Часть Пятая

Я охотно представил бы здесь читателю весь ряд истин, выведенных мною из двух найденных главных, но, принимая во внимание, что для этого мне пришлось бы коснуться многих вопросов, составляющих предмет спора между учеными людьми, и я с этими господами ссориться не желаю, то нахожу удобнейшим воздержаться от подробного изложения. Скажу об этих истинах только вообще, предоставив умным людям рассудить самим — следует или не следует знакомить публику с означенными истинами подробно. При новых моих розысканиях я твердо следовал тому же принципу, которым руководствовался для доказательства существования Бога и души, то есть не признавал того за истину, что не представлялось мне яснее и определеннее самых геометрических доказательств. И, при всей трудности следовать этому принципу, смею сказать, что мне удалось в короткое время разрешить все труднейшие вопросы философии. В особенности я успел заметить некоторые законы, столь твердо установленные Богом в природе и столь ясно сознаваемые нашими душами, что после самого строгого обсуждения этих законов, мы убеждаемся в точном исполнении их во всем существующем и совершающемся в мире. Потом, рассматривая последствия замеченных мною законов, я открыл, как мне кажется, многие истины, более полезные и важные, чем те, которые мне были прежде известны или которые я надеялся прежде познать.

Принимая, однако же, во внимание, что я изложил уже важнейшие из моих открытий в особом сочинении, которое по некоторым причинам не могу теперь напечатать, я не нахожу лучшего способа к сообщению моих выводов, как посредством краткого объяснения вышеупомянутого моего сочинения. В этом произведении я старался изложить все свои соображения о естественных свойствах материальных предметов. Но подобно тому как живописец, который, не имея возможности изобразить на поле картины все стороны твердого тела, изображает одну главную его сторону, которую и освещает, оттеняя остальные стороны и как бы скрадывая их за освещенною стороною, так точно и я, опасаясь того, что не сумею высказать всего мною исследованного, предпринял сначала изложить, во всей полноте только мои соображения о свете. Потом, по поводу этой материи, я нашел возможным сказать кое-что и о солнце и о неподвижных звездах (так как от них происходит весь наш свет), о видимом небе (так как оно передает нам свет), о планетах, кометах и земле (так как они отражают свет), особо о телах на земле по отношению к их цвету, прозрачности или способности давать от себя свет, и, наконец, о человеке, как о существе, видящем свет. Но, чтобы оттенить немного все эти предметы и получить право говорить об них свободно, не прибегая ни к утверждению, ни к отрицанию мнений, принятых учеными, я придумал оставить этот существующий мир на жертву ученым спорам; сам же вознамерился заняться только миром новым, миром, для образования которого Бог создал бы теперь в воображаемом пространстве достаточное количество материи, произвел бы из этой материи самый поэтический хаос, вращая беспорядочно вещественные частицы, и потом предоставил бы природе действовать самой по тем законам, которые...

Он ей дал. Имея в виду это создание моего воображения, я начал с того, что описал предполагаемую материю, и с такою ясностью, что, как мне кажется, одни суждения о Боге и душе могут быть яснее этого описания, тем более, что в моей материи я отвергнул все те свойства или формы, которые подают повод к ученым спорам и вообще все то, что не познается нами настолько легко, что нельзя было даже притвориться непонимающим. Далее, я изложил законы природы, доказывая сомнительные между ними, исключительно на основании одной идеи о совершенствах Божиих, в особенности стараясь показать, что если бы Бог создал несколько миров, то не могло бы быть ни одного между ними, в котором не действовали бы общие законы. После этого, я показал, каким образом большая часть хаотической материи должна была, по законам природы, образовать из себя нечто подобное нашему небу, и, в то же время, некоторая часть материи должна была образовать землю с планетами и кометами, а другая часть материи образовала солнце и неподвижные звезды. Здесь излагая подробно о свете, я указал свойства света, находящегося в солнце и неподвижных звездах, а также разъяснил, каким образом свет пробегает в одно мгновение неизмеримое пространство неба и каким образом он отражается на земле от планет и комет. К этому я присоединил некоторые объяснения о составе, положении, движении и различных свойствах небесного пространства и звезд, достигая во всем этом изложении, как мне кажется, той идеи, что нет ничего такого в мире существующем, чтобы не должно было или не могло явиться в мире мною описанном.

