого глаза и порвал ему ухо в клочки. Хотя старый волк и видел только одним глазом, но против силы и молодости своего противнгка он мог выдвинуть свою мудрость и опытность. Его потерянный глаз и рубцы на морде свидетельство- вали о том, какого рода была эта опытность. Он пережил слишком много драк, чтобы хоть один момент сомневаться в том, что нужно делать.

Борьба началась честно, но кончилась-то она нечестно. Трудно было бы сказать каков был бы ее исход, если бы третий волк не присоединился к старику, чтобы вместе с ним уничтожить самонадеянного трехлетка. С двух сторон в него впивались клыки его бывших товарищей. Забыты были дни, когда они вместе охотились, вместе убивали дичь и вместе голодали. Все это было делом прошлого. Теперь наступила очередь любви, и она оказалась делом более жестоким, чем даже добывание пищи. Тем временем волчица, из-за которой все это происходило, уселась и самодовольно следила за дракой. Ей это даже нравилось. Это был ее день, и он выпадал нечасто, когда шерсть щетинилась, клык ударялся о клык и раздирал мягкое тело исключительно из желания обладать ею.

Итак, молодой трехлеток отдал свою жизнь во имя любви.' По обе стороны его стояли его соперники. Они смотрели на волчицу, которая улыбалась им, сидя на снегу. Но старый вожак был умен, очень умен, как в борьбе, так и в любви. Молодой уцелевший волк повернул голову, чтобы зализать раньи на плече. При этом бн повернул голову к другому противнику, и это решило дело. Своим единственным глазом старик увидал, что настал благоприятный для него момент. Он бросился на него и вонзил клыки ему в шею, причинив ему большую и глубокую рану, разорвавшую ему сонную артерию. Затем он отскочил назад^

Молодой вожак страшно зарычал, но рычание его тотчас же перешло в мучительный кашель. Кашляя и истекая кровыо, уже пораженный на смерть, он все же бросился на своего противника и боролся до тех пор, пока его жизнь не погасла—его ноги вдруг подкосились, глаза затуманились, и он свалился на снег.

А волчица тем временем сидела и улыбалась. Она, повидимому, радовалась этой борьбе, ибо такова была любовь в дикой пустыне, и так проявлялась трагедия пола, которая была трагедией только для побежденных. Для победителей же эта трагедия была торжеством и приближением к цели.

Когда молодой вожак уже лежал без движения на снегу, Одноглазый приблизился к волчице. Он держался гордо, но вместе с тем осторожно. Он ожидал грубого приема и был очень удивлен, что ее зубы не вонзились в него. В первый раз она принимала его так любезно. Она обнюхала его морду и даже соблаговолила попрыгать и поиграть с ним, совсем как щенок. И он, несмотря на свои почтенные годы и жизненный опыт, велъсебя так же, или даже еще более, глупо. Забыты были и побежденные соперники, и любовная история, написанная кровью на снегу; только на минуту Одноглазый вспомнил о них, когда зализывал начинавшие болеть раны. Тогда его губы искривились злобой, шерсть невольно взъерошилась, и он, оскалив зубы, вцепился когтями в снег, какъбудто готовясь прыгнуть... Но в следующий же момент онъопятьвсе забыл и погнался за волчицей, которая игриво заманивала его в лес.

Они бежали рядом, как друзья, пришедшие к соглашению. Дни шли, и они все время держались вместе, охотясь и деля добычу. Но спустя некоторое время волчицей стало овладевать беспокойство. Казалось, она чего-то искала и не находила. Ее манили к себе углубления под свалившимися деревьями, и она проводила целые часы, обнюхивая большие, заполненные снегом трещины скал, а также небольшие пещеры, образовавшияся под нависшим берегом реки. Старый Одноглазый нисколько не интересовался ее поисками, но добродушно следовал за ней, и, когда ее исследования в некоторых местах продолжались слишком долго, он ложился и ждал, пока она окончит.

Они не оставались на одном месте, а все время бродили, пока не дошли до реки Маккэнзи; тогда они пошли вдоль берега, забегая иногда для охоты на берега ее неболыпих притоков, но всегда неизменно возвращаясь к ней. Иногда они встречались с другими волками, щедшими обыкновенно парами; но при этих встречах не выражалось ни радости, ни вообще каких бы то ни было дружеских чувств, ни даже склонности к образованию стаи. Несколько раз они встречали одиноких волков—это всегда бывали самцы, и они неизменно стремились присоединиться к Одноглазому и его самке. Но Одноглазый этого не допускал. И когда, стоя бок о бок с ним, волчица ощетинивалась и показывала клыки, то одинокий волк обыкновенно пятился назад, опускал хвост и продолжал свой одинокий путь.

Однажды, в лунную ночь, пробегая по лесу, Одноглазый вдруг остановился. Он поднял морду, выпрямил хвост и, раздув ноздри, стал нюхать воздух. Он даже поднял переднюю ногу, как это делают собаки Волчица только раз нюхнула воздуха, и побежала дальше, как бы желая успокоить товарища. Хотя он и последовал за ней, но, повидимому, не был еще вполне уверен и продолжал по временам останавливаться и тщательно нюхать воздух. Она осторожно подползла к краю большой открытой поляны и несколько минут стояла там одна. Затем к ней присоединился Одноглазый, ползя на брюхе и весь насторожившись; казалось, что каждый его волосок выражал бесконечнуго подозрительность. Они стояли рядом, наблюдая, прислушиваясь инюхая воздух.

До их слуха доносились звуки собачьей драки, гортанные возгласы мушчин, пронзительные голоса бранившихся женщин, и то жалобный, то визгливый плач ребенка. За исключением очертаний больших, обтянутых шкурами хижин, трудно было что-либо рассмотреть, кроме пламени костров и двигавшихся возле них теней и дыма, подымавшагося вверх в спокойном воздухе. До их поздрей доходили тысячи запахов индейского лагеря, которые ничего не говорили Одноглазому, но были вполне понятны волчице.

Ее охватило странное волнение, и она нюхала воздух все с болыпим и с большим наслаждением. Одноглазый чего-то боялся и хотел уходить, но волчица обернулась и, как бы ободряя, толкнула ёго мордой и затем снова стала смотреть на лагерь. В ее глазах снова появилось жадное выражение, но на этот раз оно не порождалось голодом. Она дрожала от желания пойти туда, поближе к огню, подраться с собаками и осторожно пробираться между людей, избегая их ног.

Одноглазый с нетерпением топтался возле нее; ее снова охватило беспокойство и потребность найти то, что она все время искала. Она повернула и побежала в лес к большому облегчеиию Одноглазого, который бежал немного впереди нее, пока они не скрылись въчаще леса.

Когда они бежали, скользя, как тени, осве^ щенные луной, они напали на след саней. Оба тотчас же обнюхали следы. Следы были совсем свежие. Одноглазый осторожно побежал вперед, а самка последовала по его пятам. Их широкие лапы бесшумно ступали по снегу. Одноглазый вдруг заметил, что на снегу движется что-то белое. Его скользящая походка была вообще очень быстра, но это было ничто в сравнении с той скоростью, с которой он несся теперь. Перед ним прыгало какое-то неясное, белое пятно, и он направлялся к нему.

Они бежали по узкой тропинке, окаймленной с обеих сторон молодым ельником, Сквозь деревья виден был конец тропинки, ведущей к поляне, освещенной луной. Одноглазый быстро нагонял убегающее белое пятно. Прыжок за прыжком он настигал его. Вот уже он около него, Еще один прыжок, и он вонзится в него зубами... Но этого прыжкаон так и не сделай. Перед самым его носом белый клубок, оказавшийся полярным кроликом, высоко подскочил в воздух и стал раскачиваться и прыгать, как бы совершая какой-то фантастический танец над головой волка.

