Часть Вторая

Я находился в то время в Германии, по случаю войны, которая и теперь еще там не кончилась. Возвращаясь с коронации Императора к армии, я был задержан началом зимы в одной местности, где, не находя никаких развлечений и не отвлекаясь, притом, особенными заботами или желаниями, оставался по целым дням один, в теплой комнате, с полным досугом для рассуждений с самим собою. Первым мыслью, которая пришла мне в голову в это время, была та, что часто в созданиях многосложных и выполненных многими мастерами менее достоинства, чем в тех, над произведением которых трудился всего один человек. Так мы видим здания, проектированные одним архитектором, обыкновенно красивее и лучше устроены, чем те строения, которые несколько людей трудились пополнить старыми стенами, воздвигавшимися в свое время совсем с иными целями. Мы видим, например, что древние поселения, обратившиеся в течение времени из местечек в большие города, обыкновенно бывают хуже устроены, чем города, воздвигнутые по равнине по плану инженера, хотя, сравнивая здания первых городов с зданиями последних, в отдельности, можно найти не менее строительного искусства в древних городах, как и в новых. Тем не менее, если обратить внимание на безобразное смешение больших и малых строений, а также на кривизну улиц старых городов, то подумаешь, что только случай, а не воля разумных людей, управлял их постройкою. Если затем вспомнить, что в городах всегда имелись чиновники, наблюдавшие за благоустройством, то надобно согласиться и с тем, что трудно добиться чего-нибудь близкого к совершенству, работая только на основании чужих трудов и произведений.

Таким образом, я пришел к мысли, что те народы, которые вышли из полудикого состояния и цивилизовались только постепенно, составляя для себя законы по мере необходимости, не могут быть настолько образованы, как народы, с самого первого начала своего принявшие учреждения какого-нибудь удачного законодателя, хотя совершенно верно, что учреждения истинной религии, как данные самим Богом, несравненно выше всех других учреждений. Но, обращаясь к делам чисто человеческим, я думаю, что если Спарта процветала когда-то, то не потому, чтобы каждое из ее узаконений было хорошо, так как многие из этих узаконений были нелепы и даже безнравственны или потому, что спартанские законы, были придуманы одним законодателем, все цели их были одной цели. Таким образом, я думал, что книжные науки, по крайней мере те, которых основания только правдоподобны и которые не имеют настоящих доказательств, сложившись постепенно из учений нескольких лиц, не так близки к истине, как те безыскусственные рассуждения, которые здравомыслящий человек производит относительно предметов, ему представляющихся. Я думал также, что вследствие естественной постепенности в нашем развитии, заставляющей нас быть прежде детьми, а потом уже людьми, и отдающей нас в течение долгого времени под управление наших инстинктов и наставников, части не связанных между собою от самых требовательных и не всегда нам доступающих лучшее, нам невозможно иметь столь же верные и ясные суждения, как если бы мы с самого нашего рождения пользовались вполне рассудком и ничем бы кроме его не руководились.

Справедливо, что нам не приходится видеть, чтобы разрушали дома в целом городе единственно для перестройки его на другой образец и для украшения городских улиц, но мы часто видим, как многие хозяева разоряют свои дома для перестройки их, часто принуждаемые к этому ветхостью зданий и непрочностью фундаментов. Точно также я и был убежден, что немыслимо для частного человека преобразование целого государства от самых его оснований, т. е. обновление государства посредством предварительного его разрушения; немыслимо также преобразование всей системы наук или порядка преподавания наук, принятого в училищах, но я полагал, что ничего лучшего не могу придумать как выкинуть один раз из своей головы все принятые мною до того времени на веру учения, с тем, чтобы заменить их потом лучшими, или пожалуй принять опять те же учения, но добившись предварительно полного их понимания. Я был твердо уверен, что этим способом гораздо лучше найду для себя правила, чем если бы я строго руководствовался только принципами, внушенными мне с детства и принятыми мною без рассуждения. Хотя и при исполнении такого моего намерения, я предугадывал различные затруднения, но трудности эти считал устранимыми и без сравнения меньшими против трудностей, которые встречаются при малейших преобразованиях в общественных делах. Общества, эти огромные тела, слишком трудно поднимаются — один раз низвергнуты, или с трудом удерживаются от падения, когда уже пошатнулись, а падение таких громад должно быть жестоко. При том, если общества имеют недостатки, то одно разнообразие в последних указывает уже на то, что в них обществ без недостатков, и тем не менее практика успевает смягчать зло и даже не заметно исправляет и устраняет его, что теоретическими соображениями никогда не успели бы достигнуть. Наконец, существование плохих общественных учреждений сноснее, чем перемены в этих учреждениях, точно так, как удобнее подвигаться битою от частого проезда дорогою, хотя не прямо и извивающеюся между горами, чем пробиваться напрямик через скалы и пропасти.

