Часть III

Глава 1. Творцы огня

Волченок наткнулся на это совершенно неожиданно. Он был сам виноват, так как поступил неосторожно. Покииув берлогу, он побежал к ручыо напиться. Возможно, что он этого не заметил, потому что только что проснулся от крепкого сна, после того как всю ночь провел на охоте. Его небрежность была понятна еще потому, что он хорошо знал дорогу к ручыо, часто по ней ходил и до сих пор с ним при этом ничего не случалось.

Он прошел мимо высохшей сосны, перебежал поляну и вступил в лес. И тут-то он сразу и увидел и почувствовал необычный запах. Перед ним, молча сидя на корточках, предстали пять живых существ, каких он до сих пор никогда не видал. Это было его первое знакомство с людьми. Но при виде его, люди не вскочили, не оскалили зубов и не зарычали. Они не двинулись и оставались сидеть, попрежнему молчаливые и зловещие.

Волченок тоже не двигался. Инстинкт побуждал его кинуться со всех ног от них. Но в нем в первый раз в жизни пробудился совершеино противополошный инстинкт. Он вдруг, вместе с изумлением, почувствовал благоговение. Сознание своего ничтожества и слабости заставило его залиереть неподвижно. Перед ним были сила и власть, значительно превышавшие всякую, дотоле известную ему, силу и власть.

Волченок никогда не видал человека, но инстинктивно понимал его значение. Он смутно чувствовал, что это было животное, завоевавшее первое место среди других животных Пустыни. Он смотрел на человека ие только своими глазами, но и глазами всех своих предков, кружившихся в темноте вокруг доисторических костров, или следивших из-за кустов за странным двуногим животным, покорившим себе всех живых существ. Волченком овладел наследетвенный страх и уважение, являвшиеся результатом столетий борьбы, и опыта тысячи поколений волков. Это наследственное чувство парализовало волченка. Если бы он был взрослым волком, то он тотчас бы убежал; а теперь он только припал к земле от страха, уше наполовину изъявляя ту покорность, которую его порода проявляла е тех пор, как первый волк подошел к костру человека и стал греться возле него.

Один индеец встал, подошел к нему и наклонился. Волченок еще ниже приник к земле. Неизвестное, воплотившееся, наконец, в конкретный образ, наклонилось над ним и собиралось схватить его. Шерсть волченка невольно стала дыбом, губы искривились, и его маленькие, белые клыки обнажились. Рука, занесенная над ним, остановилась в нереши: телыюсти, и человек, засмеявшись, сказал- «Вабам вабиска, ип пит тах» (Смотритеи Какие белые клыки!)

Другие индейцы громко расхохотались и стали уговаривать товарища взять волченка. Когда рука его стала опускаться все ниже и ниже, в волченке происходила борьба противоположных инстинктов. Один внушал ему, что надо покориться, другой побуждал его бороться.В результате получился компромисс—он последовал обоим инстинктам. Он уступал до тех пор, пока рука не прикоснулась к нему, а затем начал бороться, и его зубы мигом вонзились в руку. В следующее мгновение он получил удар кулаком по голове и свалился иа бок. Тогда всякое желание бороться покинуло его. Его юность и инстинкт повиновения всецело овладели им. Он присел на задние лапы и завизжал. Но человек, руку которого он укусил, разозлился, и волченок получил второй удар кулаком по голове и завизжал еще лронзительнее.

Четыре индейца еще громче расхохотались, и человек, укушенный волченком, тоже рассмеялся. Они окружили волченка и смеялись, пока тот продолжал визжать от страха и боли. Но вот он услыхал что-то, и индейцы тоже услыхали. Но волченок знал, что это, и, издав последний, протяжный визг, прозвучавщий скорее торшеством, чем печалью, замолчал и стал ждать появления своей матери—своей свирепой, непобедимой матери, которая дралась со всеми шивыми существами, убивала их и ничего не боялась. Услыхав крик своего волченка, она спешила к нему на выручку.

Волчица бросилась к людям. Ее встрево^ женное, воинственное, материнское чувство делало ее страшной. Но волченку эта ярость чрезвычайно нравилась. Он радостно закричал и бросился к ней навстречу, а люди поспешно отступили назад. Волчица стояла рядом с волченком и, ощетинив шерсть, яростно рычала на людей.

Но вдруг один человек с удивлением крикнул: «Кич!» и волченок почувствовал, как мать его вздрогнула при этом звуке.

«Кичъи» крикнул снова человек, на этоть раз резко и повелительно.

И тогда волченок увидел, что его мать, непобедимая, бесстрашная мать, вдруг прижалась к земле и подползла к людям, жалобно визша, махая хвостом, всем своим видом выражая,

Дж. Лондон, т. Ш. 8 что она просит мира. Волченок ничего не понимал. Он был поражен и снова почувствовал- прилив благоговения к человеку. Инстинкт не обманул его! Мать служила тому подтверждением. Она тоже выражала покорноеть животному-человеку!

Человек, позвавший ее, подошел к ней. Он положил ей руку на голову, и она только еще ниже приникла к земле. Она его не укусила и даже не грозилась укусить. Другие люди подошли к ней, трогали и щупали ее своими лапами, и она не отгоняла их. Они были очень возбуждены и производили много шуму своими ртймй. В этом шуме не было, однако, никакой угроаы, и волченок, прижавшись к матери, лишь изредка ощетинивался, хотя всячески старался сдерживаться.

—В этом нет ничего необыкиовенного,—сказал индеец.—Ведь ее отец был волк! Мать ее была собакой, но мой брат на целых три ночи привязал ее весной в лесу, поэтому отцом Кичи был волк.

—Но ведь с тех пор, как онаубежала, прошел целый год! Не так ли, Серый Бобер?—сказал второй индеец.

—Это неудивительно, Лососевый Язык,—ответил Серый Бобер.—В то время у нас был голод и для собак не было мяса.

—Она жила с волками,—сказал третий индеец.

—По всей вероятности, Три Орла,—ответил Серый Бобер, положив руку на волченка.—И вот доказательство этого.—Волченок слегка зарычал, когда к нему прикоснулась рука, но когда она поднялась, чтоб нанести ему удар, он перестал рычать и покорно приник к земле, а рука опустрилась на него и стала чесать у него за ухом и гладить по спине.

—И вот доказательство,—продолжал Серый Бобер.—Ясно, что мать его Кич, но отец волк. Поэтому в нем мало собачьего, но много волчьего. Так как его клыки белы, то его именем будет Белый Клык. Я сказал. Он мой, ибо разве Кич не принадлежала моему брату? И разве мой брат не умер?

Волченок, получивший таким образом имя, лежал и следил за всем происходившим. Иногда животные-люди продолжали производить звуки своими ртами. Затем Серый Бобер вынул нож из ножен, висевших у нег на шее, пошел в кустарник и срезал палку. Белый Клык наблюдал за иим. Индеец сделал зазубрины на обоих коицах палки и привязал к ним ремни из невыделанной кожи. Один ремень он обвязал вокруг шеи Кич и, подведя ее к молодой сосне, привязал к дереву конец палки вторым ремнем.

Белый Клык пошел за ней и лег рядом с ней. Лососевый Язык протянул.ъ к нему руку и перевернул его на спину. Кда с тре- вогой посмотрела на это, а Белого Клыка снова охватил страх. Он не мог совершенно подавить рычание, но кусаться болыпе не пытался. Рука, сшимая и разжимая пальцы, стала гладить его по животу и перекатывать его из стороны в сторону. Было неловко и смешно лежать на спине с торчащими вверх ногами. К тому же в таком положении Белый Клык был совершенно беспомощен, и все его существо возмущалось против этого. В таком положении он совершенно не мог защищаться. Если бы это животное-человек захотело его ударить, то Белый Клык знал, что он не в состоянии был бы избежать этого удара. Как бы он мог вскочить на ноги, когда они болтались в воздухе? Однако, покорность заставила его подавить свой страх, и он только тихонько рычал. Этого рычания он, однако, не мог подавить; но человек не рассердился на него за это и не ударил его по голове. Кътому же, как это ни было странно, но Белый Клык испытывал какое-то необъяснимое удовольствие, когда рука гладила его по шерсти, Когда его повернули на бок, он перестал рычать, а когда пальцы стали чесать у него за ухом, то приятное ощущение еще усилилось. И когда, наконец, человек, погладив его в последний раз, оставил его в покое и ушел, весь страх окончательно покинул Бейого Клыка. Ему предстояло в будущем еий • не раз испытать страх перед человеком. Но это было залогом тех дружеских отношек^И с человеком, которые, в конце концов, должны были установиться.

Некоторое время спустя Белый Клык услыхал приближающийся шум. Он быстро определил его, как шум, производимый животным-человеком. Вскоре подошла остальная часть племени, бывшая в пути. Там было еще много мужчин, и женщин, и детей—всех было около сорока душ, и все они были тяжело нагружены лагерными принадлежностями. И собак тоже было много, и они тоже, за исключением щенят, были нагружен^ поклажей. На спине у каждой собаки был привязан мешок от двадцати до тридцати фунтов весом.

Белый Клык никогда раныде не видал собак, и при виде их почувствовал, что они одной с ним породы, только как-то отличаются от него. Но когда они заметили волченка и его мать, то поведеиие их мало отли* чалось от поведения волков. Они сразу бросились на них. Белый Клык, ощетинившись, рычал и бросался на разъяренную стаю собак. Он был сбит с ног и чувствовал, как острые зубы впиваются в его тело. И он сам тоже хватал собак зубами за ноги и за животы. Прднялсяневообразимыйгам. Он слышал ворчание Кич, дравшейся за него, а также крики людей, звук палочных ударов и взвизгивание собак, по которым попадали эти удары.

Прошло только несколько секунд, и он снова был на ногах. Ои видел^что люди отгоняли собак палками и камнями, защигцая его и спасая его от зубов его собратий, которые чем-то отличались от иего. И, хотя у него не было разума, чтобы составить себе ясное понятие о такой абстрактной вещи, как справедливость, однако, он по своему понял, что люди справедливы, а также, что они были законодатели и исполнители закона. И оии оценил также силу, с которой они заставляли исполнять закон. Они не кусались и не царапались, как все те животные, с которыми"- он имел дело, но передавали свою живую силу с помощью неодушевленных предметов. Предметы исполняли их в олю. Камни и палки, направленные этими страииными существами, летели по воздуху, как живые, нанося очень чувствительные удары собакам.

