КНИГА II. ЗЕМЛЯ ПОД ВЛАДЫЧЕСТВОМ МАРСИАН.

I. Под пятою.

Я так распространился о приключениях брата, что совершенно отвлекся от разсказа о своих собственных. В продолжение всего времени, описаннаго в последних двух главах, мы с викарием не выходили из пустого дома в Галлифорде, куда спрятались от чернаго дыма. Вечер воскресенья и весь понедельник — день паники, — мы провели в этом небольшом оазисе дневнаго света, отрезанном стеной чернаго дыма от всего остального мира. Делать нам было нечего, оставалось только ждать; эти два томительных дня, проведенных в полном бездействии, показались нам безконечно долгими.

Я весь был поглощен тревогой за жену. Я представлял себе её, среди опасностей, напуганную, оплакивающую меня, как мертваго. Я бегал по комнатам и громко рыдал при мысли о том, что мы с ней отрезаны друг от друга, и обо всем, что с ней могло случиться в мое отсутствие. Родственник, у котораго я поместил её, был человек, способный храбро смотреть в лицо какой угодно опасности, но тяжелый на подъем и ненаходчивый. Здесь же нужны были именно предусмотрительность и находчивость, а не храбрость. Я утешал себя только мыслью, что марсиане идут на Лондон, оставив Лезерхэд позади. От такой смутной тревоги болезненно изощряется нервная чувствительность. Постоянное нытье священника страшно меня утомляло и раздражало; я устал смотреть на его эгоистическое отчаяние. После нескольких безплодных попыток привести его в лучшее настроение, я ушел от него и засел в комнате, очевидно, служившей классной, так как в ней стояло несколько скамеек, глобус, и валялись по столам тетради. Он нашел меня и снова принялся донимать меня своими жалобами: тогда я поднялся на вышку в библиотеку и заперся на ключ, чтобы остаться наедине с своей мучительной тоской.

Весь вечер и все утро следующаго дня мы не имели никакой надежды вырваться из оков чернаго дыма. Вечером в воскресенье в соседнем доме появились некоторые признаки жизни: забегали огоньки в окнах, в одном даже показалось чье-то лицо, позже кто-то хлопнул дверью. Но я так и не узнал, что за люди ходили там и что с ними сталось. На другой день мы уж их не видали. Все утро понедельника черный дым полз в реке, придвигаясь к нам все ближе и ближе и, наконец, разлился по дороге, проходившей мимо нашего дома.

В полдень показался вдали марсианин, шедший напрямик через поле, поливая черный дым струей горячаго пара, от прикосновения котораго лопались стекла. Струя эта, шипя, ударялась о стены и обожгла руку священника, имевшаго неосторожность подойти близко к окну. Нескоро мы решились войти в залитыя водой лицевыя комнаты и выглянуть наружу. — Вся местность к северу, казалось, была занесена снегом, только чернаго цвета. Мы с удивлением заметили, что у реки к черному цвету сожженных лугов примешивался какой-то непонятный красный оттенок.

Мы не сразу сообразили, насколько эта перемена меняет наше положение; мы поняли только, что нам нечего больше бояться чернаго дыма. Я первый заметил, что стена, преграждавшая нам путь, рухнула, и теперь ничто не мешает нам выйти. Как только я понял, что путь свободен, во мне снова проснулась жажда действия, но священника нельзя было ни убедить, ни вывести из его апатическаго состояния.

— Здесь мы в безопасности, — повторял он; — здесь не страшно.

Я решил оставить его — и жаль, что не сделал этого! Умудренный опытом и наставлениями артиллериста, на этот раз я позаботился захватить с собой провизии и воды. Мни посчастливилось найти немного масла и чистых тряпок, чтобы перевязать свои обожженныя руки; в одной из спален лежали на кровати шляпа и фланелевая рубашка, которыя я также взял себе. Когда священник понял, что я уйду и без него, он вдруг собрался тоже в дорогу. Мы подождали, пока спала жара, и приблизительно часов в пять направились по черной от осевшаго дыма дороге в Сенбёри.

Все было так странно и необычно вокруг, что вызывало в душе жуткое чувство. Нам попадались на пути человеческие и лошадиные трупы, скорченные, обезображенные, брошенная кладь, опрокинутыя повозки, густо покрытые черным налетом. Этот пепельнаго цвета налет напомнил мне разсказы о разрушении Геркуланума и Помпеи. Мы без всяких приключений добрались до Гэмптон-корта и здесь были приятно удивлены видом зеленаго оазиса, каким то чудом ускользнувшаго от губительнаго действия чернаго дыма. Это был Буши-парк, где под тенью каштанов спокойно расхаживали олени. Дорога шла парком до самаго Твикенгема. Нам попалось навстречу несколько мужчин и женщин, спешивших в Гэмптон. Это были первые люди, виденные нами за последние два дня.

По ту сторону дороги, за Патерсгэмом все еще горели леса. Ни тепловой луч, ни черный дым не коснулись Твикенгэма, и здесь народу попадалось больше, но никто не мог сообщить нам ничего новаго. Большинство, подобно нам, пользовались временным затишьем, чтобы поискать более безопаснаго места. Мне показалось, что во многих домах прятались обыватели, слишком напуганные даже для того, чтобы спастись бегством. И здесь дорога были усеяна явными следами поснешнаго бегства. Живо помню три брошенных велосипеда, лежавшие кучей на дороге, все переломаннные колесами переехавших через них экипажей.

В половине девятаго мы перешли через Ричмондский мост, при чем, конечно, очень спешили, чтобы меньше времени оставаться на виду, но все же я усаел заметить плывущия по реке вдали какия-то красныя массы. Я не знал, что это такое, — разбирать было некогда, — и я дал им более ужасное объяснение, чем оне того заслуживали. И здесь, на берегу Суррея, мы видели все то же; — черную пыль, осадок чернаго дыма, и мертвыя тела, — возле станции оне лежали грудой — но марсиан не было и в помине, пока мы не дошли до Барнса.

В чернеющей дали виднелась группа из трех человек, бежавших переулком к реке; помимо этого окрестность была пустынна. На вершине холма пылали здания города Ричмонда; кругом не было и следов чернаго дыма.

Возле Кью мы неожиданно столкнулись с целой толпой беглецов, и тотчас же вслед затем, не более, как во ста ярдах от нас, над крышами домов показалась верхняя часть фигуры марсианина. Мы обезумели от страха: стоило ему опустить глаза, и мы бы погибли. Завидев в соседнем саду сарайчик, мы поспешили укрыться туда. Священник забился в угол и тихонько плакал, отказываясь итти дальше.

Но я не мог отказаться от мысли попасть в Лезерхэд и, как только снерклось, вышел из своего убежища. Ощупью пробираясь сквозь кусты, потом по задворкам большого дома-особняка, я вышел около Кью на большую дорогу. Священника я оставил в сарае, но он бросился бегом догонять меня.

Эта вторая попытка была положительно безумием. Около нас со всех сторон бродили марсиане. Не успел мой спутник догнать меня, как вдали показалась фигура марсианина на треножнике, шагавшая через луг по направлению к Кью-лоджу. Впереди нея на зеленом фоне луга выделялось четыре-пять маленьких человеческих фигурок; марсианин, очевидно, преследовал их. В три шага он нагнал людей; они бросились от него вразсыпную.

Он, даже не прибегая к тепловому лучу, хватал их одного за другим и бросал в большую металлическую корзину, привешенную у него за спиной.

Мне в первый раз пришло в голову, что марсиане могут иметь относительно людей другия намерения, кроме уничтожения их. На миг мы оцепенели от ужаса, потом повернулись и бросились бежать; как раз позади нас были ворота, выходившия в обнесенный стеною сад; мы кинулись туда и, по счастью, тотчас же наткнулись на канаву, где и засели, не смея даже шепотом разговаривать друг с другом, пока на небо не высыпали звезды.

Было, должно быть, уже около 11 вечера, когда мы, наконец, набрались храбрости и вышли из канавы. Идти по дороге мы уже не рискнули, а ползли вдоль изгороди и по огородам, зорко взглядываясь в темноту, он с правой стороны дороги я с левой, так как марсиане, повидимому, заняли всю эту местность. В одном месте мы наткнулись на обожженный и почерневший участок земли, покрытый остывающим пеплом; на нем валялись разбросанные человеческие трупы; головы и тела их были страшно изуродованы, но ноги и сапоги не тронуты. Тут же валялись мертвыя лошади, а в шагах в пятидесяти позади стояли 4 подбитых орудия и поломаные передки.

Местечко Шипп уцелело, но зато в нем было пусто и тихо как в могиле; здесь нам не попадались мертвецы; впрочем и ночь была слишком темна, чтобы смотреть по сторонам. В Шиппе мой спутник стал жаловаться на слабость и жажду, и мы решили попытать счастья в одном из домов.

Первый дом, в который мы не без труда влезли через окно, оказался небольшой виллой- особнячком; я не нашел там ничего съедобнаго, кроме заплесневевшаго сыра. Зато нашлась вода; кроме того, я взял топор, который мог пригодиться для следующей нашей кражи со взломом.

На перекрестке, где дорога сворачивает в Мортлек, стоял белый дом с огороженным садом, и здесь в кладовой мы нашли целый запас провизии: две ковриги хлеба, большой кусок сырого ростбифа и пол-окорока ветчины; я потому так подробно перечисляю все это, что нам пришлось довольствоваться этой провизией две недели. На нижней полке стояло пиво в бутылках, лежало два мешка бобов и увядший салат. Кладовая выходила в чисто выбеленную кухню, где были сложены дрова и стоял шкаф, в котором мы нашли около дюжины бургонскаго, бисквиты и две жестянки консервов.

Усевшись в кухне, в темноте, (свечи мы не решались зажечь), мы поели хлеба с ветчиной и выпили бутылку пива. Священник все никак не хотел успокоиться: он метался по кухне, и я не мог уговорить его подкрепить свои силы пищей. В это время произошло нечто неожиданное.

Около полуночи нас резнул по глазам ослепительный ярко-зеленый свет. Вся обстановка кухни на миг выступила из мрака резкими очертаниями и снова скрылась. Затем раздался удар; ничего подобнаго я не слыхал ни раньше, ни после. Почти моментально вслед за тем позади меня раздался треск, стук разбившагося стекла, грохот падающих камней и сейчас же с потолка свалилась вся штукатурка разбившаяся на наших головах. Меня с размаха швырнуло на пол; я ударился головой о ручку печной дверцы и долго лежал без чувств, как мне сказал священник. Когда я пришел в себя, вокруг было снова темно; он с мокрым лицом — как оказалось после, это была кровь из раны на лбу, вспрыскивал меня холодной водой.

Несколько времени я не мог сообразить, что случилось, потом мало-помалу начал припоминать и тут только ощутил острую боль в виске.

— Лучше ли вам, — спросил шепотом священник. Я не отвечал, стараясь подняться.

— Не двигайтесь, — сказал он, — пол весь усыпан битой посудой из шкафа. Вы нашумите, а я уверен, что они здесь близко.

Мы сидели до того тихо, что даже не слыхали дыхания один другого. Кругом царила мертвая тишина; раз только где-то неподалеку с грохотом обвалился кусок кирпича или штукатурки; за стеной по временам раздавались какие-то непонятные звуки.

— Слышите, — сказал священник, когда звуки повторились.

— Да; что это?

— Марсианин.

Я прислушался и заметил:

— Это не похоже на тепловой луч.

Я был склонен думать, что дом обрушился благодаря тому, что на него навалился марсианин, как это было на моих глазах с Шеппертонской колокольней.

Наше положение было так странно и загадочно, что мы пролежали часа три-четыре, не смея шевельнуться. Когда занялось утро, луч света проник в кухню, не через окно, которое оставалось темным, но через трехугольное отверстие между балкой и кучей битых кирпичей, возле развалившейся стены. В этом сером полусвете мы могли, наконец, разсмотреть внутренное убранство кухни.

Окно было разбито кучей влетевших в него цветочных горшков; с силой брошенные извне чьей-то неведомой рукой, они выбили стекла, градом обрушились на стол, за которым мы сидели, и теперь валялись разбитыми у наших ног. У стены дома образовался настоящий земляной вал. У верхняго косяка окна виднелась сломанная водосточная труба. Пол весь был устлан осколками и черепками; угол кухни, примыкавшей к дому, обвалился и так как в него виден был дневной свет, очевидно, большая часть дома то же обвалилась. Странный контраст с этой картиной разрушения представлял опрятный посудный шкаф, выкрашенный по моде в бледно-зеленый цвет, со множеством медной и жестяной посуды и на полках, и часть уцелевшей стены с чистенькими обоями в клетку, белое с голубым. Когда совсем разсвело, сквозь трещину в стене мы разглядели фигуру марсианина, вероятно, стоявшаго на страже над еще не остывшим цилиндром. При виде его, мы поспешили благоразумно ретироваться из полутемной кухни в совершенно темную кладовую. Внезапно истина блеснула в моем уме.

— Это пятый цилиндр, — шепнул я своему спутнику, — пятая стрела с Марса разрушила этот дом и похоронила нас под его развалинами! Священник ничего не ответил, потом прошептал: — Господи сжалься над нами! — Немного погодя я услышал тихое всхлипывание.

Кроме этого звука ничто не нарушало тишины. Я затаил дыхание, глаза мои были прикованы к слабому свету, выходившему из кухонной двери; мне ясно виден был бледный овал лица священника, его отложный воротник и брыжжи. За стеной опять раздался металлический звук, потом резвое гиканье и, после минутной паузы, свист, похожий на свисток паровоза; эти загадочные шумы то прерывались, то начинались снова; промежутки тишины постепенно становились все короче и короче, наконец, раздался мерный и сильный стук, такой сильный, что от сотрясения воздуха дрожала и звенела вся посуда в шкафу. Что-то заслонило нам свет из кухни, и мы несколько часов просидели скорчившись в темноте, не смея говорить, дрожа от страха, пока, наконец, силы не изменили нам… Мы проспали, вероятно, большую часть дня; проснувшись, я почувствовал сильный голод, который, наконец, вывел меня из апатии. Я сказал священнику, что пойду искать пищи. Он не ответил, но как только услыхал, что я жую, ползком последовал за мной.

