Глава 8. Море без берегов

У Талассы не было суши. Свет звезды дробился на океане серебряными полосами; над водой висели тёмные башни, обращённые остриями к волнам. Золотой маршрут входил в самую большую.

— Посадочной площадки нет, — сообщил Итан.

— И входа тоже, — добавил Йонас.

— Он есть, — сказал Витторио. — Просто не там, где мы привыкли искать двери.

Под башней волны расходились правильными кругами. Океан отражался в чёрной поверхности с задержкой — как память, не успевающая за настоящим.

— Маршрут идёт через отражение.

Мэд увеличила карту и улыбнулась.

— Значит, придётся войти в место, которого физически нет.

— Вас это радует?

— Я начинаю привыкать к хорошим новостям.

Перед спуском Мэд исчезла из внутреннего контура корабля. Через двенадцать минут шлюз открылся; она вернулась одна, с водой на защитном костюме.

— Где вы были?

— Проверяла течение под башней.

— Одна?

— Так быстрее.

Проверяя крепления на его костюме, Мэд задержала пальцы у плеча. Она относилась к чужой безопасности как к продолжению собственной — и всё же только что распорядилась своей без предупреждения.

— Вы волнуетесь?

— Вы исчезли перед спуском на неизвестную планету.

— Всего на двенадцать минут.

— Я не успел решить, насколько сильно должен злиться.

— Решите после возвращения.

Мэд провела ладонью по его груди, проверяя герметичность.

— Сейчас всё в порядке.

Объяснение было разумным: Мэд заранее изучила воду, куда им предстояло войти. Но разумность не

отменяла факта, что она снова исчезла, решив за остальных, сколько тревоги допустимо.

Модуль лёг на океан и закачался на волнах. Когда настоящая башня соединилась с запаздывающим отражением, Мэд протянула Витторио руку.

— Вместе?

— Вы начинаете привыкать спрашивать.

— Не разрушайте момент.

Он взял её ладонь — и мир перевернулся. Океан оказался над головой, отражение башни раскрылось под ногами коридором. В зале стояли оставленные вещи: оружие, книги, украшения, части машин. Четыре арки показывали каждому не предмет, а то, что он считал неотъемлемой частью себя.

— Входящий оставляет то, что считает своим, — напомнил Ашер.

Саана первой коснулась арки.

— Возможно, мне придётся оставить уверенность, что право спасать возникает раньше чужого согласия.

Ашер снял цепочку, но отражение не исчезло.

— Не цепочку, — понял Витторио. — Уверенность, что мир между видами наступил благодаря лично вам.

Ашер закрыл глаза. Арка погасла. Витторио подошёл к своей.

— Я оставляю право требовать от прошлого прежнего себя.

Мэд нахмурилась.

— Вы отказываетесь от памяти?

— Нет. Я не отказываюсь помнить. Я отказываюсь считать, что память обязана вернуть человека, которым я был.

Он коснулся отражения. Капсула исчезла. Мэд долго смотрела на свою арку.

— А вы?

— Не знаю.

— Вы считаете своим право всегда иметь выход.

— Возможность уходить.

— Для вас это почти одно и то же.

Она резко посмотрела на него.

— Вы знаете меня несколько дней.

— Достаточно, чтобы услышать: вы называете возвращением остановку между двумя отъездами.

Мэд отвернулась к арке.

— А если я не хочу это оставлять?

— Тогда не оставляйте.

— Мы не пройдём дальше.

— Тогда найдём другой путь. Башня не получит вашего согласия через моё давление.

Она удивилась.

— Вы не будете меня убеждать?

— Если я вынужу вас отказаться, выбор будет моим, а потеря — вашей.

В отражении осталась одна Мэд, стоящая перед открытым шлюзом. Она коснулась арки.

— Я оставляю уверенность, что безопасность всегда находится за ближайшей открытой дверью.

Арка погасла, и пол исчез под Мэд. Витторио схватил её за руку. В темноте открывались двери: «Ариадна», чужой мир, высокая фигура сородича Каэля, дом с тёплыми окнами. Каждый выход обещал спасение и ни один — возвращение.

— Выберите дверь!

— Все ведут наружу.

— Тогда почему не выбираете?

— Потому что ни одна не возвращает меня к вам. Только уводит отсюда.

