Часть IV

Глава 1. Враг своей породы

Если для Белого Клыка и была какая-нибудь возможность, хотя бы в далеком будущем, яодружиться с своими собратьями, то эта возможность исчезла, когда его сделали головной, или передовой, собакой потяга. Ибо теперь собакй возненавидели его. Они ненавидели его за лишние куски мяса, которые Мит-Сах бросал ему; ненавидели за то предпочтение, которое ему оказывали люди; ненавидели за то, что он всегда убегал от них во главе потяга, и перед их глазами вечно торчал его пушистый хвост и мелькали его задние ноги, доводившие их до бешенства.

Бельий Клык платил им такой же ненавистыо. Его вовсе не прелыцала чест быть пе* редовой собэкой. Ему нисколько не нравнлось, что приходилось словно убегать от разъяренной своры, всех членов которой он в течение трех лет держал в полном повиновении. Но надо было или примириться с этим, или погибнуть. А шизнь, бившая в нем ключем, не желала погибать. В ъ тот момент, когда Мит-Сах отдавал приказание двигаться, весь потяг с диким криком и лаем бросался на Белого Клыка...

Защищаться было нерозмрщцо. Если бы он обернулся, то Мит-Сах побил бы его своим длинным бичем по морде. Ему оставалось только убегать. Он не мог защищаться против атой воющей стаи хвостом и заднйми ногами. И. рн бещрл, с кажд|»ш шагоц насщуя Сйркь гордую. душу; а бежнть ему.приходилось

Нед&зя безнаказанно брроться с требованиям? рр^т^енно^ дриррды. Если водос, нормальнре нзэначение цоторого рости. из тела, заставить ррстии наррдаениц, то он буд^тя» рррсу^ть ц \Щ>Щ№.СЯ боле^зць и: мука? Т ^ М У 8 & Ц 9 Щ щ, Бе^ыэди К л ь и к е д, Цй&Щ&И^&ЦИЧЪШ. сЙ°бгр сущ^с^в^; оц стрие^илиря ^а^рщтьои? н^ б%ущ^юг| сзадде нег;р, рврру. Нр бого^т» быииа Щ)от;ивр5;оставз?еииа род Щг ланию; а за волей был кнут, сделанный цз кр^пких сухржцлий в. тридцать футов д^иидрю, Остадаюс% трлько терцетЬи. глущить вти.сеС^ ненав|ист,Ь; и. §лрбу. ц этр еще больше рздрбладо егр св^рецую натуру,.

Црс^ольку ^^вртное может 6ц=еь ^рагрм свое$ ЧйРРШэ, #Ярт(^ьку Бе4жий, КЩК[Ь и о д Он и^е ц^орил ^ о щ а щ ч, н<з; дадагь Он цостоянно носил на себе следы зубов всей своры, точно так же, как и она носила следы его зубов. Не в нример прочим передовын собакам, которые во время привала, когда собаки бывали распряжены, жались к богам, ища у них защиты, Белый Клык не прибегал к этой защите. Он смело разгуливал по лагерю, ночью раздавая наказания за те обиды, которые он терпел днем. Раныне, чем он стал передовой собакой, все собаки научились давать ему дорогу. Но теперь это изменилось. Возбужденные погоней, продолжавшейся весь день, когда им казалось, что они его уже йобедили и что он от них удирает, собаки теперь ни за что не хотели сторониться перед ним. Как только он появлялся. среди них, тотчас же начиналась драка. Его приближение всегда встречалось рычанием и щелканьем зубов, Вся атмосфера вокруг него была пропи^ тана ненавистью и злобой, и это только усили^ вало в его душе ненависть и злобу.

Когда Мит-Сах приказывал потягу остановиться, Белый Клык повиновался. Вначале это производило замешательство между собаками, Все они кидались на ненавистного вожака, но к своему изумлению всегда встречалй Мит-Саха, который раздавал удары кнутом направо и налево. Собаки поняли, что когда потяг останавливался по приказанию хоэяина, то Белого Клыканельзябылотрогать. Нокогдаон останав- ливался без приказания, то им позволялось кидаться на него и кусать его сколько угодно. После нескольких таких случаев Белый Клык перестал останавливаться без приказания. Он вообще быстро соображал, ибо если бы он соображал медленнее, то он не мог бы выжить в тех необыкновенно суровых условиях, в которые его поставила жизнь.

Но зато собаки никак не могли научиться оставлять его в покое на привалах. Гоняясь за ним целый день с презрительным лаем, они забывали урок, данный им накануне вечером, и вечером им приходилось сызнова учиться для того, чтобы завтра снова все забыть, Кроме того, в их ненависти к нему было прочное основание. Они чувствовали, что между ним и ими была разница породы, что само по себе было бы достаточной причиныой для враждебного отношения. Подобно ему, они были прирученными волками, но их приручение совершилось уже несколько поколений тому назад. В них уже исчезло много дикости, и дикая Пустыня для них была чем-то страшным и неизвестным. Но в наружности Белого Клыка, в его поступках и инстинктах еще чувствовался настоящий дикий зверь. Так что, когда собаки скалили на него зубы, то они защищали себя от Пустыни, от той разрушительной силы, которая мелькала в тени леса и во тьме, окружающей костер.

Одному собаки научились хорошо—это всегда держаться вместе. Белый Клык был слишком страшен, чтобы вступать с ним в единоборство. Они нападали на него всей сворой, иначе он убил бы их всех лоодиночке в одну ночь. А теперь ему никак не удавалось убить их. Он мог сбить собаку с нсг, но прежде чем ему удавалось нанести ей смертельный удар в горло, на него набрасывалась вся свора. При первых звуках начинающёйся драки вся стая мчалась туда. Собаки ссорились между собой, но все ссоры забывались, когда на сцену появлялся Белый Клык.

Но, с другой стороны, как они ни старались, они тоже никак не могли убить Белого Клыка. Он был слишком проворен, силен и хитер. Он всегда избегал закоулков и успевал улизнуть каждый раз, когда свора окрудаала е^о. Кроме того, ни одной собаке нйкогда не удавалось сбить его с ног. Он так же крепко цеплялся ими за лочву, как и за жизнь, А в этой беспрерывной войне удержаться на ногах означало выжить; И никто не знал этого лучше Белого Клыка.

Итак, он стал врагом своей породы прирученных волков, изнеженных под влиянием костров и ослабленных, благодаря покровительству человека. Белый Клык был жесток и беспощаден. Он поклялся мстить всем собакам и так жестоко исполнял свою клятву, что даже Серый Бобер, будучи сам свирепым дикарем, иаумлялся свирепости Белого Клыка. Он клянся, что никогда еице не существовало такого жестокого зверя. И индейцы других деревень соглашались с этим, прицоминая, сколько он убил собак.

Когда Белому Клыку было около пяти лет, Серый Бобер снова взял его с собой в далекое путеществие. ИжйТели поселков расположенных вдоль рек Маккэнзи, Поркыопайна и Юкона долго ещепомнили, какое опустошение он произвел средиихъсобак. Он наслаждался месТью, убивая представителей своего рода. Это все были обыкновенные собаКи, незнакомые с его быстрой и внезаййой систёмой нападения. Они не подозревали, что он разит, как молния. Они с вызывающим видом и ощетинившись подходили к нему, в то время, как он, не теряя времени на эти подготовительные действия, йидался на них одним прыжшм и дерегрызал им горло, не давая им даже опомниться.

Он стал искуСсным,.расчетливым борцом. Он умел экономить силы и никогда не тратил их зря. Он быстро нападал; ко если ему не удавалось первое нападение, то он так же быстро отскакивал. Он, как и все волки, не любил дратьСд вплотную. Длительное соседство другого тела таило.в себе опасность, а ему надо было быть свободным, стоять на ногах, не прикасаясь ни к яакому живому буществу.

В этом еще еказывалось наследство, доставшееся ему от Пустыни. Кроме того, это чув&Тйб усилилось в нем от одинского сущеетвования, коТорое он вел с детства. Прикбснойения к чужому телу он боялся, как капкан"а, как западни.

Вот почему чужйм собакай невозможно было с ним бороться, Он ловко ускользал огь их клыков. Он убивал их, или успевал во время отскочить. Конечно, бывали и яснлк* чения. Бывало иногда, чтогна него набрасвгоалиеь несколько собак » кусали его; бывало что й одна собака успевала нанести ему довоэдмо глубокие тгоранения. Но все это были толнно ел}гчайноетн. Ъ общем 'же он стал таким искусным борцой, что выхбдил яевредимьше йз всех драк. Он обладал еще одним тгреймуществом—чэн удивительно верно ^исчвгпа:вал время й расстояниё. Конечно, это делалось у него бессознательно, инстинктие/цо. Шада еЛи все замечали и иервы быстро сообщали яргитея> пые впечатления мовгу. Все его чувства были развитьи ^ггучше, чем у обвпдионенной еобаки -и работали гораэдо тгочнее и ровнее. Соотношейие между нервами, умом' и мускулйми было у него гораздо лучше, чем у других?ь. Когдаего гяаза лередавали мозгу движущийся иЗобр^кениЯи то его мозг без всякого хжзнательного усилия определял прострайство и -время, нужное, чтобы наиасть- на этот движущийся пре&мет, Вот почему он мог избегать нападения другой собаки и в тоже время нацосить ей удар. В умственном и физическом отношении он представяял собою механизм вполне совершенный. Это не было заслугой. Природа оказалась более щедра к нему, чем к другим, вот и все.

Было уже лето, когда Белый Клык прибыл в форт Юкон. Серый Бобер перешел зимой водораздел между реками Маккэнзи и Юконом* и провел весну, охотясь по западным отрогам Скалистых гор. Затем, когда река Поркьюпайн очистилась ото льда, он сколотил плот и поплыл вниз по реке до слияния ее с Юконом на Северном Полярном Круге. Здесь стоял форт старинной компании Гудзонова Залива, и здесь было много индейцев, много шцци. и царило необыкновенное оживление. Было лето 1898-го года, и тысячи. золотоискателей поднимались вверх по Юкону в Даусон и на Клондайк. До цели их путешествия остава-г лись еще сотни миль, хотя многие из них находились в пути уже целый год. Те, которые пришлй сюда с ближайших частей Штатов; сделали, однако, уже пять тысячь миль; в то время, как некоторые из них явились с другого конца света.

Здесь Серый Бобер остановился. Слух о золоте дошел и до его ушей, и он явился сюда с несколькими кипами:мехов, рукавиц и мокассин. Он не отвашился бы на такое да- лекое путешествие, если бы не рассчитывал на хороший барыин. Но то, что он ожидал, было ничто в сравнении с тем, что он получил. Самые безумные его мечты не простирались дальше ста процентов прибыли; на самом же деле он нажил тысячу процентов. Как истый индеец, он спокойно и осторожно принялся торговать, готовый остаться все лето и даже часть зимы, лишь бы лродать весь товар.

Здесь, в ФортъЮконе, Белый Клык впервые увидал белых людей. Цо сравнению с индейцами, они казались ему совершенно другой породой. Это было племя высших богов. Он почувствовал, что они обладают большей силой, а ведь степень божественности определялась силой. Белый Клык, конечно не мог делать, такого рода обобщений; он это только чувствовал. Но это чувство было в нем чрезвычайно сильно. Как в детстве его поражали огромные размеры юрт, в которых жил человек, так и теперь его воображение поражали дома и огромный форт из массивных бревен. В этом чувствовалась мощь. Белые боги были могущественны. Они лучше владели неодушевленными предметами, чем дотоле знакомые ему боги, среди которых самым сильным был Серый Бобер; но и Серый Бобер был ребенком в сравнении с этими белокожими богами.

Белый Клык ясно.чуял, что это так. Но животные обыкновенно действуют, повинуясь чутьио, й каждый доступок Белого Клыка был теперь основан на убеждёнии, что белыё йюди—богй высшого разряда. Вначале он относился к ййм подозритёльно. Разве можно было знать, насколько они опасйы и каким неизвестньйгь йучениям они могли подвергнуть его? Он с любопытством наблюдал за ними, боясь в то же Врёмя, чтобы его не заметили. Первыё несколько часов по приезде он довольствовался тем, что бродил вокруг нйх и набйюдал йх йа бёзопасной расстоянии. Но затем он увидел, что тем собакам, которые находились поблизбсти от них, ничего дурного не делалось. Поэтому и Ьн подошел ближе.

