Глава 1

Детектив должен начинаться с убийства, и только лирический может начинаться со вздохов. За это я его и люблю, именно этим свойством он интересен вдвойне, ведь ты должен разгадать замысел автора не только в том, кто убийца, но и кто же будет жертвой. Знакомясь с героями в первых главах, ты уже в напряжении гадаешь, кого же из этих порядочных людей со скелетами в шкафах на этот раз решил убить автор.

О писательстве

Тамара Верховцева ехала в автобусе, наполненном уставшими людьми, и задыхалась от запаха пота, смешанного с пылью и перегаром. Лето выдалось жарким и, только начавшись, уже успело надоесть своими плюс сорока. Тяжело было всем, но Тамаре особенно, с учетом ее обстоятельств. В рубашке с длинным рукавом было нестерпимо душно, даже несмотря на то обстоятельство, что она была из дышащих материалов. Обреченная навсегда носить вещи, прикрывающие тело, девушка изнывала от жары даже под льняной тканью.

«Зачем я здесь? Что будет, когда я опять увижу доктора Зло вот так, вживую, а не как в последнее время во сне?» – эти мысли пронеслись в голове, и стало страшно.

Тома по инерции потрогала предплечье. Она так делала всегда, когда ненароком, нарушая собственный запрет, вдруг возвращалась в прошлое. Как же не хватает кондиционера, простого элемента цивилизованного мира, видимо, недоступного местным автобусам.

Сама она машину не водила и, добравшись до Воронежа в комфорте вагона СВ, хотела взять такси с кондиционером, но не тут-то было. Из-за плохой дороги все таксисты отказывались ее везти в Райский, независимо от того, через приложение она их вызывала или же подходила к загоравшим возле вокзала бомбилам.

– Поторопись, дочка, – сказал один старичок на потрепанной иномарке, которая, сроднившись с пейзажем, уже вполне походила за свою, – сейчас туда последний автобус уедет, и сегодня вообще не доберешься до Райского.

Выбора не было, пришлось идти на автобус. Именно тогда первый раз ее посетила мысль: «Может, не надо?»

Сейчас Тамара тряслась на ухабах и понимала таксистов. Дорога и правда была разбита, и даже автобус с его высокими колесами постоянно подбрасывало на кочках.

Да и вообще поездка в целом выходила очень колоритной и против воли переносила ее мысленно туда, в прошлое, которое она не хотела вспоминать никогда.

Тамара уже и забыла, что так бывает, когда небритый мужик, всю дорогу дышащий на нее выхлопами спиртного, вдруг засыпает и начинает бессовестно укладываться на твое плечо, прижимая к окну.

– Мужчина, проснитесь, – сказала она, тихонечко оттолкнув его от себя, но то ли Тамара не рассчитала силы, то ли мужик так и не проснулся, но он плавно, как в замедленном действии, свалился в проход между сидениями и застонал.

– Вы что, сдурели совсем?! Товарищи, вызовите полицию, не видите, человека избивают, – мужик продолжал возмущаться, неуклюже поднимаясь с пола автобуса. Пассажиры маялись от летней духоты и пыли, что залетала в открытые окна автобуса, и не спешили реагировать на его возгласы. Лишь лениво поглядывали в их сторону на случай развития событий.

Пострадавший грозно посмотрел в сторону Томы, при этом пытаясь устоять в трясущемся автобусе. Пассажиры были в предвкушении скандала. Затаив дыхание, они наблюдали за разворачивающимся спектаклем.

Небритый и лохматый мужчина долго молчал, подбирая слова, чтобы посильнее задеть свою обидчицу, но, видимо, ничего не придумав, выдал короткое:

– Фу, такой быть.

Пассажиры громко хмыкнули, они, видимо, ожидали большего от пьяного индивида, который бессовестно не оправдал их надежд, и опять потеряли к ним интерес. На этой общей разочарованной ноте автобус остановился у автовокзала города Райского, и все стали выходить.