Волченку эта сила казалась необыкновенной, непонятной и неестественной—божественной. Белый Клык по самой своей природе не мог знать, что такое божество; самое большее, что он мог понять, это то, что это выходило за пределы естественного. Ио изумление и благоговение, с которыми он смотрел йа действия людей, походили на те, которые испытывал бы человек при виде небесного существа, мечущого с вершины горы огненные молнии на удивленный мир.

Но вот огогнали собак. ИПум затих, и

Белый Клык, зализывая свои раны, размышлял о своей первой встрече с собачьей стаей,и о ее жестокости. Ему никоща и в голову не приходйло, что существуют еще другие представители его породы помимо его самого, его матери и Одноглазого. Они составляли совершенно отдельную группу, и вдруг теперь оказывалось, что существовало еще много существ, похожих на них. И ему было как-то неприятно, что эти животные его же породы, при первой же встрече, так злобно набросились на него, стараясь его уничтожить. Точно также ему было неприятно, что его мать привязали к палке, хотя это и сделал победитель всех животных—человек. Это походило на капкан или на узы неволи,хотяни о том, ни о другом он не имел еще понятия. Свобода движения была врождена ему, а здесь он чувствовал, что она была стеснена. Движения его матери были ограничены длиною палки которой она была привязана, а это ограничивало и его собственные движения, так как он еще не научился обходиться без своей матери.

Все это ему не нравилось. Не понравилось ему и то, что когда люди поднялись, чтоб продолжать свой путь, то крохотный человечек взял за свободный конец палку и повел за собой Кич, за которой последовал и Велый -Клык, очень встревоженный и огорченный этим новым приключением.

Они спустились вниз по речной долине, гораздо дальше тех мест, где бывал Белый Клык, и дошли до конца долины, где речка впадает в реку Маккэнзи. Здесь нашли лодки, высоко укрепленные на подпорах в воздухе, и решетки для сушки рыбы, и разбили лагерь. Белый Клык смотрел на все удивленными глазами. Могущество человеческого рода увеличивалось с каждым мгновением. Он уже видел, как они распоряжались всеми этими зубастыми собаками. Уж в этом была видна их сила. Но что больше всего поражало волченка, так это способность людей распоряжаться неодущевленными предметами; их уменье сообщать им движенье, их способиость изменять вид земной поверхности.

Эта последняя способность его больше всего изумляла. Он с самого начала заметил, как втыкали в землю шесты, составлявшие остовы юрт. Но это само по себе еще не было замечательно, так как делалось теми самыми сущег ствами, которые могли бросать палки и камни на большое расстояние. Но когда эти остовы из щестов были цокрыты шкурами и превратились в юрты, Белый Клык был окончательно поражен. По своим размерам юрты казались ему колоссальными, Оце вырастали вокруг него со всех сторон, как огромные, неведомые ему живые существа, и занимали почти все его цоле зрения, Он боялся их, Они зловеще возвыша- лись над ним, и когда ветер колыхал их, волченок ежился от страху, не спуская с них глаз и готовый отскочить, если они попытаются броситься на него.

Но скоро страх его к юртам исчез. Он видел, как в них входили и выходили шенщины и дети без всякого для себя вреда, и как туда пытались проникнуть собаки, при чем их каждый раз выгоняли ругательствами и камнями. Некоторое время спустя, он отошел от Кич и осторожно подполз к стене блишайшей юрты. Его толкало любопытство, которре росло вместе с возрастом, и необходимость учиться и приобретать шизненный опыт. Последние несколько дюймов оы прополз особенно медленно и осторожно. События дия подготовили его ко всему неожиданному и необыкновенному. Наконец, он дотронулся цосом до ткани, покрывавшей юрту, и замер в ошидании; ничего не случилось. Тогда он тщательно обнюхал эту странную ткань, пропитанную человеческим запахом, и легонько схватил ее зубами и потянул. Опять ничего не случилось, только блншайшая часть юрты пришла в движение. Он потянул сильнее. Двишение усилилось. Ему это очень понравилось, и он стал тянуть все сильцее и сильнее, так что, наконец, вся юрта затрепетала. Вдруг изнутри раздался резкий окрик индианки, и волченок стремглав бросился бежать к Кич. Но с этого дня он уше болыце не боялся огромных юрт.

Минуту спустя он снова покинул мать. Ее палка была привязана к воткнутому в землю колу, и она не могла последовать за сыиом. К нему приближался довольно большой щенок и старше иболыпенего. Он подходил к нему с явными воинственными намерениями. Щеищ звали Лип-Лип, как это потом узнал Бе* лый Клык. Он уже участвовал во многих битвах со своими собратьями и считался большим забиякой.

Лип-Лип был одной породы с Бельш Клыком, и, так как был еице щенком, то не казался опасным, и Белый Клык приготовился встретить его радушно. Но когда походка незнакомца стала осторожной и зубы его оскалились, Белый Клык тоже насторожился и тоже оскалил зубы. Они кружились друг около друга, рыча и ероша шерсть. Это продолжалось несколько минут, и Белому Клыку начинала нравиться такая игра; но Лип-Лип вдруг сь необыкновенной быстротой подскочил, куснул волченка и отскочил назад. Его укус пришелся в то самое плечо, которое поранила рысь и которое еще болело. Неожиданность и боль заставили Белого Клыка завизжать, но в следующий момент он с яростью набросшися на Лип-Липа и тоже злобно стал кусать его.

Но Лип-Лип всю жизнь провел в лагере и часто дрался с щенятами. Три, четыре, шесть раз его острые малеыькие зубы вцеплялись в нового пришельца; наконец, Белый Клык, визжа от боли, позорно убежал под защиту своей матери. Это была первая из многочисленных битв, которые ему пришлось вести с Лип-Липом; они с первого же дня стали врагами, ибо, по природе своей, они должны были всегда бороться друг с другом.

Кич ласково облизала Белого Клыка и пыталась убедить его остаться с ней; но его любопытство было ненасытно, и несколько минут спустя он отправился на новые разведки. На зтот раз он наткнулся на человека, которого звалп Серым Бобром. Тот сидел на корточках и что-то делал с палками и сухим мхом, разложенным перед ним на земле. Белый Клык подошел ближе к нему и стал наблюдать. Серый Бобер произвел какие-то звуки ртом, и Белый Клык, решив, что, они не враждебны, подошел еще ближе.

Женщины и дети приносили Серому Бобру все новые и новые палки и ветви. Повидимому он делал какое-то важное дело. Белый Клык подошел так близко, что дотронулея до колеиа Серого Бобра, и любопытство его было так сильно, что он совершенно забыл, что перед ним было страшное животное-человек. Вдруг он увидал что-то странное, похожее на туман и поднимающееся из цалок и мха, собранных в кучу перед Серым Бобром. Затем между палками появилось что-то живое, трепещущееся и извивающееся, и такого же цвета, как солнце на небе. Велый Клык ничего не знал об огне, И огонь притягивал его к себе, как некогда притягивал его свет у входа в пещеру. Он подполз еще блише к огню и услышал, как Серый Бобер расхохотался. Но он сиова понял, что этот звук не враждебный^ тогда он косиулся ыордой пламени и лизнул его своим маленьким язычком.

На мгновение он остолбенел. Неиавестное, скрывавшееся между мхом и палками, вдруг схватило его за нос. Он отскочил и разразился диким визгом. Услыша этот визг, Кич стала прыгать и рычать, приходя в ярость оттого, что не может оторваться и побежать к нему на помощь. Но Серый Бобер громко захохотал, хлопая себя по бедрам, и стал расскавывать об этом происшествии всему лагерю; поднялся общий хохот. А Белый Клык сидел на задних лапах и визшал, визшал без конца...

Никогда еще ему не было так больно. Его нос и язык были укушены той шивой вещью, похошей на солнце, которая выросла из-под рук Серого Бобра. Волченок плакал без конца, и каждый его крик люди встречали новым взрывом смеха. Он попробовал утишить боль лизиув нос языком. Ио так как язьик тоже был обошшен, то прикосновение его к обошшенному носу вызывало еще болыпую боль, И он кричал все шалобнее и безнадежнее.

Но затем ему стало стыдно. Он понял, что озиачал этот смех. Мы не знаем, каким образом некоторые животные понимают что такое смех и знают, когда над ними смеются. Но Белый Клык понимал это и ему было стыдно, что люди над ним смеются. Он повернулся я убедаал, но не потому что обшегся, а потому, что его оскорблял смех людей. И он побежал к Кич, яростно рвавшейся к нему навстречи, к Кич, которая одна только не смеялась над ним...

Наступили сумерки и затем ыочь, но БелыЙ Клык не отходил от матери. Его нос и язык еще болели, но его беспокои&о другое, более неприятное чувство. Его охватила тоска по родному логовищу. Он чувствовал какую-то пустоту и стремление к тишине и покою пещеры. Жизнь стала слишком шумной. Тут было так много людей—мушчин, шенщин и детей—и все они шумели и раздрашали его. И собаки все время дрались и грызлись, и по временам поднимали отчаянный шум. Покойное одиночество прешней шизни исчезло. Здесь в самом воздухе трепетала и беспрерывно шушшала шизнь. З&уки эти постоянно меняли свою интенсивность и были очень разнообразны, и это действовало на аервы волченка. Он становился беспокойным н напряшенно ждал какой-нибудь неожиданности.

Он наблюдал, как животные-люди ходили взад и. вперед по лагерю. Как люди смотрят на богов, которых они сами создают, так Белый Клык смотрел на людей. Они были для. него высшими существами, почти богами. Его смутному сознанию они представлялись такими же чудотворцами, как боги представляются людям. Это были существа с неограниченной влаетью, обладатели всяких потенциальных возможностей. Они были повелителями всей живой твари; они двигались и сообщали движение всему тому, что не двигалось, и извлекали жизнь жгучую, подобную солнцу, из сухого мха и из сучьев. Они творили. огонь! Они были богии

Глава 2. Неволя

Для Белого Клыка потекли дни, полные приключений. Пока его мать была привязана к дереву, он бегал по веему лагерю, все осматривая и изучая и набираясь опыта. Он быстро узнал многие привычки людей, но это не вызвало в нем прёзрения к людям. Чем больше он узнавал их и чем болыпе познавал их таинственное могущество, тем больше они казались ему подобными богам.