II. Что мы видели из разрушеннаго дома.

Подкрепив свои силы, мы вернулись в кладовую и здесь я должно быть опять вздремнул, потому что, очнувшись, не нашел возле себя своего спутника. Звонкий стук за стеной продолжался с утомительным однообразием. Я несколько раз шепотом звал священника, но он не откликался; тогда я снова нащупал дорогу в кухню. Там было еще светло и я увидал его на другом конце комнаты, лежавшим на полу у трехугольной дыры, выходившей наружу: плечи его были подняты вверху так, что головы не было видно.

В кухне стоял невообразимый шум и звон, словно на механическом заводе; уцелевшая часть здания вся вздрагивала от непрерывных ударов молота. Сквозь отверстие в стене мне видна была вершина дерева, позолоченная лучами заходящаго солнца, и голубой кусочек безоблачнаго неба. Я постоял минуты две, наблюдая за священником, потом направился к нему, нагибаясь и ступая с величайшей осторожностью между черепками, устилавшими пол.

Я взял священника за ногу; он вздрогнул так сильно, что от толчка снаружи обвалился большой кусок штукатурки. Я схватил его за руку, боясь, как бы он не вскрикнул, и мы долгое время оставались неподвижны. Наконец, я осмотрелся вокруг: от нашего укрепления осталось немного; после обвала штукатурки в стене образовалась вертикальная щель; осторожно придерживаясь за банку, я заглянул в эту щель и увидал то, что вчера еще было мирным деревенским ландшафтом; теперь он стал неузнаваем.

Пятый цилиндр упал должно быть как раз посередине дома, который мы посетили первым. Здание это было буквально стерто с лица земли, разрушено и развеяно в прах. Цилиндр ушел в землю гораздо ниже фундамента, вырыв яму значительно более глубокую, чем та, которую я видел в Уокинге. Земля вокруг вся расплескалась от этого страшнаго удара — расплескалась тут самое подходящее слово — и лежала кучами, скрывавшими очертания соседних домов. Произошло совершенно тоже, что при сильном ударе молотком по грязи. Наш дом осел назад; лицевая часть его, вплоть до фундамента, была совершенно разрушена, кухня и кладовая случайно каким-то чудом уцелели и были теперь погребены под развалинами, обнесенныя земляным валом со всех сторон кроме той, где лежал цилиндр. Мы находились на самом краю большой ямы, искуственно расширенной марсианами. Стук раздавался очевидно позади нас; от времени до времени отверстие, в которое мы наблюдали окрестность, заволакивалось ярко-зеленым паром.

Цилиндр, находившийся в середине ямы уж открылся; на дальнем краю ямы, среди поломанных и засыпанных камнями кустов, стоял высокий треножник, очевидно покинутый своим обладателем.

В начале я почти не замечал ни ямы, ни цилиндра, хотя их следовало бы описать прежде всего; все мое внимание было обращено на какой то необычайно блестящий механизм, выбрасывающий землю из ямы, и на странных существ, медленно и с трудом карабкавшихся по куче земли. Больше всего меня заинтересовала машина. Это был один из тех сложных механизмов, которые получили потом такое большое распространение на земле и дали большой толчок человеческой изобретательности. В первую минуту он мне представился чем-то вроде металлическаго паука с пятью подвижными, суставчатыми ножками, к телу котораго было прикреплено огромное количество суставчатых рычагов, перекладин и щупальцев. Тремя длинными щупальцами он выуживал из цилиндра множество шестов, пластинок и перекладин, которыми были выстланы и, может быть, укреплены стенки цилиндра. Все эти предметы складывались один за другом в кучу на земле. Машина работала так быстро и аккуратно, что в начале я даже не признал ее за машину, несмотря на металлический блеск ея поверхности. Уж боевыя машины марсиан поражали соответствием своих частей и как бы сознательным своим действием, но они не могли идти в сравнение с этой. Кто никогда не видал таких машин и судить о них лишь по наброскам художников и неполным описаниям таких очевидцев, как я, тот едва ли может представить себе ясно подобный живой механизм.

Помню, к одному из памфлетов, описывавшему борьбу двух миров, был приложен рисунок, изображавший такую машину, прозванную потом «многоручной»; художник не съумел ничего изобразить, кроме высокаго треножника с крышкой, не высокаго и не гибкаго, малоподвижнаго, способнаго лишь к однообразному действию. Этот памфлет очень распространен, и я упомянул о нем лишь для того, чтобы предупредить читателя от неправильнаго впечатления. Сохранившееся изображение марсиан похоже на живых марсиан, виденных мною за работой, не больше, чем голландская кукла на человека. В начале я даже принял этот механизм не за машину, а за живое существо вроде крабба с блестящей оболочкой; фигура марсианина, легкими движениями щупальцев управлявшаго действием машины, показалась мне вначале просто головой крабба. Но вскоре я заметил сходство этой мнимой головы, покрытой серобурой, лоснящийся оболочкой, с другими существами двигавшимися в яме и понял, кто был на самом деле этот искусный механик. После этого я стал с большим интересом разглядывать эти существа, т. е. марсиан в их природном виде, не связанных с машиной. Я уже видел их мельком раньше, и отвращение не мешало мне теперь наблюдать: к тому же я был обречен на неподвижность, молчание и бездействие

Это были чрезвычайно странныя существа, не имеющия на земле себе подобнаго. Представьте себе огромное круглое тело, или вернее голову, около четырех футов в диаметре и впереди этого тела лицо. На лице нет ноздрей — марсиане, повидимому лишены чувства обоняния, — во есть пара огромных темных глаз и под ними какой-то мясистый нарост. Сзади этой головы, или тела, — уж и не знаю, как назвать, — узкая поверхность, затянутая перепонкой; наши анатомы признали в ней ухо, хотя в более плотной атмосфере нашей планеты оно, вероятно, не могло оказать никаких услуг своему обладателю. Вокруг узкаго клинообразнаго рта расположены шестнадцать тонких, как веревки, щупальцев в две группы, по восьми в каждой. Эти щупальцы известный анатом проф. Хаусс довольно удачно окрестил руками. Уже. первые виденные мной марсиане пытались приподняться на этих руках, но разумеется при большей силе тяготения на земле это оказалось невозможным. Есть основание предполагать, что за планете Марс они довольно легко передвигаются при помощи своих щупальцев.

Заметим кстати, что внутреннее устройство их организма не менее просто как это показали вскрытия. Больше всего места занимает мозг, от котораго идут толстые, как канаты, нервы к глазам, уху и щупальцам, затем легкия, имеющия непосредственное сообщение со ртом, сердце, — ют и все органы марсиан. Вредное действие на легкия более плотной земной атмосферы и большей силы притяжения наглядно проявлялось в конвульсивных движениях наружных покровов.

Может показаться странным, что марсиане совершенно лишены сложнаго пищеварительнаго аппарата, который составляет центр тяжести нашего тела. Они не едят и потому не переваривают пищи. Вместо того они впрыскивают себе в жилы свежую кровь других живых тварей. Я сам видел, как это делается, но не в состоянии описывать то, на что не мог даже смотреть, — пусть меня хоть подымут на смех за мою брезгливость… Довольно, если я скажу, что кровь, взятая у еще живого животнаго, и чаще всего у человека, переливалась с помощью маленькой пипетки прямо в приемник…

Самая мысль об этом противна для нас, но разве наш способ питания не показался бы отвратительным и кровожадным интеллигентному кролику?

Физиологическия преимущества такого переливания крови неоспоримы, если принять в расчет, сколько времени и энергии тратит человек на еду и пищеварительные процессы. Наше тело наполовину состоит из желез, трубок и органов, преобразующих пищу в кровь. Пищеварительный процесс реагирует на нервную систему, поглощает наши силы, омрачает дух наш. Человек чувствует себя счастливым, или несчастным, смотря по тому, здорова ли его печень, хорошо ли действуют его желудочныя железы. Марсиане же выше этих органических колебаний настроения духа и эмоций.

При выборе живых существ для переливания крови, марсиане несомненно оказывали предпочтение людям; это отчасти объясняется сходством человека с останками жертв, которых марсиане перенесли на землю с своей планеты. Судя по съеженным и сморщенным останкам, попавшим в наши руки, существа эти двуногия, с ноздреватым, рыхлым строением костей и слабой мускулатурой, около шести фут росту, с круглыми прямыми головами и большими глазами, сидящими глубоко в глазных орбитах. В каждом цилиндре находилось, повидимому, два-три таких существа, и все были убиты раньше, чем цилиндры упали на землю. Оно и лучше, потому что, при первой же попытке встать на ноги на нашей планете, у них поломались бы все кости.

Кстати, сообщу здесь кое-какия подробности, которыя в то время еще не были вполне ясны для меня самого, но читателю, лично не видавшему марсиан, помогут составить себе более ясное представление об этих опасных существах.

Физиологическое устройство их отличается от нашего еще в трех вещах. Во-первых, они не спят, как не спит сердце человека, вероятно, потому, что у них нет развитой мускулатуры, которая нуждалась бы в периодическом отдыхе, и не знают устали. На земле каждое движение стоило им усилий, а между тем они работали без перерыва по двадцать четыре часа в сутки, как муравьи.

Затем, как это ни странно, марсиане — существа абсолютно безполыя и, следовательно, не подверженныя бурным волнениям, вытекающим из различия между людьми. Не подлежит сомнению, что во время войны на земле прибавился один марсианин и найден был на теле своего родителя в виде почкообразнаго нароста; совершенно так же размножаются лилии и пресноводные полипы.

Высшия породы земных животных не знают такого способа размножения, но, несомненно, было время, когда этот первобытный способ практиковался и на земле, у низших животных, на ряду с похожим методом, но затем последний взял верх. Но Марсе, очевидно, имела место обратная эволюция.

Интересно, что один остроумный мыслитель, пользовавшийся репутацией quasi -ученаго, задолго до нашествия обитателей Марса предсказал человеку в будущем устройство тела, весьма близкое в строению тела марсиан. Помню, это пророчество появилось в ноябре или декабре 1893 г. в блаженной памяти Pall Mall Budget'е; помню и каррикатуру, появившуюся по этому поводу в Punch'е, одном из лучших юмористических журналов того времени. Он шутливо предсказывал, что впоследствии усовершенствованные механические приборы заменят людям члены, что химия в конце-концов упразднит пищеварение, что такие органы, как волосы, наружная часть носа, зубы, уши, подбородок, мало-по-малу утратят всякое значение для человеческаго тела и, путем естественнаго подбора, исчезнут, как ненужные. Останется только мозг, да руки — «слуги и наставники мозга». Все тело будет постепенно уменьшаться; руки, наоборот, развиваться и рости.

Не мало правдивых слов было сказано в шутку, и пророчество, безспорно, осуществилось.

Марсианин — живое воплощение победы разума над животной жизнью организма, духа над плотью. Я охотно готов допустить, что марсиане произошли от существ человекоподобных, путем постепеннаго развития мозга и рук, мало-по-малу превратившихся в два пучка чувствительных щупальцев, за счет остальных частей тела. Мозг, освобожденный от тела, от всех эмоции, свойственных человеку, несомненно должен был сделаться вместилищем разума, высоко развитого и холодно-эгоистичнаго.

Наконец, третье, в чем марсиане отличаются от нас, может показаться иным весьма мелкой подробностью. Микроорганизмы, причиняющие столько вреда на земле, никогда не появлялись на Марсе, или же уничтожены столетия тому назад санитарной наукой марсиан. Поэтому сотни болезней, от которых страдаем мы, люди, — лихорадки, горячки, чахотки, рак, опухоли и т. под. — им совершенно неизвестны и не нарушают течения их жизни.

Кстати, по поводу разницы между жизнью на Марсе и на земле, не мешает упомянуть о красной траве.

Повидимому, растительность на Марсе окрашена не в зеленый, как у нас, а в ярко-красный цвет. Как-бы там ни было, семена, которыя марсиане (случайно, или умышленно) занесли с собою, дали красные ростки. Ползучия растения, выросшия из них, скоро завяли; немногие люди и видели их. Зато так называемая «красная трава» быстро привилась и теперь соперничает с земными растениями. Особенно быстро и пышно росла она в первое время. На третий или на четвертый день после падения пятаго цилиндра, она покрыла все стены ямы, примыкавшей к нашей тюрьме, и по беги ея, похожие на ветви кактуса, свесились красной бахромой по краям нашего трехугольнаго окошечка. Впоследствии, я находил ее во многих местах, особенно по берегам ручьев и протоков.

То, что мы считаем слуховым органом марсиан, есть не более, как круглое отверстие на задней стороне головы — плотно затянутое барабанной перепонкой; устройство их зрительнаго аппарата мало чем отличается от нашего, с тою разницей, что, по мнению Филиппса, синий и фиолетовый цвета кажутся им черными. Большинство думают, что они сообщались между собой с помощью звуков или прикосновения щупальцев; так полагает, например, автор памфлета, о котором я уже упоминал, — остроумнаго, но слишком поспешно составленнаго и не основаннаго на личных наблюдениях; очень жаль, что этот памфлет служит главным источником сведений о марсианах. Из людей ни один не имел возможности так близко и так долго наблюдать марсиан, как наблюдал их я. Ничуть не думаю ставить это себе в заслугу, но это — факт. Я наблюдал их часами, изо дня в день, видел по четыре, по пяти, однажды даже шесть марсиан за раз, выполнявших самыя сложныя работы, не обмениваясь ни звуком, ни жестом. Характерный крик, издаваемый ими, обыкновенно предшествовал принятию пищи; это был звук без модуляции, и я вовсе не считаю его сигналом; по моему, они просто выпускали воздух из легких, перед тем, как всасывать кровь. Я имею претензию на по крайней мере элементарное знание психологии и твердо убежден, что обмен мыслей происходит у марсиан непосредственно, путем телепатическим. Я уверился в этом, несмотря на сильное личное предубеждение против телепатической теории, которое, если припомнит читатель, я не раз и довольно энергично высказывал в своих сочинениях.