Вот почему я нисколько не сочувствую тем беспокойным людям, которые, не бывши призываемы ни званием своим, ни богатством к участию в общественных делах, готовы каждую минуту, по крайней мере в теории, совершать реформы, так что если бы я заметил в собственном своем сочинении малейший признак подобного увлечения, то никак бы не позволил себе напечатать такую вещь.

Мои реформаторские стремления никогда не простирались дальше собственных суждений и дальше перестроек на почве, мне вполне принадлежащей, и я потому только представляю читателям этот очерк, что самому автору он понравился, при чем не имею ни малейшего притязания на признание моих суждений образцами, которым должно следовать. Люди, которым Бог даровал больше талантов, чем мне, составят, может быть, теории поважнее моей, но я больше опасаюсь того, что уже моя теория окажется для многих слишком смелою. Одна решимость отказаться от всех убеждений, принятых на веру, есть нечто такое, чему не каждый должен подражать, так как почти что все умы на свете двух только родов, и ни для одного из них нет выгоды следовать моему примеру. К первому роду умов принадлежат те, которые, вследствие слишком высокого о себе мнения, не могут удержаться от поспешных суждений и не могут терпеливо проводить свои суждения в логической связи, вследствие чего, если позволяют себе один раз усомниться в принятых принципах и удалиться от общепринятого пути, то никогда уже не попадут на настоящую дорогу и будут заблуждаться всю свою жизнь. К другому роду умов принадлежат умы людей недвусмысленных, достаточно скромных для того, чтобы признавать превосходство над собою других людей, более способных различать истинное от ложного, но для таких скромников лучше следовать чужим мнениям, чем составлять свои собственные.

Что касается самого меня, то я непременно оказался бы в числе последних умов, если бы получил воспитание от одного только наставника и если бы я не знал о том разногласии в мнениях, которое существовало всегда на свете среди самых ученых людей. Еще школьником я узнал, что нельзя придумать такой странности или нелепости, которая не оказалась бы высказанною прежде каким-нибудь философом, а потом, путешествуя, я убедился в том, что многие, имеющие мнения вовсе несогласные с нашими, не делаются чрез то варварами или дикарями, и не меньше, если не больше нашего, работают своим умом. Я соображал, как один и тот же человек, с тою же головою, воспитанный среди французов или немцев, должен бы измениться, если бы он вырос среди китайцев или людоедов, и как странно, что, по мнению моды, тот наряд, который десять лет тому назад нравился нам и до истечения десяти лет может быть опять будет нравиться, кажется нам теперь смешным. Из всего этого вывел, что большинство наших убеждений возникает не из какого-нибудь верного знания, а только из обычая и примеров, но что мнение большинства для научных истин, которые отыскиваются не легко, есть ничего не стоящее доказательство, так как скорее можно ожидать открытия истины одним человеком, чем целым народом. Отсюда я уже пришел к убеждению о невозможности следовать безусловно чьим-либо мнениям, и необходимости отыскивать самому для себя верный путь.

