Часть Четвертая

Не знаю, должен ли я передавать читателям размышления, которым предавался в вышеупомянутой стране, потому что эти размышления были такого метафизического свойства и так необыкновенны, что не каждого могут заинтересовать. Но я вынужден некоторым образом излагать эти размышления для поставления другим возможности оценить твердость моих начал. Я давно заметил, что в вопросах, касающихся обычая, иногда необходимо следовать мнениям очевидно сомнительным, как бы самым верным, как я это выше изложил; предпринимая же отыскание исключительно истины, я полагал, что надобно было поступать совсем наоборот — признавать все подвергаемое малейшему сомнению за совершенно ложное, и потом смотреть, что, за откинутием сомнительного, останется в нашем понимании верного. Таким образом, принимая во внимание, что наши чувства нас нередко обманывают, я предположил, что все познание предметов, получаемое нами через внешние чувства, есть ложное. Точно также, сообразив, что встречаются люди, ошибающиеся в простейших правилах геометрии и увлекающиеся паралогизмами, а также и то, что я сам никак не меньше других подвержен ошибкам, решился отвергнуть, как ложные, все те мои основания, которые признавал прежде за доказательства. Наконец, вспомнив, что те же соображения, которые бывают у нас во время бодрствования, являются и во сне, при каком состоянии нашем все соображения признаются ложными, я предположил, что все идеи, когда-либо входившие в мой ум, настолько же верны, как и сонные мечтания. Но после этих предположений я тотчас заметил, что, отбрасывая все суждения, как ложные, по необходимости должен признать то, что я-то сам, думающий так, что-нибудь да есть, и вследствие того признать истину: я мыслю, следовательно я существую. Этот вывод, как могущий устоять против всех возражений скептиков, я счел возможным, не колеблясь, принять за первое основание той философской системы, которую отыскивал.

Далее, рассматривая со вниманием свое собственное существо, я заметил, что могу вообразить себя без тела и не находящимся ни в каком определенном месте или месте, но того, что меня вовсе нет, вообразить себе не могу. Существование мое подтверждается тем самым, что я могу отвергать истину других вещей, тогда как если бы я перестал мыслить, то и при совершенно справедливости всего прежде мною передуманного, я не имел бы никаких оснований признавать себя существовавшим когда-либо. Из всего этого я вывел, что составляю существо, которого исключительное назначение есть мыслить, которое для своего бытия не нуждается в пространстве и не зависит ни от какого вещества; одним словом, что это я, то есть душа, делающая меня тем, что я есть, совершенно отлична от тела, познается легче тела, и если бы тела вовсе не было, то все-таки оставалась бы тем, что есть.

После этого, я стал обсуждать вопрос о том: что вообще нужно для совершенной определенности и верности философского суждения. Так как я нашел одно суждение верное и определенное, то считал необходимым узнать и то, в чем именно состоит верность этого суждения? Заметивши относительно суждения: я мыслю, следовательно существую, что мое убеждение в верности его возникает исключительно из ясной идеи о том, что кто мыслит, тот непременно существует, я пришел к общему выводу: все идеи, доставляемые нам совершенно ясно и отчетливо, суть истинные, и затруднение в отыскании истинных идей состоит только в отделении ясно понимаемых идей от всех прочих.

Затем, размышляя о своей способности сомневаться, я вывел из этого понятие о несовершенстве моего существа, так как ясно, что знание представляет больше совершенства, чем сомнение. Потому я решился отыскивать источник моих идей о чем-то более совершенном, чем мое существо, и нашел его именно в каком-нибудь существе, более меня совершенном. Что касается до идей моих о множестве вне меня находящихся предметов и явлений, как-то: о небе, о земле, о воде, о тепле и о тысячах других, то я не затруднялся относительно их источника, потому что, не видя в этих предметах и явлениях ничего дающего им превосходства надо мною, я мог думать, что если они истинны, то состояли в зависимости от моего существа, как обладающего некоторым совершенством, если же ложны, то поступили в мое сознание вследствие своего небытия, то есть представились мною только вследствие недостатков, имеющихся в моем существе. Но такое объяснение не приложимо к идее о существе более совершенном, чем мое, так как получить эту идею от небытия, то есть чтобы от небытия произошло какое-нибудь бытие — предположение немыслимое, а как не менее противно здравому смыслу и то, чтобы более совершенное зависело или происходило от менее совершенного, то я заключил, что идею свою о совершенстве не мог получить и от самого себя. В заключение всего я пришел к убеждению, что идею эту могло вложить в меня только существо действительно совершеннейшее, чем я, или даже обладающее всеми совершенствами, доступными моему пониманию; то есть, выражаясь короче, существо, которое было бы Богом.