Затем, переходя к особенному рассмотрению земного шара, я предположил, что Бог не дал свойства тяжести материи, его составляющей, указал, как все части земли должны были тяготеть к центру шара и как, вследствие нахождения на поверхности земли воды и воздуха, а также расположения неба и звезд, и в особенности луны, должны были произойти приливы и отливы вод, совершенно подобные тем, которые замечаются в наших морях, вместе с течением воды и воздуха от востока к западу, подобными замечаемым нами между тропиками. Я показал, каким образом горы, моря, источники и реки могли естественно появиться на земле, как металлы появились в рудниках, растения на полях и вообще как образовались на земле тела, называемые смешанными или сложными. Между прочим, принимая во внимание, что исключая звезд, мне известен в мире один только производитель света — огонь, я обратил особенное внимание на ясное изложение всех свойств огня, его источников, его питания и появления его иногда с одним теплом без света, а иногда с одним светом без тепла. Я указал на изменение посредством огня цвета тел и других их свойств, на плавление огнем одних тел и на придание твердости другим, на превращение почти что всех тел посредством огня в пепел и дым и, наконец, указал, как, одною силою своего действия, огонь превращает золу в стекло и, находя это последнее превращение одним из замечательнейших явлений в природе, описал его с особенною подробностью.

Я не хотел, однако же, из всего описанного мною вывести такое заключение, что мир сотворен именно в предположенном мною порядке, так как находилось более вероятным в том, что Бог с самого начала создал мир таковым, каков он есть теперь. Но верно то, согласно и с мнением всех богословов, что Бог тем же самым действием поддерживает существование мира, которым и сотворил его, откуда можно прийти к такому убеждению, не унижая притом нисколько чуда сотворения мира, что это единство действий Божиих состоит именно в предоставлении природе самой, по установленным от Бога законам, образовать мир из первоначальной формы хаоса, и постепенно довести до того положения, в каком мы его ныне видим. Для нас более понятна природа материальных предметов, когда мы предполагаем постепенное их образование, чем когда представляем их себе вполне сформированными.

От описания неодушевленных предметов и растений я перешел к описанию животных вообще и человека в особенности. Но так как я не имел о человеке достаточных познаний, чтобы говорить о нем с тою же уверенностью, с какою говорил об остальном, то есть доказывая все явления причинами их и указывая, от каких начал и в какой форме природа должна производить явления, то счел за удобнейшее предположить, что Бог создал тело человека совершенно подобным нашим телам как во внешнем, так и во внутреннем отношении, не влагая, однако же, в это тело другой материи, кроме принятой мною, и не давая человеку ничего похожего на разумную душу, или на душу растительную, или чувствительную; Бог вложил только в это тело, по моему предположению, один из тех огней без света, о которых я выше говорил и которые я нахожу одного свойства с огнем, воспламеняющим сырое сено, или с огнем, возбуждающим брожение в молодом вине. Затем, рассматривая внутренние отправления, которые должны были возникнуть в теле человека от означенного огня, я нашел все те явления, которые замечаются в нашем теле и происходят без участия нашей мысли, а следовательно и души, этой особой части нашего существа, исключительно назначенной для мышления. Отправления эти я нашел, притом, одного свойства с отправлениями у животных неразумных, в чем и заключается наше сходство с животными, но в тех же явлениях я не находил ничего зависящего от нашей мысли и принадлежащего нам исключительно как людям, пока не предположил, что Бог создал разумную душу и соединил ее особым образом, мною описанным, с телом человека.