Людям свойственно страдать, когда их боги бывают свержены и алтари разбиты. Но этого никогда ие бывает с волками и дикими собаками, посидевщими у ног человека. В противополошность человеку, боги которого невидимы и только угадываемы, будучи туманными образами воображения, не облеченными в реальную оболочку,—волк и дикая собака, подойдя к костру, находят своих богов живыми, ося-

?Чемыми, занимающими определенное место и нуждающимися во времени для того, чтобы исполнить свое назначение. Чтобы уверовать в такого бога не нужно никаких усилий, и, наоборот, никакими усилиями воли нельзя заставить себя не верить в него. От него нельзя отойти. Вот он стоит на своих двух ногах с палкой в руке, со всеми своими тысячами возможностей, вспыльчивый, гневный и любящий; и вся эта божественность—тайна и власть—облечена живым телом, из которого течет кровь, когда его разорвут, и которое приятно есть, как всякое другое мясо. То же самое думал и Белый Клык. Люди-животные несомненно были богами. И так же, как его мать Кич изъявила им покорность, как только они назвали ее по имени, так и он стал изъявлять им покорность. Он уступал им дорогу. Когда они звали его, он шел к ним; когда они грозили, он униженно ползал по земле; когда они его гнали, он поспешно уходил, ибо за всеми их желаниями была власть и была возможность привести их в исполнение посредством ударов палки и кулака, летящих камней и хлестанья кнутом.

Белый Клык принадлежал им, как и все собаки. Они могли повелевать им; они могли мучить, терзать и бить его тело. Это волченок очень скоро узнал; но ему было трудно примириться с этим, ибо у него самого был сильный и властный нрав. Но, в конце концов, он не только примирился, по это даже стало ему нравиться. Ему нравилось отдавать свою судьбу в чужие руки, и, таким образом, снимать с себя всякую ответственность. Это уж одно слушило ему утешением, ибо всегда легче опираться на другого, чем рассчитывать исключительно на свои собственные силы.

Но все это случилоеь не сразу; в один день он не мог отдаться людям телом и душой. Он не мог сразу забыть свою наследственную привязанность к Пустыне. Бывали дни, когда он подползал к опушке леса и стоял там, прислушиваясь к таинственным голосам, звавшим его в чащу. И всегда в таких случаях он возвращался беспокойный и расстроенный и, тихо, жалобно визжа, ложился рядом с Кич, быстрыми движениями облизывая ее морду, как будто вопрошая ее.

Белый Клык скоро изучил все нравы лагеря. Он узнал жадность и несправедливость старших собак, когда им бросали мясо или рыбу. Он быстро узнал, что мужчины справедливы, дети жестоки, а женщины добры и скорее могут бросить ему кусок мяса или кость. И, после нескольких стычек с матерями подрастающих щенят, он пришел к заключению, что лучше всего оставлять матерей в покое и держаться от них как можно дальше, скрываясь при их приближении.

Но отравой его жизни был все-таки Лип-Лип. Будучи старше, больше и сильнее, Лип-Лип избрдл Белого Клыка объектом своих нападений. Белый Клык дрался охотно, но всегда

Д*. Лоедовъи т. Ш. 9 тернел поражение. Его враг был слишком велик и, в конце концов,- Лип-Лип стал его кошмаром. Каждый раз, когда волченок отходил от матери, забияка был тут как тут; он преследовал его по пятам, рычал на него, хватал его зубами и, выждав случая, когда близко не было людей, бросался на него и втягивал его в драку. Так как Лип-Лип неизменно побеждал, то, естественно, что драки эти ему очень нравились. Они стали главным наслаждением его жизни, точно также, как для Белого Клыка они стали самым болыним мучением. Но все это на Белого Клыка не имело усмиряющого действия. Хотя он всегда терпел поражение и часто бывал изранен, однако, дух его оставался неукротимым. Но дурные последствия все-таки были: он стал озлоблен и мрачен, Он был зол от рождения, но это вечное преследование озлобило его еще больше. Веселым, игривым и детским чертам его характера не было возмржности развиться. Он никогда не играл и не прыгал с другими щенятами; ЛипъЛип этого не допустил бы. Лишь только Белый Клык появлялся среди щенят, как Лип-Лип накидывался на него и прогонял его. Последствием всего этого было то, что Белый Клык потерял почти все свои детские черты и стал казаться старше своего возраста. Но он ушел в себя и стал развиваться умственно, так как у него было много времени, чтобы об- думывать все свои проделки. В нем развилась хищность. Не имея возможности получить свою порцию мяса и рыбы во время общей кормежки собак, он сделался ловким вором. Он должен был сам промышлять для себя, и промышлял очень хорошо, но вследствии этого стал настоящим бичем для индианок. Он научился крадучись обходить весь лагерь, чтобы узнавать все, что кругом происходит, все видеть и все слышать, и сообразно с этим поступать; а также удачно выдумывать, как бы избежать встречи со своим иепримиримым врагом.

Еще в самом начале борьбы с врагом он удачно подвел его и впервые узнал всю сладость мести. Как когда-то Кич, будучи в стае волков, заманивала спбак из лагеря людей, так точно и Белый Клык заманил Лип-Липа прямо в пасть Кичи. Убегая от Лип-Липа, Белый Клык не бежал прямо, а шнырял между палатками. Он бегал хорошо, быстрее других щенят его возраста и быстрее ЛипъЛйпа. Но на этот раз он не спешил и держался только на один корпус впереди своего врага.

Лип-Лип, возбужденный погоней и близостью своей жертвы, забыл осторожность и не обращал внимания на местность, по которой ой бежал; а когда вспомнил, то было уже поздно. Обешав вокруг палатки, он с разгону наткнулся на Кич, привязанную к палке. Он завизжал от страха, но ее челюсти уже сомкну- лись. Хотя она была привязана, ему, однако, нелегко было от нее убежать. Она сбила его с ног и несколько раз кусала и разрывала его кожу своими клыками.

Когда, наконец, ему удалось вырваться от нее, он отполз весь взъерошенный и израненный телом и душой. Шерсть его торчала пучками в тех местах, где его укусила волчица. Он остановился, поднялся на ноги, открыл рот и издал протяжный, жалобный щенячий визг. Но тут Белый Клык бросился на иего сзади и вцепился зубами в его заднюю ногу. Воинственность совершенно покинула Лип-Липа и он постыдно пустился бежать со всех ног, а по его пятам бежала его жертва, кусая его, пока он, наконец, не добежал до своей палатки. Здесь на выручку к нему явились индианки, и Белого Клыка, превратившагося в яростного демона, удалось прогнать только камнями.

Настал день, когда Серый Бобер репшл, что Кич болыие не убежит, и отвязал ее. Белый Клык пришел в восторг, увидя свою мать свободной. Он радостно сопровождал ее по всему лагерю; и, пока он был с ней, Лип-Лип держался на почтительном расстоянии. Белый Клык даже ощетинивался и подходил к нему с вызывающим видом, но Лип-Лип не принимал вызова. Он сам был не дурак и, как ни жаждал мести, решил подождать4 пока поймает Белого Клыка. одного.

В тот же день Кич и Белый Клык дошли до опушки леса, находившагося невдалеке от лагеря, Белый Клык увел туда мать шаг за шагом, и теперь, когда она остановилась, он пытался завлечь ее далыне. Ручей, берлога и спокойные леса манили его к себе. Он от~ бешал на несколько шагов, остановился и оглянулся. Но она не двигалась. Он умоляюще завыл и игриво стал бегать по кустам. Затем подбежал к ней, лизнул ее в морду, и опять побежал вперед. Однако, она не двигалась.

Оии остановился, и пристально, настойчиво взглянул на нее. Но взор его медленно погас, когда волчица оглянулась и посмотрела на лагерь.

То, что манило его в лес, манило и волчицу; но она слышала и другой, более громкий призыв: призыв человека и огня; призыв, которому из всех животных дано внимать только волку—волку и дикой собаке, ибо они братья.

Кичь повернула и медленно побежала обратно в лагерь. Обаяние лагеря было сильнее, чем физическая привязь. Невидимыми и неведомыми путями боги овладели ею, и она не могла уйти. Белый Клык сидел под березой и жалобно повизгивал. В воздухе носился сильный запах сосны и другие лесные запахи, которые напоминали ему об его прежней свободной жизни, до неволи. Но он был еще щенком, и сильнее прйзыва человека и Пустыни был призыв его матери. До сих пор он всегда зависел от нее. Время для незавиеимости еще не пришло, поэтому он встал и грустно поплелся в лагерь, изредка приседая, чтобы поплакать и послушать призыв леса.

В Пустыне время, которое мать проводит со своим щенком, очень короткое, но под владычеством человека оно еще короче. Так было и с Белым Клыком. Серый Бобер был в долгу у Три Орла, а Три Орла уходил на Болыпое Невольничье Озеро вверх по реке Маккэнзи. В уплату долга пошли: кусокъкрасного сукна, медвежья шкура, двадцать патронов и Кич. Белый Клык увидал, как его мать посадили в лодку Три Орла, и пытался последовать за нею. Но Три Орла ударил его, и он полетел обратно на берег. Лодка отчалила. Тогда он бросился в воду и поплыл за ней, не обращая внпмания на крики Серого Бобра. Он даже не послушался человека бога—такой его охватил ужас при перспективе потерять мать.

Но боги привыкли, чтоб им повиновались, и Серый Бобер сердито спустил на воду лодку и поплыл вдогонку за ним. Когда он нагнал Белого Клыка, он протянул руку в воду и вытащил его за шиворот из воды. Но он не тотчас же положил его на дно лодки. Держа его одной рукой в воздухе, он другой задал ему хорошую трепку. И это была настоящая трепка! Рука у индейца была тяжелая, каждый удар был хорошо расчитан, и удары эти сыпадись со всех стор он...

Под этим градом ударов Белый Клык раскачивался то взад, то вперед, как ошалевший маятник. При этом он испытал самые разнообразные ощущения. Сначала он изумился, потом испугался и несколько раз принимался визшать. Но вскоре страх сменился злостью. Сказалась его свободолюбивая природа, и он оскаливал зубы и бесстрашно рычал прямо в лицо гневного божества. Божество еще больше разгневалось, удары посыпались чаще, тяжелее и больнее.