Он, в свою очередь, то/ке возбуждал любоийтство белых. Его волчий (вид то^час же бросйиися йШ> в глаза, и онй стали указнвать на нёго пальцаМи. Заметив Это, Белый Клык *й, когда они попробовали приШ Ш Ш н Шлу, он оскаййл зубы "й иопя^ Шийк назай. Нйкому йз них нё удалось дотронуться до него рукой» И хорошо, что это им нё

Беииый Клык скоро узнал, что очень немно1гие из этйх боге>в—н'ё больпиё двенадцати чёловек—жилй оседло в этШ ийесте» Каждше два, три дня прйходил пароход (еще оДно докаэатёльство йх огромнаГо йогущёства) й стоял здесь несколько часов. Белые люди сходйли

"ФЙФи пар(ШяШь, а другие ухоииили на нйх%и

Казалось, что на св^ре живет неисчислимое множество белых лродей. В первый же девь он увидал их больше, "чем видел индейцеш. за всю свою жизнь. И во все посдедующие дни они продолжали приезжать, останавливаться и снова уходить на пароходах вверх по реке.

Но если белые боги были всемогущи, то их собакц никуда не годились. Это Белый Клык узнаии, как только.погищкомился с теми из них, которые сходцли со своими хозяевами на берег. Они были весьма разнообразны по вяду и по величине. Одне были коротконогие, ирущ^ черезчур длинноногие. Вместо пушиетой шероти у них были волосы, ау некоторых и волосъбыло мало. И ни одна из них не умела драться.

Так как Белый Клык был врагом своего племени, то он, конечно, дрался и с ниии; но скоро он цочувстврвал к ним глубочайшее презрение. Они былц нежные и беззащцтния, слишком много лаяли и визжали, неукяюже набрасывались на него, стараясь силрй доетйгнуть того, что он достигал хитростью и ловкостью. Они с лаем набрасывались на него, он отакакивал в сторону, и, нока они соображали,,куда он девался, он снова насканивал«на них, сбивал их с ног и хватал их ва горло.

Иногда он хватал их т.ак удачно, что собака уже не могла подняться на ноги; тогда ца нее броеалась вся стая индейских еобак и разрывала ее на куски. Бельф Клык был умен.

Он давно уже понял, что боги очень сердятся, когда убивают их собак. Белые люди не составляли исключения. Поэтому он довольствовался тем, что сбивал собаку с ног, и, перегрызя ей горло, тотчас же отскакивал в сторону, предоставляя стае сделать свое жестокое дело. Когда прибегали белые люди, то весь их гнев обрушивался на стаю, а Белый Клык оставался в стороне. Он обыкновенно издали наблюдал, как на его собратьев летели камни, дубины, топоры и всевозможные предметы. Белый Клык был очень умен.

Однако, вскоре оказалось, что это развлечение возможно только на несколько минут, когда пароход только что причаливает к берегу. Потеряв две-три собаки, белые люди спешили загнать своих собак обратно на пароход, и затем жестоко мстили виновникам. Один белый человек, собаку которого разтерзали на его глазах, вынул револьвер и быстро выстрелил в свору шесть раз, уложив на месте шестерых ее членов. Это было новое проявление могущества белых, и оно произвело глубокое впечатление на Белого Клыка.

Ему все это очень нравилось. Он не любил свое племя, и, благодаря своей хитрости, всегда уходил невредимым. Вначале он убивал собак белых людей для развлечения, а потом это стало его занятием. Ему больше нечего было делать. Серый Бобер занимался торговлей и богател, и Белому Клыку ничего не оставалось делать, как слоняться около пристани со стаей индейских собак, поджидая пароходы. Зато как только пароход останавливался, начиналась потеха. Но чрез несколько минут, раныне чем белые люди могли придти в себя от изумления, стая разбегалась. Потеха прекращалась до появления нового парохода.

Однако, Белый Клык вовсе не был настоящим членом этой стаи. Он всегда оставался в стороне от нее, и стая даже боялась его. Правда, он действовал заодно с ней. Он вачинал ссору с чужой собакой, а стая в это время только выжидала; а когда он сбивал чужую собаку с ног, то стая бросалась на нее и приканчивала ее. Он тогда отходил в сторону, предоставляя стаю ярости богов.

Не было ничего легче, как начать ссору. Когда чужие собаки сходили на берег, ему надо было только показаться им, и они тотчас же кидались на него. Они делали это инстинктивно. Он был для них олицетворением дикого, неизвестного, опасного мира, тем зверем, который шнырял в темноте, боясь подойти к костру, в то время, как они, прижавшись к огню человека, изменили тому дикому миру, из которого они сами вышли; изменили и потому боялись его.Этот страх к дикой Пустыне передавался из поколения в поколение в течение столетий, и крепко засел в их натуре. В течении всего этого. времени, их хозяева всячески поощрялй их убивать диких зверей, ибо, убивая их, они здщищали и самих себя и своих богов.

Вох почему собаки* являясь на юконский берег из другого мира и завгидев Белого Клыка, тотчас чувствовали непреоборимое желание кинуться на него и растерзать. Они родились и выросли в городе, но тем не менеё сохранили инстинктивный страх к дикому миру; их глазами на дикого, страшного зверя смотрели все их предки, передавшие им непримйримую ненависть к волку.

Но все это только доставляло большое удовольствие Белому Клыку. Тем лучше, если его вид заставлял этих чужих собак кидатьоя »а не»го!

Глава 2. Сумасшедший бог

В Форт Юконе щидо очень немного белмх людей, но зато жи,гид они там очень долго, Щзь*вали он# себя «кдс^ым тестом» и очень гордились этим названием. К людям, недавно. приг быдещим они не чувствовали ничего, кроме презрения. Новоприбывшие наэывались еще чещкцосалци, и им было неприятно, кргда их ыазцв,али этим именем. Они пекли хлеб с содо&, ц этом состояло их главное отличие от прцверженце.в^ кцсдого теста, которые делали, хлеф* до дррярках, #ак в старцну, так как им би^лр незнакомр употребление содц.

Люди, жившие в форте, презирали нов#х> прищельцев ц радовались,. когда с ними с*иуча^ирсь какое-ни^будь несчаотье. Особенно быди он» дрвольны;, когда Белый Кл^ш со рвоей стаей уб^Е^ал их робак. Цогда подходвд цароход, жителц форта отцравлялись на берег,, чтобы нарладиться потехой. Они с таким же цетерпением ожидалц ее, как индейские собаки» и флстро рценилц ч«естокое искусство Белого Клыка.

Но был среди них один человек, которому этот спорт доставлял особенное наслаждение. Он бежал на берег, как только раздавался свисток парохода; а, когда битва кончалась и Белый Клык со стаей убегали, то он медленно возвращался в форт с грустью и с сошалением. Иногда, когда изнеженная южная собака с предсмертным криком ужаса падала на зёмЛю, человек этот не мог сдержать себя, и подпрыгивал, крича от восторга. И он всегда кидал жадные взгляды на Белого Клыка.

Этот человек биыл известен в форте под кличкой «Красавец». Никто не знал его имени, поэтому все называли его «Красавцем Смитом», Но он был чем угодно, тольКо не красавцем. Кличка эта была дана ему в насмешку, ибо он был ужасно безобразен. Природа очень поскупилась, когда создавала его. Прежде всего, он бый очень маленького роста, и на его худом, тщедушном теле сидела необыкновенно маленькая голова. В детстве его называли не красав* цем, а «булавочной головкой».

Голова его имела вид конуса, верншнОй которого была макушка. Этот конус своим тонким концом упирался в шею, а основанием—в низкий, но необыкновенно широкий лоб. Здесь приро-* да как будто пожалела о своей скупостии и щедрой рукой создала черты его лица. Глаза его были огромны и были расставлены необыкновённо широко. Лицо его, в сравнении с телом, было необыкновенно шнроко. Природа, кроме того» наградила его огромной, выдающейся челюстью, которая была так велика, что, казалось, свешивалась ему на грудь. Возможно, что такое впечатление получалось от того, что его слишком тонкая шея не могла удершивать такого большОго веса и сгибалась вперед.

Эта челюсть придавала его лицу вырашение свирепой решимости, но именно этого качествау него и не было. Челюсть была черезчур уш велика, и впечатление, которое она производила, было совершенно лошное, ибо Красавец Смит был всем известен, как самый отчаянный трус. Чтобы закончить описание его нарушности, мы упомянем о его зубах—больших 'и желтых, причем два глазных зуба были больше остальных и выступали из-под его губ на подобие клыков. Его глаза были грязно-желтого цвета, как будто у природы не хватило пигмента, и она, собрав все остатки своих красок, смешала их вместе. То же самое можно было сказйть и о его волосах, грязно-желтого цвета, росших на голове и на лице отдельными пучками, как неравномерно посеянная пшеница.

Короче говоря, Красавец Смит был монстром, но он не был в этом виноват—его таким вылепила природа. В форте он занимал место повара, и вообще иеполнял всяь^ю грязную работу. Жители форта не презирали его; они даше относились к нему снисходительно,

Дж. Лондон, 13 как к существу обделенному природой. Но они, крометого, боялись его. Его трусливый и подлый нрав заставлял их опасаться выстрела в спину или яда в кофе. Но кто-нибудь должен же был готовить пищу, а при всех своих недостатках Красавец Смит умел хорошо готовить.

Вот каков был человек, который так восхищался жестокими проделками Белого Клыка и мечтал приобрести его себе. Он с самого же начала стал заискивать перед Белым Клыком, но тот его игнорировал. Некоторое время спустя, когда эти заискивания стали настойчивее, Белый Клык только ощетинивался, скалил зубы и убегал. Ему не нравился этот человек. Он чуял в нем порочность и боялся его протянутой руки и попыток обольстить его словами; поэтому он ненавидел его.

Простые существа пснимают добро и зло очень просто. Добро дает удобства, удовлетворение и избгвпяе.ъ ои страрания, Зло причиняет боль, страдания и неприятность. Поэтому они его ненавидят. БелыЙ Клык чуял зло в Красавце Смите. От его уродливого тела и извращенного ума, точно из гнилого болота, подымались вредные испарения, указывавшия на его нездоровую, порочную душу. Не только с помощью разума и своих пяти чувств, но и другими неведомыми путями Белый Клык чуял, что этот человек был полон зла, и что поэтому его надо избегать и нецавидеть.

Белый Клык был дома, когда к Серому Бобру в первый раз пришел Красавец Смит. При звуке его шагов, прежде даше чем он показался, Белый Клык знал, кто идет и весь ощетинился. Он лешал, наслаждаясь отдыхом, но как только подошел этот человек, он тотчас же вскочил и незаметно, как истый волк, ускользнул на окраину лагеря. Он видел, как Серый Бобер разговаривал съновоприбывшим; но, конечно, не знал, о чем они говорили. Однажды Смит указал на него, и Белый Клык издали зарычал, как будто указывавшая рука дотронулась до него. Смит при этом расхохотался, а Белый Клык побешал в лес и стал оттуда наблюдать за ним.

Серый Бобер отказался продать собаку. Он стал теперь богат и ни в чем не нуждался. Кроме того, Белый Клык был ценным животным, будучи самым сильным из всей упряжки и самым лучшим вожаком. Другой такой собаки не было ни на реке Маккэнзи, ни на Юконе. К тому же он умел драться. Он убивал собак так же легко, как люди убивали комаров. (Глаза Красавца Смита блеснули при этом и он даше облизнулся). Нет, Белого Клыка Серый Бобер не продаст ни за какую цену!

Но Красавец Смит хорошо знал индейцев. Он стал часто посещать Серого Бобра и всегда приносил с собою бутылку виски. Одна из особенностей виски—возбуждать жажду, и Серый Бобер начал ее испытывать. Его обожженный желудок и воспаленные слизистые оболочки стали требовать все больше и больше жгучей жидкости, а мозг, возбужденный напитком, готов был итти на что угодно, лишь бы добыть его. Деньги, полученные от продажи.мехов, рукавиц и мокассин стали уходить все быстрее и быстрее, и, чем меньше их оставалось, тем злее становился Серый Бобер.