Марсиане совсем не носят одежды. Их понятия о красоте и приличии по необходимости должны розниться от наших; притом же они, очевидно, не только менее нас чувствительны к переменам температуры, но и перемены давления не влияют серьезно на их здоровье. Они отстали от нас в эстетике, зато ушли гораздо дальше нас по пути пользы и удобства. Мы, люди, с нашими велосипедами и коньками, с воздушными шарами и пушками, только начинаем эволюцию, которая у них уже закончена. Они на практике сделались интеллектами, облекающимися, смотря по надобности, в разныя тела, как мы меняем платье, садимся на велосипед, когда торопимся, или берем зонтик, когда идет дождь.

В устройстве их приборов есть одна поразительная особенность: мы нигде не встречаем в них колеса. Трудно предположить, чтоб марсиане совсем не имели о нем понятия; между тем ни не только исключили его из своего обихода, но и вообще избегают вращательнаго движения в одной плоскости, равно как и неподвижной оси. Во всех их машинах действует сложная система рычагов, соединенных между собою на подобие суставов и приводимых в движение электричеством. Электрический ток идет через диски, обтянутые эластической оболочкой и представляющие собой некоторое подобие искусственных мышц; при прохождении тока, диски поляризуются, с силой сокращаются и приводят в действие рычаги. Вот почему эти машины, с перваго взгляда, можно принять за живыя существа.

Именно так устроена была крабообразная машина, на моих глазах распаковывшая цилиндр. Она несравненно больше походила на живое существо, чем сами марсиане, гревшиеся на солнышке, расправляя свои вялыя щупальца, и медленно передвигавшиеся с места на место.

Я не мог оторвать от них глаз, отмечал в уме каждую особенность их внешняго вида, как вдруг кто-то сильно дернул меня за руку. Это священник напомнил мне о своем присутствии. Я обернулся и увидал мрачное, нахмуренное лицо и красноречивый взгляд. Он хотел, чтоб я пустил его к щели; ея было достаточно только для одного. Пришлось отойти и уступить ему место.

Когда снова пришла моя очередь, неутомимая машина уже повытаскала из цилиндра все отдельныя части механизмов и теперь составляла из них аппарат, весьма похожий на нее самое. Кругом ямы по-прежнему бегал маленький аппаратик, методически углубляя дно и обравнивая бока ея. Он шипел и свистел, и поминутно с шумом выбрасывал струи зеленаго пара; отсюда-то и происходили ритмические удары, от которых вздрагивали стены нашего полуразрушеннаго убежища. Насколько я мог судить, он действовал совершенно самостоятельно; при нем не было ни одного марсианина.

III. Дни заключения.

Появление второго треножника заставило нас опрометью броситься в кладовую; мы боялись, как бы марсианин, с своей возвышенной позиции, не увидал нас. Позже мы перестали этого бояться, потому что снаружи, да еще в солнечвый день, наше отверстие должно было казаться темной дырой, в которой нельзя различить никаких подробностей; но вначале стоило марсианину подойти хоть на шаг ближе, и мы с замиранием сердца устремлялись в кладовую. Однако же, искушение поглядеть в щелочку было слишком сильно и скоро преодолевало страх. Странно вспомнить: в эти тяжелые дни, под гнетом такой опасности, — ведь мы были между двумя смертями, голодной смертью и другой, еще более ужасной, — мы ухитрялись даже ссориться из-за очереди. Мы наперегонки бежали в отверстию, стараясь при этом не делать шума, — что должно было казаться со стороны очень комично, — отталкивали друг друга, доходили даже до драки.

Дело в том, что наши характеры, привычки и взгляды были совершенно несовместимы, и насильственное уединение вдвоем еще более подчеркивало эту разницу. Еще в Галифорде мне опротивели его тупое упрямство и безсильныя жалобы. Его вечное бормотанье себе под нос заставляло меня терять нить мыслей, не давало сосредоточиться, придумать какой-нибудь выход из нашего положения, доводило иногда до безумия. Он совершенно не умел сдерживаться: то капризничал, как женщина, то плакал по целым часам, как балованное дитя, воображая, что эти безпомощныя слезы и причитанья могут избавить его от опасности. К тому же он ел больше меня, и я напрасно доказывал ему, что нам необходимо беречь пищу, так как наш единственный шанс на спасение — продержаться в разрушенном доме до тех пор, пока марсиане не уйдут из ямы. Он продолжал есть по-прежнему и спал очень мало.

День за днем его безпечность и пренебрежение к моим просьбам усугубляли опасность и тягость нашего положения; пришлось прибегнуть в угрозам и даже, — как это ни было противно для меня, — к кулакам. На время он образумился, потом опять пошло то же. Он был из тех слабых натур, которыя вечно хитрят, виляют, лгут не только Богу и людям, но даже самим себе, — трусливая, анемичная, мелко-ненавистническая душонка. Мне неприятно вспоминать и тем более писать об этом, но в своем разсказе я не должен пропускать ничего. Кто никогда не заглядывал в мрачныя глубины жизни, кто черпал лишь из прописей понятия о добре и зле, тот осудит меня за жестокость, в особенности за последний порыв ярости во время финала нашей трагедии. Но кто сам был на волосок от смерти, кто, подвергаясь ежеминутной опасности, поневоле должен был вернуться к первобытному состоянию, тот будет снисходительнее.

Пока мы шепотом бранились в темноте и дрались за питье и пищу, снаружи, под знойными лучами яркаго июньскаго солнца, изо дня в день шла непривычная и странная для нас, но крайне деятельная жизнь марсиан. Возвращаюсь в разсказу о моих наблюдениях.

Когда, после долгаго выжидания, я решился, наконец, снова заглянуть в отверстие, оказалось, что в пришельцам присоединились еще три марсианина на треножниках, принесшие с собой запас новых машин и приспособлений. Вторая многоручная машина была теперь совершенно готова и хлопотала возле одного из принесенных приборов. Прибор состоял из металлическаго цилиндра, похожаго на кружку для молока; над цилиндром висел грушеобразный приемник; из цилиндра сыпался непрерывной струей белый порошок в подставленный внизу круглый бассейн.

Многоручная машина одной рукой сообщала приемнику маховое движение; двумя другими, лопатовидными, копала глину со дна ямы и бросала ее в приемник; четвертой от времени до времени отворяла дверку цилиндра и вытаскивала нечто вроде пережженаго шлака. Пятая стальная рука направляла порошок из резервуара по желобу, в какой то невидимый для меня другой приемник, скрытый за кучей голубоватой пыли. Из этого невидимаго приемника поднималась вертикально кверху тоненькая струйка зеленаго дыма. На моих глазах многоручная машина, мелодически звякнув, выдвинула вперед новую руку, которая миг назад представляла собой лишь тупую выпуклость, как выдвигают трубку из телескопа. Еще миг, — и новая стальная рука вытащила из-за кучи глины только что отлитую, ослепительно блестящую полосу белаго аллюминия, сверкнула ею в воздухе и опустила на груду таких же полос, прислоненных к одной стороне ямы. От заката солнца до восхода звезд машина выковала более сотни таких полос, а куча голубой пыли выросла до такой степени, что даже выдвинулась из ямы.

Резкий контраст представляла быстрая и сложная работа машин с неподвижностью или неуклюжими движениями их повелителей; просто не верилось, что из двух живыя существа не первыя, а вторые.

В то время, как в яму в первый раз притащили людей, у отверстия находился священник. Я сидел на полу, скорчившись, и напрягая слух изо всех сил. Вдруг он отшатнулся; я чуть не умер от ужаса, вообразив, что мы открыты. Он безшумно соскользнул вниз и скорчился возле меня, молча жестикулируя. С минуту я не шевелился, напуганный не меньше его, но потом сообразил, что он уступает мне свое место, и любопытство пересилило страх. Я встал, перешагнул через него и полез на кучу щебня, в отверстию.

Вначале я не мог понять причины его испуга. На дворе совсем смерилось; звезды слабо мерцали, но яма была освещена дрожащим зеленым светом происходящим от плавки аллюминия. В промежутках между вспышками зеленаго пламени, по яме бродили колеблющияся, черныя тени; все вместе представляло странную картину, крайне утомительную для глаз. Над ямой, привлеченныя светом, носились летучия мыши. Марсиан совсем не было видно за огромной кучей синевато-зеленой пыли; в одном углу стоял треножник, с подогнутыми ножками. Среди лязга и звона металла мне послышались было человеческие голоса, но вначале я не поверил своим ушам.

Скорчившись, я принялся наблюдать за треножником и заметил, что в клобуке его сидит марсианин. Вспышки зеленаго пламени освещали его блестящие глаза и лоснящуюся вожу. Вдруг кто то вскрикнул, и стальная рука протянулась через плечо машины к небольшой клетке, висевшей у нея за спиной, — протянулась, чтобы извлечь оттуда что то темное и отчаянно сопротивлявшееся. Затем темный предмет опустился, блеснул свет, и я увидал — человека. Несколько секунд я отчетливо видел его. Это был плотный рыжеватый господин средних лет, хорошо одетый; дня три тому назад он, он, вероятно, представлял собой особу, пользовался в своем кругу почетом и уважением. Я как сейчас вижу его выкатившиеся от ужаса глаза, игру света на его цепочке и запонках. Он исчез за кучей пыли, и на минуту все стихло. Затем послышался радостный писк марсиан…

Я кубарем скатился с кучи щебня, зажал руками уши и кинулся в кладовую. Священник, до тех пор молча раскачивавшийся на месте, обхватив руками голову, заметив мое бегство, чуть не громко разрыдался и побежал вслед за мной…

Всю эту ночь мы провели в кладовой; нас тянуло в отверстию, но отвращение пересиливало. Я чувствовал, что не в состоянии больше оставаться без дела, но напрасно старался придумать план бегства; только на другой день мне удалась вполне осмыслить наше положение. Посоветоваться было не с кем: священник, под влиянием постояннаго страха, совершенно потерял способность разсуждать и сдерживать свои порывы; в сущности, это был уж не человек, а животное. Но я, как говорится, обеими руками цеплялся за ускользающий разум. Обдумав все хорошенько, я понял, что, как ни ужасно наше положение, отчаиваться пока было нечего. Возможно, что марсиане лишь временно расположились в яме; — это был наш главный шанс на спасение. Или же, если они и останутся в яме, то не будут особенно тщательно стеречь ее, и нам, может быть, удастся бежать. Не попытаться ли прорыть подземный ход под ямой и через него выбраться наружу? Я тщательно взвесил все шансы за и против. Нет, это слишком рискованно: мы легко можем наткнуться на караульщика марсианина. Притом же мне пришлось бы копать одному. Священника не убедишь помогать.

На третий день, если не ошибаюсь, в яме снова был убит человек. Это был единственный раз, что я видел своими глазами, как питаются марсиане… После этого я долго ее мог подойти к отверстию. Я пошел в кладовую и в продолжение нескольких часов копал топором, стараясь делать это по возможности безшумно; но едва я успел выкопать ход фута в два глубины, как верхняя стенка его обрушилась, и я не смел продолжать. Я совсем упал духом и долго лежал на полу кладовой, не имея силы даже пошевелиться. После этого у меня пропала надежда спастись через подкоп.

Вначале мне и на ум не приходило ждать избавления от людей, — вот до чего я был подавлен могуществом марсиан. Но на четвертую или пятую ночь стали слышаться как будто пушечные выстрелы.

Было за полночь, луна светила ярко. Аппаратик для выгребания земли куда то убрали; кроме треножника на дальнем конце ямы и многоручной машины работавшей как раз под моим окошечком и потому невидимой для меня, в яме никого не было. Мрачная глубина ея освещалась лишь слабым блеском, исходившим от многоручной машины, да полосами луннаго света; кроме звяканья металлических рук не было слышно ни звука. Ночь была чудная, удивительно теплая и тихая; на небе безраздельно царила луна. Где то завыла собака; я невольно стал прислушиваться к знакомому звуку. Вдруг вдали глухо грянул пушечный залп. Я насчитал шесть выстрелов, затем после долгаго промежутка, еще шесть. И снова все стихло.

IV. Смерть священника.

На шестой день, отвернувшись на минуту от отверстия, чтобы дать отдых глазам, я не нашел возле себя никого. Вместо того, чтобы цепляться за меня и стараться оттащить меня от отверстия, как он это обыкновенно делал, священник ушел в кладовую. Внезапно догадка как молния, мелькнула в моем уме. Я поспешил назад в кладовую и еще у дверей услыхал бульканье: он очевидно пил. Я протянул руку и в темноте нащупал бутылку бургонскаго.

Несколько минут мы молча боролись. Бутылка упала на пол и разбилась; тогда я выпустил руки священника: мы стояли друг против друга, тяжело дыша, как два врага. Наконец, я решительно загородил собой полки с провизией и объявил, что дольше этого не потерплю. Я разделил все оставшееся на десять порций, которых нам должно было хватить на десять дней, и сказал, что не позволю ему есть больше назначеннаго. Под вечер он опять пытался добраться до провизии. Я дремал, но, заслышав, как он шарит, мигом проснулся. Весь день и всю ночь мы сидели друг против друга: я устал, но твердо решил настоять на своем; он плакал и жаловался на голод. Я знал, что мы сидели так только день и ночь, но мне эти сутки показались вечностью.

Наша взаимная вражда все росла и, наконец, прорвалась наружу. Два безконечных дня мы ссорились и мирились, стараясь говорить шепотом. Я то набрасывался на него с кулаками, то ласкал и уговаривал его, как ребенка, раз даже подкупил его последней бутылкой бургонскаго; — мне оставался насос, с помощью котораго я всегда мог получить воду. Но ни ласки, ни побои не действовали: он совсем лишился разсудка. Он не прекращал ни своих набегов на провизию, ни своего монотоннаго и слишком громкаго бормотанья, не хотел соблюдать самых примитивных предосторожностей. Мало-по-малу я понял, что имею дело с помешанным, что единственный мой товарищ по заключению перестал быть человеком.