Серый Бобер продолжал бить, Белый Клык продолжал рычать. Но это не могло продолжаться вечно. Кто-нибудь должен был уступить. И уступил Белый Клык. Страх снова овладел им, ибо с ним впервые так жестоко расправлялись, Случайные удары палками и камнями, которые он испытал раныпе, казались ему ласками в сравнении с этими. Он, наконец, смирился и начал кричать и вопить. Сперва каждый удар вызывал у него писк, но скоро страх перешел в ужас, и визгливые крики превратились в непрерывный вой, уже не попадавший в такт ударам.

Наконец, Серый Бобер перестал его бить. Белый Клык, вися в воздухе, продолжал кричать. Это, повидимому, удовлетворило его хозяина, и он швырнул его на дно лодки. Тем временем лодка уносилась вниз по течению. Серый Бобер поднял весло, но Белый Клык оказался у него на дороге, и он толкнул его ногой. В этот момент свободолюбивая природа Белого Клыка снова проявилась в нем, и он впился зубами в ногу, обутую в мокассин.

Трепка, которую он получил перед тем, была ничто в сравнении с той, которую он получил теперь. Гнев Серого Бобра был ужасен, и таков же был страх Белого Клыка. Теперь его били уже не рукой, а твердым деревянным веслом, и когда его снова бросили на дно лодки, то на всем его маленьком теле не было шивого места. И опять, на этот раз нарочно, Серый Бобр толкнул его ногой, но Белый Клык не повторил своего нэпадения. Он усвоил теперь другой урок: никогда, ни при каких обстоятельствах, нельзя кусать бога, своего хозяина и повелителя. Тело хозяина и повелителя было священно, и зубы таких как он не должны осквернять его. Это, очевидно, было преступлением из преступлений, для которого не было ни снисхождения, ни прощения.

Когда лодка уткнулась в берег, Белый Клык лежал без движения на дне ее, визша и ожидая приказания Серого Бобра. И Серый Бобер пожелал, чтоб он вышел на берег, ибо он швырнул его на землю и волченок упал на бок, опять больно ударившись своим избитым телом. Он, дрожа, поднялся на ноги, стоял и визжал. Лип-Лип, следивший за всем происшествием с берега, теперь кинулся на него, сбил его с ног и вонзил в иего свои зубы.

Белый Клык был слишком слаб, чтоб защищаться, и ему пришлось бы плохо, если бы Серый Бобер не отшвырнул Лин-Липа ногой так сильно, что тот поднялся в воздух а затем шлепнулся на землю футов в двенадцати от Белого Клыка. Это была человеческая справедливость и, несмотря на свое шалкое состояние, БелыЙ Клык почувствовал благодарность. Следуя по пятам за Серым Бобром, он прошел через весь поселок до его палатки. Ивот, таким образом, Белый Клык узнал что право наказывать боги оставили за собою и не позволяют пользоваться им низшим существам.

В ту же ночь, когда все стихло, Белый Клык вспомнил о своей матери и ему стало очень грустно. Но он выражал свою грусть слишком громко и разбудил Серого Бобра, который снова побил его. После этого, в присутствии богов он грустил потихоньку; но иногда, выйдя на опушку леса, он вволю предавался своему горю и громко кричал и выл.

Во время этого периода, он мог бы отдаться голосу, звавшему его обратно в Пустыню, но память о матери удерживала его. Как животныялюди отправлялись на охоту и снова возвращались, так и она могла когда-нибудь вернуться в деревню. Поэтому он оставался в неволе, поджидая ее.

Но в неволе он не был окончательно несчастлив. Там было много, что интересовало его, и всегда что-нибудь происходило. Не было конца странным вещам, которые делали эти боги, а он был очень любопытен. Кроме того, он научился ладить с Серым Бобром. От него требовалось послушание самое строгое и неукоснительное. И, когда он исполнял эти требования, его не били, и шизнь его была добольно сносная. А иногда Серый Бобер сам бросал ему кусок мяса и не позволял другим собакам мешать ему есть. А такой кусок мяса был очень ценен. Он почему-то был гораздо ценнее, чем все куски мяса, получаемые им от шены индейца. Серый Бобер никогда его не гладил и не ласкал. Может быть его тяжелая рука, или справедливость, или его могущество, а может быть все это вместе действовало на Белого Клыка, ибо у него, безусловно, была привязанность к его строгому хозяину.

Незаметными, непонятными путями, точно так же, как и камнями, палками и ударами кулака, узы неволи Белого Клыка становились все прочнее. Т е свойства его породы, которые издавна заставляли волков подходить к кострам, быстро развились в Белом Клыке, и шизнь лагеря, как она ни была неприятна, незаметно становилась все милее для него. Но Белый Клык не подозревал этого. Он чувствовал только тоску по Кич, надежди на ее возвращение и стремление к прешней свободной шизни.

Глава 3. Отверженный

Лип-Лип продолжал отравлять жизнь Белому Клыку, и тот стал злее и свирепее, чем полагалось. Даже среди людей он приобрел репутацию необыкновенно злой собаки. Каждый раз, когда происходила драка и грызня, когда женщина кричала, обнаружив пропажу мяса, все были уверены, что в этом замешан Белый Клык, что он является душой этого происшествия. Люди не старались понять причин его поведения. Они видели только следствия их, а следствия были дурны. Он, по их мнению, был вор, забияка и драчун. И раздраженные женщины постоянно ругали его, говорили, что он волк, что он ни на что не годен и что он дурно кончит.

Он оказался отверженцем лагеря. Все молодые собаки следовали за Лип-Липом. Между ними и Белым Клыком была какая-то разница. Может быть они чуяли его дикую породу и чувствовали к нему ту неприязнь, которую собака всегда питает к волку. Как бытони было, они, подобно Лнп-Липу, стали его преследовать, объявили ему войну. Все они, до одиой, познакомились с его зубами. И, нужно отдать ему справедливость, он наносил им больше ран, чем они ему. Многих из них он мог победить в единоборстве. Но это ему никогда не удавалось сделать, ибо, лишь только завязывалась драка, как на выручку своей товарки сбегались вся молодые собаки. Благодаря преследованию собак, Белый Клык выучился двум вашным вещам: защищаться против всей стаи, и наносить в кратчайший срок наиболыпее количество ран. Чтобы сохранить жизнь среди враждебной стаи, нужно было крепко держаться на ногах, и этому он научился в совершенстве. В своем умении держаться на ногах он стал походить на кошку. Даже при натиске взрослых собак, он только подавался, в ту сторону, куда его оттесняли, но всегда оставался на ногах.

Когда собаки начинают драться, они, предварительно, рычат, ерошат шерсть и особенным образом подскакивают друг к другу. Но Белый Клык выучился обходиться без этих предварительных действий. Всякое промедление вело лишь к тому, что сбегалась вся стая; и он научился не предупреждать о своем намерении. Он бросался, кусался и ранил в одно мгновение, без всякого предупреждения, прежде чем враг мог приготовиться к защите. Таким образом, он ыаучился наносить быстрые и сильные поранения. Он понял также цени неожиданных ударов. Стоило броситься на со~ баку, прокусить ей плечо илиразорвать ейвъклочки ухо, прежде чеы она могла сообразить в чем дело, и половина победы была уже одержана.

Затем, было удивителыю легко сбить с ног собаку, не ожидающую нападения. В такие минуты шея собаки всегда оставалась незащищенной, а это была самая уязвимая точка, укусив которую можно было вовсе умертвить врага. Белый Клык хорошо знал эту точку. Это знание досталось ему по наследству от многих поколений волков. Тг-ким образом, Белый Клык, нападая, старался, во-первых—поймать собаку одну, вовторых—неожиданно броситься на нее и сбить ее с ног, а в третьих,—вцепиться зубами в ее горло.

Так как Белый Клык еще не вполие вырос, то его челюсти еще не были достаточно велики и сильны, чтобы его аттаки иа горло собак были смертельны; но много молодых собак бродили по лагерю с ранами на шее, свидетельствовавшими о намерениях Белого Клыка. Но однажды, поймав одного из своих врагов на опушке леса, он несколькими повторными укусами добрался до шейной артерии, перегрыз ее, и собака издохла. Тогда поднялся невероятный шум. Его проделка была замечена; весть о ней сейчас же дошла до хозяина погибшей собаки, индианки припомнили все те случаи, когда у цих крали мясо, и у палатки Серого Бобра собралась злобная толпа, Но тот закрыл полы, спрятав виновника преступления, и отказался выдать его своим единоплеменникам.

Белого Клыка стали ненавидеть и собаки и люди. В этот период своей жизни он не знал ни минуты покоя. Против него были зубы всех собак и руки всех людей. Собаки встречали его рычанием, а боги—проклятиями и камнями. Он жил напряженной жизныо. Он был всегда настороже, всегда готовый напасть или отразить нападение.

Он рычал громче и страшнее всех собак в лагере, как молодых, так и старых. Цель рычания—предупреждать или напугать, и надо знать, когда следует и когда не следует пускать еговъход.ИБЕлыйКлык это знал. В его рычании выражалось все, что в нем было зловещого, страшного и грозного. Когда он, сморщив нос, взъерошив шерсть и то высовывая, то пряча красный, змеиный язык, прижав уши, сверкая глазами, обнажал клыки с капавшей с них слюной и рычал, он заставлял призадуматься всякого врага. Малейшее промедление со стороны врага уже давало ему возможность обдумать план действия. И часто случалось, что это промедление вело за собой и долный отказ от борьбы; даже перед болыпими собаками Белому Клыку, благодаря его мастерскому умению рычать, удавалось отступить с почетом.

Отверженный стаей молодых собак, Белый Клык, благодаря своим кровавым инстинктам, и силе, стал ее грозою. Его не принимали в стаю, и он, в свою очередь, не позволял ни одному щенку отделиться от нее. Молодые собаки боялись его коварных нападений. За исключением Лип-Липа, они должны были держаться все вместе, чтобы сообща защищаться против страшного врага, которого они сами создали себе. Если какой-нибудь щенок отправлялся один к реке, то он или бывал убит, или едва спаеался от волченка, преследовавшого его по пятам.

Но и стая молодых собак не оставалась в долгу. Стоило им завидеть его, как все дружно бросались за ним, и его спасала только быстрота его ног. Но горе собаке, обгонявшей при этом стаюи Белый Клык научился неожиданно оборачиваться, нападать на преследователя, бежавшого впереди стаи и искусать его раньше, чем подоспевала стая. Это случалось очень часто, ибо собаки обыкновенно увлекаются погоней, в то время как Белый Клык никогда не забывался.