Тамара первой выскочила и быстрым шагом пошла прочь от эпицентра так и не созревшего до конца скандала. Она совершила большую ошибку, так сильно привлекши к себе внимание, и за это очень сильно злилась на себя.

– Мадам, – услышала она за спиной, когда уже завернула на другую улицу. – Мадмуазель, прошу вас, подождите.

Лохматый пьяница, которого она толкнула, шел за ней, ускоряя шаг, то и дело спотыкаясь.

– Что тебе от меня нужно? – обратилась Тома на «ты» к догоняющему ее маргиналу, потому как сквозь его небритость, лохматость и перегар проглядывал вполне молодой мужчина. – Отстань от меня. Да, я нечаянно тебя уронила, но я не хотела и приношу свои извинения. Что? Денег надо? Сколько?

Тамара вытащила из сумочки тысячную купюру и, сунув в руку пьяницы, пошла дальше, щелкая по асфальту каблуками.

Мужчина ошарашенно на нее смотрел, словно не ожидал такого поворота, он, видимо, просто хотел еще поругаться, но как это сделать после извинений, да еще и с денежной компенсацией, пока не понимал, и потому просто повторил:

– Фу, такой быть, – и, увидев, что Тома не думает останавливаться, последовал за ней. – Мне ничего от вас не надо, заберите сейчас же свои деньги, я деловой человек, и мне не нужны ваши подачки, – ворчал он.

– Это тебе за беспокойство, и давай уже расстанемся. Ты уделяешь мне слишком много времени, я уверена, у тебя масса дел, например, идти прямиком в яму под названием «алкоголизм», – Тамара не выдержала и все же съязвила, хотя, видит бог, хотела мирно завершить этот разговор.

– Что сразу алкоголизм-то, может, у меня повод есть? – бормотал мужик, продолжая идти за ней. – Может, я из ЗАГСа еду.

– Прими мои поздравления! – бросила Тома раздраженно, этот субъект стал уже пугать.

– Спасибо, конечно, всегда приятно доброе слово, – сказал он. – Только вы не торопитесь делать выводы, мало ли что меня туда заставило идти, например, развод, а с ним не поздравляют.

– Ну это как посмотреть, бери деньги, иди дальше отмечать, и оставь уже меня в покое, – попросила Тамара настойчиво.

– Не, – вздохнул мужик, пытаясь пригладить рыжие лохмы, – я так не могу, я обязан их отработать. Могу натурой.

– Ты долбанулся совсем! – Тома аж задохнулась от такой наглости. – Ты себя в зеркало-то видел, чтобы мне такое предлагать?

– Пардон, мадам, я не так выразился. Мои намерения чисты, как слезы ангела. Хотя зеркало, конечно, не помешало бы.

– Боже, какой треш, – выдохнула Тома. – Откуда столько пафоса? Ты что, типа бывший интеллигент?

– Слово «бывший», конечно, удручает, но так оно и есть, – дохнул перегаром мужчина. – Давайте я вам экскурсию по городу проведу, вы-то приезжая.

– Как ты понял, что я приезжая? – спросила Тамара. – Ты что, всех местных знаешь?

Она оглянулась. Люди, что вместе с ними вышли из автобуса, уже разбрелись кто куда, и улица была практически пуста. По одной стороне она возвышалась какими-то развалинами, а в ее конце виднелся небольшой торговый центр, пестрящий рекламой на своих боках. Тамаре на миг показалось, что даже время в этом городе идет по-другому, медленно и лениво, вот как кот, который сейчас переходил, а не перебегал, как нормальные коты, улицу. Тени уже вовсю ложились на землю, и в их власти жара переставала быть чем-то отвратительным, а город, утопающий в зелени, становился уютным и добрым. Словно бы здесь нет и не может быть ничего плохого.

– Город у нас маленький, к тому же специфика у меня такая: постоянно на людях, в общении, – пожал он плечами, потрогав свою щетину.

– Ну, специфика – это да, – хмыкнула уже беззлобно Тома, – специфика у тебя особенная.