Одноглазый со страхом отскочил назад и пригнулся к< земле, угрожающе рыча на страшный, непонятный ему предмет. Но волчица хладнокровно пробежала мимо него, остановилась на минуту и затем подпрыгнула вверх, чтобы схватить танцующого кролика. Хотя она подскочила высоко, но все же не так высоко, как кролик, и ее зубы с металлическим звуком щелкнули в воздухе. Она подскочила еще и еще раз. Одноглазый медленно выпрямился и наблюдал за своей подругой. Он теперь вырашал неудовольствие при виде ее неудачи и сам сделал могучий прыжок вверх. Его зубы впились в кролика, и он притянул его к земле. Но в этот момент раздался подозрительный треск, и он с изумлением увидел склонившуюся над ним молодую сосну, готовую, казалось, свалиться на него. Его челюсти разшались, и он отскочил назад, чтобы спастись от этой неожиданной опасности, при чем его клыки обнашились, в горле заклокотало рычание и шерсть стала дыбом от ушаса и злобы. И в ту же минуту стройная, тонкая сосна выпрямилась, и кролик снова заплясал в воздухе.

Волчица обозлилась. Она впилась клыками в плечо самца, и он, испуганный этим неожиданным нападением, такше яростно набросился на нее и укусил ее за морду. Это в свою очередь было так для нее неожиданно, что она, рыча от негодования, с яростью бросилась на него. Тут он понял свою ошибку и попробовал умилостивить свою подругу. Но она продолжала кусать его и он, оставив все попытки к самозащите, только вертелся, пряча от нее свою голову и подставляя, таким образом, ее зубам свои плечи.

Тем временем кролик продолжал свою пляску в воздухе. Волчица уселась на снег, а старый Одноглазый, боясь больше ее, чем таинственной сосны, снова подпрыгнул за кроликом. Схватив кролика он притянул его к земле, но своим единственным глазом все время следил за сосной. Как и раньше, она согнулась. Он съежился, ожидая удара, и ощетинился, но не выпускал из зубов кролика. Однако, удара не последовало. Сосна оставалась склоненной над ним. Когда он двигался и она двигалась, и он тогда ворчал на нее сквозь стиснутые челюсти; когда он лежал неподвижно, она тоже оставалась неподвижной. Из этого он заключил, что безопаснее не двигаться; однако, теплая кровь кролика казалась ему очень вкусной.

Волчица вывела его из затруднения. Она отняла у него кролика, и, пока сосна угрожающе колыхалась над ней, спокойно отъела кролику голову, Сосна тотчас же выпрямилась и болыпе уже не беспокоила их, оставшись в том живописном вертикальном положении, в каком ей предназначено стоять природой. Затем волки поделили и съели добычу, пойманную для них таинственной сосной.

Было еще много следов саней и много дорожек, где в воздухе висели кролики, и волчья пара исследовала их всех, при чем волчица шла впереди, а Одноглазый следовал за ней, наблюдая и учась у нее, как обкрадывать капканы. Это знание должыо было впоследствие сс)служить ему хорошую службу,

Глава 2. Логовище

Волчица и Одноглазый еще целых два дня бродили по соседству с индейской стоянкой. Он боялся и беспокоился, но лагерь привлекал его подругу, и ей не хотелось уходить. Но когда однажды утром в воздухе раздался выстрел, и пуля ударилась о ствол дерева в нескольких дюймах от головы Одноглазого, то волки болыпе не колебались и побешали большими, упругими скачками, которые быстро унесли их от опасного места.

Они бежали недолго—дня два не болыпе. То что искала волчица, теперь нужно было найти во что бы то ни стало. Она отяжелела и бежала медленно. Однажды, преследуя кролика, которого в другое время она поймала бы без всякого труда, ей пришлось упустить его, чтобы лечь и отдохнуть. Одноглазый подошел к ней. Но когда он тихонько коснулся мордой ее шеи, она огрызнулась с такой яростыо, что он опрокинулся на спину и в таком смешном положении старался увернуться от ее зубов. Она стала теперь еще вспыльчивее чем обыкновенно, а он стал терпеливее и заботливее.

Но вот, наконец, волчица нашла то, чего искала. Это находилось в нескольких милях вверх по течению неболыного ручья, который летом вливался в Маккэнзи, но зимой промерзал до самого дна от устья до истоков, представляя собою плотную, белую, застывшую массу. Волчица шла усталой походкой позади своего товарища, который бежал далеко впереди, когда заметила высокий, нависший, глинистый берег. Она повернула в сторону и направилась к нему. Весенние бури и тающие снега подмыли берег, и в одном месте образовалась неболыпая пещера.

Волчица остановилась у входа в пещеру и тщательно осмотрела отвесный берег. Затем она побежала влоль стены до того места? где она постепенно переходила в более отлогий берег. Вернувшись к пещере, она вползла в ее узкое отверстие. Проползши три фута, она очутилась в небольшом, круглом углублении футов в шесть в диаметре. Головой она касалась его потолка. Здесь было сухо и уютно. Она с необыкновенной заботливостыо осмотрела пещеру со всех сторон, пока Одноглазый терпеливо ждал у входа. Опустив морду к земле, она повертелась несколько раз и затем с усталым вздохом, улеглась на пол пещеры, головой к входу. Одноноглазый с любопытством следил за нею, насто- рожив уши и улыбаясь, и волчица могла видеть на фоне белого снега, как он добродушно помахивал хвостом. Она прижала уши и высунула язык, выражая, таким образом, свое удовольствие и удовлетворение.

Одноглазый был голоден. Хотя он лежал у входа пещеры и спал, но сон его был беспокойный.. Он постоянно просыпался и настораживал уши, прислушиваясь к окружающему миру, освещенному ярким.апрельским солнцем. >Когда он засыпал, до его ушей продолжал доноситься шум скрытых, журчащих ручейнов, и он постоянно просыпался и прислушивалоя. Солнце вернулось, и пробуждающаяся природа Севера взывала к нему; всюду зарождалась жизнь. В воздухе.носилось дуновение весвы, под снегом текли ручейки, в деревьях стал подыматься сок и наливать почки, прорвавшие СВОИ 8ИМНИЯ оковы.

Одноглазый бросал тревожные взгляды на свою подругу, но она не выражала никакого желания подниматься. Он выглянул наружу и увидел нескольких снигирей, пролетевших мимо него. Он 'Иэчал подниматьоя, (но, оглянувншсь на волчицу, снова лег и задремал. Вдруг до его слуха долетело тонкое, пронзительное жужжание, он несколько раз провел лапой по носу. Затем он проснулся. Прожужжав в воздухе, на кончик его носа сел комар. Это был вполне взрослый комар, который, просидев всю зиму

б* в трещине сухого бревна, теперь был вызван к яшзни весенним солнцем. Одноглазый больше не мог противиться манившей его к себе природе. К тому же он был очень голоден.

Он подполз к своей подруге и попробовал убедить ее подняться. Но она только заворчала на него, и он вышел один. Снег стал мягким и ступать по нем было трудно. Он пошел по замерзшему ручыо, где под деревьями снег был еще твердый и кристаллический. Пробродив часов восемь, он вернулся назад еще более голодным чем раныпе. Он видел дичь, но ему не удалось поймать ее, ибо он проваливался в мягком снегу, и, пока ои барахтался в нем, кролики, которые были легченего, убегали.

У входа в иещеру Одноглазый вдруг остановился и подозрительно прислушался. Изнутри доносились какие-то странные, тихие звуки. Они исходили не от волчицы, и однако они напоминали ему нечто зиакомое. Он пополз в пещеру, но был встречен грозным рычанием волчицы. Это его нисколько не смутило, но он все же послушался и не стал подходить ближе; однако, он с интересом прислушивался к другим звукам, к слабому заглушенному писку.

Волчица снова сердито заворчала на него, и он, свериувшись в клубок, заснул у входа. Когда настало утро и слабый свет озарил логовище, он снова стал искать источник этих знакомых, что-то напоминавпшх ему звуков.

В рычании волчицы была новая нота. Это была нота ревности, и волк старался держаться на почтительном расстоянии от нее. Тем не менее он разглядела между ногами волчицы пять странных, маленьких клубков жизни, очень слабых и беспомощных, с закрытыми глазами и издававших слабые, жалобные звуки. Он очень удивился. Это случалось уже не в первый раз в его долгой и удачливой жизни, но каждый раз это его одинаково изумляло.

Его подруга смотрела на него с беспокойством. От времени до времени она издавала тихое ворчанье, а когда ей казалось, что он подходит слишком близко, то ворчанье переходило в яростное рычанье. Хотя у ней самой такого опыта не было, но ее инстинкт, который был суммой опыта всех волчиц-матерей, говорил ей, что иные отцы, пожирают свое беспомощное потомство. Этот инстинкт выражался в страхе, заставившем ее не подпускать Одноглазого к волчатам, отцом которых он был.