Преследование Белого Клъка стало любимой, хотя и опаспой, игрой. Белый Клык, е другой стороны, надеясь на быстроту своих ног, нисколько не боялся отходить от лагеря.

В тот период времени, когда оии напрасно ждал возвращения своей матери, он часто заманивал стэю в лес, где и устраивал гонку. Но стая всегда теряла его из виду. По крикам и лаю он всегда мог определить, где она находится, в то время как он бежал один, бесшумной, бархатной поступью и мелькающей тенью пробирался между деревьями, как это делали раньше его отец и мать. К тому же, у него было болыпе связи с Пустыней, чем у них, и он гораздо лучше знал ее секреты и ее уловки. Любимой его проделкой былоспутатьсвои следы в речке и затем спокойно лежать в ближайших зарослях, в то время как они съгромким лаем суетились в двух шагах от него.

Ненавидимый собаками и людьми, и ведя беспрерывную борьбу, он развивался быстро, но односторонне. У него не было возможности проявлять доброту и привязанность, и он пе имел о них ии малейшого представлеиия. Он умел только повпноваться сильным и угнетать слабых. Серый Бобер был божеством сильным, и поэтому Белый Клык ему повиновался. Но собака моложе или меныне него была слаба, и поэтому ее нужно было уничтожить. Он развивался только в отношении силы. Для того, чтобы противустоять постоянной опасности, грозившей часто даже жизни, он должен был чрезмерно развивать свои хищническия способности. Он стал проворнее и ловче других собак, стал быстрее бегать, сделался хитрее, выносливее, терпеливее, злее, ожесточеннее и умнее их. Он должен был стать таким, иначе он не выжил бы в этой враждебиой обстановке.

Глава 4. След богов

Осеныо того же года, когда дни стали короче и начались первые морозы, Белому Клыку представилась возможность убежать. Уже несколько дней в лагере царила,суматоха. Летние занятия пришли к концу, иплемя,уложив свои пожитки, собиралось отправиться иа осеннюю охоту. Белый Клык напряженно следил за всеми, и когда сняли палатки и стали нагружать лодки, он все понял. Лодки уже отправлялись в путь, и некоторые уже исчезли из виду.

Подумав, он решил остаться и, выждав удобный случай, незаметно скрылся в чаще леса. Здесь, в речке, которая стала покрываться льдом, он замел свои следы. Затем

оии вошел в густую чащу, лег и стал ждать. Время шло, и он успел несколько раз заснуть. Наконец, он услыхал голос Серого Бобра, звавшого его по имени. Он слышал также и другие голоса, различил голос жены индейца, принимавшей участие в поисках, и Мит-Саха, сына Серого Бобра.

Белый Клык дрожал от страха, но не поддался желанию выйти из своей засады. Некоторое время спустя голоса замерли в отдалении, и тогда он вылез из кустов, чтобы насладиться успехом своего предприятия. Наступили сумерки, и некоторое время волченок играл среди деревьев, наслаждаясь свободой. Но затем он совершенно неожиданно почувствовал тоску одиночества. Он сел, чтобы разобраться в своих чувствах, но лесная тишина смущала его. Это отсутствие звуков и движений казалось ему зловещим.. Он подозрительно смотрел на темные очертания деревьев, и ему казалось, что в них скрывается что-то страшное и опасное для него.

Ктому же было холодно. Не было теплой стены палатки, к которой можно было примоститьея. Мороз щипал его за лапы, и он поочередно поднимал то одну из них, то другую. Он сел и покрыл их своим пушистым хвостом, и в то же время перед ним стали проноситься яркия видения. В этом ие было ничего удивительного, все это были знакомые картины. Он видел снова лагерь, палатки и пламя костров. Он слышал резкие голоса женщин, и грубые басы мужчин, и рычанье собак. Он был голоден и поэтому вспомнил куски мяса и рыбу, которую получал от людей; а здесь ничего не было, кроме зловещей тишины.

Неволя изнежила его. Отсутствие необходимости заботиться о своих потребностях ослабило его. Он не знал, что делать. Спускалась ночь. Его чувства, привыкшие к шуму и двишению, к беспрерывной смене звуков и картин, теперь оставались незанятыми. Ему нечего было делать, не на что было смотреть, нечего было слушать.

Вдруг он задрожал от страха. В поле его зрения неслось что-то колоссальное и бесформенное. Это была тень дерева, отброшенная луной, которая раныпе была скрыта за тучей. Придя в себя, он начал потихоньку повизгивать. Но вскоре замолк, боясь своим визгом привлечь внимание неведомых врагов.

Дерево, окимавшееся под влиянием ночного холода, вдруг громко треснуло. Волченок как раз сидел под ним и взвыл от страха. Им овладел панический ужас, и он опрометыо бросился к лагерю. Его охватила жажда человеческого общества и покровительства. Он чувствовал запах костра, и в его ушах громко звучали крик и шум лагеря. Он вышел из леса на освещенную луной поляну, где не было ни тенейи ни темноты. Но его глаз не увидел знакомых очертаний поселка. Он совсем забыл, что индейцы ушли.

Его дикий бег вдруг прекратился. Бежать было некуда. Он грустно бродил по покинутому лагерю, обнюхивая кучи мусора и брошенный хлам богов. Теперь он рад был бы даже дождю камней, если бы он посыпался из рук рассерженной индианки. Рад был бы даже получить трепку от Серого Бобра. Он даже с восторгом встретил бы Лип-Липа во главе рычащей, трусливой стаи...

Он пришел к тому месту, где прежде стояла палатка Серого Бобра, сел и поднял морду к луне. Горло его сжала спазма, род открылся, и из груди вырвался жалобный стон, в котором слилЪсь вместе все: и страх одиночества, и тоска по Кич, и все его прошлые несчастия и обиды, и предчувствия будущих невзгод и ужасов. Это был грустный, протяжный и громкий волчий вой, первый вой, который вырвался из груди Белого Клыка.

С наступлением дня его страхи исчезли, но чувство одиночества еще усилилось. Место, бывшее недавно таким оживленным, казалось теперь пустынным. Он не стал долго размышлять. Войдя в лес, он побежал вдоль берега, вниз по реке, Он бежал весь день, не отдыхая. Казалось, он предназначен был для того, чтобы вечно бежать. Его железные муслулы не знали усталости, и даже когда появилось утомление, то наследственная выносливость заставляла его мускулы продолжать делать ритмическия движения, не обращая внимания на усталость тела. Когда река текла между отвесными утесами, он взбирался на них,,а встречающиеся ему ручьи, впадавшие в реку, он переплывал; Часто он шел по недавно образовавшейся вдоль берега ледяной коре, и не раз проваливался в ледяную воду, рискуя утонухь; и все время он искал следа богов, ибо они могли выйти из лодок и пойти внутрь страны.

Белый Клык обладал необыкновенным для волка умом; однако, ему не могло придти в голову, что след богов мог находиться на противополошной стороне реки. Быть может позже, с годами и опытностыо, после большого знакомства с реками, он мог бы предполошить такую возможность; но сейчас он бешал наудачу по одному лишь знакомому ему берегу реки Маккэнзи,

Он бешал всю ночь, натыкаясь в темноте на веевозмошные препятствия, которые замедляли его бег, но ниеколько не отбивали желания бежать далыне. К средине второго дня, после того, как он бешал беспрерывно в течение тридцати часов, и его железные мускулы стали поддаваться, его поддерживала только сила воли. Он не ел уже сорок часов и совершенно ослабевал от голода. Частые погружения в ледяную воду тоже оказывали свое действие. Его красивая шерсть была в грязи, а широкие лапы были разбиты до крови. Он захромал, и с каждым часом хромал все больше. В довершение всего, небо потемнело и пошел снег—холодный, мокрый, тающий снег, по которому скользко было бежать, который заволакивал окрестность и покрывал неровности почвы, делая путь еще труднее.

Серый Бобер собирался сделать привал на той стороне реки Маккэнзй, так как это было по дороге на охоту, но незадолго до наступления вечера его жена Клу-Кучь заметила лося, пришедшого к берегу напиться. Если бы лось не пришел к реке напиться; если бы Мит-Сах, правивший лодкой, не свернул из-за снега с дороги; еслиб Клу-Кучь не увидела лося и Серый Бобер не убил бы его метким выстрелом из ружья, то все последующее произошло бы иначе. Серый Бобер не сделал бы привала на этом же берегу реки Маккэнзи, и Белый Клык побежал бы далыпе и или умер бы, или снова попал бы к своим диким собратьям и остался бы волком до конца своих дней.

Наступила ночь. Снег пошел сильнее, и Белый Клык, повизгивая и прихрамывая, напал на свежий след в снегу. След был настолько свеж, что он тотчас же узнал его. Завизжав сильнее, он пошел прочь от реки и вошел в лес. До его слуха долетели знакомые звуки лагеря. Он увидел пламя костра, у которого Клу-Куч варила пищу, а Серый Бобер сидел на корточках, грызя кусок сырого жира. Очевидно в лагере имелось свежее мясо!

Белый Клык ожидал порки. При мысли об этом, шерсть стала дыбом на его спине, но затем он стал подвигаться вперед. Он боялся побоев, которых ему не миновать... Но зато он знал, что будет греться у костра, пользо- ваться покровительством богов и обществом собак; хотя это общество было враждебное, все-таки оно удовлетворяло его стадным наклонностям.

Он ползком приблизился к костру. Серый Бобер заметил его и перестал жевать сало. Белый Клык подползал медленно и смиренно, вполне сознавая свое унижение и покорность.

Оии полз прямо к Серому Бобру, с каждым щагом все медленнее и с болышш трудом. Наконец, он лег у ног хозяина, которому добровольно отдавался во власть телом и душой. Он дрожал, ожидая наказания. Рука поднялась над ним, и он весь невольно съежился в ожидании удара. Но удара не последовало. Он украдкой взглянул наверх: Серый Бобер раздирал пополам кусок сала. И Серый Бобер протянул ему половину своего сала! Осторожно, даже несколько подозрительно, ои обнюхал сало и стал его есть. Серый Бобер приказал принести ему мяса, и охранял его от других собак, пока он ел. Наевшись, довольный и благодарный, Белый Клык лег у ног Серого Бобра, и, глядя в огонь, гревший его, жмурился ч сладко дремал в уверенности, что следующее уьр^р не застанет его в одиночестве в темном лесу, но что он останется в лагере богов, которым он отдался и на помощь которых можно всегда рассчитывать.