К этим суждениям прибавлю: из того, что я знаю некоторые совершенства, которыми сам не обладаю, следует заключить, что не один я существую на свете, а существует и другое существо, от которого я завишу и от которого получил все, чем обладаю. Если бы я был один и не зависел от другого существа, получивши всю принадлежащую мне часть совершенства от самого себя, то я получил бы потому самому от самого же себя и все остальное совершенство, чего мне недостает, то есть сделался бы сам собою бесконечным, вечным, неизменным, всеведущим, всемогущим и со всеми совершенствами, которые возможно только открыть в Боге. Далее, чтобы достигнуть возможного познания совершенств Божиих, мне следовало, на основании вышеположенного, рассмотреть только, по моему усмотрению, составляют ли совершенством или недостатком обладание этими идеями, а затем я мог быть уверен, что все идеи с признаками несовершенства не принадлежат Богу, а все прочие принадлежат Ему. Так, например, я мог быть уверен, что у Бога нет ни сомнений, ни непостоянства, ни печали, ни всего подобного, принимая во внимание, что я сам очень желал бы не иметь способности ко всему этому. Кроме указанных идей, я имел понятия о многих предметах вещественных и обладающих чувством и должен был признать их находящимися в моем мышлении, хотя и предполагал все свои воззрения на видимое ложными или равносильными сонному бреду. Присоединяя к первым идеям еще и эти понятия, я пришел к таким выводам: различая в себе ясно две между собою несходные природы, духовную и вещественную, и сообразив, что всякая сложность выражает зависимость, а зависимость есть очевидное несовершенство, я заключил, что образование из двух природ не может принадлежать к числу совершенств Божиих.

И что, вследствие того, Бог не имеет двух природ, а также и то, что если существуют на свете какие-нибудь тела или существа разумные, неодаренные полными совершенствами, то все они должны зависеть от всемогущества Божия и без Бога не могут существовать одной минуты.

После этих истин, я хотел перейти к розысканию других подобных, и избрал для этого предметы, исследуемые геометрами. Предмет этот я представил себе связанным телом, или пространством, бесконечно распространенным в длину, ширину и высоту или глубину, и разделенным на части различных форм и величин, вполне подвижные, согласно предположениям геометров, и потом пробежал некоторые из простейших теорем геометрии. Занимаясь этим, я обратил внимание на то, что несомненность, которая приписывается геометрическим теоремам, происходит именно от очевидности их доказательств, согласно с вышевысказанными правилами, но, в то же время, меня поразила мысль о совершенно недоказанности существования самого предмета, который определяется геометрическими теоремами, потому что, если я, например, легко убеждаюсь в равенстве трех углов всякого прямолинейного треугольника двум прямым углам, то ничто не убеждает меня в существовании на свете хотя одного геометрического треугольника. Это соображение заставило меня возвратиться к найденному уже мною выводу о совершеннейшем существе и сделать между ними сравнение, из которого и оказалось: что с идеей о совершеннейшем существе идея о бытии этого существа, не требуя особых доказательств, как в геометрических теоремах, так же неразрывно связывается, как с идеею о треугольнике связывается понятие о равенстве его углов двум прямым, или с идеею о сфере связывается понятие о равном удалении всех частей сферы от центра; или еще неразрывнее, потому должен был признавать идею о бытии совершеннейшего существа, то есть Бога, по крайней мере настолько же доказанною, как и любая геометрическая теорема.