Но, в конце концов, и деньги и товары, и даже злость—все исчезло. У Серого Бобра оставалась только жажда, которая усиливалась с каждым трезвым мгновением. Тогда Красавец Смит снова заговорил с ним о продаже Белого Клыка, но на этот раз он предлагал не деньги, а бутылки виски, и на этот раз Серый Бобер стал слушать его охотнее.

—Если поймаешь собаку, возьми ее,—были последние слова Серого Бобра.

Бутылки были доставленьг, но спустя два дня, Красавец Смит приказал СероМу Бобру самому поймать собаку,

Однажды вечером Белый Клык прибежал в лагерь и, со вздохом облегчения, улегся, Ненавистного злого белого бога там не было. Последние дни намерение его прикоснуться руками к Белому Клыку становилось все настойчивее, и приходилось держаться подальше от лагеря. Он не знал, каким именно злом гро- зили ему эти настойчивые руки. Но он знал только, что они угрошали каким-то злом, и что надо держаться подалыне от них.

Но как только он лег, Серый Бобер, пошатываясь, подошел к нему и обвязал вокруг его шеи кожанный ремень. Индеец сел рядом с Белым Клыком, держа в одной руке конец ремня, а в другой бутылку, которую он то и дело запрокидывал над голоэой и тогда в его горле слышались булькающие звуки.

Таким образом прошел час, как вдругь послышались чьи-то шаги. Белый Клык услышал их первый, и, узнав их, ощетинился; а Серый Бобер только бессмысленно клевал носом. Белый Клык попробовал потихоньку выдернуть ремень из рук хозяина, но Серый Бобер проснулся и крепче зажал пальцы.

Вошел Красавец Смит и остановился возле Белого Клыка. Тот тихонько заворчал на этого страшного человека и стал зорко следить за движениями его рук. Одна рука протянулась и етала опускаться над его головой. Тогда его тихое рычание етало громче и грознее. Рука продолжала тихо опускаться, а он все ниже пригибался к полу, со злобой глядя на нее и рыча все сильнее и сильнее. Затем он вдруг бросился на руку, ударив, как змея, своими клыками. Рука отдернулась назад, и зубы щелкнули по воздуху. Красавец Смит испугался и рассердился, Серый Бобер ударил Бедого Клыка по голове, и тот пригнулся к земле в почтителъной и послушной позе.

Белый Клык продолжал подозрительно следить за каждым движением людей. Он видел, что Смит ушел и вернулся с толстой дубйной, и что Серый Бобер передал ему конеп ремня, который до сих пор держал в руке. Смит собрался иттй; ремень натянулся. Белый Клык уперся. Серый Бобер стал колотить его кулаком, чтоб заставить его встать. Белый Клык послушался, но, вскочив, тотчас же бросился на чужого человека, который хотел увести его. Красавец Смит не отскочил; он ждал этого прыжка. Он ловко взмахнул дубиной, которая, встретив Белого Клыка на полпути, уложила его на пол. Серый Бобер засмеялся и одобрительно закивал головой. Красавец Смит потянул опять за ремень, и Белый Клык, еле волоча ноги и покачиваясь, пошел за ним.

Белый Клык не бросился на нёго во второй раз. Одного удара палки было вполне достаточно, чтобы убедить его, что белый умеет действовать ею; а он был слишком уменъи чтобы бороться с непреоборимым. Поэтому он мрачно последовал эа Красавцем Смйтом, опустив хвост и потихоньку рыча. Но Смит зорко следил за ним и держал палку наготове.

В форте Смит крепко привязал его, а сам пошел спать. Белый Клык подождал час, но затем принялся за ремень, как ножощ»

перерезал его зубаки и через десять секунд оказался на своббде. Взглянув на форт и злобно зарычав, Белый Клык повернулся и побежал назад к стойбищу Серого Бобра. Он не считал себя обязанным ^овиноваться этому чужому, страшному богу. Он добровольно предал себя Серому Бобру и считал себя принадлежащим только ему.

Но то, что произошло раныпе, повторилось снова, с некоторой только разницей. Серый Бобер опять привязал его ремнем, и утром отвел его к Смиту. Но вот тут-то и получилась разница. Красавец Смит задал ему жестокую порку. Крепко привязанный Белый Клык мог только бессильно бесноваться. Его били кнутом и палкой, и такой жестокой порки ему не приходилось испытать за всю свою жизнь. Даже та порка, которую ему когда-то в детстве задал Серый Бобер, была ничто в сравнении с этОй.

Красавец Смит наслаждался своим жестоким делом. Он с жадностью смотрел на свою жертву, и его глаза загорались злым оигнём, когда он опускал дубину или кнут на Белого Клыка, С наслаждением прислушиваясь к его жалобным визгам, к его вою и рычанию. Красавец Смит был жесток, как бывают жестбки лишь трусы. Унижаясь и раболепствуя перед сильными, когда те били или бранили его, они срывал свою злобу на существах более слабых, чем он. Все любят власть, и Красавец Смит не составлял исключения, Лишен- ный власти над людьми, он потешался своею влцстью над животньщи и мстил им засвоиунижения. Но Смит не сам создал себя таким, поэтому егонельзя было винить. Онъродился на свет с исковерканным телом и с жестокой душой. С ним мир тоже обходился не очень милостиво.

Белый Клык понял, за что его побили. Когда Серый Бобер привязал ремень вокруг его шеи и передал конец его Красавцу Смиту, то Белый Клык понял, что его бог хочет, чтобы он шел к Смиту., И когдй Смит привязал его возле форта, то он знал, что Смит хочет, чтобы он там оставался. Он не повиновался воле богов, и потому был наказан. Он уже раныпе видел, что собаки переходили от одних владельцев к другим, причем, когда они убегали от нового хозяина, то их неизменно били. Белый Клык был очень умен, но в его натуре.быди черты сильнее его ума, и главной из них была верность. Он не любил Серого Бобра; но, несмотря на его йолю и на еро гнев, оц оставался верным ему, И это чувство было сииц>нее его. Верность была главной чертой его породы; той ч:ертой, которая отличала его от всех остальных животных и которая дала возможность волку и дикой собаке явиться К человеку и стать его товарищем.

После порки, Белого Клыка потащили обратно в форт. Но на этот раз Красавец Смит пррязал его к палке, Но вообще нелегко отказаться от своего бога, и Белому Клыку это тоже было нелегко сделать. Серый Бобер был его собственным, избранным богом, и, несмотря на его желание, Белый Клык продолткал цепляться за него и никак не мог от него отказаться. Серый Бобер изменил ему и отвергнул его, но это ничего не значило для него. Недаром же он отдался ему телом и дущой. А раз он отдался ему всецело, то узы, связывавшие их, нелегко было разорвать.

Поэтому ииочью, когда люди в форте заснули Белый Клык принялся за палку, к которой он был дривязал. Палка была крепкая, сухая, и была привязана так близко к его шее, что он еде мог достать ее зубами, круто повернув голову и сделав сильное напряшение. Нужно было огромное терпение, чтобы в течении многих часов разгрызть, наконец, палку. Собаки этого обыкновенно не делали, так что это был совершецно беспримерный случай. На заре Белый Клык ушел из форта с концом палки, висевшим на его шее.

Он был умен. Но кроме ума в нем была сильна верность, поэтому он снова вернулся к предавшему его Серому Бобру, чтобы быть преданным в третий раз. Он опять позволил Серому Бобру завязать ему ремень вокруг шеи, и опять Красавец Смит пришел за ним. На этот раз его побили еще сильнее, чем прежде,

Серый Бобер тупо глядел, как белый человек мерно взмахивал кнутом. Он не вступался за Белого Клыка, ибо он ему больше не принадлежал. Белого Клыка избили до полусмерти. Нежная южная собака умерла бы от таких побоев. Но он прошел суровую школу жизни и был создан из необычайно крепкого материала. Он был невероятно вынослив и цепко держался за свою жизнь. Но он был еле жив. Вначале он не мог даже встать, и Красавец Смит должен был ждать его целых полчаса. А затем, ничего не видя пред собою, он, шатаясь, побрел за Смитом обратно в форт.

Но на этот раз его привязали уже на цепь, которая не поддавалась его зубам, и он тгцетно пытался вьирвать железное кольцо из доски, в которую оно было ввинчено. Несколько дней спустя, отрезвившийся и раззорившийся Серый Бобер отправйлся в долгое путешествие по реке Поркьюпайн до реки Маккэнзи, а Белый Клык остался на Юконе в руках полусумасшедшого и жестокого Смита. Но что могла знать собака о сумасшествии? Для Белого Клыка Красавец Смит был истинным, хотя и страшным, богом. Он, в лучшем случае, был сумасшедшим богом, но Белый Клык не понимал этого. Он знал только, что он должен поДчиниться воле этого бога и исполнять каждый его каприз и каждую его прихоть.

Глава 3. Царство ненависти

Пэпав под начало сумасшедшого бога, Белый Клык стал истинным демоном. Его держали на цепи, в сарае, позади форта, и здесь Красавец Смит дразнил, злил и изводил его веяческими способами. Он очеиь скоро открыл, насколько Белый Клык чувствителен к смеху, и никогда не забывал, измучив его, посмеяться над ним. Он громко, отвратительно хохоТал, издеваясь над Белым Клыком. В такие минуты разум совершенно покидал несчастную собаку, и она, в своей дикой ярости, казалась даже более безумной, чем ее хозяин.

Прежде Белый Клык был только врагом своего племени, хотя и врагом жестоким. По теперь он стал заклятым врагом всей вселенной. Он был до такой степени измучен, что ненавидел слепо все, без разбора и без смысла. Он нёнавидел цепь, которой был привязан; ненавидел людей, глядевших на него сквозь щели сарая; ненавидел собак, сопровождавших людей и злобно рычавших на него. Он ненавидел самое дерево, из которого был сделан его сарай. Но прежде всего и больше всего он ненавидел Красавца Смита.

Но красавец Смит преследовал определенную цель, проделывая все это над Белым Клыком. Однажды, вокруг его сарая собралось несколько человек. В него вошел Красавец Смит с палкой в руке и снял цепь с шеи Белого Клыка. Как только хозяин вышел, Белый Клык стал прыгать по сараю, стараясь добраться до людей, стоявших за его стенами. Он;ь был великолепен в своей ярости. Он был длиною в цять футов и вышиною в два с половиной и весил гораздо больше, чем волк соответствующей величины. От своей матери он унаследовал более тяжелые, собачьи формы, и весил свыше девяисста фунтов, при чем в нем совершенно не было шира. Он был соткан из одних мускулов, костей и сухонщлий, представляя собой превосходный боевой организм, находившийся в отличном состоянии.

Дверь сарая снова открылась. Белый Клык замер. Готовилось что-то необыкновенное. Он ждал; дверь открылась болыпе, в сарай втолкнули огромную собаку и дверь захлопнулась. Белый Клык никогда не видал подобной собаки (это был водолаз), но размер и свирепый вид непрошецного гостя нисколько не смутили его,. Наконец, перед ним было не дерево и не шелезо, ц он мог сорвать свою злость на живон существе! Ои бросился с обнаженными клыками на водолаза и разорвал ему шею. Водолаз мотнул головой, хрипло зарычал и кинулся на Белого Клыка. Но Белый Клык был то здесь, то там, всегда ускользая от нападения, чтобы тотчас же самому напасть и, хватив клыком, мигом отскочить.

Люди, стоявшие за решеткой, кричали и апплодировали, а Красавец Смит был в каком-то экстазе и с жадностыо следил за кровавой работой Белого Клыка. С самого начала было ясно, что для водолаза нет надежды. Он был слиипком тяжел и неповоротлив. В конце концов, Красавец Смит отогнал Белого Клыка дубиной, а водолаза его владелец вытащйл из сарая. Затем пари было уплачено и в руках Смита зазвенели деньги.