Глава 5. Молчаливое соглашение

В середине декабря Серый Бобер отправился вверх по реке Маккэнзи. Его сопровождали Мит-Сах и Клу-Куч. Одними санями, запряженными своими и наемными собаками, он правил сам. Другими же, маленькими санями, правил Мит-Сах. В эти маленькие сани были запряжены щенки, и хотя эти сани были в роде игрушечных, но Мит-Сах был в восторге, ибо чувствовал себя взрослым человеком, делающим настоящую работу. Кроме того, он учился править собаками и тренировать их. Щенки приучались к лямке и, кроме того, были полезны тем, что тащили около двухсот фунтов поклажи и провизии.

Белый Клык много раз видел, как собаки работали в лямках, таща сани. Поэтому он не очень обиделся, когда на него в первый раз надели хомут. Вокруг шеи ему надели набитый мхом ошейник, который соединялся двумя постромками с ременной шлеей, опоясывавшей его на уровне груди. К этой шлее прикреплялась длинная веревка, за которую он тащил сани. В упряжке было семь молодых собак, девяти или десяти месяцев, и только Белому Клыку было восемь. Каждая собака прикреплялась к саням веревкой. Все веревки были разной длины и разница в длине каждой равнялась корпусу собаки. Каждая веревка была привязана к кольцу на передке саней. Сани были без полозьев, представляя собой выдолбленный из березовой коры тобоган с загнутым вверх передком длятого, чтобы сани незарывались въснег. Это устройство саней давало возможность распределять груз на возможно болыную поверхность, ибо снег был рыхл, как кристаллический порошек. Придерживаясь того же принципа распределения тяжести, собаки были запряжены веерообразно, так что ни одна собака не шла по следу другой.

В этой веерообразной запряжке было еще одно преимущество. Различная длина веревок мешала собакам, что бежали позади, бросаться на передних; а, чтобы напасть на свою товарку, задней собаке надо было обернуться к той, что шла на более короткой веревке. Но в этом случае она очутилась бы лицом к лицу с той, на которую она нападала, а также с бичем погонщика. Но самое болыпое преимущество такого устройства состояло в том, что собака, стремящаяся бросиТься на свою товарку, идуицую впереди нее, должна была тащить сани гораздо быстрее, а чем сани шли быстрее, тем быстрее могла убегать передннн собака. Таким образом, задняя никогда не могла догнать переднюю, а могла лишь ускорить ход саней. Вот каким хитрым способом человек пользовался животными.

Мит-Сах походил на своего отца, особенно умом. Он давно уже заметил, что Лип-Лип преследует Белого Клыка, но в то время Лип-Лип принадлежал другому человеку, и Мит-Сах только изредка решался бросить в него камнем. Но теперь Лип-Лип принадлежал ему, и он решил отомстить ему, привязав его к самой длинной веревке. Это делало ЛипъЛипа вожаком потяга, что было как будто честыо для него, но на самом деле чести в этом никакой не было, ибо вместо того, чтобы быть первым забиякой и главарем своры, он оказался в положении ненавидимого и преследуемого еворой. Так как он был привязан к самой длинной веревке, то собаки видели, что он от них убегает. Им видны были только его пушистый хвост и бегущие задние лапы, а это было менее страшно и менее грозно, чем его взъерощенная шерсть и сверкающие клыки. Кроме того, вид убегающей собаки вызывает в других собаках желание преследовать ее, так как им кажется, что она убегает от них.

Как только сани тронулись, вся упряжка стала гнаться за Лип-Липом, и эта погоня дродолжалась целый день. Вначале Лип-Лшгь, оскорбленный в своем самолюбии, пытался злобно оборачиваться на своих врагов, но при этом Мит-Сах ударял его по морде своим длинным тридцатифутовым бичем, и заставлял его стать на свое место и бежать. Лип-Лип мог боротьея с собаками, но он был бессилен против кнута, и ему оставалось только, крепко натянув веревку, уносить свои бока от зубов товарищей.

Но молодой индеец придумал еще одну хитрость. Чтобы усилить ненависть собак к Лип-Липу, он стал отличать его от других собак. Он, например, в их присутствии ^авал ему мясо, и только ему одному. Это их страшно бесило. Они злобно ходили вокруг Лип-Липа, а Мит-Сах с кнутом в руке охранял его, пока он ел. Даже если мяса не было, Мит Сах отгонял собак и делал вид, что дает мяса Лип-Липу.

Белый Клык охотно принялся за работу. Он полнее чем другие собаки отдался во власть богов, и лучше их понимал тщетность сопротивления их воле. К тому же, терпя вечные преследования со стороны собак, он сильнее льнул к людям и научился быть вполне независимым от своих сородичей. Кич была совсем забыта, и единственным выходом для его чувств была верность богам, господству которых он покорился. Поэтому он усердно работал, научился дисциплине и послушанию— эти черты вообще составляют отличительные качества волка и дикой собаки, когда они становятся домашними животными, и Белому Клыку они были присущи в высокой степени.

Между Белым Клыком и другими собаками существовало общение, но только на почве вражды. Он так и не научился играть с ними. Он умел только драться, возвращая им сторицей все удары, нанесенные ему еще в то время, когда Лип-Лип был вожаком стаи. Но Лип-Лип теперь уж не был вожаком, за исключением того времени, когда он бежал впереди своих товарищей на конце длинной веревки и кргда позади него прыгали по кочкам сани. На привалах же он все время жался к Мит-Саху, к Серому Бобру и к Клу-Куч. Он не смел отойти от богов, потому что теперь клыки собак были против него, и он вполне испытал всю горечь преследования, которая раныпе доставалась на долю Белого Клыка.

После падения Лип-Липа, Белый Клык легко мог бы стать вожаком стаи; но он для этого был слишком мрачен и слишком привык к одиночеству. Он либо дрался с своими товарищами, либо совершенно игнорировал их. Они старались не попадаться ему на дороге; и даже самые смелые из них не решались стащить у него мясо, Наоборот, они старались как можно скорее проглотить свою порцию из страха, чтобы он не отнял у них мяса. Белый

Клык отлично заучил закон: надо притеснять слабого и повиноватъся силъному. Он съедал свою порцию как можно скорее и тогда горе той собаке, которая еще не успела съесть свое мясои Грозное рычание, сверкание клыков—и собака могла сколько ей угодно изливать свое негодование равнодушным звездам, пока Белый Клык доедал ее порцию. Иногда, однако, то одна собака, то другая теряли терпение и возмущались против Белого Клыка. Но тот их быстро усмирЯл, и, таким образом, поддерживал свое умение драться. Он ревниво оберегал свое исключительное положение, и дрался, если его нарушали. Но эти драки были всегда очень непродолжителыиы. Он был слишком быстр в своих движениях. Собаки бывали изранены и окровавлены раньше, чем соображали, что случилось, и бывали побиты раньше, чем начинали драться.

Белый Клык поддерживал не менее строгую дисциплину между собаками, чем та, которую боги требовали от собак во время работы. Он не позволял им никакой вольности и требовал к себе почтительного отношения. Между собой они могли вести себя как им было угодио. Это его не касалось. Но они не смели нарушать его одиночества, должны были уступать ему дорогу, когда он появлялся среди иих, и всегда признавать его главенство над ними. Стоило собаке принять вызывающий вид, оскалить зубы или ощетиниться, как он тотчас же кидался на нее и быстро убеждал ее в ошибочности ее новедения.

Он был страшным тираном и правил он шелезной рукой. Он угнетал слабых с какой-то особенной бессердечностью. Недаром он с первых месяцев своей шизни долшен был вести безжалостную борьбу за жизнь, когда они вдвоем с матерью должны были без всякой посторонней помощи добывать себе пропитание в жестоких условиях жизни в Пустыне, И недаром он научился пробираться Крадучись, когда рядом был более сильный зверь. Он притеснял елабых, но за то он уважал сильных. И за все время длинного путешествия с Серым Бобром он вел себя очень осторожно с взрослыми собаками, встречавшимиея в стоянках чужих людей, в которые они заезжали по пути.

Прошло несколько месяцев, но путешествие Серого Бобра еще продолжалось. Сила Бедого Клыка развилась от постоянной усердной работы при санях, и умственное его развитие повидймому тоже закончилось. Он теперь вполне понимал тот мир, в котором жил. Взгляды его на жизнь были мрачнаГо и материалистического направления. Мир, по его мнению, был жесток и холоден, и в нем совершенно, не было теплоты, ласки, привязанности и добродушия.

Он не любил Серого Бобра. Правда, это был бог, но бог очень жестокий. Белый Клык с радостью признавал его власть, но эта власть была основана на превосходстве ума и на грубой силе. Б природе Белого Клыка было нечто, что зсставляло его дорожить этой властью, иначе он не вернулся бы из Пустыни изъявить свою покорность. В его натуре были некоторые струны, которые еще никто ие сумел заставить зазвучать. Доброе слово или ласковое прикосновеиие руки со стороны Серого Бобра могли бы заставить их зазвучать. Но Серьий Бобер не умел ласкать и говорить добрых слов. Его превосходство было диким, и он правил дико, возстановляя справедливость палкой и наказывая за проступки тяшкими ударами, а добродетель вознаграждая не добрыми словами и ласками, но тем, что лишь воздершивался от удара.

Так что Белый Клык иичего не знал 0 томи блашенстве, которое может доставить собаке ласковое прикосновение человеческой руки. Он, наоборот очень не любил человеческих рук. Он относился к ним подозрительно. Правда, они иногда давали мясо; но зато гораздо чаще причиняли боль. Лучше было дершаться от них подальше. Они бросали камни, наносили удары палками и кнутами, били кулаками, а когда прикасались к нему, то всегда больно щипали, мяли и рвали за шерсть. В чуших деревнях, попадавшихся на пути, он узнал, что детские руки тоже причиняют жестокую боль, Однажды он чуть не лишился глаза благодаря маленькому дикарю. С тех пор он стал подозрительно относиться к детям и едва их выносил. Когда они подходили со своими страшными руками, он тотчас же уходил от них.

В одном поселке, на берегу Большого Невольничьего Озера, Белый Клык, желая избавиться от зла, причиняемого человеческими руками, видоизменил закон, которому он научился у Серого Бобра, а именно, что укусить одного из богов непростительное перступление. В этой деревне он, по обычаю собак, отправился на поиски за пищей. Он увидал мальчика, который рубил топором оленье мясо, причем куеочки его разлетались по снегу. Белый Клык, проходя мимо, остановился и стал подбирать эти кусочки. Но затем он увидел, что мальчик положил топор и взял толстую дубину. Белый Клык отскочил в сторону как раз во-время, чтобы избежать удара. Мальчик побежал за ним вдогонку, и так как Белый Клык плохо знал чужой поселок, то он забежал между двумя палатками и очутился в тупике между палатками и высоким земляным валом.