Чтобы иметь понятие о том, каким образом я изложил в моем сочинении означенные вопросы, представлю здесь, для примера, мое объяснение кровообращения, того отправления в телах животных, которое можно назвать самым основным и общим. Замечу, однако же, предварительно, что лицам, незнакомым с анатомией, следует, прежде чем читать нижеследующее, взять и рассмотреть разрезанное сердце какого-нибудь большого животного, дышащего легкими. В разрезанном сердце читатель пусть обратит внимание на две камеры или пустоты, которые в нем находятся: а) на камеру с правой стороны, в которой примыкают две очень широкие трубки, именно: полая вена, главный приемник крови, играющий роль подобную стволу в дереве, тогда как все другие вены суть ее ветви, и вена артериальная, неудачно так названная, потому что на самом деле это есть артерия, выходящая из сердца и разветвляющаяся на множество ветвей, проникающих со всех сторон в легкие, и б) на камеру с левой стороны, к которой также примыкают две трубки, столь же, если еще не более, широкие, именно: артерия венозная, также неудачно названная, потому что на самом деле она есть вена, идущая от легких, где разделена на многие ветви, переплетенные с ветвями вены артериальной и с ветвями прохода, называемого свистком, назначенным для прохода воздуха к легким, и большая артерия, которая, выходя из сердца, распространяет свои ветви по всему телу. После этого, я желал бы, чтобы читатель обратил особенное внимание на одиннадцать маленьких клапанов, которые как двери закрывают четыре отверстия, находящиеся в двух камерах, именно: три клапана при входе полой вены, расположенные таким образом, что препятствовать вступлению крови в правую камеру сердца они не могут, но решительно преграждают для крови выход из сердца; три клапана при входе в сердце вены артериальной, которые расположены в обратном порядке, то есть дают крови выходить из правой камеры в легкие, но не выпускают крови из легких; два клапана при входе венозной артерии, открывающие путь для крови от легких в левую камеру сердца и не допускающие обратного движения, и, наконец, три клапана при входе большой артерии, допускающие только выход крови из сердца. Число клапанов объясняется очень просто фигурою отверстий, ими закрываемых: так, отверстие артерии венозной овально, почему с удобством закрывается двумя клапанами, тогда как прочие отверстия круглы и требуют по три клапана. Кроме того, надобно обратить внимание на то, что большая артерия и вена артериальная имеют стенки более плотные и твердые, чем артерия венозная и полая вена, и что эти две последние, расширяясь перед входом в сердце, образуют два кошелька, именуемые ушками сердца и составленные из того же мяса, как и сердце. Наконец, надобно заметить, что ни в какой части тела нет такого жара, как в сердце, и что этот жар достаточно силен для того, чтобы быстро разжижить и расширить каждую каплю крови, которая войдет в камеру сердца, подобно тому, как это делается со всякою жидкостью, падающей по капле в сильно нагретый сосуд.

По рассмотрении всего вышеписанного, движение сердца объясняется очень просто следующими соображениями: когда камеры сердца пусты, то кровь притекает в правую камеру из полой вены, а в левую — из артерии венозной, потому что эти две трубки всегда наполнены кровью и их отверстия в сердце не могут быть тогда закрыты. Но как скоро в каждую из камер вошло по капле крови, то эти капли, очень крупные, соответственно обширности трубок и изобилию в них крови, тотчас же расширяются и разрежаются, подвергаясь действию жара, а потом, расширяя самое сердце, закрывают клапаны, посредством которых вошли в сердце, и препятствуют вступлению в него новой крови. Продолжая свое расширение, две капли крови открывают клапаны других двух отверстий в сердце, которыми и выходят вон, наполняя в то же мгновение все ветви вены артериальной и большой артерии, после чего сердце и обе артерии тотчас же опадают, так как кровь, войдя в артерии, охлаждается, и артериальные отверстия закрываются. Тогда вновь вступают две капли крови чрез венозные отверстия, вновь расширяют сердце и производят в нем прежнее движение, при чем, надобно заметить, кровь проходит также и чрез два кошелька называемые ушками сердца, производя в них движение противоположное движению самого сердца, то есть ушки опадают, когда сердце расширяется и наоборот. Ко всему этому прибавлю для тех, которые, не понимая силы математических доказательств и не имея навыка отличать истинные причины от правдоподобных, могли бы отвергнуть мои объяснения без обсуждения их, что движение мною объясненное настолько же неизбежно зависит от расположения органов видимых — не вооруженным глазом в сердце, от теплоты в сердце, чувствительной при осязании, и от свойства крови, исследуемого опытом, насколько движение часов зависит от силы, расположения и фигуры часовых колес и гирь.