– Ваш сарказм понятен и обиден, но я все же попытаюсь реабилитироваться в ваших глазах. Про специфику вы неправильно поняли.

– Даже не начинай, у тебя все равно не получится, – перебила она своего преследователя.

– Вот вы, скорее всего, на местный химзавод приехали, – грязный, лохматый и небритый бывший интеллигент продолжал плестись сзади, обращаясь к ней исключительно на «вы». – Заметили мой аналитический ум? А?

– Ты не проницательный, – засмеялась Тома, – просто кроме завода, приезжих здесь вряд ли что-то может заинтересовать.

– Ну вот вы и не правы, – возразил ей мужик. – Кстати, позвольте представиться, Виктор Варфоломеевич.

– Твой папа Варфоломей? – прыснула Тома. – А по тебе так сразу и не скажешь.

– Это долгая история, я вам обязательно расскажу ее в следующий раз, – ответил Витя многообещающе.

– Боже упаси! – открестилась от этой перспективы Тамара.

– И он, кстати, там тоже участвует, но сейчас про интересные места. Вот мы с вами как раз проходим мимо Храма Святого Варфоломея, как ни странно, названного не в честь моего папы, а наоборот.

– В смысле наоборот?

– Пока не знаю, – честно ответил Витя.

Тамара глянула вокруг, но увидела лишь развалины да горы битого кирпича.

– Он прозрачный? – уточнила она у бомжеватого Вити и с сожалением поймала себя на мысли, что тот все же втянул ее в разговор.

– У вас прекрасное чувство юмора, – констатировал Варфоломеевич, – но вы зря его применяете к духовным местам. Да, храм не сохранился, во время войны в него попала бомба, но место все ж святое.

– Вот ты сейчас серьезно, это ваша достопримечательность? Господи, – она подняла голову к небу, – я разговариваю с бомжом и еще и при этом спорю с ним. Уйди уже, а, – попросила она Витю.

– Ну, вот вы, мадам, неправы абсолютно, – ответил он спокойно, – вот нисколечко. Во-первых, я не бомж, во-вторых, недавно эти завалы начали разбирать, чтобы восстановить храм.

– Недавно? – Тома рассмеялась еще громче, и ее смех стал больше похож на истерику. – А что, раньше времени не нашлось? Вам на это восемьдесят лет понадобилось?

Витя потряс головой, выпрямился и, рукой поправив волосы, заговорил как вождь пролетариата, при этом ярко жестикулируя:

– Вот вы опять же заблуждаетесь, наш город был сильно разрушен во время Великой Отечественной войны, до храма руки просто не доходили, да и стоял он на отшибе. Это сейчас сюда автовокзал перенесли, а раньше пустырь был. Но не в этом суть, главная новость в том, что при разборе под развалинами была найдена картина Василия Кандинского, которую считали утраченной во время бомбардировок, и это ставит наш маленький город Райский Воронежской области на один уровень с другими городами, имеющими в своих музеях произведения великих художников. Конечно, картину нам пока никто не оставил, но ходят слухи, что все же отдадут, вот местная лаборатория при комбинате и взялась за ее реставрацию. Информация из первых уст, между прочим, сам Ренат Валерьевич по телеку сказал.

Тома перестала смеяться и немного пристальнее посмотрела на мужчину.

– Все, Витя, ты отработал свою тысячу, – сказала она уже серьезно. – Теперь иди с чувством выполненного долга и честно отмечай свой развод.

И она зацокала каблуками по тротуару в сторону большого торгового центра, виднеющегося впереди, в надежде спокойно позавтракать. Девушка не видела, как бомж Витя, свернув в переулок, сел в затонированную машину.