Убежать оттуда не было никакой возможности. Единственный выход был загорожен мальчиком. Подняв дубину, он приблизился к своему пойманному врагу. Белый Клык обозлнлся. Он обернился к мальчику, рыча и ощетинившись; его чувство справедливости было оскорблено. Он хорошо 'знал закон фуражировки: все остатки мяса принадлежали той собаке, которая их Находила. Он не в чем не провинился, не сделал ничего дурного, а между тем мальчишка хотел его побить. БЕлый Клык почти не сознавая, что делает, повалил мальчика в снег и искусал руку, державшую палку.

Но Белый Кииык ' знал, что он наруптл закон богов. Он йонзил зубы в священное тело одного из них, и мог за это ожидатв только самого страшного наказания. Он убе* жал к Серому Бобру и спрятался у его ног, гиогда мальчик, укушенный им, со всей своей семьей явился требовать отЫщения. Но онй ушли ни с Чем, тг их чувство мести осталось неудовлиетворенньш. Серый Бобер взял под заЩйту Бел&го К й ь т а и то же самое сделали МитъСах и Кйу-Куч. Белый КлЬпгь, прйгслушиваясь н словесной войне и® нйбзтюдая за гйевными двш&етяйиг, и и о н я л ъ, % 6 л его йоступок оправгды^ йаётся. Щ таким обрШм, ОИ узйал, Чта бывают боги и боги. Сущёствовиали его боги и чужие боги. И между нйми- была огромная разнйца. Огь свойх богов он должен был терпелйво сносйт и справедливость и несправедливОстъгно отъЧужйХъбогоВъекуНенужно было тер-

Дк. Лондоп.

петьнесправедливостн. Мстить за нее своимизубами было его право. И это такше было > законом богов.

В тот же день БелыЙ Клык узнал еще кое-что об этом законе. Мит-Сах, собирая сучья в лесу, встретил укушенного мальчика. С ним были другие мальчики. Произошла ссора, и все мальчики набросились на Мит-Саха. Ему приходилось плохо. Удары сыпались на него со всех сторон. Белый Клык сначала просто наблюдал. Это было дело богов, и его оно не касалось. Но затем он сообразил, что нападали на Мит-Саха, одного из его собственных богов; и то, что Белый Клык слелал, он сделал не благодаря побуждениям разума. Он напал на сражающихся под влиянием внезапного прилива ярости. Пять минут спустя по цоляне неслись убегающие мальчики, причем от многих из, них оставались на снегу кровавые следы, доказывавшие, что Белый Клык не поленился действовать зубами. Когда МитъСах рассказал в лагере обо всем сдучившемся, Серый Бобер приказал дать Белому Клыку мяса, и Белый Клык, сытый по горло, лежал, подремывая, у костра и сознарал, что закон был понят им правицьно.

Наряду с этими опытами, Белый Клык скоро понял закон собственности и обязанность защищать ее. От защиты тела бога до защиты егог имущества был всего щаг, и Белый Клык, сделал его. Собственность его бо.га нужно было аащищать против всего света, и, защищая ее, можно было даже кусать чужих богов. Правда, это не только было святотатством, но и было небезопасно, ибо боги были всемогущи, и собака не могла бороться против них. Но Белый Клык научился свирепо и безбоязненцо ветречать их нападения. Долг для него стал выше страха, и вороватые боги поняли» что имущество Серого Бобра лучше не трогать.

При этом Белый Кльш еще узнал, что вороватые боги обыкновенно очень трусливы и убегают при первой тревоге. Он также заметил, что Серый Бобер чрезвычайно быстро двлялся к нему на помощь, и сообразил, что вор убегал не потому, чтр боялся его, а потому, что боялся Серого Бобра. Белый Клык никогда не поднимал тревоги лаем. Он вообще никогда не лаял. Он обыкновенно прямо бросался на непрошенного гостя и вонзал в него клыки, если это было возможно. Благодаря своему мрачному и злобному характеру он стал превосходным сторожем имущества своего хозяина; и Серый Бобер всячески поощрял его в этом направлении, так что, в конце концов, Белый Клык стал даже свирепее и мрачнее прежнего.

Время шло, и узы, связывавшия человека и еобаку, становились все крепче и крепче. Это были те же узы, которые соединяли первого волка, пришедшого из Пустыни, с человеком.

И, как все остальные волки и дикие собаки, Белый Клык сам понял условия своего молчаливого соглашения с человеком. Условия эти были весъма простые: он отдавал свою свободу аа возможность иметь собственного живого бога, который давал ему пищу, тепло, покровительство и свое общение с ним. За это он стерег имуще* ство бога, защищал его тело, работал на него и повиновался ему.

ВсякиЙ бог требует исполнения известных*в обязанностей. Белый Клык служил своему богу из сознания долга и ив благоговейного преклонения перед ним, но не из любви кь нему. Он не анал, что такое любовь и никогда ее не испытывал. Кич он едва помнил, да » ктфму Же он витолне отдался богу, и если бы он даже и встретил Кич, то он не мог бы иокинут своего бога ради нее. Его преданноеть человеку была больше его любви к свободе, к'еемье и к своему роду.

Глава 6. Голод

Уже дриближалась весна, когда Серый Бобертг окончил овое ддинное нутеществие, Был анрель, и Белому Клыку исполнился год, когда он добрался до деревни, и Мит-Сах снял о нюго хомут. Хотя он еще далеко ие вполне раавилсА* но носле Лдп-Липа был самым •большииивь из годовалых собак. Огь своего волка-отца и от Кич он унаследовал силу и крупный рост, и уже почта сравнялся оо старьаш ообаками. Но его телу иедоставало еще пдотноисиии—• оно -биыдо худое и вытянутое. Его сила Оольше нервной, чем мускульной. ЛИерсть у

ниего был^ серая, волчиья, и по виду ояь €ыл нартоящим волком. От Кич ов не унаследовал иникаких наружцых знаковь хотя она и -оказала влияние на его умственяый склад.

Велый Клык бродил ло деревне, ушавая сь -чувсхвом удовлетворения различньшь богов, кеяорых он знал еще до путешествия. Тут аде били н собаки^—щенята, гвыцюсиик за это время аодобно ему, -и взрослые собаки, которые уже не казались ёму болыними и страшными, как когда-то. Теперь он боялся их гораздо меныне и разгуливал среди них с новым и приятным чувством непринужденности.

Был тут и старый, седой Басик, которому прежде стоило оскалить зубы, чтобы заставить Белого Клыка поспешно удирать. Благодаря ему Белый Клык когда-то узнал все свое ничтожество, и благодаря ему же он теперь узнал о происшедшей в нем огромной перемене. Басик слабел от старости, а Белый Клык мужал и набирался силы.

0 перемене своих ОтНошений с собачьим щром Белый Клык узнал при дележе свежеубитого лося. Он достал себе копыто и часть голени с порядочным куском мяса. Отойдя от дерущихся собак и спрятавшись за кустами, он стал пожирать лакомый кусок, как вдруг Басик набросился на него. Он мигом два раза хватил зубами Басика й отскочил. Басик был фадаченШсмелоетыо и быстрфтой этого нападения. Он стоял, бессмысленно глядя на Белого Клыка, а между ними лежапа кроваво-красная кость.

Басик был стар и уже знал, насколько сильнее стали те собаки, которые когда-то вполне находплись в его властй. Как это ни было горько, но поневоле приходилось примиряться с этим фактом. В ъ прежние времена Басйк с яростью набросился бы на Белого Клыка, но теперь его ослабевшие силы не позволялй ему сделать этого. Он только ощетйнился и стал злобно смотреть на Белого Клыка; но в Белом Клыке уже проснулся былой страх; он съежился и уже подумывал о том, как бы ему отступить...

Но тут Басик сДелал ошибку. Если бы он удовольствовался рычанием и бросанием злобных взглядов, то все было бы хорошо. Белый Клык наверное ушел бы и оставил бы ему мясо. Ио Басик поигоропился. Он вообразил, что победа уже за ним, и сделал шаг вперед к мясу. Когда он нагнулся и пойюхал его, Белый Клык слегка ощетинился, Басику надо было бы укрепить за собой поло жение, остановиться, подняв голову и сверкая глазами, и Белый КлЫк наверное убежал бы; но запах свежого мяса слишком раздразнил аппетит Басика, и он с жадностыо впился зубами в добычу.

Этого уже трудно было перенести; Белый Клык решйтельно не мог стоять и смотреть, как другая собака ест мясо, принадлежащее ему. По своему обыкновению он бросился на Басика без гиредупрегиедения. В следующий затем момент ухо того было разорвано в клочки, и сам он был* ошеломлен неожиданностью нагиадения. Но то, что случилось потом, было так же неоикиданно и так же печально. Басик был сбит с ног и укушен в горло, а, пока он старался подняться на ноги, Белый Клык два- ящы укусил сго в плечо. Все это произошло с необыкновенной быстротой. Басикь бросшхся, было, на Белого Клыка, но только яростно щелннул зубами в воздухе. В следуьощий момент нос его был прокушен, и он, цятясь назад, должен был уйти от мяса.

Вааимное положение противников сразу изменилось. Белый Клык стоял над костыо, ощетинившись и рростно рыча, а Басик находился на приличном расстоянии и готовился к отстуцлению> Он не решался драться с этим молодым молниеносным врагом, и снова горько почувствовал приближение старости. В ъ его пощитке сохранить свое достоинство было нечто вдолае геройское: повернуашиюь спиной к своему молодому врагу„ стоявшеаду н»д зкостью, он спокойно и важно удалился., как будто позади кего не было цичего страшного. И тоЛько тогда, когда Белый Клык не мог его видеть,; он ост^нррщся, чтобы вализдть свои раны.

