Глава 4. Обучение

Понедельник. Девять тридцать утра. Я стою у входа в казино и жду – хорошо, что не курю, а то смолил бы уже давно. Просто нервы.

Рядом топчутся ещё человек пятнадцать – те, кто прошёл отбор. Лёха тут же, машет рукой:

– Андрюха! Иди сюда, чего в стороне стоишь?

Подхожу. Знакомимся с остальными – имена пролетают мимо, всё равно потом выучу. Девчонок больше, чем парней, раза в два. Все нарядные, напряжённые, глаза блестят.

– Как думаешь, чему учить будут? – спрашивает Лёха.

– Карты, рулетка. Что ещё в казино есть?

– Покер, говорят. И ещё какой-то блэк-джек.

– Это что?

– Хрен его знает. Узнаем.

В десять ровно открывается дверь. Выходит Стас – тот самый, из Москвы.

– Доброе утро, господа курсанты. Добро пожаловать в ад.

Смеётся. Мы – не очень.

– Шучу. Почти. Заходим, рассаживаемся. Начинаем новую жизнь.

 

Нас привели не в игровой зал, а в комнату поменьше – что-то вроде класса. Столы, стулья, доска на стене. Как в школе, только стулья мягкие и пахнет кофе, а не мелом.

Школа.

Смешно – я-то думал, что со школой покончено навсегда. А вот, опять за партой сижу.

Школу я, если честно, не любил. Не саму учёбу – учиться мне нравилось, особенно читать. Не любил систему, правила, всю эту муштру. И ещё – не любил, когда решают за тебя.

Помню, как это было. Четвёртый класс, точнее – переход в четвёртый. Конец третьего, май месяц, последние уроки перед каникулами. Нас всех, весь класс, вывели на стадион. Физрук – Пал Палыч, мужик с секундомером и свистком – построил вдоль беговой дорожки.

– Значит так, ребятки. Сейчас каждый пробежит тридцать метров. На время. Кто первый – молодец. Кто последний – тоже молодец, но медленный.

Мы посмеялись. Думали – обычная физра, ничего особенного.

Побежали по очереди. Я бежал где-то в середине. Рванул со старта, ноги длинные, сердце колотится – и финиш. Пал Палыч глянул на секундомер, кивнул, записал что-то в блокнот.

– Следующий забег бегут…

И всё. Разошлись по домам, забыли. Лето, каникулы, речка, велосипед, солдатики. Какой там забег, какие тридцать метров.

А первого сентября – линейка. Стоим по классам, как обычно. Я ищу глазами своих – Серёгу, Димона, Катьку, всех, с кем с садика ещё дружу. Вон они, машут. Сейчас речи закончатся, пойдём в класс, сядем как всегда…

– Внимание! – директриса в микрофон. – В этом году в нашей школе открывается спортивный класс. Сейчас я зачитаю список учеников, которые переводятся в четвёртый «Е».

Какой ещё четвёртый «Е»? У нас «А», «Б», «В», «Г», и «Д». Откуда «Е» взялся?

– Алексеев… Борисова… Громов…

Я слушаю вполуха. При чём тут я?

– …Ларионов…

Что?

– …Медведев… Орлова…

Стою как громом поражённый. Как это – Ларионов? Как это – спортивный класс? Меня никто не спрашивал!

Смотрю на своих. Серёга пожимает плечами – не понимает. Димон крутит пальцем у виска. Катька машет – мол, ты чего?

А я чуть не плачу. По-настоящему, как маленький. Губы трясутся, глаза щиплет. Это же мои друзья! Мы с садика вместе, с ясельной группы! Как я без них?

Потом, конечно, родителям объяснили. Тот забег на тридцать метров – это был отбор. Кто быстрее всех пробежал в забеге весной— того в спортивный класс. Перспективные, типа. Будущие чемпионы.

Я не хотел быть чемпионом. Я хотел быть с друзьями.

Первые недели в новом классе были адом. Чужие лица, чужие шутки, чужие компании. Все уже сдружились в своих классах, а тут – сборная солянка из «ашек», «бэшек» и «вэшек» и других классов. Спортсмены, блин.