– Приветствую вас, мой милый. Это, конечно, не мое дело, но мне кажется, Юлик, вы чересчур вживаетесь в роль. Зачем вы выдумали этого несчастного Витю? Ведь она вас увидит завтра и раскроет обман, да еще и настоящий перегар, – сказала сидевшая за рулем машины Зоя Саввична, выпуская в молодого человека струю сигаретного дыма. Будучи женщиной за шестьдесят, она, как всегда, выглядела эпатажно и ярко. Какая-то яркая косынка на голове была завязана невообразимым образом, обязательная красная помада и выделенные черным глаза делали ее в полном смысле слова незабываемой. – Могу ответственно заявить, вас так надолго не хватит.

– Моя печень тоже так думает, – согласился безвольно Юлий. – Поверьте, я сопротивлялся, но мой Витя просто обязан выпивать. Кстати, сегодня у него развод, это я уже на ходу придумал, без Вась Васича, как вам?

– Мне кажется, полковник будет недоволен. Нет, я неправильно выразилась, он будет в ярости, – поправилась Зоя Саввична и злорадно улыбнулась. – Держись, Юлик.

– Переиграл немного? – расстроился Юлий.

– Я думаю, надо было делать в точности как он сказал, без Вити и перегара. Боюсь я за тебя. В этот раз полковник какой-то дерганый, ты не заметил?

– По мне, так он всегда такой, не парьтесь. Забыл сказать, рад вас видеть, знайте, я скучал. Вась Васич вчера сказал, вы не прошли отбор и не участвуете с нами в поле, а только помогаете удаленно, а сегодня уже обрадовал, что вы меня встретите, пока он ездит за Эриком.

Зоя Саввична посмотрела на молодого человека хитро и, вновь выпустив ему в лицо струю дыма, сказала своим хриплым низким голосом:

– Не дождетесь. Тот мальчик, что так нагло обошел меня на собеседовании, в последний момент слег с поносом, и они вынуждены были позвонить мне.

– Бедолага, – посочувствовал Юлий.

– Мне тоже его очень жаль, – согласилась Белоцерковская, но по ее голосу было ясно, что она как минимум преувеличивает.

– Ну, теперь я спокоен, – произнес Юлий, тяжело вздохнув, – теперь мы всех победим. Вся команда в сборе. Хотя мне в последнее время кажется, что в компании вас и Эрика я становлюсь тем, от кого мне бабушка всегда говорила держаться подальше, намекая, что они меня могут научить плохому…

– Не надо нам приписывать собственные достижения, – перебила его Зоя Саввична и, как обычно, резко тронулась с места. – Учись, Юлик, нести ответственность, на это способен даже мой кот. Когда он съедает всю колбасу с бутербродов, пока я наливаю себе кофе, то не прячется, а остается на месте, смиренно повесив голову.

– Кстати, как поживает мой крестник – Бегемот? – спросил Юлий.

– Становится под стать своей кличке.

– Такой же хитрый и смышленый, как у Булгакова? – уточнил бывший опер Царьков, наполняя салон автомобиля перегаром.

– Такой же огромный и толстый, как Бегемот, – рассмеялась Зоя Саввична.

– Кстати, с кем вы его оставили?

После того, как Эрик и Юлий познакомились с Зоей Саввичной поближе и узнали о ее трагедии – без вести пропавших дочери и зятя десять лет назад, она перестала делать вид, что ее дети живы, и говорить о них в настоящем времени.

Друзья медленно, но непреклонно заставили осознать свою потерю и принять реальность.

– Попробуй его с кем-нибудь оставить, – хмыкнула женщина. – Взяла с собой. Он будет жить с полковником в твоем миленьком деревенском доме, в лабораторию его взять не разрешат, я узнавала.

Когда они проезжали мимо торгового центра, из окна затонированной «девятки» Юлий увидел, как Тома села за стол уличного кафе под огромный зонт и, что-то читая в телефоне, потягивала свой бодрящий напиток. Девушка понравилась Юлию, и он вдруг подумал, что будет очень расстроен, если шпионом окажется она.

Москва, 1896

Супруги Кандинские

Анна Филипповна сидела в экипаже и осторожно поглядывала в сторону супруга. Они были женаты уже четыре года, и она отмечала, как Василий Васильевич все больше отстранялся от нее. Вот и сейчас он сидел полностью погруженный в свои мысли.