Щ Бела^р Клыка эта поб^да оказала болыиое влияние—-о«ъ стал.самоиверен и ^орд. Он уш не.такиь окроино ходил мещду взрослымр собаками, и стал^ъ це так уступчив. Сам он вовсе не искал ссор, нет. Но он тррбовад к себе уважения. Он защщцал овое лраво спфкойно итти своей дорогой и -не устудать ее никакой юобаке. Он хотел, чтобы с НИИИ считались, вот и все; он не хотел, чтюбу его игнорировали, как какоготнибудь щенка. -ВДенй«н> обыкновениио, уступали дорогу взрослым собакам, и при первой угрозе отдавали им мясо. Но Белый Клык, мрачный, одинокий, еле глядевший по стороиам, страшный и свирепый на вид, был принят озадаченными собаками, как равный им. Они быстро научились оставлять его в покое и не приставать к лему ни с добрыми, ни с злыми намерениями, Если они не трогали его, то и он не трогал их, и такое отношение, после нескольких стычек, оказалось для всех наиболее удобным.

' Летом с Белым Клыком произошел странный случай. Когда он, по своему обыкновению, мрачно бежал по окрайне деревни, намереваясь познакомиться с новой палаткой, которая появилась в стойбище в то время, как он находился на охоте, он иеожиданно наскочил на Кич. Остановившись, он глядел на нееОн смутно помнил ее, но все же помнил* чего нельзя было сказать о ней. Она оскалила §убы и грозко зярычала н^ него, д, тоща.дамять его продснилась. Его забытое.детство и ©се те врспаминанид> которые соединялись с этлм рычаниемЪи, вдруг хлынули на него. Вед» до аиаг шщства с богами, Кич была для него центром всей вселенной. Прежние чувства охватили его, ц, рн радостно бросился (к аей; но она всирет щ его с обнаженными клыками и раскроила еииу щеку до.;кости« Он нцчего не ионял и отскочил^дищиещщй и оскорбленный,

Но Кич не была виновата. Волчицы никогда не помнят своих волчат,- которым минул уже год от роду; и она забыла Белого Клыка. Он был чужой, и ее новая семья давала ей право гнать всех, вторгающихся к ней без позволения.

Один из ее щенят подполз къБелому Клыку. Они наполовину были братьями, но не знали этого. Белый Клык с любопытством стал обнюхивать щенка. Но Кич подскочила и снова укусила его за морду. Он' отступил еще дальше. Все проснувшияся в нем воспоминания снова умерли. Он посмотрел на Кич, облизывавшую своего щенка и продолжавшую рычать на него. Она сразу потеряла для него всякое значение. Он уже не нуждался в гией.

Он все еще стоял в недоумении, когда Кич в третий раз бросилась на неГо, чтобы совершенно прогнать его, и Белый Клык уступил. Это была самка, и по закону самиХы не должны дратвся с самками. Он ничего не знал об этом законе, и это не был умственный вывод, сделанный из жизненного опыта; это был инстинкт, тот самый инстинкт, который заставлял его выть на луну и на звезды, и бояться смерти и всего неизвестного.

Проходили месяцы. Белый Клык становился сильнее и тяжелее, и хараКтер его развивался сообразно с заложенной в нем наследственностью и влиянием окружающёй обстановки.

Его наследственные черты былн похожи на глину, из которой можно вылепить что угодно* и окружающая обстановка оказала большое влияние на форму, которую получила эта глина. Если бы Белый Клык не подошел к костру человека, то Пустыня вылепила бы из него настоящого волка. Но боги окружили его другими условиями, и из него вышла собака, в которой было много волчьего. Но все же это была собака, а не волк.

Итак, под давлением окружающей обстановки, характер Белого Клыка становился все угрюмее, злее и необщительнее. Собаки все больше убеждались в том, что с ним лучше всего жить в мире, а Серый Бобер с каждым днем ценил его все больше.

Белый Клык, будучй образцом силы во всех отношениях, страдал, однако, от одной слабости: он не выносил смеха над собою. Человеческия насмешки были ему ненавистны. Люди могли смеяться между собой и над чем угодно, и ему это было все равно. Но как только смеяться |начинали над ним, он моментально приходил в ярость. Обыкновенно серъезный, мрачный й полный достоинства, он в такие минуты приходил в какое-то смешное нсистовство. Смех до такой степени бесил и волновал его, что он на много часов превращался в демона злобы. Горе было той собаке, которая попадалась ему в такие минутыи Он слишком хорошо знал закон, чтобы мстить Серому Бобру, тем более, что у Серого Бобра была дубина и божеский ум. Но у ообак этого не было; и поэтому Белый Клык срывал на них всю дикую злобу., которую поднимал в нем смех.

Когда ему пошел третий год, то индейдев, живщих по реке Маккэнзи, посетил великий голод. Летом рыба не уловилась, а зимой канадские лоси не пришли на свои обычные места. Американских лосей тоже было очень мало; кролики и зайцы цочти все исчезли, и хшцные животные погибали; лишенные своей обычной пищи и ослабленные иголодом, они пожирали друг друга, Выжили только самын сильные из них. Боги Белого Клыка существовали лишь охотой. Старые и слабые из них умеращ от голода. В деревне стоял плач женщин и детей, которые лишали себя пищи, чтобы оидавать. ее худым, истощенным охотник&м, фродившим по лесам в тщетных поисках цищи.

Боги лошли до такой крайносш, что ели кошу овоих -мокассин и рукавиц, а собакц съедазш свои хомуты, лямки и даже, кнуты. Собаки, кроме ТРГо, ели друг. друга, а боги ели собакь. Сначала съели самых слабых и негоднызсь, ж ссь бакд, оставшияся в живых» дшимали, чхо.ях ожидает та-же участь. Самыш смелые и умные из них покидали костры богокь.и убегали л лес, где, в конде концов, или погибадщ от го1лода дди съедались волнами,

В это ушасное время Белый Клык тоже ушел в лес. Он был лучше нриспособлен, чем другие собаки, к такой жизни, ибо в детстве получил соответствующее воспитание. Особенно хорошо умел он выслеживать мелкую дичь. Он целыми часами мог лежать иеподвйжно, следя за каждым движением осторожной белки, ожидая с огромвгым терпением, таким же огромным, как и его голод, того момента, когда белка отважится соскочить с дерева. Но и тогда Белый Клык не тороигился. Он вышидал удобного момента, чтобы нанести удар без промахй.

Несмотря на то, что он так искуссно ловил белок, он все же не мог наесться досыта, потому что их было очень мало. Поэтому ему приходилось искать еще более мелких живот* ных. Его голод по временам становился настолько нестерпимым, что он не гнушался выкапывать лесных мышей из их земляньтх норок и решался даже вступать в бой с лаской, такой же голодной, как он сам, но во много раз свирепее его.

Когда голод очень донимал его, он возвращался к кострам богов, но не подходил к ним близко. Он сновал по лесу, стараясь остаться незамеченным, и опустошал капканы в тех редких случаях, когда в них попадалась дичь. Он даже выкрал однажды кролика из капкана самого Серого Бобра в то время, как тот, еле волоча ноги от голода и спотыкаясь на каждом шагу, шел по лесу.

Однажды Белый Клык встретил молодого, истощенного от голода, волка. Если бы он сам не был голоден, то он, пожалуй, ушел бы в лес к своим диким братьям. Но так как он был голоден, то он напал на этого волка, убил его и съел.

Счастье, повидимому, благоприятствовало ему. Каждый раз, когда голод достигал крайних пределов, он неизменно находил, что убить. Ему везло еще в том отношении, что, когда он бывал очень слаб, он не встречал крупных хищников, которые могли бы убить его самого. Так, однажды* когда он поправил свои силы тем, что в два дня съел рысь, на него напала стая голодных волков. Началась упорная и жестокая погоня. Но так как он был сытее волков, то, в конце концов, убежал от них; и не только убежал, но, сделав большой крюк, очутился у них в тылу и убил одного из сврих отставших преследователей.

После этого он покинул эту местность и отправился в ту долину, где он родился. Здесь, в старой пещере, он встретился с Кич. По примеру прежних лет, она убе-жала от негостеприимного костра богов и возвратитилась в свое старое убежище, чтобы произвести на сдет детей, Из всего выводка у нее остался в живых только один щенок. Но и этому не было суждено жить долго. Молодая жизнь слишком слаба, чтобы выжить во время такой голодовки.

Кич оказала своему взрослому сыну далеко не родетвенный прием. Но Белому Клыку это было все равно. Он уже не нуждался в матери, и поэтому, подняв философски хвост, он побежал вверх по ручыо; вскоре он нашел пещеру той рыси, с которой он когда-то вместе с матерью боролся.; Здесь, в этой покинутой пещере, он остановился на делый день отдохнуть,

Ранним летом, когда голодовка приходила к концу, он встретил Лип-Липа, который также убежал в лес и кое-как существовал, Белый Клык наткнулся на него неожиданно, на углу высокого утеса. Оба, испугавшись, остановидись и подозрительно взглянули друг на друга.

Белый Клык был в великолепном состоянии. Его охота была удачна, и он всю последнюю неделю наедался досыта, а сегодня он даже объелся последней убитой им добычей. Как прежде ои ощетинивался и ворчал при виде Лип-Липа, так и теперь он чцсто автоматически ощетинился и зарычал, И он не стал. терять времени. В,се произошло необыкновенно быстро. Лип-Лип попробовал отступить назад, но Белый Клык сильно ударил его в плечо и сшиб его с ног, а затем пере- грыз ему горло. После этого он в течение нескольких минзгг с взъерошенной нгерстью любовался предсмертными судорогами врага; а, когда все было кончено, он спокой но продолжал бвой нуть вокруг утеса.

Однажды, вскоре после этого случан, он пришел к опушке леса1, откуда к реке Мак-кэнзи спускалась узкая поляна. Он бывал эдесь раньше, когда поляна была пуста. А теперь здесь раскинулась деревня. Он стал изъза деревьев наблюдать за происходившим. Вйд, звуки и запахи были знакомы ему. Это была старая деревня, гиереведенная на новое место. Но звуки и запахи не походили на те, от которых он когда-то убешал. Не было слышно ни стонов, ни плача. До его слуха донеслись бойее веселые двуки. А когда он услыхал серйитый толос женщины, то сразу понял, что так гнев может выражаться только при полном желудке. Кроме того, в воздухе пахло рыбой. Значит у них есть пища, и голод кончилсй. Он смело вышел из леса игнайравился прямо н палатке Серого Бобра. Того не было дома; * но Клу-Куч приветствовала его радостншш крйками и тотчас же угостила его Только что игойманной рыбой. Белый Клык съел рыбу, лет и стал дожидаться возвращения Сераиго Вобра.