Судя по некоторым обрывкам воспоминаний, надо думать, что временами я сам был близок к безумию. Во сне меня душил кошмар, преследовали отвратительныя видения. Как это ни странно, я положительно убежден, что только близость помешаннаго поддержала во мне бодрость духа и спасла мой разсудок.

На восьмой день священник начал говорить громко, и я ничем не мог заставить его понизить голос.

— Прав Ты, Господи, и справедливо караешь нас! — повторял он снова и снова. — На мне проклятие Твое, — на мне и подобных мне! Мы согрешили перед Тобою, мы были недостойны своего звания. Кругом горе, нищета, бедных топтали в грязь, а я стоял и смотрел. Я проповедывал терпение — жалкий безумец! — вместо того, чтобы возстать и громить нечестивых, хотя бы мне пришлось поплатиться за это жизнью, — и призывать утеснителей в раскаянию. Покайтесь, угнетающие беднаго и неимущаго!.. Тиски готовы в винограднике Божием!..

Эти безсвязныя речи прерывались жалобами на то, что я не даю ему есть, и попытками завладеть пищей. Он просил, умолял, плавал, наконец, стал грозить. Заметив, что меня пугает каждый его громкий возглас, он стал грозить, что нарочно криком соберет сюда марсиан. Сначала это напугало меня, но уступить было немыслимо: это значило рисковать голодной смертью. Я сделал вид, что не боюсь его угроз, хотя не был уверен, что он не приведет их в исполнение. Однако день окончился благополучно. Весь следующий день он говорил, не умолкая и постепенно повышая голос. Угрозы, мольбы, полубезумные укоры себе за то, что он не был достоин своего призвания, не умел служить Богу, лились потовом из уст его. Жалость закралась в мое сердце, и я уж не прерывал его. Наконец, он уснул.

Подкрепившись сном, он сел и заговорил так громко, что я сам чуть не крикнул:

— Замолчите!

Не слушая меня, он стал на колени.

— Я слишком долго молчал. Пора мне свидетельствовать о Господе. Горе нечестивому городу! горе! горе! горе! Трепещите, земные! Прозвучала труба…

Он так кричал, что в яме наверно было слышно.

— Замолчите! — прохрипел я, в неописанном ужасе вскакивая на ноги, — Ради самого Бога!…

— Нет! — прервал он меня, зычным голосом, тоже встав и простирая руки. — Говорить надо! Глаголом жечь сердца!

В три прыжка он очутился у двери.

— Я должен свидетельствовать о Господе. Я слишком долго медлил. Иду!

Я протянул руку, нащупал висевшую на стене сечку для мяса, схватил ее и, обезумев от ярости, бросился вслед за священником. Он не успел еще перебежать через кухню, как я настиг его. Движимый остатком сострадания, я повернул лезвие к себе и ударил его рукояткой. Он упал и растянулся на полу, так что я споткнулся об него. Бежать было дальше некуда; я стоял, тяжело дыша; он лежал неподвижно.

Вдруг снаружи послышалось шуршанье, шум от падения штукатурки и чья-то тень закрыла от нас трехугольное отверстие в стене. Я поднял глаза. В щель виднелась блестящая поверхность многоручной машины; одна, рука ея разворачивала мусор, другая ощупью пробиралась между упавшими брусьями. Я оцепенел на месте. Но вот в зеркальной пластинке, прикрепленной к этой руке отразилось лицо и глаза марсианина, очевидно, осматривавшаго наше помещение с помощью зеркала. Еще миг — и длинная металлическая змея-рука медленно продвинулась сквозь отверстие.

Я заставил себя отвернуться и попятился к двери кладовой. Рука вошла уже ярда на два и резкими угловатыми движениями поворачивалась то в одну сторону, то в другую, изследуя местность. Я стоял, как очарованный и, не отрываясь, следил за этими странными порывистыми движениями, затем, вдруг опомнившись, с глухим, слабым криком бросился в кладовую. Я дрожал всем телом, колени мои подгибались. Стоя в темноте, — я с ужасом глядел на слабо освещенную дверь, ведущую в кухню, и прислушивался. Заметил-ли меня марсианин? Что там теперь творится?

Стальная рука продолжала шарить по комнате, ощупывая стены и пол, с легким металлическим звоном, напоминающим звяканье ключей на кольце. Затем слышно было, как она тащила к отверстию какое-то тяжелое тело, — я слишком хорошо знал, чье. Будучи не в силах оставаться далее в неизвестности, я подкрался к двери и заглянул в кухню. В отверстие виден был, весь на свету, марсианин, осматривавший голову священника. Мне сразу пришло в голову, что знак от удара на виске несчастнаго выдаст ему мое присутствие.

Я неслышно отступил назад, спрятался в дровяной чулан и, забившись в самый дальний угол, принялся наваливать на себя уголь и дрова. По временам я останавливался и прислушивался.

Немного погодя металлическое звяканье послышалось снова, сначала в кухне, потом ближе — должно быть, в кладовой. Рука опять ощупывала пол. Оставалась одна надежда, — что она недостаточно длинна, чтобы достать до чулана. Никогда в жизни я не молился так горячо… Вот что-то звякнуло у самой двери, потом дальше… Слава Богу, мимо!.. Еще целая вечность нестерпимо мучительнаго ожидания — и кто-то тронул щеколду. Рука нашла дверь! Марсиане умеют обращаться с дверьми!..

С минуту рука возилась за щеколдой, затем дверь отворилась.

Что-то длинное, тонкое, вроде слоновьяго хобота, направлялось ко мне, ощупывая по пути стены, уголь, дрова, потолок, — что-то похожее на чернаго червя, раскачивающаго во все стороны своей слепой головой.

Раз он дотронулся до моего каблука. Я закусил руку, чтобы не вскрикнуть. Несколько времени все было тихо; я стал надеяться, что рука убралась. Вдруг она, сильно звякнув, схватила что-то — я уж думал, что меня — и потащила вон из чулана. Должно быть ей попался мешок с углем.

Я воспользовался случаем расправить затекшие члены, переменил положение и снова стал прислушиваться, горячо моля Бога избавить меня от такой ужасной смерти.

Послышался шорох, тихое звяканье — рука опять приближалась, ощупывая стены и мебель. Внезапно она ударилась в дверь чулана и затворила ее. Я слышал, как она шарила в шкафу, стуча жестянками из под бисквитов; одна бутылка разбилась; потом что-то тяжелое упало на пол у самой двери чулана, потом — наступило безконечное, томительное молчание.

Ушла-ли рука?

В конце концов я решил, что ушла.

В кладовой ея, во всяком случае, уже не было, но я весь день пролежал в темноте, между углем и дровами, не смея выползти даже для того, чтобы напиться, хотя жажда страшно меня мучила. Только на одиннадцатый день я решился выйти из своего убежища.

V. Безмолвие.

Я вылез в кладовую, плотно притворил дверь в кухню и начал шарить в шкафу, но провизия исчезла без следа. Очевидно, марсианин всю ее выбрал накануне. Это открытие привело меня в отчаяние. Весь этот день и следующий я ничего не ел и не пил.

Во рту и в горле у меня пересохло и саднило нестерпимо; силы мои быстро убывали. Я сидел в кладовой, в полной темноте, предаваясь безсильному отчаянию. Думать я не мог ни о чем, кроме пищи. Мне казалось, что я оглох, так как из ямы до меня не доносилось более привычных звуков. Я не чувствовал в себе даже силы подкрасться безшумно к отверстию, иначе, конечно, выглянул бы наружу.

На двенадцатый день у меня до того разболелось горло, что, рискуя привлечь внимание марсиан, я накачал себе два стакана дождевой воды из неистово скрипевшаго насоса, помещавшагося рядом с помойной ямой. Вода была мутная и с каким-то подозрительным вкусом, но все-таки страшно освежила меня; притом же, убедившись, что несмотря на скрипенье насоса, стальная рука не появляется в отверстии, я значительно ободрился.

На тринадцатый день я выпил еще воды и, дремля, то мечтал о еде, то строил туманные и невыполнимые планы бегства. Потом я уснул по настоящему и все время меня мучил кошмар: представлялась то картина смерти священника, то роскошный пир; но и во сне, и на яву боль в горле не унималась, и я снова и снова заливал ее водой. Свет, проникавший в кладовую, казался уж не серым, а красным. Разстроенное воображение подсказывало мне, что это цвет крови.

На четырнадцатый день я вышел в кухню и поразился, увидав, что красная трава бахромой своей завесила все наше окошечко; оттого-то полумрак, царивший в кухве, и принял красноватый оттенок.

На пятнадцатый день рано утром я услышал какие-то знакомые звуки в кухне и, прислушавшись, сообразил, что это царапается собака. Я прошел туда. Действительно, сквозь красную листву просунулся собачий нос и обнюхивал воздух. Это очень удивило меня. При виде меня собака тявкнула.

Мне пришло в голову, что хорошо было-бы заманить ее сюда, чтобы убить и съесть, и потом, — что убить ее во всяком случае не мешало бы, так как лай ея может привлечь внимание марсиан.

Я пополз вперед и стал ласково звать ее: «Поди, поди сюда, собачка»; но она отскочила назад и убежала.

Теперь я убедился, что не оглох, — стал прислушиваться, но из ямы положительно ничего не было слышно. Раз только раздалось хлопанье крыльев, хриплое карканье — и снова все стихло.

Долго я лежал возле самаго отверстия, не смея раздвинуть бахрому листьев. Раза два кто-то легкими шагами пробежал по песку, — должно быть, собака, — снова раздалось хлопанье крыльев и снова все смолкло. Наконец, ободренный этой тишиной, я решился выглянуть.

В яме не было ни души; только в углу, над остатками трупов дрались и копошились вороны.

Я огляделся вокруг, не веря глазам. Машины исчезли все до одной. Еслиб не куча шлака в углу, несколько забытых полос аллюминия, не вороны и скелеты в углу, лагерь марсиан ничем не отличался-бы от обыкновенной большой круглой песочной ямы.

Я осторожно высунулся из отверстия. Теперь мне видна была окрестность по трем направлениям; марсиан не было и в помине. Под ногами у меня был обрыв, но несколько дальше можно было безопасно спуститься по скату. Путь к бегству открыт. Я весь задрожал от радости.

Несколько времени я колебался, потом, в приливе отчаянной решимости, с сильно бьющимся сердцем, вскарабкался на вершину холма, под которым был так долго похоронен, и снова огляделся кругом.

Нигде ни признака марсиан.

Последний раз, как я видел эту часть деревни при дневном свете, она представляла собой чистенькую, в гору идущую улицу с хорошенькими домиками, обсаженными высокими тенистыми деревьями. Теперь я стоял на куче битаго кирпича, глины и щебня, густо поросшей красными, кактусообразными растениями, доходившими мне до колена; лишь кое-где пробивалась уцелевшая зеленая травка. Деревья возле меня почернели и засохли; подальше виднелись еще живые стволы, обвитые сетью красных побегов.

Соседние дома все были разрушены, но ни один не сгорел; стены местами совсем уцелели, но окна все была выбиты и двери сорваны с петель. Комнаты, лишенныя полов, заросли той-же красной травой. Под ногами у меня зияла огромная яма, где вороны дрались над трупами. Множество всякой другой птицы реяло и прыгало по развалинам. Вдали, по стене, крадучись, пробиралась исхудалая кошка; но нигде незаметно было никаких следов человека.

По контрасту с моей недавней тюрьмой, дневной свет показался мне ослепительным, небо — необычайно ярким. Легкий ветерок колебал верхушки красной травы, заполонившей все свободное пространство. А этот свежий ароматный воздух! Нет слов описать, с каким наслаждением я вдыхал его.

VI. Что произошло за эти две недели.

Несколько времени я простоял на холме, забывая даже о том, что меня могут увидеть. В темной норе, где я провел эти две недели, я мог думать только об одном — о собственной безопасности, и не делал никаких догадок насчет того, что происходило в это время с землею, и зрелище, открывшееся моим глазам, поразило меня своей необычайностью. Я ожидал увидать Шин в развалинах, — передо мной был мрачный ландшафт, перенесенный с другой планеты.

В эти минуты я испытывал чувство, неведомое обыкновенному человеку, но слишком хорошо знакомое бедным животным, которых мы подчинили себе. Такое чувство, вероятно, испытывает кролик, когда, вернувшись в своей норе, он вдруг видит на ея месте яму, выкопанную для закладки дома. Впервые в эти минуты в уме моем мелькнула мысль, которая потом выяснилась, приняла определенную форму и долго мучила меня — сознание, что меня свергли с престола, что я уже не царь творения, не господин, но такое же животное, как все животныя, прижатое пятою марсиан, — что теперь мне предстоит, как животному, прятаться, подстерегать, лукавить и спасаться бегством, — что владычество человека миновало навсегда.

Но лишь только я уяснил себе эту мысль, как она исчезла, и остался главный импульс — голод. Невдалеке от ямы, за стеной, обвитой красной порослью, я увидал нетронутый уголок сада и пошел туда, иногда по колени, иногда и по шею в красной траве. Это мне было даже приятно, так как я чувствовал себя в безопасности. Стена была футов в шесть вышины, я попробовал влезть на неё и не мог. Я пошел в обход и наткнулся на камень, который помог мне взобраться на гребень стены, а оттуда я кубарем скатился в сад. Здесь нашлось несколько гряд и на них зеленый лук, сельдерей и множество незрелой моркови. Я поел, нарвал овощей про запас и, вылезши через отверстие в стене, пошел по направлению к Сью. По бокам дороги стеной стояли алыя и малиновыя деревья, — словно гигантския капли крови. Два побуждения руководили мной — добыть себе пищи и выбраться поскорее из проклятаго района марсианской ямы.