Пальцы Мэд начали выскальзывать.

— Вито, отпустите. Вы упадёте вместе со мной.

— Худший аргумент из возможных.

Появилась ещё одна дверь. За ней спокойный Витторио протягивал Мэд руку из безопасного пространства.

— Это вы.

— Нет.

— Откуда знаете?

— Потому что я уже держу вас здесь. Тот, за дверью, предлагает только удобную копию выбора.

Мэд закрыла глаза.

— Что мне делать?

— Решите не пользоваться выходом. Я удержу вас, пока вы сами этого хотите.

— Тогда мы оба упадём.

— Возможно.

Она рассмеялась коротко и почти отчаянно. Затем посмотрела только на него.

— Не отпускайте. Я остаюсь.

Тьма исчезла. Они рухнули на прозрачный пол; Мэд оказалась сверху, всё ещё сжимая его руку.

— Вы тяжёлая.

— Вы могли отпустить.

— И лишиться возможности однажды сказать это?

Она ударила его ладонью по плечу, но не встала.

— Я увидела слишком много выходов, — тихо призналась Мэд.

— И ни одного возвращения?

— Раньше я думала, что возвращение зависит только от того, ждёт ли кто-то с другой стороны.

Витторио коснулся её лица.

— Теперь ещё и от того, выбираете ли вы вернуться, когда дверь для бегства уже открыта.

Она поцеловала его. В этом поцелуе смешались страх падения, облегчение и ярость человека, впервые сознательно отказавшегося от открытой двери.

В сферическом узле управления лежала человеческая пластина со знаком «Акхета» — невозможный предмет в башне, молчавшей шестьсот лет.

— Она может быть связана с вашей капсулой, — сказала Саана.

Анализатор показал дату завтрашнего дня. Сфера начала закрываться, будто пластина ждала именно этого момента.

— Решайте, — предупредил Ашер.

Витторио потянулся к пластине раньше, чем успел принять решение. Мэд перехватила его руку.

— Не реагируйте. Выберите.

— Это может быть первым следом моего прошлого.

— Если решите взять — возьмём. Но сначала убедитесь, что это ваш выбор, а не реакция, возникшая раньше осознанного решения.

Витторио взял пластину. Башня содрогнулась. Океанская вода начала подниматься внутри залов.

— Она нас выпускает, — сказал Ашер.

Вода накрыла их. Мэд уверенно повела группу вверх по золотой линии.

— Вы заранее изучали течение, — понял Витторио.

— Я исчезала на двенадцать минут не ради прогулки.

Почти у поверхности течение разлучило их. Ногу Мэд зажало между пластинами колонны; она приказала Витторио уходить. Он не стал тянуть сильнее — заметил, что захват отвечает на сопротивление. Когда Мэд по его жесту замерла, пластины ослабли. Он освободил её, и течение выбросило обоих наружу.

Над Талассой началась гроза. Связь с «Ариадной» исчезла. Они добрались до плавучего острова, состоявшего из переплетённых прозрачных растений. Ногу Мэд пришлось зафиксировать. Саана и Ашер отправились к соседнему острову, где могли сохраниться передатчики. Витторио остался с Мэд. Дождь стал тёплым и мягким. Синие цветы над ними раскрылись, собирая воду в прозрачные чаши.

Витторио устроил для Мэд укрытие, снял повреждённый ботинок и перевязал ногу.

— Вы слишком довольны собой.

— Редкая возможность отдавать приказы командиру.

— Я всё ещё могу вас уволить.

— Из какой должности?

— Найду подходящую.

Он протянул ей воду.

— Пейте.

Она подчинилась.

— Вам идёт власть.

— Опасное наблюдение.

— Я люблю опасные вещи.

Океан вокруг острова начал светиться. Длинные подводные существа поднялись к поверхности, образуя голубые линии до самого горизонта. Мэд прислонилась к его плечу.

— Вы вернулись за мной.

— Вы бы сделали то же самое.

Она помолчала.

— Теперь — да.

— А раньше?

— Раньше я слишком часто называла бегство уважением к чужому решению — особенно когда не спрашивала, хотят ли меня отпустить.

Витторио взял её ладонь.

— Сегодня вы остались.

