Глава четвертая. Элизиум

Платон оказался в кромешной тьме, но странным образом ощущал себя прозрачной оболочкой в этом пространстве. Он чувствовал, как жидкость, которую он залпом выпил несколькими минутами назад, заполняет всё его тело, словно жидкий металл. Во рту Платон ощущал горечь и покалывания, как будто только что прожевал горсть снега. Он вытянул вперед свои руки, и они мгновенно окрасились в перламутровый ярко-зеленый цвет, который следом распространился по всему его туловищу. Платон хотел было что-то сказать, но почувствовал, как его затягивает в огромную трещину между двумя черными плитами, которую Платон про себя охарактеризовал горизонтом.

– Это разлом между мирами, – сказал какой-то голос, исходивший не извне, а из самых потаенных глубин внутреннего мира Платона. – Между реальностью и вымыслом. Между сознанием и подсознанием. Между тем на что ты смотришь и не видишь.

Трещина приглашала. Она светилась ярко-желтым цветом и постепенно затягивалась.

– Не сопротивляйся, – произнес голос. – Доверься потоку. У тебя не так много времени. Поторопись.

– Кто ты? – спросил вслух Платон.

– Кто ты, кто ты, кто ты, кто ты… – эхом отозвались внутренние глубины. – Этот вопрос ты должен задавать самому себе.

Платон очень хотел пить и перестал чувствовать свое тело. Эти ощущения были совершенно не похожи на те, что он испытывал в энергетическом мире душ, где царили покой и гармония. Платона продолжало затягивать в трещину. Подступала паническая атака.

– Страх – мой первый природный враг, – вспомнил вслух наставления дигитантов Платон.

Его легкие сдавливало, он хотел глубоко вздохнуть, но не смог – воздуха здесь не было.

– Здесь он тебе и не нужен, – расшифровал его мысли голос.

Платон закрыл глаза и с удивлением осознал, что продолжает видеть! Пульс участился, и Платон заметил, что трещина взаимодействует с ним: сердце расширяется – трещина раскрывается и выпускает ярко-желтые лучи, сердце сокращается – трещина затягивается, на короткий миг наступает тьма. Платон сосредоточился и одновременно со стуком сердца влетел в самую сердцевину разлома, внутри которой стремительно проносился, как по тоннелю на скоростном поезде. Перед его глазами на какие-то доли секунды появлялись образы незнакомых ему людей в самых различных ситуациях и эмоциональных состояниях. Вот девочка лет семи-восьми радуется, что родители подарили ей щенка. Следом Платон отметил скромность, но искренность свадебной церемонии, где двое влюбленных очень мило держали друг друга за руки. Затем Платон испытал горечь утраты от вида старика, сидящего в слезах у могилы жены. Радость от забитого гола в футбольном матче. Таинство, боль и крик при рождении. Пересечение взглядов, запуск гормонов, голова кругом, шелест русых волос, прерывистое дыхание, влажные губы – влюбленность…

Нечто подобное он уже видел, когда пытался разглядеть душу Пифагора в энергетическом мире. Но здесь всё было совершенно иначе. Платон чувствовал эмоции этих ситуаций и образов, как свои. Он ощущал всем своим нутром возникающие состояния. Платон помнил этих людей в себе, словно они были его подлинными воспоминаниями. Наконец, скорость его полета стала замедляться, а пространство тоннеля сузилось до полупрозрачных фиолетово-сиреневых ворот.

– Это вход в Элизиум, – сказал голос.

У входа Платон заметил скопление сгорбившихся людей, которые ходили кругами, ругались друг с другом и периодически стучали в тяжелые бронзовые двери.

– Стражи, – подсказал Платону голос.

– Кажется, они не особо рады моему появлению, – признался Платон.

– Эти люди продали свои эмоции за бесценок, – сказал голос. – Злобные собаки, охраняющие доступ к следующим уровням сознания. Им тоже хочется попасть в Элизиум, но они предали себя, поэтому вход им туда запрещен. И они об этом знают.

– Они не сделают мне ничего плохого?

– Они попытаются.

– И что же мне делать?

– Главное – не обращаться на них никакого внимания. И продолжать идти своей дорогой.

– В сущности, мне ничего больше и не остается, – констатировал Платон в пятидесяти метрах от ворот.