Однако здесь еще является такой вопрос: каким образом кровь в венах не истощается, и от чего... артерии не переполняются кровью, так как вся кровь, переходящая через сердце, поступает в артерии? Чтобы отвечать на это, мне приходится только повторить сказанное по этому предмету одним английским врачом, которому принадлежит слава первого объяснения вопроса, именно: что на оконечностях артерий имеется множество мельчайших отверстий, посредством которых кровь, получаемая из сердца, переходит из артерий в мелкие разветвления вен и возвращается опять в сердце. Вследствие этого движение крови выходит ничем иным, как постоянным кругообращением. Английский врач доказывает свою систему очень хорошо опытом, делаемым постоянно хирургами, когда при пускании из вен у человека истечения крови при кровопускании делают на руке больного перевязь не слишком крепкую и повыше того места, где рассечена жила, и которые знают при этом, что кровь пойдет слабее, если перевязать руку ниже рассечения, или если перевязать руку хотя и выше рассечения, но крепко. Понятно, почему это все так: перевязка, умеренно стянутая, может воспрепятствовать возвращению крови, находящейся в руке, через вены к сердцу, но не препятствует притоку крови путем артерий, так как артерии находятся под венами и по плотности своих полостей труднее сжимаются перевязкой, чем вены; вместе с тем и кровь больше стремится к проходу в руку артериями, чем к возвращению в сердце через вены. Но как, при всем этом, кровь все-таки идет в отверстие, которое делается хирургами в одной из вен, то необходимо предположить, что ниже перевязки, именно в оконечностях руки, существуют сообщения между артериями и венами, которыми кровь и переходит из артерий в вены. Английский врач доказывает также очень хорошо свою систему кровообращения, указывая на мелкие клапаны, которые расположены во многих местах внутри вен и посредством которых преграждается для крови путь от середины тела к оконечностям, но открывается свободное движение от оконечностей к сердцу; он указывает еще на тот опыт, что вся кровь, находящаяся в теле, может быть в короткое время выпущена, если перерезать одну только артерию, и выпущена даже и в том случае, если артерия будет крепко перевязана близ самого сердца и перерезана между сердцем и перевязкой, то есть когда нельзя будет предполагать, что кровь идет из какого-нибудь другого места, кроме артерии.

Много есть явлений, указывающих на объясненную мною причину движения крови как на действительную: так, если обратить внимание на то, что различие, замечаемое между кровью, выходящею из артерий, может происходить только от разрежения и как бы дистиллирования крови во время перехода через сердце, от чего и кровь оказывается горячее и живее тотчас по выходе из сердца, то есть при вступлении своем в артерии, чем перед тем, как ей вступить в сердце, то есть когда она проходит вены. Надобно заметить при этом, что различие между артериальною и венозною кровью значительно близ сердца, а не в частях тела, отдаленных от первого. Самая твердость полостей, из которых составлены вена артериальная и большая артерия, показывает, что кровь в них является с большею силою, чем в венах. Кроме того, нет другой цели для большого развития левой пустоты сердца вместе с большою артериею, сравнительно с правою пустотою и артериальною веною, как доставление большего простора для крови, выходящей из венозной артерии, требующей большего простора, потому что, по прибывании только в легких до выхода своего из сердца, эта кровь расширяется с большею силою и легкостью, чем кровь из полой вены. Чтобы могли угадывать врачи, щупая пульс, если бы они не знали, что от изменения в составе крови зависит большее или меньшее, скорейшее или медленнейшее разрежение крови теплотою сердца. Если же задать себе затем вопрос, каким образом теплота сердца сообщается всем членам, то окажется, что это выполняется только посредством крови, согревающейся в сердце и разносящей тепло по всему телу. Так, когда мы лишим какую-нибудь часть тела крови, то вместе с тем лишим ее и теплоты и будь сердце также горячо, как раскаленное железо, оно не могло бы согревать руки и ноги, не посылая беспрерывно к оконечностям новой крови.