— Сегодня вы не позволили мне спрятать выбор за красивым выходом.

Она посмотрела на него серьёзно.

— В башне я хотела выбрать любую дверь. Не потому, что хотела уйти от вас. Открытый выход всегда казался доказательством свободы.

— А теперь?

— Теперь я впервые подумала: свободой может быть и решение остаться, когда тебя не удерживают силой и не просят исчезнуть ради чужого спокойствия.

Он поцеловал её. Мэд ответила сразу, притянув его ближе — так решительно, будто боялась, что промедление вернёт ей дверь для отступления. Тёплый дождь стекал по их лицам, вокруг светился океан, а синие цветы закрывались над ними, создавая тихое укрытие.

— Осторожно, — сказал Витторио, когда она поморщилась из-за ноги.

— Не разрушайте момент.

— Вы сами учили меня замечать полезные вещи.

— Уже начинаю сожалеть.

Он коснулся губами её виска и тонкого шрама — медленно, будто спрашивал разрешения у каждого сантиметра кожи, а не только у неё.

— Обо мне либо не заботились, либо называли заботой попытку остановить, — сказала Мэд.

— Я не хочу останавливать вас. Я хочу, чтобы исчезновение не было единственным способом оставаться собой.

В её лице не осталось защиты.

— Я вернусь.

— Вы уже обещали.

— Тогда обещаю ещё раз.

Под широкими листьями близость то становилась страстной, то стихала. Мэд позволяла касаться шрамов, о которых не рассказывала; Витторио не превращал доверие в требование объяснений.

— Мы на неизвестной планете, без связи, под башней, которая пыталась забрать наши представления о себе, — сказала она. — И я давно не чувствовала себя такой счастливой.

— Возможно, башня дала вам то, чего в вас не было.

— Желание не искать новую дверь сразу после того, как стало хорошо.

* * *

Ночью они укрылись одним термопокрывалом. Найденная пластина лежала рядом, в шаге от них, но её металлический холод впервые проигрывал теплу чужого плеча под щекой.

— Вы изменились, — сказала Мэд.

— Почему?

— Несколько дней назад вы занялись бы пластиной сразу.

— Сегодня предпочитаю смотреть на океан.

Она прижалась ближе.

— Или на меня.

— Сегодня это почти одно и то же.

После долгого молчания Витторио спросил:

— У вас есть семья?

— Мать и младший брат. На Эстере.

— Вы давно их видели?

— Несколько лет.

— Почему?

— Рядом с семьёй слишком легко снова стать человеком, которым был раньше.

— Каким?

— Тем, кто обещал вернуться и всегда находил новую причину задержаться.

Витторио запомнил Эстер не как пункт маршрута, а как место, куда Мэд однажды должна будет решить вернуться.

Утром он проснулся один. Следы босых ног уходили к воде — неглубокие, ещё влажные, будто она ушла только что. Страх оказался быстрее рассудка; Витторио уже входил в океан, когда услышал смех и увидел Мэд с двумя серебристыми плодами.

— Вы куда?

— Искать вас.

— Я нашла завтрак.

— Вы снова исчезли.

— Ненадолго.

Она поцеловала его.

— Я иногда исчезаю, Вито. Но могу предупреждать.

— Мне не нравится.

— Вам многое во мне ещё не понравится.

Это звучало как игра, но было первым условием их близости, которое они ещё не научились выполнять.

— Тогда придётся разбираться постепенно.

— Именно на это я рассчитываю.

К полудню связь восстановилась. На мостик Мэд вошла, не отпуская руку Витторио. К вечеру экипаж уже воспринимал их как пару — быстро, почти слишком быстро для людей, связанных не только чувствами, но и маршрутом корабля.

Пластину «Акхета» поместили в защищённый анализатор. Среди карты и неизвестной последовательности Витторио услышал женский вдох и начало слова — тихое, но слишком близкое, чтобы быть шумом прибора.

— Что-то услышали?

Он прислушался.

— Слышал. Но не понял слова.

Она коснулась губами его виска.

— Сегодня остановитесь сами. Архив никуда не исчезнет.

— Это приказ?

— Просьба. Не приказ.

— Тогда спорить сложнее.

— Я на это и рассчитываю.