Но в данном случае никакой опасности не было. Старый Одноглазый тоже почувствовал велеиие инстинкта, перешедшого к нему от поколений волков-отцов. Он не старался найти ему объяснения. Он просто тотчас же послушался его, и, повернув спину к своему новорожденному семейству, отправился на поиски добычи.

В пяти или шести милях от логовища речка разветвлялась под прямым углом и обе ветки шли1 в гору. Отправившись по левой лощине, Одноглазый напал на свежий след. Он обнюхал его и затем тревожно взглянул по тому направлению, куда этот след вел. После этого он повернул и пошел по правому руслу. Следы были гораздо больше его собственных и он знал, что позади таких следов для него не может оставаться никакой добычи.

Пройдя полмили по правому руслу, он услышал какие-то тихие звуки. Оказалось, что это был дикобраз, который стоял упершись ногами о дерево и грыз кору. Одноглазый осторожно приблизился, но почти без всякой надежды заполучить эту добычу. Он знал этого зверя, хотя никогда не встречал его так далеко на севере; и никогда еще, во всю свою долгую жизнь, дикобраз не послужил ему пищей. Но он знал пО опыту, что в жизни бывают счастливые случайности, и поэтому продолжал приближаться. Мало ли что может случиться, особенно с живыми существамии

Дикобраз свернулся в клубок, и длинные острые иглы заторчали по всем направлениям. Одноглазый однажды в ранней юности слишком близко понюхал подобный, с виду безобидный, комок игл, и неожиданно получил сильный удар хвостом по морде. Одна игла застряла у него в носу и оставалась там несколько недещг, причиняя ему сильную боль, пока, наконец, не выцила вместе с гноем. Поэтому он лег, удобно свернувшись и держа свой нос на приличном расстоянии от дикобраза, особенно от его хвоста. Таким образом он ждал, лежа соверщенно неподвижно. Как знать? Дикобраз мог развернуться и тогда могла явиться возможность ловким ударом лапы распороть его нежное, не защищенное иглами, брюхо.

Но через полчаса он поднялся, злобно зарычал на неподвижный комок и отправился дальше. Он продолжал итти по правому руслу; но день приходил к концу, а его поиски еще не увенчались успехом.

Пробудившийся в нем отцовский инстинкт был очень силен. Он чувствовал, что надо нецременно найти мяса. После полудня он наткнулся на птармигана. Он только что вышел из лесу, как очутился лицом к лицу с глупой птицей; она сидела на бревне, на расстоянии не болыие одного фута от его носа. Они одновременнно увидали друг друга; птица испуганно поднялась, но он ударил ее лапой и сбросил на землю. Затем стал на нее ногами и вонзил зубы в ее шею, как только она сделала движение, чтобы подняться в воздух. Коида зубы его почувствовали нежное мясо и хрупкия кости, он, естественно, тотчас же принялся есть.Нозатем, вдруг вспомнив что-то, повернул обратно и отправился домой, неся птицу во рту.

Он двигался своей обычной бесшумной, мяг- кой поступью, скользя, как тень, и осторожно оглядываясь по сторонам, как вдруг наткнулся на свежие, широкие следы, точь в точь такие, какие он видел утром. Так как следы шли по его пути, то он пошел по ним, готовясь ежеминутно встретить зверя, которому они принадлежали.

Выглянув из-за скалы, откуда начиналась необыкновенно большая извилина ручья, он своим быстрым взглядом тотчас же заметил что-то, что заставило его быстро прильнуть к земле. Это был тот зверь, которому принадлежали следы—болыпая рысь-самка. Она лежала там же, где раньше лежал и он—перед свернутым в плотный клубок дикобразом. Если старый волк раныпе скользил, как тень, то теперь он стал теныо этой тени, пока, пробираясь вокруг этой неподвижной пары, он не очутился с подветренной стороны.

Он лег в снег, положив около себя птицу, и стал следить сквозь иглы низкорослой сосны за происходившей перед ним игрой жизни: за рысыо и дикобразом, выжидавшими друг друга так как каждому из них хотелось жить; но в то время как для одного жизнь состояла в том, чтобы съесть другого, для другого она состояла в том, чтобы не быть съеденным. И старый Одноглазый, лежа на снегу, тоже принимал участие в этой игре, ожидая, что случай или каприз судьбы поможет ему добыть мясо, тоже нужноф ему для жизни.

Прошло полчаса, час, и ничего не случилось. Клубок игл можно было принять за каменный, судя по его неподвижности; рысь тоже могла быть каменным изваянием; а старый Одноглазый казался мертвым. Однако, во всех трех зверях жизнь была напряжена до болезненности, и вряд ли кто-нибудь из них когда-либо чувствовал себя более живым чем теперь, в этой кажущейся окаменелости.

Одноглазый слегка двинулся и еще более напряженно впился глазами вперед. Что-то случилось. Дикобраз, наконец, решил, что его враг удалился. Медленно и осторожно он стал разворачивать свою непроницаемую броню. Его не волновало никакое предчувствие. Медленно, медленно колючий клубок выпрямлялся и растягивался. У Одноглазого, наблюдавшого за ним, вдруг потекли слюнки, когда он увидел живое мясо, развертывающееся перед ним, как вкусное блюдо.

Дикобраз не успел еще вполне развернуться, как заметил своего врага. Б тот же момент рысь ударила его. Удар был быстр, как молния. Лапа с крепкими, острыми когтями ударила по нежному брюху и тотчас же отдернулась назад, но уже усцела распороть его. Если бы дикобраз развернулся вполне, или если бы он заметил рысь на пол-секунды позже, то лапа ее осталась бы невредимой, но теперь в нее вонзились острые, боковые иглы хвоста.

Все произошло сразу—удар рыси, ответный удар и отчаянный визг дикобраза, и удивленный вопль раненого хищника. Одноглазый в возбуждении поднялся, насторожив уши и вытянув хвост. Вспылив, рысь забыла всякую осторожность. Она яростно набросилась на дикобраза. Но дикобраз визжа и хрюкая старался свернуться в клубок и в то же время наносил хищнику удар за ударом своим хвостом, при чем каждый раз она вскрикивала от боли и неожиданности. Наконец, она чихая, стала отступать; ее нос был утыкан иглами, как огромная подушка для булавок. Она терла морду лапами, стараясь избавиться от жестоких заноз, каталась по снегу и терлась о стволы деревьев, не переставая прыгать во все стороны и плясать от боли и ужаса.

Она беспрестанно чихала, а ее обрубок хвоста делал сильные судорожные движения, как бы желая помочь ей отмахнуться от мучительных заноз. Затем она перестала кривляться и успокоилась. Несколько минут она просидела неподвижно. ОдНоглазый наблюдал. И даже он вздрогнул и невольно ощетинился, когда она вдруг как ужаленная подскочила прямо в воздух, издав в то же время продолжительный страшный стон. Затем она поскакала в сторону по старым своим следам, с каждым прыжком оглашая воздух пронзителъным визгом.

Когда в отдалении совершенно замерли звуки ее голоса, Одноглазый вышел из засады. Он шел так осторожно, как будто весь снег был усеян иглами дикобраза, готовыми каждую минуту вонзиться в мягкие подушечки его лап. Дикобраз встретил его злобным визжанием и щелканьем своих длинных зубов. Ему удалось снова свернуться в клубок; но это уже не был прежний плотный клубок; так как ^ускулы его бьши слишком растерзаны, брюхо было почти наполовину распорото, и он истекал кровью.

Одноглазый набил себе полный рот обагренным кровью снегом и с наслаждением жевал и глотал его. Это только еще больше возбуждало его аппетит, и голод его становился мучительным. Но он был слишком стар, чтобы забыть осторожность. Он лег на снег и терпеливо ждал пока дикобраз скрежетал зубами, хрюкал, стонал и повизгивал от боли. Некоторое время спустя Одноглазый заметил, что иглы опускаются и что все тело дикобраза начинает дрожать. Дрожь внезапно прекратилась; раздался в последний раз скрежет острых зубов. Затем все иглы опустились и тело безжизненно вытянулось.

