Часть Третья

Надобно согласиться с тем, что, начиная перестройку дома, в котором живешь, не довольно того, чтобы разрушить старое здание, собрать материалы для постройки и строителей, или самому упражняться в строительном искусстве, или составить даже план постройки, но необходимо еще позаботиться и о временном помещении, в котором можно было бы с удобством прожить до окончания работы. Точно так, чтобы избежать нерешимости в своих поступках в течение всего того времени, пока разум не позволит мне быть решительным в своих суждениях, и желая также пользоваться возможным счастьем во все время моих трудов, я составил для себя временные правила нравственности в трех или четырех законах, которые охотно сообщу читателям.

Первым моим нравственным законом я обязывал себя следовать законам и обычаям родной страны, а также той религии, которой милосердием Божиим я был научен с младенчества. Во всем прочем решился следовать мнениям самым умеренным, то есть наиболее удаленным от всех крайностей и наиболее распространенным между разумнейшими людьми, с которыми мне придется жить. Понятно, что для меня, признававшего уже за ничто собственные свои мнения, как подлежащие генеральному пересмотру, ничего лучшего нельзя было выдумать, как следовать мнениям разумнейших людей. При том, если между персами или китайцами может быть имеются столь же разумные люди, как и у нас, мне показалось полезнейшим руководиться мнениями только тех разумных людей, с которыми мне придется жить. При этом, чтобы узнать настоящие мнения окружающих меня, я решился больше обращать внимание на то, что эти люди делают, чем на то, что они говорят. Подобный способ мною был принят не потому только, что, вследствие развращения наших нравов, мало находится охотников высказывать откровенно свои убеждения, но еще и потому, что многие сами не знают своих убеждений, так как мышление, которое производит в нас убеждение в чем-либо, отлично от того мышления, которое указывает нам на существование в нас известного убеждения, и оба мышления часто не бывают вместе. Из многих одинаково распространенных мнений выбирал я всегда самые умеренные, во-первых, потому, что они самые удобные на практике и, вероятно, лучшие, тогда как крайности обыкновенно бывают дурны, во-вторых, для того, чтобы менее сбиваться с истинного пути, в случае ошибки в выборе мнения. К числу крайностей я по особому соображению причислял все обязательства, которыми люди ограничивают в каком-нибудь отношении свою свободу. И такой взгляд на обязательства составился у меня не от того, чтобы я восставал против законов, которые в видах обеспечения общества от непостоянства слабохарактерных людей допускают заключение обязательных условий и договоров в делах полезных вообще, или по торговле, или вообще в случаях безразличных, но потому, что не видел ничего постоянного на сем свете. В особенности для самого себя, притом намерении, которое я имел — свободным мышлением усовершенствовать мои суждения, — считал бы большой ошибкою, несогласно с здравым смыслом, обязательное признание чего-либо хорошим, признание неотменимое и в том случае, когда бы предмет потерял хорошие свои качества, или я перестал бы считать его хорошим.

Вторым нравственным законом я требовал от себя возможно большей твердости в характере и решительности в действиях, с не меньшим постоянством в следовании самым сомнительным мнениям, как и самым верным, если первые были уже один раз мною приняты. В этом правиле, я подражал путешественникам, заблудившимся в лесу, которым не следует бродить, переменяя часто направление, или останавливаться на одном месте, но должно идти, не уклоняясь, как можно прямее в одну какую-либо сторону. Хотя направление было бы избрано путешественником и случайно, но при этой методе, если он и не достигнет того места, куда шел, то, по крайней мере, выберется на край леса, где ему будет во всяком случае лучше, чем в середине леса. Точно также случайности жизни часто не дают нам никакой отсрочки на обдумывание наших действий, и тогда вернейшее правило: когда мы не можем отличить действительной истины от недействительных, то должны следовать мнениям вероятнейшим; когда же и правдоподобнейшего отличить не можем, то непременно остановиться на каких бы то ни было мнениях, и потом уже считать их за несомнительные, именно по отношению только к практике и в силу той причины, которая побудила нас избрать их. Это правило тотчас же избавило меня от всех раскаяний и угрызений совести, так часто мучивших слабохарактерных людей, способных изменять образ своих действий вместе с изменением своих понятий о хорошем и дурном.