С той поры Белый Клык с нетерпением ждал, чтобы люди снова собрались вокруг его сарая. Это всегда означало, что будет борьба, то есть тот случай, когда ему давалась возможность дать выход накоплявшейся в нем энергии. Измученный, ненавидящий весь мир, пленаик мог излить свою злобу только тогда, когда хозяин впускал к нему собаку. Красавец Смит хорошо оценил ёго силы, ибо он всегда являлся победителем. Однажды к нему впустили трех собак по очереди, а в другой раз в дверь конуры был втолкнут болыпой, недавно пойманный; волк; а еще раз на него напустили двух собак сразу. Это была самая страшная битва, и хотя он, в конце коицов, убил их обеих, но зато сам он после битвы был полумертв от полученных ран.

Осенью того же года, когда выпал первый снег и по реке поплыло сало, Красавец Смит взял для себя и для Белого Клыка билеты на пароход, отправлявшийся вверх по Юкону, в Даусон. Белый Клык уже приобрел громкую известность. Он был известен всюду под имеием«Боевого Волка», и его клетка на пароходе постоянно осаждалась любопытными. Он приходил в ярость, рычал иа них, или с холодной ненавистью изучал их. Почему он так ненавидел их? Он никогда не задавал себе этого вопроса. Он просто их ненавидел и со страстыо отдавался ненависти. Жизнь стала для него адом. Он не был создан для жизни в заключении, которому люди подвергали диких животных. И, кроме того, люди целый день глазели на него, тыкали в него палками, чтобы заставить его рычать, и смеялись над ним.

В такой обстановке он становился все свирепее и свирепее; гораздо свирепее, чем он должен был быть от природы. Природа дала ему способность пркспособляться. Где другое животное давно умерло бы, или пришло в отчаянье, он приспособлялся и жил и ничуть не отчаивался. Возмояно, что Красавцу Смиту, его врагу и мучителю, и удалось бы в конце -концов сло- мить его гордый дух; но пока не было никаких признаков этого.

Если в Красавце Смите и жил дьявол, то такой же дьявол жил и в Белом Клыке; и оба эти дьявола беспрестанно бесились один иа другого. В прежнее время Белый Клык был настолько рассудителен, что смирялся и подчинялся человеку с дубиной; но теперь эта рассудительность покинула его. Достаточно было появления Красавца Смита, чтобы довести его до крайних пределов бешеиства. И когда они сцеплялись и Смит отгонял его дубиной, Белый Клык отступал, но продолжал рычать и оскаливать зубы. Его нельзя было заставить не рычать; как бы жестоко его ни побили, он все же продолжал рычать, и когда Смит наконец удалялся.то Белый Клык рычал ему вдогонку, или бросался на решетку своей клетки, яростно выражая свою безграничную ненависть.

Когда пароход прибыл в Даусон, Белый Клык был взят на берег; но он продолжал еще сидеть в тесной клетке, которую постоянно окружали любопытные. Его показывали публике, как «Боевого Волка», и люди платили пятьдесят центов зслогым песком, чтобы посмотреть на него. Ему не давали ни минуты покоя. Если он ложился спать, то его тотчас же будили заостренной палкой, чтобы дать зрителям то удовольствие, за которое они заплатили. Для того, чтобы зрелище было интереснее, его постоянно поддерживали в состоянии бешенства. Но хуже всего была атмосфера, в которой он жил. На него смотрели, как на самое страшное из всех диких животных, и это отношение всегда подчеркивалось. Каждое слово, каждое осторожное движение со стороны людей доказывало ему, что его считают страшным, неукротимым существом. В результате этого, его свирепость еще усиливалась. Это было новым доказательством его приспособляемости. Он изменялся сообразно с окружающей обстановкой.

Кроме того, что его выставляли напоказ, он еще выступал как профессиональный боец. Каждый раз, когда можно было устроить бой, его выпускали из клетки и вели в лес за несколько миль от города. Обыкновенно это делалось ночью, чтобы избежать вмешательства конной Полиции Северо-Западной Территории. Несколько часов спустя, когда начинало светать, приходила публика с той собакой, с которой он должен был драться. Таким образом, ему Пришлось драться с собаками всевозможных пород и размеров. Страна была дикая и люди были дикие, поэтому эти бои всегда кончались смертью.

Но Белый Клык продолжал драться; следовательно умирали его противники. Он никогда не знал поражения. Его ранняя тренировка, в борьбе с Лип - Липом и со всей стаей щенят, сослужила ему хорошую службу. Он всегда крепко держался на ногах. Ни одной собайе никогда не удалось свалить его. Любимым приемом всех собак волчьего происхождения было кидаться на врага, по возможности неоЖиданно и сзади, чтобы сбить его с ног. Полярные собаки с реки Маккэнзи, эскймосския, лабрадорские собаки, волкодавы—все пробовали этот прием, но безуспешно. Люди ждали, что когда-нибудь его все-таки сшибут, но Белый Клык неизменно разочаровывал ихи.

Одним из его главных преимуществ над противниками являлась необыкновенная быстрота его нападений. Даже самым опытным собакам никогда не приходилось встречать такого.увертливого и быстрого противника. Он разил совершенно неожиданно, внезапно, как молния. Обыкновенно собаки, перед тем как сцепиться, рычат, ворчат и ощетиниваются. Но Белый Клык сбивал ихъс ног и убивал раньще, чем они успевали вступить в бой и опомниться от изумления. Это случалось так часто, что пришлось удерживать Белого Клыка, пока другая собака кончала свои предварительные действия и была готова вступить в бой, или даже сама делала первое нападение.

Но самое болыпое преимущество Белого Клыка заключалось в его огромной опытности. Он так много дрался, что знал все приемы и методы своих соперников, и, кроме того, у него были

Дж. Лондон. 14 свои собственные приемы и методы, лучше которых вряд ли можно былопридумать.

Но по мере тсго, как время шло, Белый Клык боролсявсережеиреже. Люди отчаивались найти ему достойного соперника, и Красавец Смит принужден был выпускать против него волков. Индейцы специально для этого ловили их капканами. И борьба между Белым Клыком и волком всегда привлекала огромную толпу. Однажды удалось достать взрослую рысь самку, и Белому Клыку пришлось бороться за свою жизнь. Ее быстрота не уступала его быстроте. Е я свирепость равнялась его свирепости; но, в то время, как он боролся однимй клыками, она кроме того пускала в хоД и свои острые когти. Но после рыси, всякая борьба для Белого Клыка прекратиД^сь. Больше уж нельзя было найти подходящих животных для борьбы с ним. Поэтому его выставляли на покаЗ до весны, а весной явилсй в страну Тим-Кинан, а с ним первый буЛьДог когда-либо появлявшийся на Клондайке. Этот бульдог неизбежно- должен был померяться с Белым Клыком, и целую неделю в городе только и говорили, что о предстоящем бое.

Глава 4. Мертвая хватка

Но на этот раз Белый Клык не спешил броситься в атаку. Он стоял неподвижно, насторожив уши и с любопытством разглядывал странное животное, находившееся перед ним. Он никогда раньше не видал подобной собаки. Тим-Кинан толкнул вперед бульдога и сказал: «Возьми егои» Приземистое, уродливое животное проковылйло до центра арены и, моргая глазами, остановилось против Белого Клыка. Из толпы раздались поощрительные возгласы: «Возьми его, Черокии Куси его, Черокии Съешь его!»

Но Чероки, повидимому, совершенно не был расположен драться. Он повернул голову и, моргая глазами, посмотрел на кричавших людей, в то же время добродушно помахивая хвостом. Он нисколько не боялся, но ему было лень драться. Кроме того, он, повидимому, не думал, что ему непременно нужно будет драться с стоявшей перед ним собакой. Он не привык драться с подобными собаками и ждал, чтобы ему привели настоящую. Тим-Кинан вступил в круг, и, наклонившись над Чероки, стал обеими руками тереть его против шерсти и в то же время подталкивать вперед. Это уж ясно указывало ему, что надо делать, и, кроме того, само по себе раздражало, и Чероки стал потихоньку ворчать. Было какое-то соотношение в ритме между ворчанием и действиями рук человека. Ворчание подымалось в горле и доходило до своего высшого предела, когда рука шла против шерсти, и утихало, когда она шла обратно.

Это рычанье, конечно, произвело свое действие на Белого Клыка. Шерсть его стала дыбом на шее и на спине. Тим-Кинан дал последний толчек бульдогу и отступил. Чероки бросился вперед на своих быстрых, кривых ногах. Тогда Белый Клык бросился на него. У зрителей вырвался крик восхищения. Он перепрыгнуД расстонние, отделявшее его от соперника, с быстротою скорей кошки, чем собаки, и с тем же кошачьим проворством нанес ему удар клыками и мигом отскочил.

У бульдога заструилась кровь из уха и из складок его толстой шеи, но он даже не зарычал, а, повернув, побежал за Белым Клыком. Достоинства обеих собак, из которых за одной была ловкость и проворство, а за другой упорство, вызвали в толпе огромное возбуждение, и зрители стали заключать новые пари и повышать ставки. Белый Клык несколько раз кидался на бульдога, кусал егои отскакивал невредимым, но его странный враг продолжал бежать за ним, не слишком скоро и не слишком медлеино, а спокойно, решительно и деловито.

Он, повидимому, преследовал определенную цель, которую решил во что бы то ни стало достигнуть" и ничто не могло сбить его с пути. Все его движения выражали это упорное намерение. Белый Клык был озадачен. Он никогда не видал подобной собаки. Кожа ее не была защищена шерстью и ее нетрудно было разорвать зубами. Когда он хватал ее зубами, мягкое тело не оказывало сопротивления, а животное, как будто, не в состоянии было защищаться. Не мало поражало Белого Клыка и то, что эта собака не визжала, как это делали другие, с которыми ему приходилось драться. Бульдог переносил свои страдания почти молча, только изредка глухо ворчал и не переставал итти по пятам за Белым Клыком.

Но Чероки вовсе не был неповоротлив, Он мог и оборачиваться и нападать довольно быстро, но Белый Клык всегда ускальзывал от него. Чероки был тоже озадачен. Он никогда еще не дрался с собакой, с которой нельзя было сцепиться. Желание сцепиться обыкновенно было обоюдное. Но вот теперь перед ним была со- бака, которая все время держалась на расстоянии, прыгая с места на место и ускользая от его зубов. А, когда она вцеплялась в него зубами, то не держаласьзанего, атотчас же отпускала его и отскакивала.

Но Белый Клык никак не мог добраться до горла своего противника. Бульдог был слишком низкого роста, и его массивные челюсти служили ему защитой. Белый Клык продолжал бросаться и отскакивать без единой ранки, а количество ран у Чероки все увеличивалось. Шея и голова его были истерзаны и из ран струилась кровь; но это, повидимому, нисколько не смущало его. Он продолжал свое упорное преследование, и только однажды, сбитый с толку, остановился и, моргая удивленными глазами, посмотрел на людей, повиливая в то же время обрубком хвоста в знак того, что он Готов продолжать драться.

В этот момент на него наскочил Белый Клык и, оторвав ему остаток уха, снова отскочил. Слегка рассердившись, Чероки опять начал свое преследование, следуя внутри круга, который описывал Белый Клык, и етараясь вцепиться мертвой хваткой в шею Белого Клыка, Но бульдог и на этот раз промахнулся, хотя был уже на волоске от своей цели, и вызвал крики восторга со стороны толпы; Белый Клык снова отскочил на противоположную сторону арены.

Время шло. Белый Клык продолжал плясать, прыгать и извиваться, постоянио нанося удары; а бульдог попрешнему с мрачной уверенностью бешал за ним. Рано или поздно он долшен был добиться целии, вцепившись в горло врага, одержать победу; а пока он терпеливо переносил все поранения, причи.няемые ему противником. Остатки его ушей превратились в пучки бахромы, а шея и плечи были прокушены в двадцати местах, и даже губы его былй разорваны молниеносными нападениями, которых нельзя было предвидеть, и от которых нельзя было уберечься.