Нервным, робким движением лапы Одноглазый толкнул дикобраза и повернул его на спину. Тот был мертв. Волк пристально всматривался в него несколько секунд, затем осторожно схватил его зубами и побешал вниз к ручью, отчасти неся, отчасти волоча дикобраза и отвернув в сторону голову, чтобы не колоться об иглы. Вдруг, вспомнив что-то, он бросил свою ношу и побешал назад туда, где оставил птицу. Он не колебался ни одной секунды. Он знал что нужно было делать; и он это сделал—он быстро съел птицу. Затем вернулся и снова взял свою ношу.

Когда он втащил свой трофей в берлогу$ волчица осмотрела добычу, затем повернула к нему морду и слегка лизнула его в шею. Но в следующий момент она вновь зарычала, отгоняя его от волчат. Но ее рычание было менее злобно чем обыкновенно. Е я инстинктивный страх перед отцом ее потомства понемногу исчезал. Он вел себя, как подобает волкуотцу, и не выказывал недоброго желания пошрать маленьких существ, только что произведенных вю на свет.

Глава 3. Серый волчонок

Он не походил на своих братьев и сестер. На их шерсти был заметен рыший оттенок, унаследованный ими от матери; тогда как он в этом отношении походил на отца. Он был единственным серым волченком во всем выводке. Он родился настоящим волком, иначе говоря, он физически вполне походил на старого Одноглазого с той лишь разницей, что у него было два глаза, а не один, как у отца.

Глаза серого волченка только недавно открылись, но он уше ясно видел ими. И даше когда его глаза была еще закрыты, он научился пользоваться другими чувствами: обонянием, осязанием и вкусом. Он прекрасно знал своих двух братьев и сестер и уше подымал с ними неуклюшую возню, часто переходившую в драку; тогда его маленькое горло издавало странные, хриплые звуки, напоминавщие рычание. Задолго перед тем, как открылись его глаза, он уше научился узнавать свою мать—этот источник теплоты, шидкой пищи и нешности—по прикосно- вению, вкусу и запаху. У нее был мягкий, ласковый язык, который успокаивал его, когда проходил по его маленькому телу, заставляя его пришиматься к матери и блаженно засыпать.

Почти весь первый месяц своей шизни он провел во сне; но теперь он уже хорошо видел, подолгу не спал и вполне ознакомился со своим маленьким миром. Его мир был мрачен, но он этого не знал, ибо он не знал никакого другого. Его мир был полутемен, но глаза его никогда не видели яркого света. Его мир был очень мал, он был ограничен стенами берлоги; но он никогда не видел широкого, внешнего мира, и потому его нисколько не удручали тесные рамки его жилища.

Но он скоро открыл, что одна из стен его мира не походила на остальные. Это был вход в пещеру, откуда проникал свет. Он открыл что эта стена не похбша на другие еще задолго до того, как начал сознательно мыслить. Она неотразимо притягивала его прежде даже чем открылись его глаза и он взглянул на нее. Свет от нее ударял по его сомкнутым векам, заставляя трепетать его зрительные нервы и давая ощущение маленьких красных искр, которое было чрезвычайно приятно. Жизнь, составлявшая сущность его тела, тянулась к этому свету ии толкала к нему его тело, точно так же, как сложный химический состав растения толкает его к солнцу.

Вначале, прежде чем в нем пробудилось сознание, он всегда подползал ко входу в берлогу, и в этом все братья и сестры сходились. В этот период никто из них ни разу не пытался ползти в темные углы пещеры. Свет притягивал их, как растения. Химические процессы их жизни требовали света, как необходимого условия существования. И их маленькие тельца слепо ползли к свету, с таким упорством, как усики винограда, цепляющиеся за что попало. Впоследствии, когда в каждом из них проявилась индивидуайьность и появились сознательные желания, притягательная сила света еще усилилась. Волчата беспрестанно Ползли к нему, и матери постоянно приходилось оттаскивать их обратно.

Таким образом, серый волченок узнал и другие свойства своей матери, помимо мягкого ласкающого языка. В своих настойчивых попытках ползти к свету, он узнал, что у матери есть морда, которая может резким толчком отбросить его назад, и, кроме того, лапа, которая придавливала его к земле и затем быстро и уверенно перекатывала его в темный угол пещеры. Таким образом, он познал что такое боль; но тут же научился ее избегать: во-первых, не подвергая себя риску, а во-вторых, если и рискуя, то не упорствуя в своем намерении, а быстро отступая. Это были уже сознательные поступки, являвшиеся. результатом обобщений, которые он успел уже сделать о мире. Раныпе он только инстинктивно уходил от боли и также инстинктивно лез к свету. Теперь же он избегал боли, потому что он знал что это боль.

Он был очень свирепым волченком, и такими же были его братья и сестры. Этого можно было ожидать. Он был хищным животным, и происходил из породы хищников. Его отец и мать питались исключительно мясом; молоко, которое он сосал в первые дни своей жизни, было продуктом мяса, а теперь, когда ему минул месяц, и глаза его открылись только неделю назад, он уже тоже начал есть мясо полупереваренное его матерью, которое она изрыгала для своих пяти подростающих щенят, так как у нее уже не хватало для них молока.

Он был самым свирепым из всего выводка. Он умел рычать громче, чем другие. Его младенческие припадки ярости были страшнее, чем у других. Он первый научился кувыркать своих братьев и сестер ловким ударом лапки, и он первый же схватил другого волченка за ухо и таскал его по берлоге ворча и не разжимая челюстей. И, конечно, он причинял матери болыпе всего хлопот, постоянно подползая к выходу из пещеры.

Свет с каждым днем все больше и больше манил к себе серого волченка. Он постоянно путешествовал к выходу, но,_ проходил лишь несколько футов, и его тотчас же оттаскивали назад. Но он не знал, что это был вход. Он вообще не знал ничего о входах и переходах из одного места в другое. Он не знал никакого другого места кроме берлоги. Для него вход в пещеру казался светлой стеной. Чем солнце было для щивших вне пещеры, тем для него была эта светящаяся стена. Она была солнцем его мира и притягивала его к себе, как огонь бабочку. Он постоянно стремился добраться до нее. Жизнь, быстро развивавшаяся в нем, толкала его к светящейся стене; жизнь, заштю* ченная в нем, знала, что это единственный путь в тот мир, где ему суждено было жиТь. Но он сам об этом ничего не знал; он не подозревал вообще, что существует внешний мир.

Но в этой светящейся стене было нечто странное. Его отец—он уже узнавал своего отца, знал, что это существо похожее нй его мать, спавшее близ света и приносившее мясо—его отец имел обыкновение итти прямо в далекую, светлую стену и исчезать. Серый волченок не мог этого понять. Хотя мать никогда не позволяла ему близко подходить к этой стене, он однако, часто подходил к другим стенам, при чем всегда встречал твердую поверхность, о которую больно ударялся его нежный нос. Поэтому, после нескольких таких опытов, он оставил стены в покое. Совсем не думая

Дж. Лондвн, т. ХШ. 6 над этим, он примирился с исчезновением отца сквозь эту стену, как с его характерной особенностью, точно так же как особенностью его матери являлось доставление молока и полупереваренного мяса.

В сущности говоря, серый волченок не умел думать, как это обыкновенно делают люди. Его мозг работал смутно. Однако его выводы были так же ясны и определенны, как выводы людей. Он умел мириться с полошением вещей, не спрашивая почему и для чего. Его никогда не интересовал вопрос: почему что-либо совершается. Ему нушно было только знать, какь это происходит. Таким образом, когда он ткнулся несколько раз о стену, он примирился с фактом, что он не может исчезнуть сквозь стену. Точно такше он помирился с фактом, что его отец может исчезнуть сквозь стену; но его нисколько не интересовало узнать причину этой разницы между ним и отцом. Логике и физике не было места в его голове.

Как большинство диких животных, он рано познакомился с голодом. Настало время, когда не только прекратились запасы мяса, но и молоко больше неисходило из сосцов его матери. Вначале волчата шалобно пищали и кричали, но потом больше спали. Вскоре они дошли до полного оцепенения. Не было больше ни игр, ни драк; никто не приходил в ярость и не ворчал. Попытки подползать к светлой стене пре- кратились совершенно. Волчата спали, и жизнь в них мало-по-малу угасала.