Сгорбившиеся люди, перестав браниться друг с другом, разглядывали Платона с интересом, перешёптывались и ехидно ухмылялись. Они выстроились в два ряда, образовав тем самым коридор, по которому предлагалось пройти гостю.

– Судя по всему, эти гиены что-то для меня приготовили, – промолвил он и сделал шаг вперед.

– Ты предал Варю! – крикнул ему прямо в лицо какой-то прыщавый и ужасно страшный мужчина средних лет.

– Тебя одурачила Лиза! – рассмеялась в правое ухо Платона старуха.

– Придумал себе любовь из детства!

– Ты просто смешон!

– Умора!

– Твой отец был прав – ты ни на что не способен!

– Какой из тебя демиург?

– У тебя ничего не получится!

– Ты останешься здесь навсегда!

– Вместе с нами!

– Ты жалок!

– Отдай свои способности!

– Пропусти нас в Элизиум!

Платон чувствовал всю эту злость, желчь, ненависть, жажду, гнев, алчность, зависть, ярость, стыд, вину… Тошнота подступала к горлу, ноги немели и отказывались идти. Казалось, еще немного и он кого-нибудь ударит.

– Не нужно этого делать, – приказал голос.

Несколько раз Платон останавливался, чтобы посмотреть в глаза того, кто его оскорбляет, но в них он видел лишь бесконечную бездну разрушения… И тут Платон внезапно осознал, что в них нет никакой силы. Вся эта негативная энергия, исходящая от так называемых стражей, – лишь отрицательные значения, направленные на истощение самого Платона. И он решил больше не поддаваться и не слушать этих злобных людей. Платон интуитивно нащупал какие-то опоры внутри себя, пока еще не осознавая, какие именно. Он просто перестал обращать на них внимание и продолжал идти до тех пор, пока не почувствовал, как они начали пожирать друг друга за его спиной. В этот самый миг бронзовые вороты распахнулись, приглашая его войти, только лишь Платон подумал об этом.

– Сила воли, – довольно констатировал голос.

Платон зашел внутрь и оказался в огромном полумрачном пространстве. Атмосфера напоминала какой-то давно заброшенный загородный дом. Посередине комнаты в огромном кресле-качалке перед камином Платон заметил знакомый с детства образ – его отец развернулся к нему навстречу: полностью седой мужчина в возрасте примерно пятидесяти пяти-шестидесяти лет с глубокими морщинами на лбу и практически полным отсутствием эмоций на лице. Казалось, что отца невозможно прошибить вообще какими-либо переживаниями. Он всегда представлялся Платону отрешенным и погруженным в только ему известные проблемы, с которыми он никогда и ни с кем не делился, – именно таким Платон его запомнил.

– Человеку, которому ничего не нужно от других людей, не боится уже ничего, – улыбнулся отец.

– Нельзя было там мне об этом сказать? – недовольно спросил Платон, продолжая осматриваться.

– Но ты справился, – рассмеялся отец. – Ты всё никак не поймешь, что главные битвы человек в своей жизни выигрывает или проигрывает в одиночку. Таков путь война.

– Но я не воин, – резко отрезал Платон.

– Пока нет, – согласился отец, – Но у тебя нет другого выбора: либо стать им, либо сгинуть.

– Ты меня совсем не знаешь! – взревел Платон.

– Так давай познакомимся, – предложил отец.

– Думаю, для этого уже поздно.

– Когда-то и я был одним из таких стражей, – сменил тему отец.

– В это я охотно верю, – согласился Платон. – Чем-то ты очень похож на них.

– В конечном счете, все деструктивные люди получают по заслугам, – признался отец.

– Я заметил, – съязвил Платон.

– Сначала за счет энергетического ресурса других людей жизнь поднимает их так высоко до тех пор, пока они не встретят энергетически наполненного человека такого высокого уровня, которого переварить уже неспособны, – продолжил отец, не заметив язвительного комментария Платона. – И жизнь резко спускает их вниз с привычной зоны комфорта, вернуться в которую становится невозможно. Они становятся злобными, ничтожными и побитыми псинами, чье наказание – иллюзия о былом мнимом величии на разрушенных стенах реальности.

– Что-то я раньше не замечал у тебя таких житейских мудростей.

– Однако человек, который поймет их сущность и перестанет вообще реагировать на их тявканье – получает новые возможности для роста сознания, изменения его парадигмы и наконец-то осознает – это он им нужен, а не наоборот.

– Неужели и тебя постигла эта участь? – удивился Платон.