Но, как человеку, которому приходится идти одному в потьмах, я намерен решился подвигаться как можно медленнее и соблюдать во всем такую осторожность, чтобы наверное избежать падений, хотя бы чрез то и подвигался вперед очень мало. Я предположил даже тогда только отказаться от мнений, принятых мною на веру без обсуждения, когда уже составлю план для предпринимаемого труда и отыщу истинную методу для познания всех предметов, доступных моему уму.

В юношеском моем возрасте я занимался немного, между прочими частями философии, логикой, а из математики — геометрическим анализом и алгеброй, тремя искусствами или науками, которые должны были принести мне большую пользу в моем предприятии. Но, рассматривая эти искусства, я обратил, во-первых, внимание на то, что логика, с ее силлогизмами и прочими правилами, служит больше к разъяснению другим того, что сам разъясняющий уже знает, или даже, как искусство Луллия, оно больше помогает говорить о том, чего не знаешь, чем изучение того, что еще не известно. Логика, без сомнения, содержит в себе множество совершенно верных и полезных правил, но, вместе с тем, в этой науке столько есть и бесполезного или даже вредного, что так же трудно отделить в ней хорошее от дурного, как трудно извлечь статую Дианы или Минервы из куска необработанного мрамора. Что касается до геометрического анализа древних и нашей алгебры, то, кроме того, что обе эти науки слишком отвлеченны и мало приложимы к практическим соображениям, первая из них настолько связана рассматриванием фигур, что не может развивать воображение, не утомляя воображения, а вторая наука так подчинена некоторым условным правилам и теории знаков, что представляет смутное и темное искусство, больше затрудняющее ум, чем развивающее его.

Обратив внимание на все это, я подумал об отыскании такой методы, которая, заключая в себе выгоды всех указанных трех наук, не имела бы их недостатков. Подобно тому, как множество законов часто благоприятствует развитию пороков в обществе, и то государство бывает лучше устроено, в котором законов мало, но исполняются они строго, так точно и я решился предпочесть всему множеству правил, составляющих логику, четыре нижеследующие правила, притом условии, что буду соблюдать их постоянно.

Первое правило: не признавать ничего за истину, не убедившись в том самым очевидным образом; то есть, надобно избегать поспешности в суждениях и предубеждений, не допуская в суждениях никаких понятий, кроме сознанных нами так ясно и отчетливо, что не оставалось бы ни малейшего повода к сомнению.

Второе правило: разделять каждый встречающийся затруднительный вопрос, для решения его, на столько частей, насколько это возможно и удобно.

Третье правило: начинать обсуждение каждого вопроса в восходящем порядке, то есть с простейших и легчайших понятий, восходя потом к самым сложным, при чем необходимо предполагать связный порядок и там, где понятия сами собою не представляются в такой связи между собою, как предыдущие и последующие.

Последнее правило: во всем делать столь подробные исчисления и обозрения настолько пространные, чтобы не оставалось никаких опасений относительно пропуска чего-либо.

Мне казалось, по поводу этих длинных рядов суждений, простых и легких, которые употребляются геометрами для доказательства самых трудных теорем, что во всех вопросах, доступных человеческому пониманию, суждения могут связываться таким же образом. Мне казалось, что нет понятий столь отдаленных, до которых нельзя было бы достигнуть, настолько скрытых, чтобы нельзя было их разъяснить, если только в ряды посредствующих суждений принимаются исключительно суждения вполне верные, и порядок логической последовательности в зависимости между понятиями всегда строго соблюдается. Затрудняться относительно того, с каких истин начинать изыскания, мне не пришлось; во-первых, потому, что я уже знал, что удобно начинать с простейших, а, во-вторых, обративши внимание на то, что из всех изыскателей истины в науках одним математикам удалось найти кое-какие доказательства, то есть основания верные и очевидные для науки, я не мог сомневаться в том, что изыскания мои должны начинаться именно с математических истин. При этом, я очень хорошо понимал, что математические истины не принесут мне иной пользы, как дадут только навык моему уму довольствоваться истинными и не довольствоваться ложными доказательствами. Для такого начала я не смел, однако же, намереваться изучать все эти отдельные науки, которые причисляются к математике, так как, несмотря на разнообразие предметов, обнимаемых математическими изысканиями, математика занимается одними отношениями и пропорциями, существующими в предметах. Поэтому, я и нашел нужным рассматривать одни пропорции вообще, предполагая, притом, существование математических отношений только там, где удобно их изучать, но, вместе с тем, отнюдь не ограничивая приложения пропорций одним родом предметов, чтобы не лишать себя возможности прилагать математические основания ко всем тем вопросам, в которых это только доступно.