Одноглазый был в отчаянии. Он уходил очень далеко и редко спал в берлоге, которая стала теперь безрадостной и унылой. Волчица тоже покидала своих детей и отправлялась на поиски за мясом. Первые дни после рождения волчат Одноглазый несколько раз отправлялся к лагерю индейцев и крал кроликов из капканов; но когда стал таять снег и вскрылись реки, индейский лагерь перекочевал в другое место, и этот источник мяса тоже изсяк,

Когда серый волченок вновь вернулся к шизни и стал сиова интересоваться далекой, белой стеной, он заметил, что население его мира сильно уменыпилось. У него осталась только одна сестра, остальньие исчезли. Когда к нему возвратились силы, он принужден был играть один, ибо его сестра больше не поднимала головы и не двигалась. Его маленькое тело округлялось от мяса, которое он ел, но для его сестры пиица явилась слишком поздно. Она беспрерывно спала, походя на крошечный скелет, обтянутый кожей, в котором жизнь угасала и угасада и, наконец, совсем угасла.

Затем насть&й время когда серый волченок уже больше не видел, чтобы его отец приходил и исчезал сквозь стену, или чтобы он спал у входа. Это случилось к концу второй, менее жестокой голодовки. Волчица знала, почему Одно- глазый не вернулся, но она не могла об этом сообщить своему волченку. Охотясь за мясом по левому руслу ручья, где жила рысь, волчица напала на след Одноглазого, оставленный им накануне. А затем она нашлаиего самого, или вернее то, что от него осталось. На том месте было много следов борьбы, а такше и отступление рыси, выигравшей битву, в свою берлогу. Прежде, чем уйти назад, волчица разыскала эту берлогу, но по некоторым признакам она узнала, что рысь находится в ней, и поэтому не осмелилась туда войти. После этдго волчица во время охоты стала избегать левого русла, ибо она знала, что в берлоге рыси есть детеныши, и что рысь чрезвычайно свирепа и страшна в драке. Хорошо пол-дюжине волков преследовать рысь и загонять ее на дерево; но совсем другое дело одинокому волку напасть на рысь, особенно когда у нее целый выводок голодных детенышей.

Но Пустыня есть Пустыня и материнство есть маТеринство, всегда бесстрашно охраняющее своих детей, как в Пустыне, так и вне ее; поэтому должно было настать время, когда волчица, ради своего серого волченка, решится отправиться вверх по левому руслу, не взирая ни на берлогу рыси, ни на ее ярость.

Глава 4. Стена внешнего мира

Когда мать стала покидать берлогу, отправляясь на охоту, волченок уше хорошо знал закон, запрещавший ему приближаться к входу в пещеру. Этот закон не только был насильственно внушаем ему мордой и лапой матери, но в нем самом развивался инстинкт страха. Ему еще ни разу, в течение его краткой жизни в пещере, не случалось чего нибудь испугаться. Однако, страх жил в нем, Он перешел к нему от отдаленных предков через тысячи и тысячи жизней. Он был наследием, полученным им непосредственно от Одноглазого и волчицы, которым, в свою очередь, он перешел от всех предыдущих поколений волков. СтрахъИ Этого наследства Пустыни ни одно животное не может избежать.

Итак, серый волченок знал страх, хотя не понимал, отчего он происходит. Возможно, что он примирился с ним, как с одним из ограничений мира, так как он уже знал, что такие ограничения существуют. С голодом он уже познакомился, и когда не мог его утолить, то понимал, что значит ограничение. Твердая преграда, представляемая стеной пещеры, резкий толчек материнской морды или удар ее лапы, неутоленный голод,—все это давало ему понять, что не все в мире свобода. Эти ограничения и преграды и были законом, которому нушно было повиноваться, чтоб избежать боли и быть счастливым.

Он, конечно, не рассуждал об этом по человечески. Он только разделял все вещи на такие, которые делают больно, и такие, которые не делают больно. И, сделав такое разделение, он избегал того, что причиняет боль—преград и ограничений—для того, чтобы наслаждаться тем хорошим, что дает жизнь.

Вот почему, отчасти повинуясь закону, созданному его матерью, а отчасти закону неизвестному и безымянному—страху, он избегал подходить к выходу из пещеры. Выход оставался для него белой, светлой стеной. Когда его матери не было, он большею частью спал, а когда просыпался, то старался лежать очень тихо и подавить подымавшийся в горле жалобный писк и вообще желание издавать звуки.

Однажды, когда он не спал, он услышал у белой стены странный звук. Он не знал, что это была россомаха, которая стояла у входа, и, трепеща от собственной дерзости, осторожно вынюхивала, что это за пещера. Волченок знал только, что это был чуждый ему запах, что-то неопределенное, поэтому неизвестное и страшное, ибо неизвестное было одним из главных элементов страха.

Шерсть стала дыбом на его спине, но он молчал. Откуда он знал, что против того существа, что стонло у берлоги, надо было ощетиниться? У него не было опыта, но в нем был инстинкт страха и сопровождающее этот инстинкт чувство самосохранения. Волченок был в неописуемом ужасе. Он точно застыл, окаменел и казался мертвым. Вернувшаяся домой мать зарычала, обнюхав след россомахи, и, бросившись в берлогу, принялась с необыкновенной нежностью ласкать и лизать волченка. И волченок понял, что он избежал большой опасности.

Но в нем действовали еще и другие силы, самой главной из которых был рост. Инстинкт и закон требовали от него послушания, а рост лобуждал его к непослушанию. Его мать и страх заставляли его избегать светлой стены. {о рост есть жизнь; а вечное назначение жизни—стремиться к свету. Задержать прилив жизни, который подымался в нем с каждым куском проглоченного мяса и с каждым новым дыханием, было совершенно иевозможно. В конце концов, настал день, когда страх и послушание уступили место напору жизни, и волченок пробрался к выходу.

Не в пример прочим стенам, с которыми он до сих пор имел дело, эта стена, казалось, удалялась от него по мере того, как он к ней приблишался. Никакая твердая поверхность не столкнулась с его нежным, маленьким носом, который он осторожно поднял кверху. Состав стены, казалось, был такой же прозрачный и так же не оказывающий никакого давления, как и свет. Так как каждое состояние в его глазах принимало вид материи, то он вошел в то, что считал стеной и погрузился в вещество, из которого она состояла.

Все это сбивало его с толку. Он полз сквозь твердое тело, а свет становился все ярче. Страх побуждал его вернуться, а рост тянул его вперед. Вдруг он очутился у входа в пещеру. Стена, внутри которой, как ему казалось, он находился, вдруг отскочила на огромное расстояние. Свет стал столь ярким, что волченок был ослеплен и, от внезапно открывшагося перед ним пространства, у него закружилась голова. Его глаза стали машинально приноравливаться к яркому свету и к сразу увеличившемуся расстоянию. Сначала стена отошла далеко, за поле его зрения; теперь он снова ее увидел, но только она находилась очень далеко, и вид ее изменился. Она стала очень разнообразной и состояла из деревьев, окаймлявших ручей, из горы, возвышавшейся позади деревьев, и неба, возвышавшагося над горою.

На волченка напал вёликий страх. Это опять было страшное неизвестное. Он прилег на пороге пещеры и в страхе смотрел оттуда на мир. То, что он видел, было неизвестно ему, а, следовательно, враждебно; поэтому шерсть взъерошилась на его спине и ои, оскалив зубы, старался издать свирепое рычание. Беззащитный и испуганный, он бросал вызов всему огромному миру.

Но ничего не произошло. Он продолжал смотреть, и любопытство заставило его перестать рычать и забыть свой страх. На время страх уступил место росту, являвшемуся под видом любопытства. Он начал замечать ближайшие предметы—открытую часть ручья, сверкавшого на солнце, высохшую сосну, стоявшую у основанья откоса, и самый откос, спускавшийся прямо под ним и оканчивавшийся в двух футах от порога пещеры, на котором он лежал.