Несколько дальше, на полянке, поросшей сочной травой, мне попались грибы, которые я также съел и еще дальше неглубокая темная лужа с проточной водой, на том месте, где еще недавно были луга. Вначале меня удивило появление этой лужи, тем более, что лето стояло сухое и жаркое, но потом я встречал еще много таких же и понял, откуда оне взялись. Всему причиной была красная трава. Встретив воду, она начинала рости с необычайной быстротой и плодовитостью. Семена ея попали в волны Вэя и Темзы; быстро разросталсь, она увлекала с собой воду и в конце концов заставила обе реки соединиться.

В Путни из-за красной травы не видно было моста; в Ричмонде Темза, под напором ея, выпустила из себя широкий и мелкий ручей, протекавший по лугам Гемптона и Твикенгэма. Чем дальше разливался ручей, тем гуще разросталась по берегам его красная трава, покрывая собой следы разрушения; в ней потонули все развалины дач в долине Темзы.

Скажем кстати, что красная трава погибла так же быстро, как и заполонила землю. На нее навала какая-то болезнь, вроде ржавчины. Земныя растения, путем естественнаго подбора, выработали себе способность противодействовать бактериям и погибают только после долгой борьбы; красная же трава бороться не умела и лишь только на листьях ея появлялись белыя пятна, они съеживались, становились хрупкими и отпадали, как мертвые, при малейшем прикосновении. Те же ручьи, которые были вызваны наружу ея быстрым ростом, унесли остатки ея в море…

Подойдя к луже, я, конечно, первым делом напился вдосталь. Жажда была утолена, зато голод стал мучить меня еще сильнее; съеденные мной овощи только раззадорили аппетит. Я стал было жевать листья красной травы, но они были водянисты и с неприятным металлическим вкусом. Тогда я пошел по воде, находя это более безопасным, но ноги мои путались в красной траве; к тому же ручей, чем ближе к реке, тем становился глубже. Пришлось повернуть к Мортлоку. Стараясь держаться в стороне от дороги, крадучись вдоль разрушенных дач и изгородей, я, наконец, добрался до вершины холма, с котораго виден Рогэмптон, а оттуда вышел на Путнийский луг.

Декорация изменилась: передо мной опять была знакомая картина, только носившая следы разрушения. Местами точно циклон пронесся по земле; местами же попадались полосы совершенно нетронутыя, чистенькие домики с опущенными жалюзи, как будто обитатели их уехали на день, или же мирно спали. Красной травы здесь было меньше и по стволам деревьев она не вилась. Я поискал ягод, но не нашел, обшарил два-три дома, но здесь уже видимо побывали раньше меня и выбрали все, что только было можно. Остаток дня я пролежал в кустах, слишком усталый и ослабевший, чтобы двинуться дальше.

Все это время я не встречал ни людей, ни марсиан. Попались мне только два изголодавшихся пса, да и те кружили около, но близко не подходили, несмотря на все мои авансы и увещания. Под Рогэмптоном я нашел два человеческих скелета, — именно скелета, а не трупа, притом образцово очищенных. В лесу валялись разбитыя кости кошек и кроликов и череп барана. Я поглодал было косточку, но это мало помогло, так как на ней не было и признака мяса.

После заката солнца, я опять выбрался на дорогу, ведущую в Путни, и в одном саду нашел изрядное количество незрелаго картофелю, которым несколько утолил свой голод. Из сада видны были местечко Путни и река. Там марсиане должно быть пустили в дело тепловой луч. Вся местность, особенно в сумерки, имела необычайно унылый вид: черныя деревья, черныя руины домов; у подножия холма вздувшаяся река с красной водой. И кругом — безмолвие. Неописанный ужас охватил меня, когда я вспомнил, как скоро наступила эта печальная перемена.

Одно время я думал, что род человеческий стерт с лица земли, и что я единственный человек, оставшийся в живых. У вершины Путни-Хилля я наткнулся на второй скелет, с оторванными руками, валявшимися поодаль от тела. С каждым шагом я все более убеждался, что люди, — по крайней мере, население Англии, — все уничтожены, за исключением отдельных единиц, вроде меня, и марсиане ушли искать себе пищи в другом месте. Быть может, теперь они опустошают Берлин или Париж, или же двинулись дальше на север…

VII. Человек на Путни-хилле.

Эту ночь я провел в гостинице, которая стоит на вершине Путни-хилля, и в первый раз со дня бегства своего в Лезерхэд, спал в настоящей постели. Не стану описывать, какого труда, притом безполезнаго, так как входная дверь оказалась потом даже незапертой, — мне стоило пробраться в дом и как я обшарил все комнаты в напрасных поисках за пищей, в последнюю минуту, уже дойдя до отчаяния, я нашел, кажется, в спальне служанки хлебную корку, изъеденную мышами, и две жестянки с консервами ананаса. Очевидно, и здесь побывали уж до меня. В буфете потом нашлись еще забытые сухари и сандвичи. Последних есть уже нельзя было; первыми же я не только утолил голов, но и набил карманы про запас. Лампы я не зажигал, боясь привлечь внимание марсиан. Кто их знает — может быть, они бродят здесь по ночам, подстерегая добычу. В ночи на меня напал страх; я переходил от окна к окну, вглядываясь в темноту и напрасно отыскивая какие-либо признаки близости этих чудовищ. Долго я не решался лечь, заснул не скоро и спал очень мало. Зато, лежа в постели, я много думал и думал последовательно, — в первый раз со времени моего последняго спора со священником. Последнее время я испытывал лишь смутныя эмоции, тупо воспринимал впечатления, не перерабатывая их; но в эту ночь, вероятно, благодаря тому, что я поел, в голове у меня прояснилось, и я опять начал думать.

Думал я сразу о трех вещах: о смерти священника, о марсианах и о судьбе моей жены. Первая мысль не вызывала во мне ни ужаса, ни раскаяния; я смотрел на это, как на совершившийся факт, воспоминание о котором крайне неприятно, но не имеет ничего общаго с укорами совести. Меня постепенно довели до этого целым рядом мелких случайностей; такая развязка была неизбежна. Я не осуждал себя, но картина его смерти неотступно стояла у меня перед глазами. Во мраке и безмолвии ночи, когда сильнее чувствуется близость Бога, я в первый и последний раз призвал себя к ответу за вспышку гнева и страха, заставившую меня нанести ему роковой удар.

Я припомнил, шаг за шагом, все наше знакомство, с того момента, как я увидал его сидящим возле меня и разглагольствующим вместо того, чтоб дать мне напиться. Мы не годились в товарищи друг другу; слепой случай нас сблизил. Еслиб я предвидел, чем это кончится, я оставил бы его еще в Галифорде. Но я не предвидел, а преступление в том, чтобы предвидеть и сделать. Свидетелей у меня не было; я мог бы скрыть этот прискорбный факт; но я внес его в свои записки, на ряду со всем остальным. Пусть читатель судит меня, как знает.

Усилием воли я отогнал от себя образ священника, распростертаго на полу, и стал думать о другом — о марсианах и о судьбе жены. Ни для каких выводов данных у меня не было; я мог только строить догадки. И вот опять началось мучение. Я сидел на постели, вглядываясь в темноту, и молился — о том, чтобы тепловой луч сразу и безболезненно прекратил ея жизнь. Со дня своего возвращения из Лезерехда я не молился. На краю гибели, в минуты отчаяния, я шептал молитвы, как язычники бормочут заклинания, но только теперь, среди мрака и безмолвия, лицом в лицу с неисповедимой тайной всемогущества Божия, я молился, по-настоящему, как разумный человек и христианин. Странная ночь! и еще страннее то, что на утро, чуть свет, я, ночью беседовавший с Богом, выполз из дому, крадучись, как крыса из норы, чувствуя себя такой же крысой, низшим животным, которое могут затравить и убить, которое вполне зависит от прихоти своего господина. Кто знает, может быть животныя тоже верят и молятся. Если война не научила нас ничему другому, зато она, по крайней мере, научила нас состраданию к бедным, безсловесным тварям, страдающим под нашим владычеством.

Утро было свежее, ясное; небо на востоке окрасилось в розовый цвет; легкия облачка скользили по нем. Дорога, ведущая от вершины Путни-хилля в Вимбльдону, была усеяна следами паническаго бегства, начавшагося с вечера достопамятнаго воскресенья. Я видел, например, двухколесную тележку с надписью: «Томас Лоббс, зеленщик, Нью-Мольден»; возле валялось сломанное колесо и пустой жестяной сундук; дальше — завязла в уже отвердевшей грязи соломенная шляпа; на вершине Вест-хилля, у опрокинутой водопойной колоды лежала куча битаго стекла, перепачканнаго кровью.

Я брел, едва передвигая ноги; в голове моей роились смутные планы. Тянуло меня в Лезерхэд, хотя я знал, что найти там жену очень мало надежды. Само собой, она бежала вместе с семьей двоюроднаго брата, если только смерть не захватила их всех врасплох; но мне казалось, что там можно узнать, куда направились беглецы из Суррея. Мне страстно хотелось найти жену; сердце мое болело за нее и за все человечество, но как искать ее — этого я себе ясно не представлял. Только теперь я сознал ясно свое полное одиночество.

Под прикрытием деревьев и кустов я незаметно добрался до окраины Вимбльдонскаго луга. На темной поверхности его выделялись желтыми пятнами заросли дрова; красной травы не было видно. С того места, где я стоял, открывался довольно обширный вид на окрестность. Со страхом и трепетом в душе я решился, наконец, выйти на открытое место; в это время взошло солнце, разливая вокруг свет и жизнь. Лягушки дружно квакали в маленьком болотце между деревьями. Я долго следил за ними, учась у них крепкой решимости жить. Внезапно я почувствовал на себе чей-то взгляд, обернулся и увидал что то темное, притаившееся между кустами. Я шагнул в ту сторону; темная масса приподнялась, — это был человек, вооруженный кортиком. Я медленно подошел к нему. Он не шевелился и разглядывал меня молча.

Подойдя ближе, я заметил, что платье на нем такое же пыльное и грязное, как на мне, даже хуже: его как будто тащили по подземелью или сквозь водосточную трубу. Вблизи я мог различить на его одежде следы зеленой тины, присохшие комки глины и черныя полосы от сажи или угля. Волосы свешивались ему на глаза; лицо было темное и грязное, щеки впали; нижняя часть лица перерезана красным шрамом. Я не сразу узнал его.

— Стой! — крикнул он, хриплым голосом, когда я был уже в десяти шагах. Я остановился. — Откуда идешь?

Я ответил не сразу.

— Из Мортлека. Я был похоронен под развалинами дома, близь ямы. вырытой марсианами для своего цилиндра. Потом мне удалось выбраться наружу, и я убежал.

— Здесь еды не добудешь, — объявил он на отрез. — Это мой край: от холма до реки и назад, до Чобхэма, и весь луг, — все это мое. Тут пищи хватит только одному. Ты куда идешь?

Я медленно выговорил:

— Не знаю. Тринадцать или четырнадцать дней я прятался в развалинах дома. Что происходило в это время — не знаю.

Он посмотрел на меня подозрительно, потом вздрогнул и лицо его просветлело.

— У меня нет никакого желания оставаться здесь, — продолжал я. — Мне хочется пройти в Лезерхэд; там осталась моя жена.

Он указал на меня пальцем.

— Это вы. Тот самый, что был в Уэкине. Так вас не убили в Валбридже?

Тут и я узнал его.

— Вы тот артиллерист, который забрался ко мне в сад.

— Вот так удача! — воскликнул он. — Что называется, везет! — Вот уж не чаял встретиться с вами.

Он протянул мне руку; я пожал ее.

— Я залез в сточную трубу, а когда они ушли, вылез и полями добрался до Уольтона. Однако — не прошло шестнадцати дней, как мы виделись, — а у вас волосы совсем седые.

Он вдруг тревожно оглянулся через плечо.

— Ничего, грач пролетел. Вот времячко настало! От птицы тень упадет, — и то боишься. Однако, здесь того… место уж очень открытое. Заберемся-ка лучше в кусты и потолкуем ладком.

— Видели вы марсиан? С тех пор, как я выполз из своего убежища…

— Они за Лондоном. Должно быть, у них там большой лагерь. Ночью на небе целое зарево от ихних огней. И самих марсиан видно, как они ходят. А днем не видать. В здешния места они не заходили — он сосчитал по пальцам — вот уже пять дней. Последний раз я видел двоих в Гаммерсмите; они тащили что-то большое, тяжелое. А позавчера ночью — он остановился и продолжал тихо, подчеркивая каждое слово, — позавчера ночью что-то носилось по воздуху. Они должно-быть построили летательную машину и учатся летать. Я, как полз через кусты на четвереньках, так и замер в этой позе.

— Летать!

— Да-с, летать.

Я залез в канаву и сел.

— Ну уж, коли они выучатся летать, тогда человечеству крышка. Они завоюют весь мир.

Он кивнул головой.

— Конечно. Зато, они не будут притеснять нас одних. И притом… — он посмотрел на меня, — разве вы не уверены, что мир уже завоеван? Я вполне уверен… Мы разбиты, мы покорены.

Я уставился на него. Как это ни странно, до сих пор я не мог признать этого совершившимся фактом; у меня все еще оставалась смутная надежда, вернее, привычка думать известным образом. Теперь, после его слов, наше поражение стадо для меня очевидным. Он повторил: «Мы покорены». Слова его звучали глубоким убеждением.

— Все кончено. Они потеряли, только одного, да и то случайно, а укрепились, как не надо лучше. Ни один завоеватель не забирал такой силы. Они прямо-таки топчут нас ногами. И это пионеры. Придут другие. Я уже пять-шесть ночей не видал зеленых звезд, но наверное они падают где нибудь в другом месте. Ничего не поделаешь. Покорены! Побиты!

Я не отвечал. Уныло глядя перед собой, я напрасно искал возражений.

— Это не война, — продолжал артиллерист. — Какая это война! все равно, что между людьми и муравьями.

Мне вдруг пришла на память ночь, проведенная в обсерватории.

— Они сделали десять выстрелов и больше не стреляли, по крайней мере до падения перваго цилиндра.

— Откуда вы это знаете?