Из этих выводов мы познаем также, что истинное назначение дыхания есть сообщение легким достаточного количества свежего воздуха, для того чтобы кровь, выходящая из правой камеры сердца и там разредившаяся до парообразного состояния, могла бы в легких опять сгуститься; иначе, поступая в левую камеру сердца, кровь не была бы способна питать огонь этой камеры. Заключение наше подтверждается тем, что у животных, не имеющих легких, в сердце есть всего одна камера, а также у младенцев, лишенных возможности дышать во время нахождения их в чреве матери, существует отверстие, которым из полой вены кровь проходит в левую камеру сердца, а также проход, которым кровь протекает из артериальной вены в большую артерию, минуя легкие. Каким образом, наконец, производится бы пищеварение в желудке, если бы сердце не сообщало желудку теплоты путем артерий и, вместе с тем, не сообщало бы ему некоторых из жидких частей крови, помогающих растворению пищи, поступившей в желудок? Трудно ли угадать при этом действие, отделяющее сок пищи от крови, если обратить внимание на то, что кровь дистиллируется, проходя через сердце больше ста или двухсот раз ежедневно? Есть ли надобность искать в чем-либо другом причины питания и образования различных жидкостей в нашем теле, кроме той силы, с которою кровь, разрежаясь, двигается от сердца к оконечностям артерий, и местами оставляет свои части, задерживаемые разными препятствиями, выталкивая в то же время из занятых мест другие жидкости, имеющиеся в теле?

Различное положение, размеры и фигуры отверстий, которыми проходит кровь, производят при этом то, что одни части крови достигают скорее известных членов тела, чем другие, и вообще представляется явление, подобное получаемому от сортировальных машин, в которых зерна различной величины отделяются одни от других, проходя через доски, просверленные дырочками разных размеров. Но что есть наиболее замечательного во всей описанной внутренней деятельности, так это образование животных духов, которые подобны тончайшему воздуху или еще более — пламени самому чистому и живому, и которые, выходя в большом изобилии из сердца в мозг, проходят из этого последнего через нервы в мускулы и дают движение всем членам. Объяснить образование этих духов из частей крови, наиболее подвижных и тонких, и, следовательно, наиболее способных образовать газы, можно только посредством восхождения именно таких частей крови преимущественно в мозг. Но для этого необходимо обратить внимание на особенную прямизну артерий, идущих от сердца к мозгу, и на тот закон механики, который есть вместе с тем закон для всей природы, что когда несколько предметов двигаются в одно место путем недостаточно просторным для всех, то они так как двигаются частицы крови к мозгу из левой камеры сердца, то удобоподвижнейшие частицы отталкивают частицы менее подвижные и достигают цели одни.

Все это я в подробности изложил в сочинении, которое имел намерение напечатать.

Далее, я перешел к устройству нервов и мускулов, дающему возможность животным глазам производить в движение члены, как это замечают в недавно отрубленных головах, имеющих движение и грызущих землю, хотя они бывают уже неодушевлены. Я указал на те изменения в мозгу, от которых происходят бодрствование, сон и сны, а также — каким образом свет, звуки, запахи, вкус, тепло и все другие качества материальных предметов могут порождать, при посредстве чувств, различные понятия в мозгу, и каким образом голод, жажда и другие внутренние страсти также вносят свои идеи в мозг. Я объяснил, что должно считать здравым смыслом, принимающим все первоначальные идеи, что должно признавать за память, сохраняющую эти идеи и за фантазию, могущую изменять идеи и создавать новые, или, распределяя животные газы по мускулам, приводить в движение члены тела разнообразнейшим образом, как по поводу внешних впечатлений, так и по поводу внутренних движений в теле, настолько, насколько члены наши могут двигаться независимо от нашей воли. Все эти объяснения не должны удивлять того, кто, сравнив автоматы, делаемые механиками из ограниченного числа материалов и тем не менее выполняющих много движений, с животными, устроенными так многосложно из костей, мускулов, нервов, артерий, вен и других частей, будет смотреть на последних, а также и на тело человека, как на машины, превосходящие по совершенству своему всякую человеческую изобретательность. Но это потому, что они созданы Богом. Здесь я остановился особенно на таком соображении, что если бы нашлись машины, снабженные органами и внешним видом обезьян или других животных неразумных, то мы никак не могли бы отличить машины от настоящих животных.