Серый волченок жил до сих пор на ровной поверхности. Ему никогда еще не приходилось испытать боли от падения; так что он еще не имел понятия о том, что такое падение. Вот почему он смело сделал шаг вперед. Его задние ноги еще оставались на пороге пещеры, так что он упал головой вниз и, крепко ударившись носом об землю, запищал. Затем он покатился вниз по склону все быстрее и быстрее. Панический ужас охватил его. Неизвестное, наконец, овладело им. Оно захватило его в свою власть и собиралось сделать с ним что-то страшное. Рост теперь уступил место страху, и он визжал, как испуганный щенок.

Неизвестное и страшное окружало его, и он визжал не переставая. Это было совсем не то, что лежать, замерев от страху, когда неизвестное лишь приближалось. Теперь оно крепко держало его в руках, поэтому молчание было уже бесполезно. К тому же им теперь владел не страх, а настоящий ужас.

Но склон становился более отлогим, и у его подножья росла трава. Скорость падения волченка стала медленнее, и когда он, наконец, остановился, он издал последний вой ужаса и протяжный, жалобный писк. Затем, как будто он уже тысячу раз в жизни заботился о своем туалете, он стал слизывать сухую глину, приставшую к его шерсти.

После этого он сел и стал озираться, как озирался бы человек, попавший на Марс. Волченок пробился сквозь стену мира, вырвался из когтей неизвестного и был теперь вне опасности. Но первый человек на Марсе оказался бы больше подготовленным, чем он. Без всякого предварительного знания и представления о том, что мир существует, он оказался исследователем этого, совершенно нового для него, мира.

Теперь, когда страшное неизвестное выпустило его из своих когтей, он забыл о всех его ужасах. Он чувствовал только любопытство ко всему, что его окрушало. Он иэследовал траву перед собой, листья брусники и высохший ствол сосны, стоявший на краю открытой поляны, среди других деревьев. Белка, бежавшая вокруг основания этого ствола, набежала прямо на него и страшно его испугала. Он прилег и зарычал. Но белка испугалась не менее его. Она взбежала на дерево и уже оттуда злобно эапищала на него.

Это несколько поддершало мужество волченка, и, хотя дятел, с которым он затем столкнулся, тоже заставил его вздрогнуть, он все же уверенно продолжал свой путь. Его уверенность была так велика, что когда какая-то птичка наскочила на него, то он игриво ударил ее лапой. За это она клюнула его в нос, что заставило его снова присесть и завизжать. Его визг испугал птицу, и она улетела.

Но волченок учился. Его маленький тумианный разум бессознательно сделал подразделение. Существовалй предметы живые и неживые; и он должен был остерегаться предметов живых. Предметы неживые оставались всегда на одном месте; живые же двигались, и трудно было варанее сказать, что они могут сделать. От них следовало ошидать всяких неожиданностей.

Он двигался очень неуклюше. То и дело он стукался о сучья и о различные предметы. Ветка, которая, как он думал, была еще далеко от него, в следующий затем момент била его по носу, или царапала его по ребрам. На поверхности, по которой он шел, были неровности. Иногда он спотыкалсн и ударялся носом о землю, а иногда попадал задними ногами в ямку. Затем были еще камни и камешки, которые переворачивались у него под ногами, когда он ступал на них. Отсюда он узнал, что не все неживые вещи находятся в одинаковой степени равновесия, подобно его пещере, а также и то, что маленькие вещи гораздо скорее падают и переворачиваются, чем большие. Но с каждым неудачным приключением он все больше узнавал. Он научился рассчитывать свои собственные движения, узнал предел своих физических способностей, научился измерять расстояние между предметами, и между собой и ими.

Он' оказался удачником с самого начала. Рожденный для того, чтобы охотиться за живым мясом, он наткнулся на мясо у самого входа в свою берлогу в первый же день, как вышел в свет. Благодаря чистой случайности, он напал на искуссно скрытое птичье гнездо. Он просто упал в него, потому что попробовал пройти вдоль упавшого ствола сосны. Кусок гнилой коры отвалился под его ногами, и он с отчаянным криком покатился со ствола в густую листву кустарника и очутился в гнезде среди семи птенцов. Они стали кричать, и он сначала испугался их, но, заметив, что они очень малы, он стал смелее, Они двигались.

Тогда он положил лапу на одного из них, и движения того ускорились. Волченку это очень понравилось. Он понюхал птенца. Затем взял его в рот. Тот бился и царапал его язык. В то же время волченок почувствовал голод; его челюсти сжались, послышалось хрустение хрупких костей, и теплая кровь побежала ему в рот. Она была очень вкусна. Это было мясо; то самое мясо, каким кормила его мать, но только вкуснее, потому что оно было живое. Он съел птенца, и продолжал, есть, пока не проглотил всего выводка. Затем он облизался, совсем так, как делала его мать, и стал выползать из куста.

Но тут он был встречен крылатым бесом. Его ошеломили и ослепили злобные удары крыльев. Он спрятал голову между лап и завизжал. Удары посыпались еще быстрее. Мать птенцов была в ярости. Тогда волченок разозлился. Он рыча поднялся и стал наносить удары своими лапами. Затем он вцепился своими острыми зубами в крыло птицы и стал изо всех сил трепать его. Птица боролась с ним, осыная его ударами своего свободного крыла. Это была первая битва волченка. Он забыл всякий страх перед неизвестным. Теперь он уже ничего не боялся и дрался с живым существом, которое било его. К тому же это живое существо было мясом. Им овладела жажда убивать. Он только что уничтожил маленьких живых существ, и теперь он хотел уничтожить болыииое живое существо. Он всецело ушел в борьбу и был счастлив. Но он не сознавал, что был счастлив. Ему открылись до тех пор неведомые ему наслаждения, и он всецело отдался рим.

Он не выпускал крыла и ворчал с стиснутыми зубами. Птица вытащила его из куста. Когда она, затем, повернула, стараясь втащить его снова под защиту куста, то он поволок ее, на открытое место. Она все время кричала и била его своим свободным крылом, при чем перья летели во все стороны, как снег. Волченок дошел до высшей степени возмущения. В нем заговорила кровь его предков, и подиялся инстинкт борьбы. Это была настоящая жизнь, хотяон не знал этого. Онъначиналъосуществлять свое назначение в мире, ибо делал то, для чего он был создан, то есть убивал добычу и дрался, чтобы добыть ее. Он оправдывал свое существование, выше чего в жизни ничего нет, ибо жизнь достигает своего апогея, когда она выполняет свое назначение.

Через некоторое время птица перестала бороться. Волченок все еще держал ее за крыло, оба они лежали и смотрели друг на друга. Он попробовал грозно зарычать на нее; тогда она клюнула его в нос, который у него болел от всех предыдущих приключений. Волченок сморщился, но продолжал держаться за крыло.

Птица клюнула его еще раз и еще. Тогда он стал визжать и попытался уйти от нее, не соображая того, что держа ее за крыло/он тянет и ее за собою. Удары клюва сыпались, как дождь, на его больной нос. Опьянение борьбой вдруг исчезло, и, выпустив свою добычу, он повернулся и со всех ног побежал по открытой поляне, спасаясь позорным бегством.

На другом краю поляны он прилег отдохнуть возле кустов, высунув язык и тяжело дыша; и, так как нос его продолжал болеть, то он все время жалобно повизгивал. Но вдруг его охватило предчувствие чего-то страшного. Неизвестное со всеми его ужасами обрушилось на него, и он инстинктивно спрятался в кусты. Не успел он это сделать, как на него вдруг повеяло ветром, и болыное крылатое тело грозно пронеслось над ним и бесшумно исчезло. Ястреб, спустившийся из синевы небес, чуть чуть не унес его.

Когда он лежал в кустах, оправляясь от страха и испуганно выглядывая из-за ветвей, из разрушенного им гнезда вылетела осиротелая мать. Удрученная своим несчастьем, она не обратила внимания на крылатую стрелу небес. Но волченок видел, как ястреб камнем кинулся вниз, вцепился когтями в тело закричавшей от ужаса птицы и затем снова поднялся в голубую высь, унося с собой добычу. Это был новый и хороший урок для волченка.