Многим кажется, однако же, трудным познавать Бога, даже понять то, что такое есть их душа, но это происходит от непривычки некоторых людей мыслить о чем-либо другом, кроме предметов вещественных, и от привычки понимать все только помощью воображения. Этот последний способ мышления необходим для материальных предметов, но привычка пользоваться им исключительно производит то, что все неподлежащее действию нашего воображения кажется нам непостижимым и непонимаемым. Что такое заблуждение существует, то доказывается афоризмом, принятым схоластиками за аксиому: нет в нашем понимании ничего, не бывшего предварительно в наших чувствах, а между тем идея о Боге и душе в чувствах-то никогда и не бывали! Мне кажется, что те, которые усиливаются постигнуть Бога и душу воображением, также поступают, как если бы они хотели постигнуть звуки и запахи посредством зрения, или поступали бы еще глупее того, принимая во внимание, что зрение не с меньшею верностью, чем слух или обоняние, передает нам свойственные ему впечатления, тогда как воображение или чувства ни в чем не могут нас убедить без помощи разума.

Наконец, если найдутся люди, которых представленные мною доказательства не убедят еще в существовании Бога и души, то я скажу им, что все прочие идеи, которые кажутся им более определенными, как, например, о существовании человеческого тела, о существовании звезд, о существовании земли и тому подобных, менее верны, чем идея о Боге и душе. Потому что, хотя уверенность в первых идеях такова, что как будто только безумный может в них сомневаться, тем не менее, когда дело идет о доказательности математической, нельзя без явного безумия отрицать поводов к сомнению в верности материальных идей, приняв во внимание, что мы можем во сне воображать себя не с таким телом, какое имеем, видеть совсем другие звезды или совсем иную землю, то есть то, чего вовсе не существует. Из чего спрашивается, как можем мы отличить, что мысли во сне менее верны, чем мысли наяву, хотя первые бывают ясны и определенны не менее вторых? Вызываю самых бойких мыслителей потрудиться над этим вопросом и найти способ устранить это сомнение, не признавая предварительно бытия Божия. По моей же системе вопрос разрешается так: если и принять предварительно за правило, что все понимаемое нами ясно есть истинное, то это правило верно только при условии признания бытия Божия, совершенств Божиих и происхождения всего от Бога, а потому все наши понятия, в чем они ясны, происходят от Бога и в том своем смысле истинны и согласны с действительностью. Если мы имеем понятия ложные, то это понятия смутные и неясные, происходящие от небытия, то есть понятия нами смутны вследствие нашего несовершенства. Очевидно, что не менее противно здравому смыслу происхождение лжи и несовершенства от Бога, как происхождение истины и совершенства от небытия. Но если бы мы не были уверены в том, что все в нас истинное и согласное с действительностью происходит от существа совершенного и бесконечного, то как бы ни ясны и определенны были наши понятия, мы не имели бы достаточного основания признавать их истинными.

Утвердившись в истине последнего правила, вследствие признания бытия Божия и души, легко уже доказать, что сновидения наши бредни не могут возбуждать сомнений относительно верности наших мыслей в бодрственном состоянии. Если бы случилось даже, что нам пришла в голову очень ясная идея во сне (как, например, если бы геометр во сне изобрел какое-нибудь новое доказательство), то сон не воспрепятствовал бы верности идеи; так как сны, представляя нам предметы в том же виде, в каком их представляют чувства, не более должны возбуждать наше недоверие, как и чувства, часто нас обманывающие и в то время, когда мы не спим, как, например, когда люди, одержимые разлитием желчи, видят все в желтом цвете, или когда звезды, или другие отдаленные тела кажутся нам меньшими, чем они суть в самом деле. Вообще, мы должны понимать, что спим ли мы, или бодрствуем — убеждаться мы должны только суждениями здравого смысла. Прошу заметить, что я говорю исключительно о нашем рассудке, а не о нашем воображении или чувствах; так, если мы видим ясно солнце, то не должны считать его имеющим ту именно величину, какую видим, или если можем вообразить себе голову льва, приставленную к телу козы, то не должны признавать существования химеры, потому что разум наш не утверждает действительности всего того, что мы можем вообразить или что мы видим, но требует какой-нибудь истины в основании всех наших идей и соображений. Бог во всем истинный и совершенный, без начала истины не мог вложить в нас какого-нибудь мышления. Что же касается до вопроса, почему наши рассуждения во сне никогда не бывают настолько же ясны и связны, как наяву, хотя воображение наше бывает иногда во сне очень живо и сильно возбуждено, то разум наш нам также говорит, что мышления наши, неспособные быть всегда истинными, вследствие нашего несовершенства, скорее могут явиться с верной своей стороны в то время, когда мы бодрствуем, чем когда мы спим.