По третьему моему нравственному закону, я должен был переменять свои желания, а не добиваться изменения порядка существующего во вселенной, и вообще должен был привыкать к той мысли, что вполне состоящими в нашей власти мы можем признавать одни наши желания, относительно же всего, находящегося вне нашей полной власти, мы можем только делать известные усилия, которые, как скоро не привели к успеху, то принуждают нас предпринятое дело признавать за невозможное. Мне казалось, что этого одного правила было довольно для удержания меня от желаний неудобоисполнимых и чтобы сделать меня всегда довольным. Если наша воля будет устремлять нас только на предметы, которые здравый смысл представляет нам вполне доступными, и за предметы доступные мы не будем считать всего вне нас находящегося, то мы настолько же живо будем огорчаться, например, от невольной потери благ, принадлежащих нам по рождению, как и от того, что не обладаем Китаем или Мексикой. Мы будем, как говорится, обращать необходимость в добродетель, и не пожелаем здоровья, когда будем больны, свободы — когда будем сидеть в тюрьме, точно также как не пожелаем тела крепкого как алмаз, или крыльев как у птиц. Но, признаюсь, необходимо продолжительное упражнение, для того чтобы усвоить себе такой взгляд на дела мира сего. Я полагаю, что именно в привычке относиться подобным образом ко всяким благам заключалась тайна тех древних философов, которые сумели не подчиняться ударам судьбы, и, среди страданий и нищеты, соперничали в благополучии со своими богами. Эти люди, имея постоянно в виду ограниченность человеческих сил, вполне убеждались в том, что ничто не было в их власти, кроме собственных идей, а потому ни к чему и не привязывались на свете, кроме идей. Наоборот, своим владением, то есть размышлением, эти философы пользовались так неограниченно и широко, что имели некоторое основание считать себя и богаче, и могущественнее, и свободнее, и счастливее всех тех людей, которые, не следуя подобному же учению, не могут иметь всего того, чего желают, как бы при этом ни были благоприятствуемы природою и фортуною.

Наконец, для дополнения принятых мною нравственных законов, я решился сделать разбор всех существующих у людей занятий, чтобы избрать для себя лучшее между ними. Не осуждая занятий других людей, собственно для себя, я нашел всего лучше продолжать то занятие, которое начал, то есть решился употреблять свое время на усовершенствование разума и на отыскание истины, следуя найденной методе. И столько имел я душевных наслаждений с тех пор, как стал следовать своей методе, что даже не предполагал возможными иметь в этой жизни наслаждений больше высоких и чистых, потому что, открывая помощью своей системы каждый день новые истины, казавшиеся мне немаловажными и не принадлежащими к числу общеизвестных, я ни чем более не мог интересоваться. Самыми вышеизложенными тремя нравственными законами я удовлетворился только потому, что надеялся на свою систему и имел в виду отыскать истину собственным размышлением. Так, я никак бы не согласился довольствоваться пока чужими мнениями, зная, что Бог каждому дал известную способность различать ложное от истинного, если бы не имел в виду, в свое время, сам исследовать истину и если бы не надеялся, при первом же удобном случае, что таковый имеется. Наконец, я не в силах был бы ограничивать мои желания и довольствоваться тем, что имею, если бы не предполагал, следуя своей системе, что приобрету все познания, мне теперь доступные. Соединяю познания с благами жизни потому, что воля наша привлекает нас к чему-либо, или отталкивает нас от чего-либо, только вследствие признания с нашей стороны предмета хорошим или дурным, от чего происходит, что хорошее обсуждение предмета обусловливает возможную правильность наших действий. Но отсюда ясно, что мы тогда только можем быть довольны, когда уверены в приобретении всех душевных достоинств, вместе с зависящими от них возможными для нас благами.