Он еще долго лежал в своем убежище-. Он многому научился. Живые существа были мясом и были приятны на вкус; но когда они были велики, они могли причинить боль. Лучше было есть неболыпия живые существа, например, птенцов, и оставлять в покое большие, как мать этих птенцов. Однако, он чувствовал некоторый укол своему самолюбию и желание еще раз подраться с болыной птицей. Жаль только, что ястреб унес ее. Но может быть существовали еще другие птицы? Он решил пойти узнать.

Он спустился к берегу ручья. Он никогда еще не видал воды. Поверхность казалась ему приятной, на ней не было неровностей. Оии смело ступил на нее и провалился в объятие неизвестного, крича от страха. Оно было холодное, и он задыхался, усиленно дыша. Вместо воздуха, которым он привык дышать, в его легкие хлынула вода. Удушение, которое он испытал при этом, походило на смерть. Во всяком случае, для него оно означало смерть, ибо, хотя у него не было сознательного представления о смерти, но, как у всех животных Пустыни, у него был инстинкт смерти. Она была для него самым великим из всех страданий. Она представлялась ему самой сущностыо неизвестного, являясь суммою всех ужасов неизвестного, страшной финальной катастрофой, о которой он не знал ничего, но которой страшно боялся.

Волченок всплыл на поверхность, и приятный воздух ворвался в его открытый рот. На этот раз он уше не погрузился в воду. Как будто следуя давней привычке, он стал двигать всеми четырьмя лапами, и поплыл. Ближайший берег был на расстоянии ярда от него. Но он вынырнул из воды спиной к нему, и глаза его увидели противоположный берег, к которому он немедленно же стал плыть. Ручей был невелйк, но как раз в том месте был омут, футов в двадцать шириной.

Посреди ручья течение подхватило волченка и понесло его вниз по ручью до неболыпого водопада. Здесь плавать уше нельзя было. Спокойная вода вдруг рассердилась, и волченок то попадал под нее, то появлялся на поверхности; все время он находился в быстром двишении, так как его вертело и бросало во все стороны, и иногда ударяло о камни. И каждый раз, когда он ударялся, он визшал. Его движение вперед сопровождалось беспрерывным криком, из чего можно было заключить, что он много раз натыкался на камни.

Понише водопада был другой омут, и здесь, подхваченный течением, волченок был тихонько отнесен к берегу и нешно полошен на песок. Он быстро выкарабкался из воды и лег. Теперь он знал кое-что новое о мире. Вода не была шивая, но она двигалась. Кроме того, она казалась твердой, как земля, но на самом деле ни-

Дас. Ловдон, т. Ш. 7 какой твердости в ней не было. Отсюда он заключил, что вещи не всегда таковы, какими они кажутся, Страх волченка перед неизвестным был унаследован от предков. А теперь, благодаря опыту, он в нем усилился. Отныне он уше не будет доверять внешности. Теперь он сначала будет узнавать, какова в действительности вещь, прежде чем довериться ей.

В этот день ему предстояло еще одно приключение. Он вдруг вспомнил, что.на свете существует его мать. И им овладело такое чувство, что она ему нушна болыые, чем все остальное в мире. Не только тело его устало от приключений, но и его мозг устал не меныне. За всю его жизнь он не работал так, как в этот день. К тому же он хотел спать. Чувствуя всю> свою беспомощность и одиночество, он пошел искать берлогу своей матери.

Он пробирался между кустами, когда вдруг услышал резкий крик. Перед его глазами мелыгнуцо что-то, и он увидел ласку, быстро убегавшую от него. Это было маленькое живое существо, и поэтому он не испугался. Затем у самых евоих ног он заметил совсем крошечное живое существо в несколько дюймов длины. Это была совсем маленькая ласка, которая, подобно ему, непослушно ушла из дому. Она попробовала убежать от него, но он перевернул ее лапой. Она издала странный резкий звук. В следующий затем момент что-то желтое енова мелькнуло перед его глазами, он снова услышал крик и в то же мгновение почувствовал острые зубы ласки-матери, которые впились ему в шею.

Пока он кричал, визжал и пятился назад» ласка-мать прыгнула:к своему детенышу и исчезла с ним в ближайших кустах. Его шея еще очень болела от укуса ласки, но его чувства были еще более оскорблены, и поэтому он сидел и жалобно пищал. Эта ласка-мать была такая маленькая и такая жестокая! Он еще не знал, что для своей величины и веса, ласка была самым кровожадным, мстительным и страшным из всех хищников Пустыни, Но ему было суждено скоро узнать это.

Он еще продолжал визжать, когда ласка-мать вернулась. На этот раз, когда детеныцгь ее был в безопасности, она не бросилась на него. Она приблизилйсь к нему осторожно, и волченок мог разглядеть ее гибкое, змеевидное тело и высоко поднятую голову, тоже похожую на змеи* ную. На ее резкий угрожающий крик он отве* тил рычанием, и шерсть у него на спине стала дыбом. Она подходила ближе и ближе. Вдруг онасделала прыжок, который он не мог во время заметить своим неопытным глазом, и гибкое, желтое тело ее на момент исчезло из его поля зрения. Но в следующее мгновеиие она вцепилась ему в горло, вонзив зубы в его шерсть и мясо.

Сначала он рычал и пробовал бороться; но он был еще очень юн и в первый раз вышел на свет Божий, поэтому его рычание скоро перешло в жалобный визг, а борьба—в стремление убежать от опасности. Но ласка не разжимала зубов. Она старалась добраться зубами до большой артерии, где сосредоточилась его жизнь. Ласка любила сосать кровь, и предпочитала сосать ее из горла самой жизни.

Серый волченок, конечно, умер бы, и о нем нельзя было бы написать рассказа, если бы волчица вдруг не выскочила из-за кустов. Ласка выпустила волченка и кинулась к горлу волчицы, но неверно рассчитала прыжок, и, вместо того, уцепилась в ее челюсть. Волчица махнула головой, как кнутом. Ласка не удержалась и полетела в воздух. Челюсти волчицы на лету поймали гибкое, желтое тело, и ласка нашла смерть между острыми зубами болыпого зверя.

Волченок испытал новый прилив любви со стороны матери. Ее радость, казалось, была даже больше его собственной. Она его ласкала, гладила и лизала раны, нанесенные ему зубами' ласки. Затем мать с сыном поделили кровопийцу и, вернувшись в берлогу, крепко заснули.

Глава 5. Закон жизни

Волченок быстро развивался. Просидев в пещере два дня, он затем снова отправился путешествовать. Он нашел молодую ласку, мать которой он с волчицей съели, и молодую ласку он отправил по стопам ее матери. На этот раз он не заблудился, и, когда устал, вернулся спать в свое логовище. С этих пор он стал странствовать каждый день, с каждым разом уходя все дальше и дальше.

Скоро он вполне познал свою силу и свою слабость, и знал, когда можно было быть смелым и когда следовало быть осторожным. Он нашел, что выгоднее всего быть осторожным, кроме тех редких случаев, когда он, с полной уверенностью в успехе, давал волю своему бешенству и своей алчности.

Он всегда походил на маленького бесенка, когда встречал безобидного птармигана и никогда не забывал отвечать злобным рычанием на трескотню белки, впервые встреченной им у высокой соены. Вид же маленькой птички, которую он тоже встретил в первый день, каждый раз приводил его в бешенство, ибо он не мог забыть, как она тогда расклевывала ему нос.

Но бывали времена, когда он не обращал внимания даше на эту птичку, и это случалось тогда, когда он сам подвергался опасности нападения со стороны какого-нибудь другого хищника. Он всегда помнил коршуна, движущаяся тень которого по земле всегда загоняла его в ближайшие кусты. Он больше не переваливался из стороны в сторону и не спотыкался, и у него появилась походка его матери—крадущаяся и скользящая, но казавшаяся непринужденной. Что касается мяса, то ему везло только вначале. До сих пор он убил всего только семь птенцов птармигана и молоденькую ласку. Но желание убивать росло. с каждым днем, и он шадно смотрел на белку, которая так болтливо трещала и своей трескотней предупреждала всех животных о приблишении волченка. Но птицы летали по воздуху, а белку надо было подстеречь лишь в то время, когда она бегала по земле.