Потом, обративши внимание на то, что для познания математических отношений мне придется или рассматривать каждое из отношений в отдельности, хотя бы для одного удержания в памяти, или придется рассматривать по нескольку отношений вместе, то нашел самым удобным, в первом случае представлять их линиями, не находя ничего проще и ничего доступнее этого для понимания и воображения; для изучения же и удержания в памяти нескольких математических отношений вместе — я избрал численные выражения, по возможности самые краткие. Таким образом, я надеялся взять лучшее из метода как геометрического, так и алгебраического, пополняя один метод другим.

Действительно, результатом найденных мною немногих правил была, смею сказать, такая легкость в разрешении всех вопросов геометрии и алгебры, что в два или три месяца занятия этими науками, при постоянном восхождении от простейшего и общего к сложному и частному и при обращении каждой найденной истины в основание для дальнейших разысканий, я не только разрешил задачи, казавшиеся мне прежде очень трудными, но даже подумал, наконец, что могу определить и в неизвестных мне теоремах, какими путем и до какой степени их возможно решить. Читатель не сочтет меня тщеславным по поводу этого заявления, если обратит внимание на то, что в каждом вопросе может быть одна только истина, и что тот, кто нашел эту истину, знает настолько по вопросу, насколько вообще можно об нем знать. Так, например, ребенок, знающий арифметику и сделавший правильно сложение, может быть уверен, что нашел относительно полученной им суммы все доступное уму человеческому, потому что арифметическая метода, научающая истинному порядку в исчислении всех условий задачи, придает правилам арифметики совершенно законченную завершенность.

Найденная мною метода более всего меня удовлетворяла в том отношении, что я всякий вопрос мог обнимать своим разумом, если несовершенно, то, по крайней мере, настолько, что для меня доступно. Кроме того, я узнал, следуя своей методе, что мой ум постепенно привыкал к большей точности и ясному пониманию предметов, а так как я не приспособлял свою методу исключительно к какому-нибудь одному роду вопросов, то мог еще надеяться на приложение ее, не менее полезное, к другим наукам, кроме алгебры. Не должно, однако же, выводить из последнего заключения, чтобы я имел в виду тотчас же прилагать мою методу ко всем наукам без различия, какая только могли мне встретиться, так как подобная поспешность была бы противна по духу, требуемому самою моею методою. Я признал только необходимым начать с отыскания верных принципов в философии, а в этой последней науке я не находил еще верных оснований. Сверх того, принимая во внимание, что отыскание принципов философии есть самое важное дело, при исполнении которого надобно особенно опасаться поспешности в суждениях и предрассудков, то я пришел к убеждению, что отыскание принципов философии могло быть мною предпринято не прежде, как по достижении возраста более зрелого, чем тогдашний мой двадцатитрехлетний. Требовалось много времени на приготовление самого себя: как для искоренения из своего ума ложных мнений, прежде в него закравшихся, так и для накопления большого количества опытов, которые дали бы материал для дальнейших моих суждений, и, наконец, для укоренения найденной мною методы, чтобы сделаться все более способным следовать ей.

Таким образом, я намеревался употребить последующие годы как для собрания массы наблюдений — будущего материала моих рассуждений, так, наконец, и для упражнения себя в найденной методе, необходимого в видах приобретения известного умственного навыка.