Белый Клык несколько раз пытался сбить Чероки с ног. Но разница в их росте была очень велика. Чероки был слишком коренаст и преземист. Наконец, Белый Клык, воспользовавшись моментом, когда голова Чероки была повернута в другую сторону и плечо его было незаицищено, бросился вперед; но сам он был сравнительно с Чероки так велик, и кинулся он с такой стремительностью, что, не встретив достаточного сопротивления, он пролетел по инерции через тело своего противника. В пе]рвый раз за всю свою боевую жизнь он потёрял равновесие. Тело его сделало сальтомортале в воздухе, и онъупалъбына спину, если бы по-кошачьи н.е перевернулся в воздухе, стараясь упасть на ноги. Но это ему не удалось, и он упал на бок. В следующий момент он вско- чил, но Чероки уже успел схватить его за горло.

Хватка вышла неудачной, потому что он вцепился слишком низко, у самой груди. Но он продолжал цепко держаться. Белый Клык вскочил на ноги и стал в изстуцлении носиться по кругу, пытаясь стряхнуть с себя тело бульдога, связывавшее его движения. Этот груз напоминал собою капкан, и все его инстинкты возмущались против него. Это было дикое, неистовое возмущение. На несколько минут он соверциенно потерял рассудок. Им овладела безумная жажда жизни. Разум угас. Он был осл^плен желанием своего тела жить и двигаться во что-бы то ни стало, ибо только в свободном движении проявляется жизнь.

Он делал, круг за кругом, вертясь из стороны в сторону, чтобы сбросить с себя пятидесятифунтовый вес, висевший у него на шее, Бульдог не делал ничего, он только не разнщмал зубов. Иногда, хотя и редко, ему удавалось касаться ногами земли и оказывать Белому Клыку некоторое противодействие. Но в следующее мгновение он снова терял почву под ногами и снова кружился вместе с Белым Клыком. Чероки делал то, что подсказывал ему инстинкт. Он знал, что он делает нужное дело, и моментами даже испытывал удовлетворение. В такие моменты он даже закрывал глазги и не обращал внимания на то, что его тело носи- лось туда и сюда, причиняя ему боль. Это было неважно. Важно было держа,ться за горло противника, и он держался.

Белый Клык остановился только тогда, когда совершенно выбился из сил. Он ничего не мог больше сделать и ничего не понимал. Никогда еще с ним не случалоеь ничего подобного. Собаки, с которыми он до сих пор дрался, никогда не прибегали к таким приемам. По отношению к ним его манера драться была действительнее. На них можно было бросаться, можно было кусать их и снова отскакивать Он приник к земле и тяжело дышал. Чероки, продолжавший держать его, навалился на него, стараясь совсем свалить его на бок. Белый Клык сопротивлялся и чувствовал, что челюсти бул:ьдога быстро разжимаются и сжимаются, словно жуя, и таким образом все ближе и ближе подвигаются к его горлу. Система бульдогас остояла в том, чтобы держаться за то, чтр приобретено, а когда представлялась возможность, то приобретать больше. И вот теперь, когда Белый Клык оставался неподвижным, возможность эта появилась.

Выпуклая спина Чероки была единственным местом его тела, куда могли достать зубы Белого Клыка. И он несколько раз кусал ее; но он не имел понятия о мертвой хватке, да и челюсти его не были приспособлены к ней. Он только судорожно хватал ее зубами, разрывая и снова выпускал. Но вдруг бульдогу удалось свалить его на спину и, не выпуская его горла, стать над ним. Белый Клык, как кошка, подогнул задние ноги и стал когтями разрывать брюхо врага. Брюхо Чероки наверное было бы распорото, если бы он быстро не отскочил в сторону и не стал под прямым углом к Белому Клыку, ни на минуту не выпуская его горла.

Избавиться от этой хватки было совершенно невозможно. Она была безжалостна, как сама судьба. Она медленно подбиралась все выше и выше к его шейной артерии. Белого Клыка спасали только складки кожи на его шее, покрытые толстым мехом, образовавшие во рту Чероки довольно болыпой. валик. Но мало-по-малу, когда представлялся случай, Чероки забирал в рот все болыпе и больше складок кожи. В результате, Белый Клык начал задыхаться. С каждой минутой ему становилось все труднее и труднее втягивать в себя воздух.

Но всем видимостям борьба была окончена. Поставившие деньги за Чероки были в восторге и предлагали совершенно смехотворные Пари. Поставившие за Белого Клыка были, наоборот, удручены, и отказывались от пари в десять против одного и в двадцать против одного; но нашелся среди них один, который всетаки решился принять пари в пятьдесят против одного. Это был Красавец Смит. Он подошел к арене и, указывая пальцем на Белого Клыка, стал хсихотать насмешливои и злобно. Это произвело желанный эффект. Белый Клык вдруг словно взбесился. Он собрал весь остаток сил и вскочил на ноги. Затем он снова начал мчаться по арене с висевшим у его горла пятидесятифунтовым грузом. Инстинкт жизни. снова проснулся в нем, и он совершенно потерял голову. Он мчался и мчался, спотыкаясь, падая и снова вставая; иногда он даже подымался на задние лапы, поднимая высоко в воздухе своего врага. Но все было напрасно; тот был цепок, как сама смерть.

Наконец, совершенно выбившись из сил, он упал на спину, а бульдог быстро стал подбираться к его горлу, забирая в рот все больше кожи и шерсти. Раздались аплодисменты и возгласы: «ЧерокиИ ЧерокиИ» На что Чероки отвечал вилянием обрубка своего хвоста. Но крики одобрения нисколько не отвлекали его. Между движениями его хвоста и челюстей не было никакого соотношения. Хвост мог вилять, а челюсти продолжали держатьея мертвой хваткой за горло Белого Клыка. В это время внимание зрителей было отвлечено в другую сторону. Вдруг раздался звон колокольчиков и послышались крики погонщиков собак. Все, кроме Красавца Смита, иСпуганно переглянулись, боясь появления полиции. Но тут они увидели, что двое людей, шедшие рядом,с собаками, идут не из города, а в город. Очевидно они возвращались из какой-нибудь разведочной поездки. Увидав толпу, они остановили собак и подошли посмотреть в чем дело. У погонщика были усы, но другой—высокий молодой человек—был гладко выбрит, и щеки его ярко рдели от мороза.

Белый Клык уже совершенно перестал бороться. От времени до времени он судорожно сопротивлялся, но это ни к чему не вело. Он с трудом втягивал воздух, но и этот приток воздуха становился меньше и меныне, так как беспощадная хватка сжималавсесильнее. Несмотря на толщину его меха, бульдог давно бы разорвал шейную артерию, если бы он с самого начала не ухватился слишком низко, и Чероки нужно было много времени, чтобы подобраться выше, темъболее, что валик из кожи и шерсти, который он держал во рту, становился все больше и больцие.

Между тем, в мрачной душе Красавца Смита просйулся страшный зверь, и отнял у него последние остатки разума. Когда он заметил, что глаза БелагоКлыка становятся стеклянными, он уже больше не сомневался в том, что битва проиграна. Тогда он, сорвавшись с места,подскочил к Белому Клыку и стал жестоко бить и топтать его ногами. Из толпы раздались возгласы возмущения. Смит продолжал топтать Белого Клыка; но в это время в толпе произошло замешательство. Высокий молодой человек, только что прибывший с санями, стал без всякой церемонии расталкивать толпу. Когда, прорвавшись наконец сквозь плотное кольцо людей,онъвышел в круг, Красавец Смитъкак раз собирался еще раз ударить Белого Клыка. Он стоял подняв ногу и был поэтому в неустойчивом равновесии. В этот момент незнакомец размахнулся и с необычайной силой ударил его кулаком по лицу. Нога Смита, стоявшая на земле, тоже подскочила в воздух, и его тело, перекувырнувшись, полетело в снег. Затем молодой человек с негодованием обратился к толпе.

•—- Подлецы!—гкрикнул он.—Скотыи

Он весь дрожал от гнева, и его серые, с металлическим отблеском глаза, металй искры. Красавец Смит поднялся на ноги и подошел к нему, трусливо сопя. Но незнакомец, не подозревая, что имеет дело с отчаянными трусом, подумал, что тот хочет драться, поэтому с возгласом: «ах, скотинаи», он снова ударом кулака по лицу свалил Смита в снег. Тогда Смит решил, что то место, где он лежал, самое для него безопасное, и больше нё делал никаких попыток встать.

—Подите сюда, Мат; помогите мне,—сказал молодой человек погонщику, в свою очередь подошедшему к кругу.

Оба наклонились над собаками. Мат схватил Белого Клыка, чтобы оттащить его, как только челюсти Чероки разомкнутся. Молодой человек попытался разжать руками челюсти бульдога. Но его старания были напрасны; при этом он не переставал приговаривать: «СкотыИ Скоты!»

Толпа стала волноваться, и некоторые протетестовали, что им портят удовольствие; но они замолчали, когда незнакомец поднял голову и гневно взглянул на них.

—Ах, проклятые скоты!—крикнул он еще раз и снова принялся за свою работу.

—Это напрасно, м-р Скотт; вы никогда не оттащите их таким образом,—сказал, наконец, Мат.

Оба молча поглядели на сцепившихся собак.—Крови пока вышло немного,—сказал Мат.—Он еще не перегрыз вены.—Но он может перегрызть ее каждый мо- -мент,—ответил Скотт.—Смотрите. Видите? Он подбирается все ближе и ближе.

Волнение молодого человека и опасение его за участь Белого Клыка все росли. Он изо всех сил ударил несколько раз Чероки по голове. Нотот нискольконеразжалъчелюстей. Он только помахал хвостом в знак того, что он понимает, что значат эти удары, и что он знает что он прав, ибо только исполняет свою обязанность.

—Не поможет ли кто-нибудь из вас?—вскричал Скотт, в отчаянии обращаясь к толпе.

Но никто не выразил желания помочь. Вместо этого толпа стала смеяться над ним и осыпать его шутками и насмешками.

—Надо достать какой-нибудь рычаг,—сказал Мат.

Молодой человек вытащил из кобуры револьвер и стал пытаться просунуть его дуло между челюстями бульдога. Было слышно, как сталь скрипит об сомкнутые зубы собаки. Тогда в круг вступил Тим-Кинан. Он остановился возле Скотта и, дотронувшись до его плеча, угродаающе сказал:

—Послушайте, незнакомец; смотрите не поломайте ему зубыи

—Если так, то я ему сломаю шею,—ответил Скотт, продолжая засовывать между челюстями собаки дуло револьвера.

—Не сломайте ему зубы, я вам говорю!—повторил хозяин бульдога еще более грозно. Но его тон ничуть не подействовал на Скотта. Он продолжал свою работу, и, холодно взглянув на Кинана, спросил:

—Это ваша собака?

Тот утвердительно кивнул головой.—Тогда подите сюда и разожмите ей челюсти.—Вот что, незнакомец,—сказал Тим с раздражением.—Не я выдумал эту хватку, поэтому я не знаю, как ее прекратить.

—В таком случае убирайтесь отсюда и це мешайте мнеи Я занятъи

Тим-Кинан продолжал стоять над ним, но Скотт не обращад на него никакого внимания. Ему удалось уше просунуть дуло револьвера с одной стороны. Теперь он пытался просунуть его далыпе, насквозь. Сделав это, он стал осторожно раздвигать челюсти бульдога, а Мат так же осторожно мало-по-малу освобождал шею Белого Клыка.

—Подойдите, чтобы удершать свою собаку!—приказал Скотт хозяину Чероки.

Тот послушно нагнулся и схватил бульдога.—Ну, теперь тащите!—скомандовал Скотт, давая последний толчек.

Собак разъединили. Но бульдог отчаянно боролся.

—Унесите его,—приказал Скотт; и ТимъКинан утащил Чероки обратно в толпу.

Белый Клык сделал несколько бесплодных усилий подняться на ноги. Однажды это ему удалось, но ноги его были еще слишком слабы, и он снова медленно опустился на снег. Глаза его были полуоткрыты, с стеклянным блеском, пасть была открыта, и язык свисал из нее грязный и неподвишный. По виду он был совсем похош на задушенную собаку. Мат внимательно осмотрел его.

—Чуть чуть не околел,—объявил он.—Но дышет он хорошо.

В это время Красавец Смит поднялся на ноги и подошел посмотреть на Белого Кльгка.

—Мат, ск&лько етоит хорошая упряжная собака?—спросил Скотт.