Потом, конечно, привык. Подружился с новыми ребятами, втянулся в тренировки. Дзюдо как раз тогда началось – батя отвёл, чтобы я «не раскисал». И не раскис. Но обида осталась – где-то глубоко, в самом нутре. Обида на то, что решили за меня. Что не спросили.

С тех пор я не люблю, когда решают за меня.

 

– Меня зовут Виктор Семёнович, – сказал мужчина у доски. – Я буду вашим главным инструктором.

Лет пятьдесят, седой, подтянутый. Взгляд тяжёлый, как у нашего тренера по У-Шу. Такой не шутит, всегда говорит серьёзно.

– За следующие три недели вы либо станете крупье, либо уйдёте. Третьего не дано. Вопросы?

Тишина.

– Отлично. Начнём с теории.

И понеслось.

Первый день – история казино. Откуда взялось, как развивалось, почему именно так устроено. Оказывается, рулетку придумали французы в восемнадцатом веке, подглядели у тибетских монахов. Блэк-джек – американцы, хотя корни из Испании. Покер – вообще мутная история, то ли ковбои, то ли моряки на речных пароходах.

Интересно, но много. Голова пухнет.

Второй день – правила игр. Рулетка: тридцать семь чисел, от нуля до тридцати шести. Красное, чёрное, зеро. Ставки – на число, на цвет, на чёт-нечет, на дюжины, на колонки. Выплаты – тридцать к одному за число, один к одному за цвет.

Блэк-джек: цель – набрать двадцать одно или близко к тому, но не больше. Карты по номиналу, картинки – десять, туз – один или одиннадцать. Казино всегда играет по правилам: до шестнадцати берёт, на семнадцати останавливается.

Покер – это отдельная песня. Комбинации, торговля, блеф. Голова кругом.

– Вопросы?

– А когда за столы? – спрашивает кто-то из девчонок.

Виктор Семёнович усмехается:

– Торопыга. Сначала – руки.

– В смысле – руки?

– В прямом. Крупье – это не только голова. Это руки. Быстрые, точные, красивые. Пошли в зал.

 

Игровой зал. Те самые столы, что я видел на отборе. Только теперь мы не гости – мы ученики.

Стас раздаёт каждому по колоде карт.

– Значит так. Тасовка. Базовый навык. Без тасовки вы – никто. Смотрите вот это «шаффл».

Берёт колоду, и руки его начинают танцевать. Карты перелетают из ладони в ладонь, веером раскрываются, водопадом сыплются, снова собираются в стопку. Красиво – как фокус в цирке.

– Это высший пилотаж. Вам пока – база.

Показывает медленно: разделить колоду на две части, перемешать уголками, собрать. Просто? Как бы не так.

Беру свою колоду. Пальцы не слушаются. Карты разлетаются по столу, падают на пол. Рядом Лёха чертыхается – у него то же самое.

– Не расстраиваться, – говорит Стас. – Через неделю будете во сне тасовать.

Через неделю? Через час у меня пальцы в мозолях.

Но я упрямый. Это как в У-Шу: сначала не получается, потом – через боль – начинает получаться. Тело запоминает, мышцы привыкают. Главное – не сдаваться.

К концу первого дня у меня худо-бедно получалось тасовать, не рассыпая карты. Прогресс.

 

Дни слились в один бесконечный поток.

Утром – теория. Правила, правила, ещё раз правила. Виктор Семёнович гонял нас как школьников: вопросы с подвохом, задачки на выплаты, ситуации за столом.

– Игрок поставил пятьдесят рублей на красное. Выпало красное. Сколько ему выдать?

– Один к одному. Всего сто!

– Правильно. А если он поставил пятьдесят на число семнадцать, и выпало семнадцать?

– Пятьдесят на тридцать пять… тысяча семьсот пятьдесят. Плюс его ставка – тысяча восемьсот!

– Верно. А если он поставил на сплит – два соседних числа?

И так далее, и так далее.

После обеда – практика. Тасовка, раздача, работа с фишками. Фишки – это отдельная история. Они должны стоять стопками по двадцать штук, и крупье должен уметь на глаз или руками определить, двадцать там или нет. Отрезать от стопки нужное количество одним движением. Подвинуть стопку клиенту, не рассыпав. И чипование – это вообще верх работы пальцами.