Я объяснил. Он подумал немного.

— Должно быть, пушка испортилась. Да хоть бы и так. Починят, народ дошлый. Ну, дадут передышку маленькую, так разве это меняет дело? Конец все один. Все равно, что люди и муравьи. Мураши понастроют городов, живут себе по своему: войны у них, революции, а человек пришел, наступил ногой на муравейник, и баста! Так и мы теперь — настоящие муравьи. Только…

— Что?

— Только съедобные.

Мы переглянулись.

— Что же они с нами сделают? — спросил я.

— Вот об этом-то я и сам думаю, все время думал. После Вэйбриджа, я двинулся на юг. Перевидал много чего. Народ больше слабый, визжит, суетится… Ну, а я визжать не охотник. Мне эту самую смерть-то уж не раз приходилось видеть лицом к лицу. Не даром же я служил в солдатах, не для забавы. Смерть так смерть и есть. У кого голова на плечах, тому и смерть не страшна, тот от всякой беды отвертится. Все побежали на север, а я себе думаю: «Что они есть-то будут? Еды ведь на всех не хватит. Сем-ка я поверну в другую сторону». И пошел прямо на марсиав, как воробей летит на человека. Там, он указал рукой на горизонт, — люди сотнями мрут с голодухи, дерутся, давят друг друга.

Заметив выражение моего лица, он неловко запнулся.

— Конечно, у кого деньжонки есть, те перебрались во Францию… — Он как будто хотел извиниться, но, поймав мой взгляд, продолжал:

— Здесь еды вдосталь: консервы, вино, водка, минеральныя воды. А трубы все до одной пустыя, и водопроводы, и сточныя. Так вот, говорю, о чем я думал. Марсиане, очевидно, существа разумныя. Нужны мы им для того, чтобы нами питаться. Значит, сначала надо нас покорить. Так они и сделали. Корабли, железныя дороги, пушки, города, все это уничтожено. Общественнаго строя, как не бывало. Что еще не ушло, то уйдет. Будь мы так же малы, как муравьи, еще можно было бы как-нибудь скрыться. Но мы не муравьи. Тут не убережешься. Стало, это дело решенное. Вы как полагаете?

Я согласился.

— Ладно, так и запишем. Теперь дальше. Теперь нас ловят, как случится, когда понадобится. Марсианину стоит пройти несколько миль, чтобы наткнуться на целую толпу людей: хватай и угощайся. Я сам видел, как один из них, это было в Вандеворте, разбивал дома и шарил между обломками. Но не всегда же они так будут делать. Потопят все корабли, перепортят пушки и железныя дороги, водворят повсюду мерзость запустения, как теперь здесь, и тогда начнут ловить нас уже систематически, отбирать лучших, а других откармливать в клетках. Вот увидите, — это скоро начнется. Пока они за нас еще и не принимались, как следует.

— Не принимались!

— Понятное дело. Все, что было до сих пор, произошло только потому, что у нас не хватило ума сидеть смирно, полезли на них с пушками и т. под. Эка выдумали — разве их этим возьмешь! А потом и совсем голову потеряли: кинулись бежать, как стадо баранов, точно в другом месте безопаснее. Они бы нас пока и не тронули. У них своего дела по горло: нужно здесь построить, чего нельзя было захватить с собою, все приготовить, как следует быть, для тех, которые придут позже. Может, они оттого и цилиндры перестали пускать, что боятся попасть в своих. А нам, вместо того, чтобы спасаться бегством или подводить мины, нужно было приспособиться к новому положению вещей, выдумать себе иной образ жизни, чем мы вели до сих пор. Я так и сделал. Правда, для человека это не очень-то почетно, да что поделаешь: надо подчиняться обстоятельствам. Вот мое правило. Города, народы, цивилизация, прогресс, все это миновалось. Игра проиграна. Мы побиты.

— Если так, для чего же тогда жить?

Артиллерист с минуту пристально смотрел на меня.

— Да, миллиончик лет, или около того не будет ни концертов, ни академии художеств, ни вкусных завтраков в ресторанах! Если вы гонитесь за развлечениями, — так это уж, брат, ау! их не будет. Если у вас хорошия манеры, если вы не можете видеть, как чистят грушу ножом, или сморкаются без платка, вы это лучше оставьте. Теперь это не понадобится.

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что люди вроде меня останутся жить, ради продолжения рода. Я лично руками и зубами буду цепляться за жизнь. Да и вы, если не ошибаюсь, моего поля ягода. Нас так скоро не уморишь! И в руки я им не дамся, чтоб они меня приручили и откармливали, как быка на убой. Уф! И думать-то противно об этих бурых ползунах!

— Не захотите же вы…

— Вот именно. Я хочу жить и буду. Хотя бы под ногами у них. План у меня уже готов; я все обдумал. Мы, люди, побиты. Мы слишком мало знаем. Надо поучиться и тогда воспользоваться случаем. А для этого надо знать, и жить независимо, чтоб иметь возможность учиться. Понимаете? Вот что надо делать.

Я глядел на него во все глаза, удивленный и глубоко потрясенный этой силой воли.

— Вы по истине человек! — воскликнул я, пожиная ему руку. Он сверкнул глазами.

— А что? Недурно придумано, а?

— Продолжайте, — сказал я.

— Ну-с, так вот: кто не хочет попасть им в лапы, должен заранее приготовиться. Я уже готовлюсь. Надо только помнить, что не всякий человек способен стать диким зверем Вот почему я следил за вами. У меня были сомнения. Вы такой тонкий, жиденький. Притом же я вас не узнал и не знал, что вы вынесли. Все здешние обыватели, да и вся эта мелюзга, которая живет по -здешнему — ни в чорту не годится. В них души нет, — нет ни гордости, ни сильных страстей, а, коли у человека ничего этого нет, — Господи, да на что же он годен? Вечно боится, вечно дрожит. Знаю я этих писарьков; их тут сотни таких. — Глядишь, мчится, не кончив завтрака, с недоеденным куском в руке, чтоб поспеть на поезд; потому билет-то абонементный, не на все поезда пускают, а опоздаешь, пожалуй, со службы выгонят; бежит и трусит. Работает кой как, потому боится дать себе труд вникнуть в дело; назад тоже бежит со всех ног, боится опоздать к обеду; после обеда сидит дома, боится, как бы его не ограбил кто в глухом переулке; не изменяет жене, не потому, чтоб любил ее, а потому, что у нея есть капиталец, обезпечивающий его жалкое, серенькое существованьице. Он не то что застрахует жизнь, а сам ее задавит в себе, чтоб, храни Бог, чего не случилось. А придет воскресенье — новый страх! Что будет дальше? Как будто ад существует для кроликов! Нус, так вот для таких людишек марсиане будут сущими благодетелями. Чистыя просторныя клетки, сытная пища, хороший уход, работы никакой: чего же еще? Погуляют с недельку по полям и лугам на голодное брюхо, так рады будут и сами отдаться в руки. Придет время — удивляться будут, как это люди могли жить, когда о них не заботились марсиане. Все эти праздношатаи, актеры, певцы, — я их себе отлично представляю. Отлично! — повторил он с каким-то мрачным злорадством. — А большинство ударится в сантименты, религиозность. Много я насмотрелся в своей жизни такого, что начал понимать как следует только теперь. Половина людей примирятся с совершившимся фактом, будут себе жиреть и тупеть: другая половина будет мучится сознаньем, чта на свете стало как-то неладно. И что им следовало что-то сделать. Ну а когда люди чувствуют, что им что-то надо сделать, а силы у них нет, то они всегда выдумывают для себя религию неделания, приписывающую покорность угнетателям и воле Божией. Так всегда поступают люди слабые и те, у кого воля ослабела, оттого что они только размышляют. Все это очень высоко и благородно, но для дела тоже не годится. Вы наверное сами наблюдали такия вещи. Будут себе сидеть в клетках, распевая псалмы и гимны. А кто не так прост, те ударятся в другое — как это называется эротизм, что ли?

Он остановился, потом продолжал.

— Очень возможно, что марсиане сами привяжутся к некоторым из нас. Будут растить, баловать, учить разным штукам — кто знает? — пожалуй, умиляться будут над каким-нибудь маленьким мальчуганом, что вот, мол, он вырос, а нужно его зарезать.

— Нет! — вскричал я, — это невозможно. Ни один человек…

— Полноте, что пользы лгать? Охотников на это найдется много. Неужели вы решитесь утверждать, что не найдется.

Я молча поник головой.

— Пожалуй и за мной будут охотиться. Ну уж я им живой не дамся в руки — выговорил он и погрузился в мрачныя думы.

Я тоже задумался. Возражать было нечего, он разсуждал совершенна правильно. Еще недавно до вторжения марсиан, никто бы не усумнился в моем умственном превосходстве над ним: помилуйте, я известный профессиональный писатель-философ, — он простой солдат и однако он уже успел резюмировать положение, которое я только начинал понимать.

— Что же вы делали все это время? — опросил я. — Какие у вас планы?

Он колебался.

— Ну, да уж ладно — скажу. Что нам делать? Надо устроиться так, чтобы жить и воспитывать детей, по возможности, не подвергаясь опасности. Погодите минутку — я вам объясню. Ручные по природе люди и будут жить, как ручныя животныя; через несколько поколений они станут крупными, полнокровными, глупыми — дрянцо, а не люди! их и жалеть нечего. Страшно, вот, как бы другие не одичали — не превратились в больших диких крыс… Видите ли, я думаю, что надо жить под землею. Я сразу подумал о водосточных трубах. Кто их не знает, представляет себе Бог знает что. А ведь на самом деле ничего в них нет ужаснаго. На целыя мили, на сотни миль; теперь Лондон пуст; пройдет хороший дождик и они станут совсем чистыя. О водопроводных трубах и говорить нечего; в тех довольно места я воздуха для кого угодно. А затем подвалы, погреба, подземныя кладовыя, от которых можно проложить ход к трубам, а затем железно-дорожной тунели и т. п. Что, начинаете понимать? Мы сплотимся все в одну шайку людей смелых, сильных, разумных: разнаго дрянца брать не станем. Трусов и слабых будем отсылать обратно.

— Как хотели отослать меня?

— Ведь я же вам говорил, что я к вам присматривался.

— Ну хорошо, не будем ссориться Из-за этого. Продолжайте.

— Для тех, кто останется, нужно будет ввести строгую дисциплину. Нужны нам и женщины — матери и наставницы, конечно, тоже сильныя и здоровыя, не какия-нибудь кисейныя барышни, закатывающия глазки. Слабыя и глупыя нам не годятся. Жизнь пойдет по-настоящему! Все безполезное, лишнее, не нужное должно умереть. Такие люди сами должны желать смерти. Ведь в сущности это безчестно — жить и портить расу. Счастливы они все равно быть не могут. К тому же смерть вовсе не так уж страшна: она страшна только трусам… Жить будем в Лондоне и поблизости. Иногда будем собираться вместе; иной раз, может быть, удастся подышать свежим воздухом и погулять на просторе в отсутствии марсиан. Может быть, даже в крокэт будем играть. Таким образом, мы спасем расу. Что? Вы думаете невозможно? Вполне возможно. Но спасти расу, само по себе, еще ничего не значит. Живут ведь и крысы. Надо спасти наши знания и приумножить их. Набрать побольше таких людей, как вы, книг, моделей машин, схоронить эти книги в больших надежных помещениях под землею; понятно, надо брать не романы и всякия поэтичныя бредни, а хорошия книги — научныя. Вот тут-то и понадобятся такия люди, как вы. Надо пойти в Британский музей и выбрать оттуда все лучшее. Особенно надо стараться науку сберечь и научиться большему. Будем следить за марсианами, у них учиться. Некоторым из нас придется взять на себя роль шпионов. Может я сам стану шпионом, т.-е. нарочно отдамся им в руки, чтобы выведать, что и как у них делается. А главное — надо оставить марсиан в покое. Не надо даже особенно прятаться. Повстречал марсианина — сойди с дороги, и только. Надо показать им, что мы не желаем им зла… Да, я знаю, что вы хотите сказать. Но ведь они существа разумныя; не станут же они охотиться за нами, когда у них будет всего вдоволь. Что же мы для них? Безвредные зверьки, ничего более.

Артиллерист приостановился и положил мне на плечо свою потемневшую руку.

— В сущности, может быть нам и не так уж долго придется учиться… Представьте себе такую картину: четыре-пять треножников расхаживают по полю, — действуя направо и налево тепловым лучем, но управляют ими не марсиане, а люди, — люди, научившиеся этому у своих врагов. Может, и мы с вами доживем до этого. Представьте себе, что вы на треножнике, что в вашем распоряжении тепловой луч! Разве это не чудесно? Что за беда, если в конце-концов сам разобьешься в куски? Зато поцарствовал! Вот-то марсиане выпятят свои глазищи! Вы только представьте себе их, — как они бегут, суетятся, пыхтят, спешат взобраться на другие треножники. Глянь — в каждом что-нибудь да испорчено. А человек, не будь глуп, там повертел, здесь подвинтил, пустил тепловой луч, — смотришь, и получил свое обратно.

Эта сила воображения, этот уверенный и бодрый тон действовали на меня подавляющим образом. Я сразу уверовал и в его предсказания относительно судьбы человека, и в удобоисполнимость его удивительной схемы. Может быть кому-нибудь из читателей покажется смешной и глупой моя доверчивость, но пусть он не удивляется, пусть вспомнит разницу наших положений. Он, спокойный, все обдумавший, говорит с твердым убеждением; я, изголодавшийся, измученный страхом и тревогой, лежу, скорчившись в кустах, и слушаю горячия убежденныя речи. Кто же из нас должен был влиять на другого? Естественно, он на меня.