Погонщик, стоявший на коленях над Белым Клыком, стал сообрашать.

—Триста долларов,—ответил он.—А сколько можно дать за собаку до такой степени изуродованную, как эта:—спросил Скотт, толкая ногой Белого Клыка.

—Половину,—решил погонщик.

Скотт обратился к Красавцу Смиту.

—Вы слышали, господин Зверь? Я возьму у вас собаку и дам за нее сто пятьдесят долларов.

Он открыл свой бумажник и отсчитал деньги.

Красавец Смит заложил руки за спину, отказываясь прикоснуться к предлагаемым ему деньгам.

—Эта собака не продается!—сказал он.—0, да, вы ее продадите!—уверенно сказал Скотт.—Во всяком случае я ее покупаю. Вот ваши деньги, а собака моя!

Смит, продолжая держать руки за спиной, пятился ыазад.

Скотт подбежал к нему и занес кулак над его головой. Смит съежился.

—Это собака моя по праву,—жалобно захныкал он.

—Вы потеряли свои права на нее—раздался ответ.—Возьмете вы эти деньги, или нет? Или придется еще раз ударить вас?

Дж» Лондолх. 15

—Хорошо,—испуганно сказал Красавец Смхит.—Но, принимая деньги, я протестую против этого насилия,—прибавил он.—Эта собака целый клад, и я не желаю, чтобы меня грабили. У всякого человека есть свои права.

—Верно,—ответил Скотт, передавая ему деньги.—У всякого человека есть свои права, но вы не человек, а зверьи

—Вот погодите, мы встретимся в Даусоне,—пригрозил красавец Смит.—Там на вас найдется управаи

—Если вы только пикнете, когда вернетесь в Даусон, то вас выгонят из города. Поняли?

Смит что-то забормотал.—• Поняли?—снова загремел на него Скотт.—Да,—пробормотал Смит, отступая в сторону.

—Берегитесь! Он вас укусит I—крикнул кто-то, и из толпы раздался взрыв смеха.

Скотт повернулся спиной к ним и подошел К погонщику, который все еще возилея с Белым Клыком.

Некоторые из зрителей уже уходили; другие стояли кучками и разговаривали. Тим-Кинан подошел к одной из групп.

—Что это за субъект?—спросил он.—Видон Скотт,—ответил кто-то. -—А кто же, черт возьми, этот Видон Скотт?—снова спросил Кинан.

—Ученый горный инженер. Он в дружбе со всеми тузами. Если не хотите неприятностей, то советую дершаться от него подалыпе. Он в дружбе с властями. А главный комиссар—его первый друг.

—Я так и думал, что это какая-нибудь важная персона,—сказал Кинан.—Вот почему я его с самого начала оставил в покое.

Глава 5. Неукротимый

Оба взглянули на Белого Клыка, который рвался на цепи и свирепо, злобно весь ощетинившись, старался достать до упряжных собак. Получив несколько хорошихъуроков от Мата и его дубины, упряжные собаки научились оставлять Белого Клыка в покое, и сейчас они лежали в стороне, совершенно игнорируя его существование.

—Он волк, поэтому приручить его совершенно невозможно,—сказал Скотт.—О-о,.не знаю...—возразил Мат.—В нем может быть и не мало собачьей крови. Но одно я знаю наверное, и этого никак нельзя избежать..—Погонщик остановился и кивнул головой по направлению к Лосиной горе.

вы знаете!—резко сказал Скотт, прождав довольно долго ответа.—Ну, валяйте; в чем дело?

Погонщик указал на Белого Клыка.—Волк ли он,или собака, это безразлично; но он уше был ручным,

—Не может быть! •—Я вам говорю, что да, и носил хомут. Взгляните поблише. Видите следы на его груди?

—Вы правы Мат, Он был упряжной собакой прежде, чем попал в руки Смита.

—И я не вижу почему бы ему не сделаться опять упряжной собакой.

—Неужели это возможно?—радостно спросил Скотт. Но затем он прибавил, покачав головой:—Он уже две недели у нас, а, как будто стал еще более диким.

—Дайте-ка я попробую спустить его с цепи,—сказал Мат. Скотт недоверчиво взглянул на него.

—Да,—продолжал Мат.—Я знаю что вы уже пробовали это сделать. Но вы не взяли палки,

Ну, хорошо; попробуйте вы. Погонщик взял палку и направился к Белому Клыку. Тот следил за палкой, как лев следит за хлыстом укротителя.

Смотрите, он не сводит глаз с палки,—сказал Мат,—Это хороший признак. Он не посмеет тронуть меня, когда у меня в руках дубина, Он вовсе це бещеный,

Когда рука человека приблизилась к его шее, Бельий Клык ощетинился, зарычал и приггнулся к земле; но, следя за приближавшейся рукой, он в то же времяне спускал глаз и с палки, угрожающе занесенной над ним. Мат отстегнул цепь и отступил назад.

Белый Клык не мог поверить, что он свободен. Много месяцев прошло с тех пор, как он попал в руки Смита, и за все это время он не знал ни одной минуты свободы. Его спускали только тогда, когда он должен был драться с собаками, и тотчас же по окончании драки его снова привязывали на цепь.

Он совершенно не знал, что ему делать со своей свободой. Может быть это только новое ухищрение богов? Он шел медленно и осторожно, словно ежеминутно ожидая нападения. Он не зцал что делать, так это было для него неожиданно. Он далеко обошел следивших за ним богов, и осторожно отошел к дальцему углу хижиньи. Но ничего не случилось. Он был озадачен; вернувщись обратно, он остановился в нескольких шагах от людей и стал пристально смотреть на них.

~~ А он не убежит?—спросил его новый владелец.

Мат пожал плечами.—Надо же цопробовать, иначе этого никак не узнать!

—- Бедняга!—сочувственно пробормотал Скотт,—Он, вероятно, больще всего нуждается в человеческой ласке,—прибавил он, входй в хижину.

Он вышел через минуту с куском мяса, и бросил его Белому Клыку. Тот отскочил и стал издали подозрительно поглядывать на него.

—Пошел вон, МаиоръИ—закричал Мат.... но было уже слишком поздно.

Маиор уже бросилея к мясу. Но в тот момент, когда он схватил его, Белый Клык набросился на него и свалил с ног. Мат бросился на помощь, но Белый Клык был проворнее его. Маиор поднялся на ноги, но кровь, хлынувшая из его горла, обагрила снег широкой струей.

—• Это, конечно, скверно; но он это заслужил,—поспешно сказал Скотт. Но Мат уже занес ногу, чтобы ударить Белого Клыка. Раздалось щелканье зубов и громкий возглас. Белый Клык, свирепо ворча, отскочил назад на несколько ярдов, а Мат иагнулся и стал осматривать свою ногу.

—Здорово хватилъи—объявил он, указывая на свои разорванные штаны и нижнее белье, на которых все шире расплывалось большое пятно крови.

—Я вам говорил, Мат, что он безнадежен,—сказал Скотт упавшим голосом.—Я уже много об этом думал и вижу, что остается остается только одно.—С этими словами он медленно вытащил револьвер.

•—Послушайте, м-р Скотт,—запротестовал

Мат.—Эта собака прошла через все муки ада, и нельзя требовать, чтобы она стала после этого ангелом. Дайте ей время.

—Поглядите-ка, что с Маиором,—сказал Скотт.

Погонщик осмотрел раненую собаку; она лежала на снегу в луже крови и была, повидимому, при последнем издыхании.

—Он это заслужил, как вы сами сказали, м-р Скотт. Он хотел взять мясо Белого Клыка и поплатился за это жизныо. Этого следовало ожидать. Да и собака, которая не умеет защищать свое мясо, ничего не стоит.

—Но вы взгляните на себя, Мат! Все это хорошо, когда дело идет о собаках; но должна же быть и граница?

—И я это заслужил,—упрямо продолжал Мат.—За что я хотел его ударить? Вы сами сказали, что он был прав. В таком случае, я не имел права бить его.

—Лучше всего было бы убить его,—настаивал Скотт.—Приручить его все равно невозможно.

—Послушайте, м-р Скотт, дайте бедияге возможность прийти в себя. Ведь он только что прошел через ад, и сегодня в первый раз выпущен на свободу. Дайте ему прийти в себя. Если он окажется безнадежным, то я сам его застрелю.

—Бог свидетель, что я не хочу ни сам его убивать, ни чтобы вы его убивали,—ответил Скотт, вкладывая револьвер обратно в кобуру.—Пусть он останется на свободе; посмотрим, что можно сделать из него лаской. Вот я сейчас попробую.

Он подошел к Белому Клыку и стал говорить с ним мягким, успокоительным тоном.

—Лучше возьмите палку!—посоветовал Мат. Скотт покачал головой и продолжал подходить к Белому Клыку.

Ио Белый Клык был необычайно подозрителен, По его мнению, ему грозило нечто дурное. Он убил собаку бога, укусил его товарища, и что же он мог за это ожидать, кроме наказания? Но перед угрозой наказания он был неукротим. Он ощетинивался и оскаливал зубы. Глаза его зорко следили за движениями людей, и тело было напряжено и готово ко всякой неоЖиданности. У бога не было дубины, поэтому он ему позволил подойти совсем близко. Рука бога стала опускаться к его голове. Белый Клык съежился и приготовился к нападению. Здесь несомненно была опасность, здесь был какой-нибудь обман или уловка. Он знал, что руки богов необычайно коварны, когда дело касается наказания. К тому же, он всегда ненавидел всякое прикосновение к себе. Он зарычал еще громче, и* еще ниже пригнулся к земле. Но рука продолжала опускаться. Он не хотел кусать руку и поэтому терпел угрожаемую ему опасность до тех пор, пока в нем не заговорил инстинкт ненасытной жажды жизни,

Видон Скотт думал, что успеет отдернуть руку; но он еще не знал, насколько быстры движения Белого Нлыка, который нападал с внезапностью и меткостью змеи.

Скотт громко вскрикнул от изумления, хватаясь здоровой рукой за укушенную руку. Мат пробормотал ругательство и побежал к нему. Белый Клык отступил, рыча, оскаливая зубы и злобно глядя на людей. Теперь надо ожидать таких же страшных побоев, какие он получал от Смита...

—Погодите! Что вы собираетесь делать?—вдруг вскрикнул Скотт.

Мат бросился в хижину и выскочил из нее с ружьем.

—Ничего,—ответил он медленно, с деланным спокойствием.—Я хочу сдержать обещание, которое дал вам, Я вам сказал, что убью его, ну и убью!..

—Не смейте стрелять!—Надо! Теперь уже Видону Скотту пришлось заступаться за Белого Клыка.

—Вы сами сказали, что нужно дать ему время, но ведь мы только что начали приручать его! Нельзя же бросать в самом начале. На этот раз я тоже был сам виноват. А теперь взгляните-ка на него!

Белый Клык, стоявший возлеуглахижины,рычал с необыкновенной злобой, но не на Скотта, а на погонщика собак.

—Ах, черт возьми!—с изумлением воскликнул Мат.

—Видите как он умен!—посиешно продолжал Скотт.—Он знает, что такое огнестрельное орушие. Он необыкновенно умен, и надо развить этот ум. Положите рушье!

—Хорошо, я согласеи,—еогласился Мат, прислоняя рушье к штабелю дров.

—Смотрите! Смотритеи—воскликнул он в следующее мгновение.

Белый Клык успокоился и перестал рычать.—Надо это проверить. Смотрите! Мат взял рушье, и в тот же момент Белый Клык снова стал ворчать. Тогда Мат снова отошел от рушья, и Белый Клык успокоился.

—Не бойтесь, я стрелять не буду. Мат взял рушье и стал медленно поднимать его к плечу. Рычание Белого Клыка усиливалос по мере того, как рушье поднималось. Но как только Мат прицелился, Белый Кльш отскочил в сторону и скрылся за углом хишины. Мат с удивлением посмотрел на пустое место на снегу, где только что стоял Белый Клык. Затем торшественно опустил рушье и, обернувшись к хозяину, сказал:—Да, сэр Скотт; эта собака слйшком умна, чтобы ее убивать.