– Фишка – это деньги, – вбивал нам Виктор Семёнович. – Уронил фишку – уронил деньги. В казино это недопустимо.

Я тренировался до одури. Вечером приходил домой – и продолжал. Мать смотрела, как я перекладываю карты на кухонном столе, накрытом тканью и качала головой:

– Андрюша, ты в карты, что ли, играть начал?

– Не играть, мам. Работать.

– Какая это работа – карты тасовать?

– Хорошая работа, мам. Честное слово.

Она не верила. Я и сам не до конца верил. Но продолжал.

 

К концу первой недели отсеялось трое.

Один парень – просто не пришёл в среду. Без объяснений, без звонка. Виктор Семёнович пожал плечами: «Бывает. Не каждому дано».

Две девчонки – не справились с математикой. Путали выплаты, терялись в цифрах. Их отчислили мягко, но твёрдо: «Вы старались, но это не ваше».

Осталось нас четырнадцать.

Вторая неделя – рулетка.

Вот тут началось самое интересное. Если карты – это руки и голова, то рулетка – это ещё и шоу. Крупье у рулетки – артист. Он запускает шарик, объявляет ставки, красивым жестом показывает выигрышное число, ставит долю, в виде металлического ферзя. Всё должно быть плавно, элегантно, как танец.

Меня поставили к столу первый раз – и я почувствовал себя слоном в посудной лавке.

– Раскручиваем барабан против часовой, – показывает Стас. – Шарик – по часовой. Вот так.

Шарик вылетает из его пальцев, как живой. Крутится, стрекочет, постепенно замедляется, падает в лунку.

– Двадцать два, чёрное, чётное.

Красиво.

Моя очередь. Беру шарик – маленький, белый, слоновая кость. Раскручиваю барабан. Пытаюсь запустить шарик…

Он улетает за стол и катится по полу.

Хохот. Я краснею как помидор.

– Ничего, – Стас подбирает шарик. – Все через это проходят. Ещё раз.

Ещё раз. И ещё. И ещё.

К концу дня я научился хотя бы попадать шариком в ложбинку трека колеса. Уже победа.

 

Вечером, после занятий, сидим с Лёхой в курилке. Он дымит «Бондом», я просто дышу свежим воздухом.

– Как тебе? – спрашивает.

– Жёстко. Но интересно.

– Угу. Я вчера во сне фишки считал. Проснулся – руки сами по одеялу стопки строят.

Смеёмся.

– Слушай, – говорит Лёха, – а ты чего из столовой ушёл? Ну, в смысле – почему сюда пошёл?

Я думаю. Как объяснить?

– Скучно было. Одно и то же каждый день. А тут…

– А тут – другое?

– Другое. Живое. Понимаешь?

Он кивает:

– Понимаю. Я тоже поэтому. В политехе – тоска зелёная. Формулы, чертежи, курсовые. А тут – люди, азарт, движуха.

– Ты институт бросишь?

– Не знаю ещё. Посмотрим, как пойдёт.

Мы молчим. Над головой – декабрьское небо, чёрное, со звёздами. Редко их видно в городе, а тут – вон, мерцают.

– Лёх, а ты откуда вообще?

– С Косой Горы. Район такой, на окраине.

– Знаю. А родители?

– Мать – на заводе. Отец… – он затягивается глубже. – Отец свалил, когда мне пять было. Не знаю, где он.

– Понятно. Извини.

– Да чего извиняться. Жизнь такая.

Жизнь такая. Каждый пришёл сюда со своей историей. Каждый хочет что-то изменить.

 

Прошло полтора месяца – экзамены.

Виктор Семёнович объявил в понедельник:

– В пятницу – финальный тест. Кто сдаёт – получает допуск к работе. Кто не сдаёт – до свидания.

Три дня мы не спали нормально. Зубрили правила, тренировали руки, гоняли друг друга по вопросам. Я просыпался в пять утра и тасовал карты до завтрака. Ложился в полночь – и тасовал перед сном.