Напротив того, если бы явились автоматы, подобные людям по устройству тела и действиям, чего нельзя считать невозможным, то у нас всегда было бы два верных способа для различения одних от других. Первый из этих способов: открытие в автомате недостатка в даре слова или в способности какими-нибудь знаками передавать свои мысли другим. Можно еще вообразить себе столь искусно сделанного автомата, который бы произносил слова, даже произносил бы их по поводу каких-нибудь внешних на него действий, как например: спрашивая его, чего он от чего хочет, когда к нему прикоснулись, или бы кричал, что ему больно, и тому подобное, но нельзя представить себе автомата, способного соединять слова так разнообразно, чтобы отвечать на всякие вопросы, как это могут делать и глупейшие люди. Второй способ для различения состоит в сравнении действий автомата и человека: как бы хорошо даже лучше человека, и как бы разнообразно ни действовал автомат, всегда найдутся действия вовсе не имеющиеся у автомата, которые и покажут, что движения его происходят без сознания и вследствие одного расположения его органов. Тогда как у нас разум служит нам всеобщим двигателем во всех случаях жизни, для автомата необходимо особое возбуждающее к действию устройство органов для каждой случайности, откуда очевидно, что в одной машине невозможно совместить столько действующих органов, чтобы их достало на все случайности жизни. Указанными двумя способами можно найти также различие между людьми и животными. В самом деле, нельзя не обратить особенного внимания на то обстоятельство, что нет столь глупых и бессмысленных людей, не исключая и сумасшедших, которые не были бы в состоянии связать свои слова в речь для передачи своих мыслей другим, тогда как, напротив того, нет животного столь совершенного или способного, который мог бы это сделать.

Происходит подобное никак не от недостатка в органах, потому что мы видим сорок и попугаев, способных произносить слова также, как и мы, и тем не менее неспособных говорить также, как мы, то есть выказывать, что они понимают то, что говорят. Напротив того, люди, рожденные глухо-немыми и потому лишенные настолько же или больше, чем животные, способности говорить, обыкновенно придумывают различные знаки, посредством которых сообщают свои мысли другим людям, живущим с ними и имеющим время изучить их особый язык. И это доказывает не только то, что у животных меньше разума, чем у человека, но то, что у животных вовсе нет разума, потому что из предыдущего видно, как мало нужно разума для того, чтобы уметь говорить. Замечая неравенство способностей между животными одного рода, также как и между людьми, мы не можем, однако, ожидать, что какая-нибудь обезьяна или попугай, совершеннейшие в своем роде, сравняются в способности говорить с глупейшим или вовсе с помешанным ребенком, что происходит от совершенно другой природы души животных в сравнении с нашею. При этом не должно смешивать слов с естественными телодвижениями, выражающими страсти, которые могут делать животные и машины, не должно также предполагать, по примеру древних, что животные говорят, но мы не понимаем только их языка. Предположение древних не справедливо, потому что животные, имея многие органы подобные нашим, могли бы также сообщить свои мысли нам, как и подобным себе. Достойно внимания еще то обстоятельство, что хотя есть много животных, показывающих в некоторых действиях больше искусства, чем люди, но в то же время эти животные вовсе лишены искусства в остальных действиях, так что их особые способности не доказывают присутствия в них ума. Имей животные ум, больше нашего, они лучше бы нас делали все, но они ума вовсе не имеют и ими действует просто природа сообразно с устройством их органов, подобно тому как часы, составленные из одних колес и пружин, с большею точностью измеряют время, чем мы можем измерить его со всем нашим разумом.

После всего этого я описал разумную душу и показал, что она отнюдь не может своим источником силы материи, подобно другим вещам, о которых я говорил, но что она именно была особо сотворена. Затем указал, как недостаточно того, чтобы душа помещалась в теле, подобно кормчему в корабле, как бы для управления членами тела, но необходимо, чтобы она была связана с телом теснейшим образом, получила бы, сверх того, чувства и желания подобные нашим, и таким образом составила бы настоящего человека. Впрочем, в этой части моего сочинения, я распространился несколько на счет души, как об одном из важнейших вопросов, принимая во внимание, после заблуждения тех, которые отрицают бытие Божие (заблуждение, достаточно, полагаю, мною опровергнутое), нет заблуждения более совращающего слабые умы с пути истины, как ложное присвоение животным души, подобной нашей, и убеждение, вследствие того, в отсутствии для нас, точно так как для мух или муравьев, каких либо надежд или опасений по окончании этой жизни. Напротив того, когда нам известно различие между теми и другими душами, тогда нам вполне доказательства того, что душа имеет состав совершенно независимый от тела, почему и неподвержена смерти как тело, и затем, при неизвестности других причин, кроме смерти, могущих уничтожить душу, мы естественно должны прийти к заключению о бессмертии души.