Волченок питал глубокое увашение к своей матери. Она умела добывать мясо и никогда не забывала принести ему его долю. Кроме того, она ничего не боялась. Ему еще не приходило в голову, что это бесстрашие было основано на опыте и знании, и оно ему казалось большой силой. Его мать была для него олицетворением силы. По мере того, как он рос, он чувствовал эту силу в более жестоких ударах ее лапо, и в том, что толчки, которые она давала ему прежде носом, теперь заменились ударами ее клыков. Это тоже заставляло его уважать мать. Она требовала от него повиновения, и, чем старшеон становился, тем вспыльчивее делалась она.

Наступила опять голодовка, и волченок уже вполне сознательно чувствовал муки голода. Волчица похудела от беспрерывных поисков пищи. Она теперь редко спала в берлоге, проводя большую часть времени на охоте за мясом. Но все ее усилия были тщетны. Голодовка на этот раз не была продолжительна, зато она была чрезвычайно жестока. Волченок больше не находил молока у матери и нигде не мог достать ни куска мяса.

Раньше он охотился ради забавы, так как это доставляло ему наслаждение. Теперь же он прииялся за это по необходимости, но не находил решительно ничего. Но неудачи лишь ускорили его развитие. Он внимательно изучил привычки белки и ловко подкрадывался к ней, стараясь застать ее врасплох. Он изучил привычки лесных мышей и пробовал выкапывать ихъиз их норок, и узнал очень много относительно дятлов и других птиц. И настал день, когда тень коршунауже не моглазагнать его в кусты. Он стал сильнее, умнее и увереннее в себе. К тому же голод сделал его отчаянным, поэтому онъсел на открытом месте, заманивая коршунэ с цеба. Ибо он знал, что там, в голубых небесах над ним, летало мясо; то мясо, которое так настойчиво требовал его желудок. Но коршун не желал спускаться и вступать в бой, и волченок снова полез в кусты, визжа от голода и разочарования.

Но вот голод прекратился. Волчица принесла домой мясо. Это было странное мясо, совсем не похожее на то, которое она приносила раныпе. Это был детеныш рыси, уже довольно взрослый, но не такой большой, как волчеиок; и он был целиком предназначен для него. Волчица где-то уже удовлетворила свой голод—он и не подозревал, что она съела всех остальных детенышей рыси, точно так же, как не подозревал, какой это был отчаянный поступок с ее стороны. Он знал только, что молоденькая рысь с бархатной шкурой была мясом, и с каждым проглатываемым куском он чувствовал себя счастливее.

Полный желудок ведет к бездействию, и волченок долго спал в пещере, лежа рядом с матерью. Он был разбужен ее рычанием. Никогда он еще не слышал, чтобы она рычала так страшно. Возможно, что за всю свою жизнь она не издавала более страшного рычания. Но было из-за чего рычать, и никто не знал этого лучше чем она. Выводка рыси нельзя было уничтожить безнаказанно. При ярком солнечном освещении волченок увидал у входа в пещеру приникшую к земле старую рысь. Шерсть дыбом поднялась на его спине при этом зрелище. Э?о было нечто очень страшное, и не нужно было даже инстинкта, чтобы понять это. Вид рыси был достаточно страшен, но крик ярости, который она издавала и который из рычания переходил в хриплый визг, был еще страшнее.

Волченок почувствовал прилив жизненной силы и вскочил, яростно ворча, рядом с матерью. Но мать презрительно оттолкнула его назад. Так как вход в пещеру был очень низок, то рысь не могла сделать прыжка; и, когда она вползла в пещеру, то волчица бросилась на нее и прижала ее к земле. Волченок плохо видел эту борьбу, ибо оба зверя бросались из стороны в сторону, рыча, шипя и визжа. Рысь наносила удары зубами и когтями; волчица же пускала в ход только клыки.

Раз волченок подскочил и, яростно рыча, впился зубами в заднюю ногу рыси. При этом он и не подозревал, что тяжестыо своего тела он мешал движениям рыси, и, таким образом, цомогал своей матери. Но скоро борьба приняла новый оборот, и волченок, очутившись под двумя борящимися телами, принужден был выпустить ногу рыси. В следующеё мгновение обе матери отскочили друг от друга, и, прежде чем снова сцепиться, рысь ударила волченка своей огромной передней лапой, разорвав ему плечо до кости и отбросив его к стене. Тогда к бешеному шуму борьбы присоединился резкий визг волченка. Но борьба продолжалась так долго, что у него было время накричаться и снова испытать новый прилив мудаества; к концу битвы он снова с яростным рычанием, вцепился в заднюю ногу рыси.

Рысь была мертва. Но волчица сильно ослабела и была вся изранена. Сначала она ласкала волченка и лизала его раненое плечо, но вследствие потери крови она ослабела так, что пролежала целые сутки возле своего мертвого врага, не двигаясь и едва дыша. Целую неделю она не выходила из пещеры, разве только для того, чтобы напиться; но движеиия ее были слабы и болезненны. К концу недели рысь была съедена, и раны волчицы уже настолько зажили, что она могла опять начать охоту за мясом.

Плечо волченка очень болело, и он некоторое время ходил прихрамывая. Но мир, казалось, совершенно изменился. Он входил в него гораздо самоувереннее и с чувством такоб гордости, какой он не испытывал до битвы с рысыо. Мир принял в его глазах более свирепый вид. Он уже дрался; он вцепился зубами в тело врага и остался жив. Поэтому он теперь держал себя смело и даже вызывающе, чего раньше не было. Он уже болыие не боялся небольших животных, и робость его почти исчезла, хотя Неизвестное не переставало грозить ему своими тайнами и ужасами.

Он начал сопровождать свою мать на охоту, присутствовал при многих ее победах, и иачал и сам принимать участие в охоте за мясом. И он стал понимать закон мяса, но еще смутно. В жизни существовали две породы: его собственная и чужая. К его породе принадлешал он с матерыо; к чушой—все остальные движущияся, т. е. живые, существа. Но эта чужая порода делилась на две группы. Первую группу составляли те, которых ела его порода. Это были все не-хищные животные, а также мелкие хищники. Другая группа убивала и ела его породу, или была ею убиваема и съедаема. Из этого подразделения вытекал жизненный закон. Целыо жизни—быломясо. Все живое было мясом. Жизнь питалась жизныо. Существовали пожиратели и пожираемые. Отсюда являлся закон: естъ9 или быт съеденным. Волченок, разумеется, не формулировал этот закон и не морализировал на эту тему. Он даже не думал о законе, а просто следовал его велениям.

Он всюду видел действие этого закона, Он съел птёнцов птармигана, коршун съел их мать, и съел бы и его самого. Когда он выростет и станет сильнее, он съест коршуна. Он съел детеныша рыси. Старая рысь съела бы его, если бы сама не была убита и съедена. И так до бесконечности. Все живые существа подчинялись этому закону, и он сам был частичкой его. Он был хищником, и единственной пищей его было мясо, шивое мясо; которое либо быстро убегало от него, либо взлетало в воздух, либо взбиралось на деревья, либо пряталось под землей, либо боролось с ним и ему приходидось убегать от него.

Если бы волченок думал по человечески, он бы представил себе жизнь в виде колоссального аппетита, а мир в виде совокупиости множества аппетитов, преследующих и преследуемых, выслеживающих и выслеживаемых, поглощающих и поглощаемых—в слепом хаосе жестокости, жадности и убийства, управляемых беспощадной, бесцельной и бесконечной случайностью.

Но волченок не умел мыслить по человечески. Он не смотрел на жизнь с Широкой точки зрения; он преследовал только оДну цель зараз, одну мысль и одно желание. Помимо закона мяса были еще мириады других, второстепенных законов, которые он должен был познать и, познавши, повиноваться им. Мир был полон неожиданностей. Жизнь, которая била в нем ключем, и игра его мускулов были неизсякаемыми источниками счастья для него. Гоняться за мясом было наслаждением; драться и приходить в ярость было удовольствием. Даже ужас и тайна Неизвестного помогали ему жить.

Кроме этого, в жизни было еще много прият- ных ощущений. Полный желудок, сладкий сон на солнце—все это вполне вознаграждало его за все труды и усилия. Да к тому же, труды и усилия сами себя вознаграждали. Они были проявлением жизни, а жизнь всегда счастлива, когда проявляет самое себя. Итак, волченок не жаловался на окружавшую его враждебную среду. Он был полон жизни, был очень счастлив и очень доволен собой.