Глава 6. Любимый хозяин

Когда Белый Клык увидел приближающагося к нему Видона Скотта, он ощетинился и зарычал, давая этим понять, что он не подчинитея наказанию. Двадцать четыре часа прошло с тех пор, как он прокусил ему руку, которая теперь была забинтована и висела на перевязи. В прошлой жизни Белого Клыка уже бывало, что наказание отсрачивалось, и он боялся, что так выйдет и на этот раз, и что теперь наступил момент наказания. Разве может быть иначе? Он совершил то, что сам считал святотатством—погрузил свои клыки в священное тело бога, и при том белокожого, высшого бога. По законам природы и по за&ону богов ему теперь предстоит нечто ужаеное...

Бог сел в нескольких шагах от него. Белый Клык не мог усмотреть в этом никакой опасности. Когда боги собираются наказывать, то они обыкновенно стоят на ногах. Кроме того, у этого бога не было в руках ии палки, ни хлыста, ни ружья, Д гдавное, он сам был свободен. Его не удеряшвали ни цепь, ни палка. Он мог убежать, прежде чем бог Поднимется на ноги; поэтому можно подождать и посмотреть, что будет дальше,

Но бог сидел спокойно, не делая никаких двишений, и рычание Белого Клыка мало-по-малу перешло в глухое ворчание и, наконец, окончательно замерло. Тогда бог заговорил; шерсть снова поднялась на спиие Белого Клыка и в его горле опять поднялось глухое ворчанье. Но бог не делал никаких враждебных двишений и продолжал спокойно говорить. Некоторое время Белый Клык ворчал в униссон с ним,и между голосом человека и ворчанием установился даше согласный ритм. Но бог говорил без конца и говорил так, как никто раньше не говорил с Белым Клыком. Он говорил мягко и успокаивающе, и так нешно, что что-то откликнулось в душе Белого Клыка. Вопреки собственной воле и инстинкту, говорившему ему об опасности, релый Клык почувствовал доверие к этому богу. Несмотря на весь предыдущий свой опыт в отношении людей, он на этот раз почувствовал себя в бевопасности.

Прошло довольно много времени. Накоцец бог поднялся и отправился в хишину. Когда он снова вышел из нее, Белый Клык подозрительно осмотрел его. У него не было ни палки, ни рушья, и здоровая рука его не была коварно спрятана за спину. Он сел на то же самое место, в нескольких шагах от Белого Клыка, и протянул ему кусочек мяса. Белый Клык поднял уши и насторожился, стараясь в одно и то же время глядеть и на мясо и на бога, готовый при первом враждебном движении отскочить назад.

Но наказание все еще откладывалось. Бог только держал перед его носом кусок мяса, и мясо было, повидимому, самое обыкновенное. Однако, Белый Клык все еще не доверял человеку и боялся прикоснуться к предлагаемому ему мясу. Боги всемогущи. Кто может знать, какой хитрый обман скрывается за этим, повидимому, безобидньим куском мяса? Опыт прошлых лет говорил ему, что мясо и наказание часто связаны друг с другом, в особенности, когда приходилось иметь дело с индейскими женщинами.

В конце концов, бог бросил мясо на снег к ногам Белого- Клыка. Тот внимательно обнюхал его, глядя не на него, а на бога. Но ничего не случилось. Он взял мясо в рот и проглотил его. И тут тоже ничего не произошло. Теперь бог предлагал ему второй кусок мяса. Но Белый Кльик опять отказался взять его из руки, и опять мясо было брошено на снег. Это повторилось несколько раз. Но, наконец,бог отказался бросить мясо. Он держал его в руке и упорно предлагал его Белому Клыку.

Мясо было очень вкусное, а Белый Клык был голоден. Потихоньку, с бесконечной осторожностью, он стал приближаться к руке. Наконец, он решился взять мясо из руки. Но он ни на минуту не спускал глаз с бога, вытянув вперед голову и прижав уши, и шерсть невольно стояла дыбом на его спиие. В горле его сдышалось глухое рычание, предупреждавшее о том, что он не позволит шутить с собою. Но он съел мясо и ничего не случилось. Кусок за куском он съел все мяео, и опять ничего ие произошло. Наказание все еще откладывалось.

Он облизался и стал ждать. Бог продолжал говорить. В его голосе слышалась ласка, то-есть нечто такое, о чем Белый Клык не имел еще понятия; но при этом в нем самом поднимались такие чувства, которых он еще никогда не испытывал. Он чувствовал какое-то странное удовлетворение. Как будто удовлетворялась какая-то сильная потребность, заполнялась какая-то пустота в его душе. Но затем снова проснулся инстинкт, проснулся былой опыт. Боги бесконечно хитры, и совершенно невезможно предугадать, какие средства они пустят в ход, чтоб добиться своей цели.

А, он так и думал! Вот теперь над его головой опускается рука бога, умеющая причинять боль. Но бог продолжал говорить мягким и ласкающим голосом. Несмотря на угрожаю- щую руку, голос внушал доверие, но, несмотря на мягкий голос, рука не внушала доверия. В душе Белого Клыка боролись противоположные чувства. Душа его разрывалась на части от усилия не дать перевеса ни одному из них.

Он пошел на компромис. Он рычал, прижимал уши и ерошил шерсть, но не кусал и не отскакивал. Рука спускалась все ниже и ниже. Наконец, она коснулась его взъерошенной шерсти. Он весь съежился от этого прикосновения и прижался к земле. Рука последовала за ним и прижалась ближе к его телу. Ежась и дрожа, он все же продолжал владеть собою и сдерживался. Прикосновение этой руки, было истинным мучением. Он не мог забыть в один день все то зло, которое было ему причинено человеческими руками. Но это была воля бога, и он старался исполнять ее.

Рука подымалась и опускалась, гладя и лаская его. Это продолжалось некоторое время. Но каждый раз, когда рука поднималась, вместе с нею подымалась его шерсть, и каждый раз, когда рука опускалась, уши его прижимались к голове и из его горла вырывалось глухое ворчание. Этим ворчаньем он давал понять, что готов отомстить за всякую боль, которую ему причинят. Ведь в любой момент этот мягкий, внушающий доверие, голос мог перейти в злобный крик, и нежная, ласкающая рука могла превратиться в безжалостные тиски, которые могли схватить его и привести в исполиение откладываемое до сих пор наказание...

Но бог продолжал ласково говорить, а рука—гладить. Белый Клык испытывал двойственное чувство, Это прикосновение было ему неприятно. Оно стесняло его и насиловало его свободу. Однако, оно не причиняло физической боли. Наоборот, оно было даже приятно, Теперь ласковое поглаживание понемногу изменилось и рука стала почесывать ему за ушами. Это еще более усилило приятное ощущение. Все же Белый Клык продолжал бояться, был настороже, ожидая какого-нибудь неожиданного зла, и, то страдал, то наслаждался, смотря по тому, какое чувство брало в нем верх в данную минуту.

—Ах, черт возьми!—Это сказал Мат, выйдя из хижины с засучеными рукавами и с тазом грязной воды в руках и остановившись, пораженный этим зрелищем. Но как только раздался его голос, Белый Клык грозно эарычалъи отскочил. Мат неодобрительно взглянул на своего хозяина.

—Если позволите мне высказать свое мнение, м-р Скотт, то я осмелюсь сказать, что в вас сидят семнадцать дураков, да и то все разные.

Видон Скотт самодовфльно улыбнулся, поднялся на ноги и направился к Белому Клыку. Он ласково заговорил с ним, но говорил недолго. Затем осторожно положил руку ему

Дж< Лонхон, 16 на голову и стал гладить. Белый Клык сносил это, подозрительно озираясь, но не на него, а на Мата.

—Вы может быть и отличнейший горный инженер, но только напрасно вы еще мальчиком не сбежали с каким-нибудь цирком,—убежденно продолжал Мат.

При звуках его голоса Белый Клык зарычал, но на этот раз он не отскочил от руки, которая продолжала гладить его спину и голову медленными, ласковыми движениями.

Для Белого Клыка это было началом конца его прежней жизни, жизни, где царила ненависть и началом новой, непонятной и прекрасной жизни. Чтобы добиться этого, Видону Скотту понадобилось много ума и терпения, а со строны Белого Клыка потребовалось ни больше, ни меньше, как полный переворотъво всех его понятиях. Ему надо было отказатся от всех велений инстинкта и разума, забыть весь опыт прежних лет, извериться даже в закон жизни.

Жизнь, кэкою он до сих пор ее знал, никогда не требовала того, что он делал сейчас. Наоборот, все прежнее шло в разрез с тем новым, чему он отдался теперь. Короче говоря, принимая во внимание все, что он испытал, ему приходилось ломать свою природу гораздо больше, чем тсгда, когда он добровольно ушел из Пустыни и отдался в руки Серого Бобра. Тогда он был еще неоформив- шимся щенком, готовым принять тот облик, который захочет дать ему судьба, Теперь же было совсем не то. Судьба, к сожалению, слишком хорошо сделала свое дело, Благодаря ей, он превратился в Боевого Волка, свирепого и беспощадного, ненавидящого и ненавидимого, Чтобы изменится, ему нужно было переродится, когда пластичиость молодости уже прощла,* когда ткани его стали грубыми и узловатыми^ когда основа и уток его образовали крепкую и негибкую ткань; когда его дух стал тверд, как железо, и все его инстинкты скристаллизовались в определенные правила, привычки, вкусы и желания.

Новая обстановка снова стала мять и формовать его, смягчая то, что затвердело и придавая ему более совершенную форму. Видон Скотт был той рукою, йоторая заново месила его. Со дна души Белого Клыка он, своей добротою, вызвал к жизни те потенциальные возможности,- которые дремали в ней, и которые почти уже погибли. Одной из таких возможностей была любов. Она заняла место того инстинктивного влечения, которое было самым высшим чувством, испытанным до сих пор Белым Клыком по отношению к богам.

Но любовь не является в один день. Она началась с влечения и медленно развилась. Белый Клык не убегал, хотя и был на свободе, так как ему нравился новый бог. Конечно, теперь ему было несравненно лучше, чем в клетке у Смита, а ему необходимо было иметь какого-нибудь бога. В ъ его натуре было заложено стремление к подчинению человеку. Печать его аависимости от человека была наложена на него в тот далекий день, когда он вернулся из Пустыни и подполз к ногам Серого Бобра, ожидая побоев. Эта печать снова была наложена на него, когда он во второй раз вернулся из Пустыни, после того, как его из лагеря Серого Бобра изгнала голодовка.

И вот, так как он нуждался в боге, и Так как он предпочитал Видона Скотта Красавцу Смитту. Белый Клык не убешал. В доказательство своей преданности, он взялся сторошить имущество своего нового хозяина. Он бродил возле хишины, когда упряжные собаки спали; и когда ночью явился гость, то ему пришлось отбиваться дубиной, пока к нему не подоспел на помощь Видон Скотт. Но Белый Клык скоро научился различать воров от честных людей по нарушному виду и по походке. Когда человек шел тяжелый поступью прямо к двери хижины, он его не трогал, а только зорко следил за ним, пока дверь це открывалась и хозяин не принимал его. Когда человек шел крадучись, окольным путем, оглядываясь и стараясь остаться незамеченным, то такой гость тотчас жё получал должное от Белого Клыка и спешил как можно скорее унести ноги.

Видон Скотт задался целью возродить Белого Клыка, или вернее, искупить грех, в котором были повинны люди по отношению к Белому Клыку. Это было для него делом принципа и совести. Он чувствовал, что зло, причиненное Белому Клыку, был долг человека, который должен быть заплачен. Поэтому он продолжал относиться особенно ласково к Белому Клыку. Он поставил себе в обязанность каждый день ласкать и гладить Белого Клыка. Белый Клык скоро полюбил эти ласки, но от одного он никогда не мог отучиться—от ворчанья. Ворчал все время, пока его гладили, но в этом ворчании появилась новая нотка. Чужой человек не разобрал бы этой нотки, и для него ворчанье Белого Клыка было бы вырашением лишь первобытного зверства. Но горло Белого Клыка огрубело от постоянных злобных звуков, которые он издавал в продолжении многих лет, начиная с того дня, когда он, еще щенком, впервые зарычал в своей берлоге; поэтому он не мог смягчить звуков своего голоса для того, чтобы выразить свою нежность. Тем не менее Видон Скотт научился улавливать новый оттенок в атом свирепом рычании, выражавипий слабый намек на удовлетворение и удовольствие.