У двери анализатор произнёс: «Вито…» Мэд остановилась вместе с ним — услышала тоже. Предмет, изготовленный завтра и оставленный здесь шестьсот лет назад, знал его имя. Запись для «Ариадны» (личный дневник)

— Завтрашняя пластина пролежала здесь шестьсот лет и знает моё имя. Мэд тоже слышала.

* * *

Переход до следующей системы занимал одиннадцать часов, и большая часть команды разошлась по каютам — все, кроме Йонаса, который разобрал панель управления гравитационным демпфером просто потому, что она была разобрана недостаточно давно, и Элиаса, устроившегося рядом с чашкой чего-то, что называл чаем только по старой памяти.

Вито зашёл за водой и остался, потому что Йонас как раз произнёс фразу, после которой не уйти было почти невозможно:

— Ты опять делаешь ту штуку с левой бровью, которую делал перед экзаменом по причинной механике.

— Я не поднимал бровь тридцать лет, — сказал Элиас, не поднимая глаз от чашки.

— Тридцать один. И поднимал. Регулярно. Обычно перед тем, как соврать преподавателю, что задание было выполнено вовремя.

Вито сел на свободный ящик, стараясь не выглядеть так, будто напрашивается на историю. Не получилось — оба это заметили и, не сговариваясь, решили, что историю можно рассказать.

— Мы учились вместе, — сказал Йонас. — Одна академия. Один курс, если не считать того, что Дара поступила на год позже нас с Элиасом, а Рейн — вообще на другую специальность, но обедал за нашим столом, потому что своя компания была слишком трезвой для его вкуса.

— Инженерное дело? — спросил Вито.

— Причинная механика и прикладная этика, — сказал Элиас. — Комбинация, которую сейчас уже не преподают вместе. Тогда считалось, что нельзя строить механизмы, которые управляют временем и решениями, без параллельного курса о том, что с этим можно и нельзя делать. Дара шла по медицинскому треку, но нашу этику слушала вольным студентом — говорила, что хирургу тоже нужно понимать, где заканчивается право чинить и начинается право решать за пациента.

— Она тогда была невыносима на семинарах, — заметил Йонас без злобы. — Задавала вопросы, на которые преподаватель не готовился отвечать.

— Она и сейчас такая, — сказал Вито.

— Именно поэтому мы всё ещё вместе, — ответил Элиас.

В коридоре появилась Дара — очевидно, привлечённая тем самым частотным диапазоном разговора, который безошибочно распознаёт человека, обсуждающего его студенческие годы без разрешения.

— Он рассказывает про мои вопросы на семинарах?

— Только хорошее, — соврал Йонас.

— Он рассказывает, что я была невыносима.

— Это и есть хорошее, — сказал Элиас. — С возрастом это стало комплиментом.

Дара со вздохом села рядом, забрав у Элиаса чашку и сделав глоток без разрешения — жест, явно отрепетированный десятилетиями.

— Рейн тоже был на курсе? — спросил Вито.

Вито не стал спрашивать дальше — что-то в тоне подсказало, что это не его история для расспросов. Но

отметил про себя: Рейн, которого он видел спокойным и ироничным при свете общих отсеков «Ариадны», по ночному расписанию корабля становился заметно тише, ближе к стенам, будто по старой памяти проверяя пути отхода.

— Мы ездили в отпуск вместе почти каждый год после выпуска, — сказал Йонас, меняя тон обратно на лёгкий. — Пока Рейн не поступил на федеральную службу и не начал вечно все переносить.

— Один раз, — уточнила Дара.

— Дважды.

— Один раз по уважительной причине.

Элиас посмотрел на Вито поверх отобранной чашки.

— Мы знаем друг друга дольше, чем существует половина технологий на этом корабле, — сказал он. — Это не значит, что мы никогда не ошибались друг в друге. Значит только, что у нас было время исправить большую часть ошибок до того, как они стали непоправимыми. Это единственное преимущество старой дружбы перед новой, Витторио. Не меньше конфликтов. Просто больше практики их разрешать.

Вито промолчал, думая о том, что сам не помнил ни одной дружбы длиннее нескольких секунд восстановленной памяти — и о том, что где-то в этой мысли пряталась не зависть, а тихое, только что родившееся желание однажды тоже суметь так же долго кого-то знать.