В такой беседе мы провели почти все утро, потом выползли из кустов, поискали на небе отблеска пламени, ничего не увидели и бегом побежали в дом на Путни-хилле, который артиллерист избрал своим приютом. Жил он, как оказалось, в угольном погребе. Осмотрев результаты его работы за неделю, — подземный ход ярдов в десять длины, который он разсчитывал довести до главной водосточной трубы на Путни-хилле, — я впервые понял, какая пропасть лежит между его честолюбивыми замыслами и его способностью к выполнению их. Я такую нору мог бы выкопать в один день. Я все же я еще верил в него настолько, что проработал полдня вместе с ним, предварительно подкрепившись консервированным черепаховым супом и хорошим вином. Мы копали садовыми заступами, а землю отбрасывали в кухню. В этом тяжелом труде я находил какое-то странное облегчение. Налегая на заступ, я в то же время обдумывал проект артиллериста. Много сомнений и возражений теснилось в моей голове, но я не переставал копать, радуясь, что у меня есть теперь хоть какой-нибудь определенный план действия. Я думал о громадном разстоянии, отделяющем нас от клоаки, о том, что мы рискуем направить свой ход в другую сторону и совсем не попасть туда, куда нужно. Особенно смущала меня мысль, зачем нам рыть длинный ход, когда можно влезть в трубу через одно из отверстий с улицы и уж оттуда проложить ход к дому. Да и самый выбор дома казался мне неудачным, так как он отстоял далеко от трубы. Не успел я хорошенько обсудить все это, как артиллерист бросил заступ и посмотрел на меня.

— Однако мы здорово поработали. Не мешает и передышку сделать. Давайте, слазим на крышу, посмотрим, что делается кругом.

Я предпочитал продолжать. Он неохотно взялся опять за работу; внезапно в уме моем блеснула догадка; я остановился, он тоже.

— Зачем вы бродили по лугу вместо того, чтоб сидеть здесь? — спросил я.

— Хотелось воздухом подышать. Ночью оно, знаете безопаснее. Я возвращался, когда встретился с вами.

— А работа как же?

— Нельзя же все время работать — выговорил он нерешительно, вертя в руках заступ. — А все-таки на крышу слазить бы не мешало. А то, если они близко, пожалуй, услышат, как мы копаем, и прихлопнут нас невзначай.

Противоречить мне больше не хотелось. В один момент я раскусил этого человека. Мы пошли на чердак и выглянули в слуховое окно. Марсиан нигде не было видно. Тогда мы вылезли на самую крышу, спустились по черепицам до края и уселись возле парапета.

Отсюда нам видна была лишь не большая часть Путни-хилля, — остальное закрывали деревья; зато хорошо видна была река внизу, сплошь заросшая красной травою, и покрасневшая наводненная низменная часть Ламбета. Все деревья около стараго дворца были обвиты ползучей красной травой; между фестонами ея кой-где печально выглядывали их засохшия, мертвыя ветви. Странно, насколько распространение обоих видов красной травы зависит от того, имеется ли в данной местности текучая вода. Возле нас на холме ея совсем не было; деревья, свежия и цветущия, радостно улыбались солнышку. За Кенсингтоном виднелся густой дым, скрывавший цепь холмов на севере.

Артиллерист разсказывал мне о судьбе тех, которые остались в Лондоне.

— Как то ночью, на прошлой неделе, какому то дураку вздумалось позажигать электрические фонари в Риджент Стрите и возле цирка. Освещение такое устроили что на поди! Собралась куча народу, — мужчины оборванные, женщины намазанныя, все пьяные, — и плясали до разсвета. Мне очевидец разсказывал. А на утро глянь — возле Лангхэма стоит марсианин на треножнике и смотрит на них сверху вниз. Господь его знает, сколько он времени там стоял. А потом пошел к ним да и нахватал с полсотни таких, которые со страху или с похмелья не успели унести ноги.

Характерная страничка из истории эпохи, которая никогда не будет описана в точности!

Постепенно, в ответ на мои разспросы, мой собеседник увлекся и снова перешел к своим грандиозным планам. Он говорил с таким одушевлением и так красноречиво, что я опять наполовину уверовал в него. Но теперь, когда я начал понимать, что это за человек, меня уже не удивляло его безпрестанныя повторения, что нужно делать все обдуманно, не торопясь. Я заметил еще, что теперь он уже не поднимал вопроса о своем личном участии в деле захвата треножника.

Немного погодя мы опять спустились в погреб. Ни один из нас, повидимому, не был расположен копать. Он предложил поесть; я не имел ничего против. Мы закусили; он с чего-то вдруг расщедрился и вернулся с несколькими превосходными сигарами. Мы оба закурили; это привело его в еще более оптимистическое настроение. Он придавал также много значения встрече со мной.

— А знаете что, — начал он, — в погребе есть шампанское?

— Не лучше ли нам вернуться к раскупорке этого берега Темзы?

— Нет, сегодня я угощаю. Велика беда выпить глоток шампанскаго, когда перед нами столько работы. Надо же отдохнуть и накопить сил, пока можно. Поглядите на мои руки, — оне все в мозолях.

Он положительно решил устроить себе праздник. После обеда он предложил поиграть в карты и научил меня множеству разных игр. Мы разделили между собою Лондон — он взял северную часть, я — южную — и принялись играть на приходы. Трезвому человеку это покажется дико, но так оно было на самом деле, и любопытней всего, что все игры, которыя он мне показывал, чрезвычайно интересовали меня.

Странно устроен человек! В такия минуты, когда все человечество находилось за краю гибели или глубокаго унижения, когда у нас не было ничего определеннаго впереди, кроне большого вероятия погибнуть позорной смертью, — мы могли перебрасываться раскрашенными кусочками картона, испытывая при этом живейшее удовольствие. В конце концов он научил меня покеру, а я его шахматной игре и дал ему мат в три хода. Мы так заинтересовались игрой, что, когда наступили сумерки, не побоялись даже риска и зажгли лампу.

Наигравшись вдоволь, мы поужинали, а артиллерист прикончил шампанское; потом мы оба закурили сигары. Снова зашел разговор на ту же тему, но теперь я уже не видел перед собой энергичнаго оберегателя и возродителя вида. Оптимизм его принял другой оттенок, более спокойный, более обдуманный. Помню, он пил за мое здоровье и говорил речь на тему о необходимости выдержки и терпения. В конце концов мне это надоело. Я взял сигару и пошел наверх, поглядеть на зеленые огни над Хайгэтом, о которых он мне давеча разсказывал.

На небе я ничего не увидал; долина Лондона и северные холмы тонули во мраке; возле Кенингтона виднелись огни, только красные; кой где оранжево-красные языки пламени взлетали кверху и тотчас исчезали в голубом сумраке ночи. Остальная часть Лондона то же была объята тьмою; зато неподалеку я заметил странный, бледновато лиловопурпуровый свет, колеблемый ночным ветерком. Я не сразу догадался, в чем дело, но потом сообразил, что это должно быть флюоресцирует красная трава. И опять во мне ироенулось дознание чуда, переворота на земле, замены всех существующих условий другими. Я взглянул на Марс, ясный и чистый, горевший высоко на западе, потом стал вглядываться в темноту по направлению к Гэмпстэду и Хайгэту.

Долго я просидел на крыше, перебирая в памяти все события этого дня, от полночной молитвы, до нелепой игры в карты. Сердце мое снова исполнилось жалости с людям; помню, между прочим, как я с отвращением швырнул сигару. Это должно было знаменовать собой переворот в моих мыслях. По обыкновению, я страшно преувеличивал; мне казалось, что я изменил жене и всем людям, что я предал их; меня мучили угрызения совести. Я решил оставить этого фантазера, великаго только на словах. Пусть он себе пьет и объедается, а я пойду в Лондон. Мне казалось, что там легче всего узнать, что делают марсиане и что сталось с людьми. Поздняя луна застала меня еще на крыше.

VIII. Вымерший Лондон.

Разставшись с артиллеристом я спустился с холма и пошел по Гайстрит к Ламбету. Мост на пути и вся дорога густо заросли красной травой, но листья ея уже побелели местами от жестокой болезни, которая вскоре затем безследно уничтожила это чужеядное растение.

На углу улицы, ведущей к станция Путни-бридж, на земле лежал человек, весь черный, как сажа, от черной пыли, живой, но мертвецки пьяный. Я попробовал растолкать его, но ничего не добился, кроме проклятий и брани. Вероятно, я все-таки остался бы и подождал, пока он проспится, но лицо у него было такое разбойничье, что я предпочел продолжать путь.

Вся дорога от моста была покрыта черной пылью; в Фульгаме она лежала на земле густым слоем. Городок был необычайно спокоен. В одной будочной я нашел себе пищу — хлеб был кислый, черствый и заплесневший, но все же годный для еды. Под Вальгем-грином пыли на улицах не было, зато пылали дома. Шум и треск пламени положительно был приятен после этой жуткой тишины. Поближе в Бромптону опять все стало тихо.

Здесь я опять наткнулся на черную пыль и трупы. На коротенькой Фульгемской дороге валялось более дюжины мертвых тел, уже разлагавшихся. Я поспешил пройти мимо. Черная пыль покрыла их саваном, смягчив очертания. Два-три были изгрызены собаками.

Те кварталы, где пыли не было, ужасно походили на Сити в воскресенье; все дома на запоре, в лавках заперты ставни, в домах спущены шторы, всюду тишина и безлюдье. Кой-где видимо побывали воры, но грабили только винныя лавки и мясныя. В одном ювелирном магазине было выбито окно, но вору должно быть помешали, и он спешно бежал, растеряв по дороге золотые часы и цепочки, Я даже не наклонился поднять их. У одной двери сидела, скорчившись женщина в лохмотьях; одна рука ея, свесившаяся на колено, была порезана и кровь тонкой струйкой капала за темное платье. На мостовой возле стояла лужа от пролитаго шампанскаго. Женщина казалась спящей, но на самом деле была мертва.

Чем ближе к центру Лондона, тем глубже становилась тишина. Но это не было безмолвие смерти, скорей затишье, полное тревожнаго ожидания. Губительный луч, уничтоживший северныя окраины столицы, каждую минуту мог коснуться этих домов и превратить их в дымящияся развалины. Это был город, покинутый жителями и обреченный на гибель…

В южном Кенсингтоне на улицах не было ни пыли, ни трупов. Здесь я впервые услыхал вой марсианина, Я не сразу даже сообразил, что это такое. В воздухе монотонно звенели, безпрестанно повторяясь, две жалобных ноты: «Ул-ла, ул-ла, ул-ла!» Здания по пути то заглушали его, то вновь открывали ему свободный доступ к моему слуху. Чем дальше на север, тем слышнее становился крик и на Эгзибишён-род превратился уже в настоящий вопль, Я остановился, не понимая, откуда идут ити странные звуки. Казалось, эта огромная пустыня, покинутых зданий и улиц внезапно обрела голос, чтобы жаловаться на свои страх и одиночество.

«Улла, улла, улла!» — неслись нечеловеческие звуки, плыли волной над широкой, залитой солнцем дорогой, разливались между высокими зданиями. Я напрасно оглядывался вокруг: ни в кенсингтонских садах, ни за железными воротами Гайд-парка не видно было треножника. Я хотел было проникнуть в естественно-исторический музей и взобраться на башню обсерватории, чтобы осмотреть парк, во потом решил остаться на улице, где легче спрятаться, и пошел по Эгзибишён-род. Высокие дома по обеим сторонам улицы были мрачны и пусты; шаги мои гулко отдавались в тишине, повторяемые каменными стенами. У ворот парка я увидал странное зрелище: опрокинутый омнибус и рядом обглоданный да чиста остов лошади. На минуту я задумался над этим, потом пошел дальше, по мосту через Серпентайн. Неведомый голос звучал все слышнее, хотя над вершинами домов на север от парка не видно было ничего, кроме, синеватаго дыма.

«Улла, улла, улла, улла!» Мне казалось, что звуки несутся со стороны Риджент-парка. Этот унылый, жалобный вопль действовал на меня угнетающим образом. Вся моя бодрость духа куда-то исчезла и вместо того, напала на меня страшная тоска. Я вдруг почувствовал страшную усталость, боль в ногах, мучительный голод и жажду.

Было уже после двенадцати. Меня мучили горькия мысли. К чему я брожу здесь один в этом городе мертвых? Зачем я один живу, когда весь Лондон лежит за смертном одре, закутанный в черный саван. На душе у меня было страшно тоскливо, одиночество давило нестерпимо. Вспоминались друзья, молодости, давно позабытые. Воображение рисовало яды в банках на полках аптекарских складов, ликеры и водки в винных погребах; хотелось вечнаго покоя или, по крайней мере, забвения…

Через Мраморную арку я вышел в Оксфорд-стрит; здесь опять была, черная пыль и трупы; из решетчатых окон подвалов неслось тяжелое зловоние. Меня мучила жажда; ноги горели, и ныли от долгой ходьбы. С величайшим трудом мне удалось высадит дверь ближайшаго трактира и войти в дом, где я нашел питье и пищу. Подкрепившись я тут же и уснул на кожанном диванчике, в комнатке за буфетом.

Проснувшись, я услышал все тот же жалобный вой: «Улла, улла, улла, улла!» Уже совсем смерклось; я запасся в буфете сыром и сухарями, было и мясо, но все покрытое белыми червями, я снова пустился в путь. По каким улицам я шел, теперь так и не помню; знаю только, что вышел около Риджент-парка и увидел вдали, под деревьями, на фоне заката, шлем гиганта-марсианина. Он-то и издавал эти жалобные звуки. Я не испугался, напротив, пошел прямо на него, как будто так и следовало. Несколько времени я наблюдал за ним; он не шевелился, стоял на одном месте и выл, — почему, я не знал и, конечно, догадаться не мог.

Я пытался составить план действия, но монотонное «улла! улла! улла!» разбивало мои мысли. Быть может, я слишком устал, чтобы особенно испугаться. Как бы там ни было, я испытывал скорее желание узнать причину этого воя, чем страх. Я повернул назад, обогнул парк под прикрытием террасс, и вышел к Сент-Джонс-вуду. Марсианин по-прежнему стоял на месте и выл. Пройдя шагов двести, я услышал другие звуки; прямо на меня бежала собака с куском гнилого мяса в зубах; за ней гналась целая стая дворняшек. Завидев меня, собака описала большой круг, словно боясь, как бы и я не польстился на ея добычу. Дай замер вдали, тогда жалобное: «улла, улла, улла!» раздалось снова.