По мере того, как дни шли, совершался переход от симпатии к любви. Белый Клык сам начинал замечать этои хотя он и не знал, что такое любовь. Оно проявлялось в нем ощущением пустоты, голодной, болезненной пустоты, жаждавшей заполнения. Она выражалась в беспокойствии и страдании, и проходила только при появлении нового бога. В такие минуты любовь была для него радостыо, диким, жгучим счастьем. Но в отсутствии бога боль и беспокойство возврдщались, ощущение пустоты снова давило его, и съедала тоска.

Белый Клык начинал познавать самого себя. Несмотря на свой, уже зрелый, возраст, несмотря на то, что характер его уже сложился, его натура все-таки могла еще развиваться. В нем зарождались странньия чувства и странные побуждения. Его старый кодекс поведения изменялся, Прежде он любил удобства и отсутствие страдания, не любил неудобства и боль, и соответственно с этим поступал. Но теперь было иначе. Вследствии зародившихся в нем новых чувств к богу, он часто ради него добровольно подвергался неудобствам и страдэниям. Так, например, рано утром, вместо того, чтобы отлравиться на фуражировку, или лежать в теплом, уютном уголке, он целыми часами ждал на холоде, на пороге хижины появления бога. Вечером, когда бог возвращался домой, Белый Клык покидал свое теплое, вырытое в снегу гнездо, ради ласкового прикосновения руки бога и ради несколько слов привета. Ради этого он иногда жертвовал даже мясом.

Влечение теперь перешло в любов. Любовь перевернула всю душу Белого Клыка. Ласковое отношение вызвало в ответ из глубин его души новое чувство—любовь. За то, что он получал, он платил тем же, Это уже был настоящий бог, лучезарный, согревающий бог любви, в благодатных лучах которого натура Белого Клыка распускалась, как цветок на солнце.

Но Белый Клык не умел выражать своих чувств. Он был слишком стар и слишком суров, чтобы выражать их каким-нибудь новым способом. В нем было слишком много сдержфнности, выработанной одиночеством, ему слишком долго приходилось вырабатывать в себе угрюмость и свирепость. Оии никогда ие лаял в своей жизни, и теперь он не мог научиться лаять для выражения своей радости при виде бога. Он был сдержан, никогда не бросался ему навстречу и не выражал своей любви шумно и нелепо. Он ждал бога на почтительном расстоянии, но зато ждал его всегда. Его любовь приняла форму обожания, немого и безмолвного обожания. Он выражал ее только пристальным взглядом, тем, что не спускал глаз с бога, следя за каждым его движением. По временам, когда бог смотрел на него и разговаривал с ним, в его поведении замечалась какая-то странная неловкость, происходившая от желания и от полного неумения выразить свою любовь.

Он вскоре научился приспособляться к своей новой жизни. Он понял, что нужно оставлять в покое собак бога; но его властолюбивый характер должен был проявиться как-нибудь, и он сначала заставил их признать свою "верховную власть. Раз это было сделано, то они больше не доставляли ему хлопот. Они уступали ему дорогу и немедленно повиновались ему, когда он выражал свою волю.

Точно также он примирился с Матом, как с собственностью его хозяина. Хозяин редко кормил его. Это делал Мат. Но Белый Клык угадывал, что он ест пищу хозяина, который кормит его через другое лицо. Мат попытался надеть на иего хомут и заставить его тащить сани, но это ему не удалось. И только когда Видон Скотт надел на него лямку и запряг в сани, только тогда Белый Клык понял, что хозяин хочет, чтобы Мат правил им, как он правил другими собаками.

Клондайские сани отличались от табаганов, которые он возил на реке Маккэнзи тем, что у них были полозья. Способ упряжки был тоже другой. Здесь собаки не располагались веерообразно, а шли гуськом, одна за другой, каждая в двух постромках. И здесь, в Клондайке головная собака была действительно вожаком. Здесь вожаком должна была быть самая умная и самая сильная собака, а все остальные боялись ее и повиновались ей. Белый Клык долшен был неизбежно стать головной собакой. Он не мог удовлетвориться более скромной ролъю, и Мат это понял после того, как напрасно пытался поетавить его на другое место, Но, несмотря на то, что Белый Клык работал днем, это ему не мешало ночью сторожить имущество хозяина. Таким образом; он был на работе все время, всегда бдительный и неусыпный на своем посту, и стал таким образом самой цеиной из всех собак Скотта. Однажды Мат сказал:—я позволю себе сказать то, что я думаю. Вы были очень умны, когда дали за эту собэку сто пятьдесят долларов; вы очень ловко надули Красавца Смита, да еще продавили ему кулаком лицои..

При этом воспоминании гнев снова загорелся в серых глазах Видона'Скотта, и он снова прошептал:—Зверь I

Поздней весной с Белым Клыком случилось большое несчастье. Вдруг, без всякого предупреждения, его возлюбленный хозяин исчез. Приготовления, конечно, были, но Белый Клык этого не понимал. Он еще не знал, что значит укладка чемодана. Он только впоследствии вспомиил, что эта укладка предшествовала исчезновению хозяина; но в то время, когда она происходила, он ничего не подозревал. В тот вечер он, по обыкновению, поджидал хозяина. В полночь резкий ветер заставил его укрыться за хижиной. Там он только дремал, насторожив уши, чтобы услышать нервые звуки знакомых шагов. Но в два часа утра тревошное чувство заставило его выйти на холодные ступеньки хижины, и, свернувшись клубком, он продолжал ждать.

Но хозяин не показывался. Утром дверь открылась и появился Мат. Белый Клык жалобно посмотрел на него. Он не умел спросить у него то, что ему хотелось знать. Дни шли за днями, а хозяина все не было. Белый Кльш никогда в шизни не был болен, но теперь заболел. Он был так болен, что Мат принужден был взять его в хишину. И в письме к хозяину Мат посвятил роби-зсгирииш Белому Клыку.

Виден Скотт, читая это письмо в СирклъСити дошел до следующей фразы:

«Этот проклятый волк не хочет работать. Ничего не ест. В нем совсем нет никакой энергии, и ему теперь достается от всех собак. Он хочет узнать, что случилось с вами, и яне знаю, как ему это объяснить. Возможно, что он скоро умрет».

Так оно действительно и было. Белый Клык перестал есть, потерял всякую энергию и позволял всякой собаке кусать себя. Он лежал в хижине на полу возле печки, относясь безучастно и к еде, и к Мату, и ко всему на свете. Мат мог ласково говорить с ним, или ругаться впечатление было одно и то же; Белый Клык только поводил на него своими тусклыми глазами, затем снова клал голову на вытянутые передние лапы.

Однажды вечером, когда Мат читал что-то, шевеля губами и бормоча, он вдруг испугался, услышав тихий визг Белого Клыка. Тот вскочил на ноги и, насторожив уши, стал к чему-то прислушиваться. Момент спустя Мат услыхал шаги. Дверь открылась и вошел Видон Скотт. Мушчины обменялись рукопошатием. Затем Скотт оглянулся вокруг и спросил:

—Где же волк?—Но тотчас же увидел его, стоявшого на том же месте у печки, где он раньше лежал. Он не бросился навстречу, как это делают другие собаки. Он стоял, выжидая и глядя на своего хозяина.

—• Ах, черт!—воскликнул Мат.—Смотрите, он машет хвостом!

Видон Скотт сделал несколько шагов по направлению к немуипозвал его. Белый Клык тотчас же подошел, но не стал прыгать. Он чувствовал себя неловко, но в его глазах появилось странное выражение, они точно засветились.

—Он никогда не смотрел на меня так, когда вас не было,—сказал Мат.

Видон Скотт не слушал. Он присел на корточки перед Белым Клыком и стал ласкать и гладить его по спине и почесывать за ушами, И Белый Клык ворчал в ответ, но нежная нота в его голосе была теперь особенно заметна.

Но это было не все. Радость и великая любовь нашли новый способ выражения. Он вдруг спрятал голову между телом и рукой хозяина, так что кроме ушей ничего не было видно и, перестав ворчать, прижимался к нему слегка подталкивая его руку.

Мужчины переглянулйсь. Глаза Скотта блестели.

—Здорово!—в полном изумлении воскликнул Мат.

Момент спустя, когда он пришел в себя, он прибавил:—Я всегда говорил, что этот волк—собака. Взгляните-ка на него!

С возвращением возлюбленного хозяина, Белый Клык стал быстро поправляться; он провел еще две ночи и день в хижине и затем вышел. Упряжные собаки уже забыли его былое могущество. Они помнили только его болезн и слабость, поэтому, как только он вышел из хижины, они набросились на него.

—Задай им хорошенько!—весело вскричал Мат, стоя у дверей.-—Вот так! Хорощенько! Молодец волк! Еще!

Но Белый Клык не нуждался в иоощрениях. Для него достаточно было возвращения возлюбленного хозяина. Жизнь опять струилась в его жилах, сильная и неукротимая. Он дрался, потому что радость охватила все его сущеотво и таким образом он давал выход своим чувствам, которые не умел выразить иначе. Конец мог быть только один: все собаки бросились в позорное бегство, и только вечером они решились вернуться обратно, выражая своим униженным видом покорность Белому Клыку.

Научившись прижиматься головой к хозяину, Белый Клык стал делать это очень часто. Это было последним словом любви. Он не мог пойти дальше. Он терпеть не мог, чтобы дотрагивались до его головы. Это в ием говорило его дикое происхождение, страх боли и капкана, выражавшиеся в том, что он с паническим ужасом избегал всяких прикосновений к голове. Инстинкт его требовал, чтобы голова была свободна, и теперь, прижимаясь к хозяину, он выражал свое полное доверие к нему. Это было полное подчинение власти хозяина, как будто он хотел сказать: «Я всецело в твоей власти, делай со мной что хочешь».

Однажды вечером, вскоре после своего возвращения, Скотт с Матом уселиеь за карты, чтобы сыграть одну партию, прежде чем лечь спать, как вдруг на дворе раздался крик и громкое рычанье. Оба переглянулись и вскочили.

—Волк пригвоздил кого-то,—сказал Мат.

Раздался дикий крик ужаса, и они бросилися к двери.

—Захватите с собою светъи—крикнул Скотт, выскакивая на двор.

Мат взял лампу, и, при ее свете, они увидали человека, лежавшого в снегу. Руками он защищал свое лицо и горло от зубов Белого Клыка, и это была не лишняя предосторожность, ибо Белый Клык был разъярен. Пиджак и голубая фланелевая рубашка лежавшого были изорваны в клочки, а руки, которыми он закрывал лицо, были сильно искусаны и окровавлены.

Видон Скотт мигом схватил Белого Клыка за шею и оттащил его в сторону. Белый Клык вырывался и рычал, но, когда хозяин резко прикрикнул на него, он совершенно успокоился.

Мат помог человеку подняться на ноги, и когда тот опустил руки, на них глянуло зверское лицо Красавца Сщита. Погонщик отскочил от него, как ужаленный. Красавец Смит моргал от яркого света лампы и озирался по сторонам. Когда он увидел Белого Клыка, на его лице отразился обуявший его ужас.

Вдруг Мат заметил на снегу два темных предмета. Он нагнулся к ним с лампой—Это была стальная цепь и толстая дубина.,

Видон Скотт посмотрел и кивнул головой. Не было сказано ни одного слова. Погонщик взял за плечо Смита и повернул его лицом от себя. Слова были излишни; Красавец Смит, тотчас же пустился в обратный путь, а хозяин погладил Белого Клыка, приговаривая.

—Он хотел украсть тебя? А? А тебе этого совсем не хотелось? Ну, что гке; он промахнулся, не так ли?

—Он думал, что легко будет поймать тех семнадцать дьяволов, которые сидят в этом волке!

Белый Клык долго не мог успокоиться; но мало-по-малу взъерошенная шерсть его улеглась и в его рычании стал появляться новый, ласковый звук.