Мать уже не спрашивала. Просто вздыхала и подкладывала мне бутерброды.

Пятница. Экзамен.

Нас по одному вызывали в зал. Там – комиссия: Виктор Семёнович, Стас, Людмила Сергеевна и ещё какой-то мужик в дорогом костюме. Хозяин, наверное. Или один из хозяев.

Моя очередь.

Захожу. Сердце колотится, но я спокоен. Как перед спаррингом: страх есть, но он под контролем.

– Ларионов Андрей, – читает Виктор Семёнович. – Начнём с карт.

Сажусь за стол. Колода передо мной.

– Тасовка, три вида. Потом раздача на шесть боксов на скорость и правильность.

Берусь за карты. Пальцы помнят. Тасую – обычная, раффл, фаро. Раздаю – быстро, точно, карты ложатся как надо.

Виктор Семёнович кивает.

– Блэк-джек. Ситуация: у игрока туз и шестёрка. Он просит карту. Ты даёшь восьмёрку. Его действия?

– У него мягкие семнадцать или семь, – отвечаю. – После восьмёрки – либо двадцать три, перебор, если считать туз за одиннадцать. Либо пятнадцать, если туз за единицу.

– И что он делает?

– Скорее всего, ещё берёт. Пятнадцать – мало.

– Правильно. Рулетка.

Встаю, перехожу к столу с рулеткой. Барабан ждёт.

– Запуск. Три раза подряд.

Раскручиваю. Шарик – по часовой. Стрекочет, падает.

– Тридцать два, красное, чётное.

Ещё раз.

– Пятнадцать, чёрное, нечётное.

Ещё раз.

– Зеро.

Виктор Семёнович переглядывается с мужиком в костюме. Тот еле заметно кивает.

– Хорошо, Ларионов. Последний вопрос. Представь: игрок проигрывает крупную сумму. Он расстроен, может быть, пьян. Начинает обвинять тебя в жульничестве. Кричит, угрожает. Твои действия?

Я думаю. Это не про математику. Это про жизнь.

– Сохраняю спокойствие, – говорю. – Не спорю, не оправдываюсь. Вызываю пит-босса или администратора. Если ситуация выходит из-под контроля – охрану. Моя задача – не вступать в конфликт.

– А если он попытается тебя ударить?

Я вспоминаю спарринги. Тренера. «Лучший бой – тот, которого не было».

– Уклоняюсь. Отхожу. Физический контакт – только в крайнем случае, для самозащиты. И сразу – охрана.

Виктор Семёнович смотрит на меня долго. Потом – улыбается. Первый раз за все время.

– Свободен, Ларионов. Результаты – через час.

 

Через час мы стояли в том же зале, где почти два месяца назад начиналось обучение.

Из пятидесяти осталось двадцать три. Кто не сдали – ушли с опущенными головами. Одна девчонка плакала. Мне было её жалко, но что поделаешь. Не каждому дано.

Виктор Семёнович вышел с листом бумаги.

– Поздравляю. Вы все – теперь крупье казино «Ниневия-Гранд». С понедельника – первые смены. Стажировка под присмотром старших. Косячите – вылетаете. Не косячите – работаете. Всё просто.

Он оглядел нас – усталых, счастливых, ошалевших.

– И ещё одно. Вы теперь – семья. Нравится вам это или нет. Казино – это закрытый мир. Здесь свои правила, свои законы, свои секреты. Что происходит внутри – остаётся внутри. Ясно?

– Ясно! – хором.

– Тогда – по домам. Отсыпайтесь. С понедельника начинается настоящая работа.

Мы высыпали на улицу – декабрь, вечер, снег валит хлопьями. Кто-то кричит, кто-то обнимается. Лёха хлопает меня по спине:

– Сделали, Андрюха! Сделали!

Я стою, смотрю на снег, и не могу поверить.

Два месяца назад я был кассиром в столовой. Считал копейки за завтраки и обеды.

А теперь – крупье. Настоящий крупье в настоящем казино. Пока стажер, правда. Пока.

Жизнь – игра.

И я только что выиграл первую раздачу. Не ту раздачу, что в столовой, а в казино!