– Что с вами? – спросила она осторожно, не понимая, можно ли ей заговорить с ним. Хотя они и были кузенами и знали друг друга с детства, но сохраняли в отношениях трепетную деликатность.

– Знаешь, Аннушка, я живу не свою жизнь, – немного подумав, ответил ей Василий.

– Что ты говоришь? – возразила тут же Анна. – Ты директор московской типографии Кушнерёва, надо сказать, одной из самых крупных в стране, а также… – она хотела продолжить, но он не дал ей договорить.

– Мне тридцать, я сижу за этими бумажками и понимаю, что обманулся. Я шел туда, куда мне говорили идти: ты, отец, общество. По вашему мнению, изучая право и экономику, я непременно должен был преуспеть, и даже мой демарш, когда я на время бросил университет и уехал в этнографическую экспедицию в Вологодскую губернию, ничего не дал, меня снова вернули на прежний, правильный путь.

– Так что в этом не так? – не понимала Анна и вдруг во взгляде мужа прочла, что своим вопросом и искренним недоумением еще больше отдалилась от супруга.

– А я не хочу преуспевать, я хочу быть счастливым, – ответил ей Василий зло. – А я несчастен, глубоко несчастен. Очень точно я это понял сегодня.

Анна хотела спросить, что же произошло сегодня, но, подумав, промолчала.

– Я был на выставке импрессионистов, – продолжил Василий, видимо, ему и самому хотелось высказаться. – Среди прочих чудесных картин я встал напротив одной и долго, очень долго не мог отвести от нее взгляд. Это была картина Клода Моне «Стог сена». Ты знаешь, смутно чувствовалось мне, что в этой картине нет предмета. С удивлением и смущением замечал я, однако, что картина эта волнует и покоряет меня полностью. Она проникла в меня и так врезалась в мою память, что стоит сейчас перед глазами, точная до мельчайших подробностей. Человек, который создал ее, не просто расписал холст, он подарил ее миру, на века. Пройдут столетия, его уже и не будет на этом свете, а то, что он принес в этот мир откуда-то из другого измерения, будет жить и очаровывать людей. Более того, сегодня я явственно ощутил, как от картин, настоящих картин исходит необъяснимая музыка, я слышал ее. Она лечит, бередит сознание, осветляет мысли, а главное, она дает человеку почувствовать, каждому человеку, понимаешь, что он один единственный на этом свете и второго такого просто нет и никогда не будет. Это открытие страшно и прекрасно одновременно. А я? Что я? Что я оставлю здесь на земле после себя?

Вопрос прозвучал неожиданно, потому как Анна была уверена, что Василий разговаривает сам с собой. Она не знала, какой ответ сейчас успокоит супруга и словно онемела. Положение спасло то, что они уже подъехали к Большому театру. Он празднично светился, приглашая зайти внутрь, и потому все эти грустные рассуждения здесь казались лишними и почти бредовыми.

Супруги Кандинские молча прошли на свои места, словно пытаясь забыть неприятный разговор. В Большом сегодня давали премьеру, оперу Рихарда Вагнера «Лоэнгрин».

Во время представления Анна то и дело поглядывала в сторону супруга и вновь его не узнавала. Василий, и ранее любивший оперы, теперь же был погружен в нее полностью, и когда прозвучали аплодисменты и зал в порыве встал, чествуя артистов, он продолжил сидеть, точно пораженный молнией.

До самого дома супруг был безмолвен и ответил ей лишь на один вопрос о том, понравилась ли ему опера.

– Это было осуществление моей сказочной Москвы.

Наутро, уволившись из типографии, Василий Кандинский, оставив супругу вместе с его старой жизнью в Москве, уедет сначала в Санкт-Петербург учиться живописи у Антона Ашбе, а в 1900 году в Мюнхенскую академию художеств. Убежденный в душе, что он тоже рожден для чего-то большого, как Моне и Вагнер.