Уверившись в достоинстве моих нравственных законов и отделив их особо, вместе с истинами религии, всегда поставлявшимися мною во главе всех моих убеждений, я рассудил, что могу предпринять уничтожение остальных моих убеждений, а как исполнить это находил более возможным, обращаясь среди людей, чем сидя в той комнате, в которой я обо всем выше изложенном рассуждал, то пустился опять странствовать по свету еще прежде окончания зимы. И в течение целых девяти годов я только и делал, что переезжал из одного места в другое, стараясь, во всех комедиях жизни, которые при мне разыгрывались, быть зрителем, а не действующим лицом. При этом, я не забывал предварительно исследовать все встречающиеся вопросы с их сомнительной стороны, помощью чего и успел вырвать из своего ума все заблуждения, которые закрались в него в течение времени. Искореняя свои заблуждения, я не подражал скептикам, сомневающимся для того только, чтобы сомневаться, и старающимся оставаться в нерешимости; напротив того, я усиливался единственно разбросать слабый грунт и песок под моими ногами и добраться до настоящей твердой почвы для своего фундамента.

Успех моих этих усилий зависел именно от того, что опровергал я ложное или сомнительное не слабыми, а ясными и твердыми соображениями, вследствие чего не встречал вопроса настолько сомнительного, чтобы не прийти к какому-нибудь положительному заключению, хотя бы и к такому, что в известном вопросе нет ничего определенного. И, подобно тому, как при разрушении старого дома сохраняют материалы его для нового здания, так и я, уничтожая в себе все убеждения, которые признавал неосновательными, делал много наблюдений и опытов, послуживших мне впоследствии к приобретению убеждений более верных. Кроме того, я продолжал упражняться в принятой мною методе, как тем, что постоянно направлял мои размышления по правилам этого метода, так и тем, что по временам упражнялся в математике или даже в других науках, именно в тех, которые мне удавалось сделать подобными математике. Достигал я последнего относительно многих наук, как увидит читатель ниже, выкидывая из числа научных познаний все неверные и нематематические начала. Таким образом, проводя мою жизнь по-видимому так же, как и те люди, которым нечего больше делать на свете, как только жить в свое удовольствие безобидно для других, проводя время в позволительных удовольствиях и избегая как порока, так и скуки, я успевал тем не менее в достижении своей цели и больше подвигался вперед в изыскании истины, как если бы занимался постоянно чтением, или жил бы в сообществе ученых людей.

Однако девять лет прошло прежде, чем я остановился на чем-нибудь по тем затруднительным вопросам, о которых постоянно спорят ученые, и даже не начинал отыскивать основания для иного, более верного мировоззрения, чем общепринятое. Видя, как многие превосходящие умы предпринимали еще недавно такой же подвиг, как мне казалось, безуспешно, я пускался в трудности дела и, вероятно, теперь бы еще не принимался за него, если бы не узнал, что некоторые мои знакомые преждевременно распустили слух о полном моем успехе в розысканиях. Не могу сказать, на чем основывали эти знакомые свои предположения; и если я речами моими сколько-нибудь содействовал распространению слуха, то это никак не тем, чтобы хвастаться каким-нибудь найденным учением, а разве тем, что с большою откровенностью, чем принято между людьми учеными, сознавался в том, чего не знаю, или тем, что опровергал мнения, признаваемые многими за несомненные. Но, как человек довольно совестливый для того, чтобы допускать других до понятия обо мне, не соответствующего действительности, я счел необходимым употребить все мои силы для того, чтобы сделаться достойным репутации, которую мне, против моего желания, составили. Это намерение, ровно восемь лет тому назад, побудило меня удалиться от всех моих знакомых и переехать сюда, в страну, в которой продолжительная война завела такой порядок, что армии в ней находящиеся служат только к обеспечению мира, и где, в массе великого деятельного народа, более занятого своими собственными делами, чем способного вмешиваться в чужие, я могу жить столь же уединенно, как бы в любой пустыне, не лишаясь, вместе с тем, и удобств жизни, свойственных населенным местам.