На полдороге к станции я наткнулся на испорченную многоручную машину. Сначала я принял ее за обвалившийся дом. Только пробираясь между обломками, я разсмотрел рухнувшаго гиганта, с поломанными и погнутыми стальными руками. Передняя часть его была разбита в куски. Должно быть машина наскочила с разбега на дом и рухнула вместе с ним. По как могло это случиться? Или при ней не было управляющаго ею марсианина? Я не мог осмотреть всех обломков; к тому же темнота мешала мне разсмотреть кровь на сиденьи и объеденные собаками останки марсианина.

Все больше удивляясь виденному, я пошел дальше, к Примроз-гиллю. Вдали, в просвете между деревьями, виднелась фигура другого марсианина, стоявшаго в парке возле Зоологическаго сада и такого же неподвижнаго, как первый, с тою разницею, что этот молчал. За обломками разбитой машины опять пошла красная трава; Регентов канал превратился в сплошное болото, покрытое губчатыми темно-красными кочками.

Лишь только я перешел через мост, крик «улла! улла! улла!» вдруг сразу прекратился, словно оборвался. Удар грома не мог бы больше поразить меня, чем эта неожиданно наступившая тишина.

Смутно рисовались в сумерках темныя очертания ближних домов; деревья в парке казались совсем черными.

Красная трава обступила меня со всех сторон; надвигалась ночь, чреватая страхом и тайной. Пока звучал голос, еще можно было сносить это тоскливое одиночество: Лондон казался еще живым и это сознание близости жизни поддерживало во мне бодрость. И вдруг что-то изменилось, что-то пролетело — не знаю что — и наступила жуткая осязаемая тишина, зловещее безмолвие.

Дома вокруг меня казались привидениями, окна в них — глазными впадинами скелета. Воображение рисовало мне в темноте тысячи безшумно приближающихся врагов. Ужас охватил меня; мне было страшно своей дерзкой отваги. Какая-то темная масса, лежавшая поперек дороги, загородила мне путь. Я не мог заставить себя подойти в ней. Я повернул и, как безумный бросился бежать к Кильбурну, спасаясь от этой невыносимой тишины, но уйти от нея мне удалось только после полуночи, когда я спрятался в барак, устроенный для извощиков на Хароу-роде. Когда стало светать, мужество вернулось во мне и я снова пошел в Риджент-парку. Звезды побледнели, но еще не скрылись. Я заблудился и, дойдя до конца какой-то длинной улицы, увидал перед собой контуры Примроз-гилля. На вершине его, казалось касаясь головой звезд, стоял третий марсианин, такой-же неподвижный и безмолвный, как и первые два.

В уме моем сложилось дикое решение. Надо умереть, надо кончить эту муку. Пусть он меня убьет, по крайней мере я избавлю себя от этого труда. Я пошел прямо на гиганта — и подойдя ближе — в сером свете занимающагося утра увидал множество серых птиц кружившихся над треножником. Сердце мое забилось сильнее; я уж не шел, а бежал.

Красная трава загораживала мне путь; вся Сент-Эдскунская терасса заросла ею; в одном месте мне пришлось перейти по грудь в воде через новообразовившийся поток. Тем не менее еще до восхода солнца я добрался до гребня холма, окруженнаго высоким валом. Это было последнее и самое обширное укрепление марсиан; из за вала подымался вверху тонкой струйкой дымок. На горизонте показался силуэт бегущей собаки и скрылся. Догадка, блеснувшая в моем уме, превращалась в уверенность. Я не испытывал страха; весь дрожа от какого-то дикаго восторга, я бегом взбежал на вершину холма, где неподвижно стояло чудовище. Из под шлема его свешивались длинные, темные лоскуты, которые клевали и рвали голодныя птицы.

Через минуту я вскарабкался на земляной вал и, стоя на гребне его, мог обозреть всю внутренность редута. Это была обширная яма, там и сям стояли гигантския машины и страннаго вида навесы; грудами навалены были материалы и отдельныя части механизма. И повсюду иные в опрокинутых треножниках, другие в неподвижных многоручных машинах, большинство просто на земле, валялись мертвые марсиане — мертвые! убитые болезнетворными микробами, которых они не знали у себя дома, загубленные ими как красная трава, уничтоженные скромнейшими созданиями Божиими, после того как всемогущество человека оказалось безсильным справиться с ними.

Все это я и многие другие моглибы предвидеть, еслибы страх и неожиданность обрушившагося на нас бедствия не помрачили нашего разума. Микроскопическия существа, носящия в себе зародыши болезни, от начала мира ведут борьбу с человеком и еще до создания человека они вели борьбу с его предками. Путем естественнаго подбора наш организм выработал себе силу сопротивления; мы никаким микробам не поддаемся без борьбы, а для многих — например для тех, которые вызывают гниение в мертвых телах — организм наш при жизни совершенно недоступен. Но на Марсе нет бактерий, и как только пришельцы спустились на землю, с первым же глотком воздуха, с первой же каплей человеческой крови, попавшей в их жилы, наши микроскопические союзники начали свою работу. Уже в тот день, как я впервые видел их, они были безповоротно обречены, умирали медленной смертью и гнили внутри на ходу. Гибель их была неизбежна. Биллионами жертв человек купил себе право первородства на земле и никто этого права у него не отымет, будь марсиане еще в десять раз могущественнее, чем они есть, ибо люди живут и умирают не даром.

Перед моими глазами лежало их больше пятидесяти, застигнутых врасплох неожиданной и непонятной им смертью. В то время она была не понятна и для меня. Я видел только, что грозные пришельцы, еще недавно наводившие на людей панический ужас, были мертвы.

Я ликовал, глядя на этих поверженных безсильных врагов; сердце мое радостно билось. Восходящее солнце, казалось, лило потоки огня на освобожденный, ликующий мир. Дно ямы еще тонуло во мраке; огромныя, сложныя машины причудливых форм, не имевшия в себе ничего земного, высились, величавыя и странныя, словно тянулись из мрака к свету. На дне ямы слышно было злобное ворчанье: должно быть собаки дрались из-за трупов. По ту сторону, на краю, лежала большая, плоская, невиданных очертаний летательная машина, с которой марсиане делали опыты в нашей более плотной атмосфере, пока болезнь и смерть не прервали их работы. Смерть пришла как раз во время. Над головой моей раздалось карканье, Я поднял глаза и снова увидал на вершине Примроз-Гилля неподвижный треножник и висящие из под шлема красные клочья мяса.

Я повернулся; у подножия холма стояли еще двое марсиан, виденных мною ночью, в тех самых позах, в каких застигла их смерть. Обоих, кругом обсели птицы. Один из них умер, напрасно взывая о помощи к своим собратьям; а может быть он умер еще раньше, и кричала только сирена, заведенная им, пока не перестала действовать пружина. Теперь это были просто напросто безобидныя трехногия башни, из блестящаго металла, весело сверкавшия в лучах солнца…

Кругом ямы, чудом спасенный от гибели, разстилался великий город. Кто видел Лондон лишь закутанным в темный покров тумана и дыма, не может себе представить, как он красив в ясное летнее утро, в часы тишины и безмолвия…

И с удвоенной силой в душе, моей проснулась тоска по жене по нашей безмятежной и дружной жизни, тоска о загубленном счастье, которое не вернется уж никогда!..

IX. Обломки крушения.

Теперь пойдет самое странное во всей моей истории. А впрочем, может быть, это и не так уж странно. Я помню, ясно и живо помвю все, что я делал в этот день вплоть до того момента, как я стоял, плача и благодаря Бога, на вершине Примроз-хилля. Но дальше ничего уж не помню.

Прошло три дня; как я провел их — не знаю. Потом я узнал, что не я первый открыл гибель марсиан, что такие же бездомные скитальцы, как я, набрели на трупы их еще накануне ночью. Первому, кто узнал об этом, удалось дать знать по телеграфу в Париж. Оттуда радостная весть облетела весь мир. Тысячи городов, со страхом и трепетом ожидавших решения своей участи, с радости устроили у себя блестящую иллюминацию; в Дублине, Эдинбурге, Манчестере, Бирмингаме уже знали обо всем и ликовали, в то время как я стоял над ямой. Люди плакали от радости, бросали работу, чтобы обнять и поздравить соседей; со всех сторон спешили в Лондон битком набитые поезда. Во всех церквах звонили в колокола. По дорогам и тропинкам катили люди на велосипедах, запыленные, с вытянувшимися, измученными лицами, возвещая освобождение другим скорбным путникам, дошедшим до полнаго отчаяния. По Ламаншу, Ирландскому морю, Атлантическому океану, к нам спешили суда, нагруженныя зерном, хлебом и мясом. Казалось, флоты всего мира направились в Лондону.

Но я лично всего этого не помню. Я на время лишился разсудка. Очнулся я в доме добрых людей, которые нашли меня на третий день бродящим, с громким плачем и причитаньями, по улицам Сент-Джонс куда. Потом они говорили мне, что я распевал на разные лады какую то чепуху, вроде: «Последний человек, оставшийся в живых, ура! Последний человек, оставшийся в живых!» Люди, случайно нашедшие меня, — не могу привести здесь их имени, как мне ни хотелось бы выразить им мою благодарность, — взяли меня с собой, приютили и следили за тем, чтоб я не причинил себе вреда.

Вероятно, из моего бреда они поняли, что случилось со мной, потому что, когда я пришел в себя, они очень деликатно и ласково разсказали мне о судьбе, постигшей Лезерхэд. Два дня спустя после того как я нечаянно угодил в тюрьму, он был разрушен марсианином, говорят, без всякаго повода со стороны людей, просто ради потехи, как мальчишки разоряют муравейники. Жители погибли все до одного: никто не спасся.

Приютившая меня семья была очень добра ко мне. Мой угрюмый и печальный вид не раздражал моих хозяев; они старались утешить меня. Я провел у них четыре дня, не считая тех, что был в бреду. Все это время я испытывал смутное, с каждым днем усиливавшееся желание еще раз взглянуть на свой дом, где я жил так спокойно и счастливо. Это была какая-то болезненная потребность насладиться моим несчастьем. Меня отговаривали, делали все возможное для того, чтобы отвратить меня от этого намерения, но я не мог долее противиться ему. Простившись с моими новыми друзьями, признаюсь, не без слез, — и дав слово вернуться к ним, я снова пустился в путь.

Улицы, еще недавно мрачныя и пустынныя, теперь кишели народом. Лавки были открыты; из фонтанов била вода.

Помню, день был необычайно яркий и солнечный; это казалось мне насмешкой над моим горем. Пульсы жизни так мощно бились вокруг; повсюду царило такое оживление, — даже не верилось, что мы потеряли такое множество людей. Однако, немного погодя, я стал замечать, что у всех встречавшихся мне были изможденныя, желтыя лица, всклокоченные волосы, расширенные, блестящие глаза, что большинство были одеты в грязныя лохмотья. Все лица выражали одно из двух — ликование и энергию, или же мрачную решимость. Еслиб не это выражение. Лондон мог бы показаться царством бродяг. Большинство шли пешком, лошадей встречалось мало, и те исхудалыя, с торчавшими наружу ребрами. На папертях церквей раздавали хлеб, присланный французским правительством. По углам улиц стояли специальные констэбли, с белыми кокардами на шляпах. Пока я видел мало следов нашествия марсиан, но Веллинггонова улица уже заросла красной травой, обвивавшей быки Ватерлоосскаго моста.

На мосту я наткнулся на одно из курьезных явлений, обычных в эту эпоху, богатую контрастами: на толстом стебле красной травы развевался лист бумаги, приколотый гвоздиком. Это было объявление «Daily Mail», — первой газеты, возобновившей свою деятельность после гибели марсиан.

Со станции Ватерлоо каждые два часа отправлялись поезда, развозившие беглецов по домам. Я попал в один из них. Первая горячка уже прошла, и народу в поезде было мало; к тому же я был вовсе не в таком настроении, чтоб заводить случайныя знакомства. Я взял отдельное купе и сидел, скрестив руки на груди, мрачно глядя на залитую солнцем картину опустошения. Одно время поезд шел, трясясь и подпрыгивая, но временным рельсам, между обуглившимися развалинами домов. Вплоть до Блангэмской станции Лондон был весь черный от пыли, осевшей после чернаго дыма; даже двухдневный проливной дождь не мог смыть ея. За Клангэмом дорога оказалась попорченной; сотни клерков и приказчиков не у дел работали на полотне бок о бок с землекопами по профессии. Здесь опять были положены временные соединительные рельсы.

Не доезжая Уокинга, сообщение опять прерывалось. Я вышел в Байфлите и пошел пешком в Мэйбери, мимо того места где мы с артиллеристом повстречали гусар, и того, где я впервые видел, при блеске молнии, марсианина за треножнике. Движимый любопытством, я свернул в сторону и скоро нашел опрокинутую и поломанную тележку и обглоданный остов лошади, той самой, на которой я ехал. Долго я стоял, глядя за эти обломки крушения…

Я пошел домой через сосновую рощу, местами по шею в красной траве, но трупа хозяина «Пестрой собаки» уже не нашел; его должно быть похоронили. У открытой двери ближайшаго к опушке коттэджа стоял человек; он поздоровался со мной, назвав меня по имени, когда я проходил мимо.

При виде моего дома в душе моей, как молния, блеснул луч надежды и тотчас же погас. Дверь была выломана и едва держалась на петлях; когда я толкнул ее, она медленно отворилась и снова захлопнулась.

В кабинете окно, из котораго мы с артиллеристом наблюдали за марсианами, так и осталось открытым; занавеси развевались по ветру. Помятые кусты внизу имели совершенно такой же вид, как месяц тому назад. Шаги мои гулко отдавались в передней, дом был совершенно пуст. Ковер на лестнице сбился в кучу и вылинял в том месте, где на него текла вода с моего платья, намокшаго во время грозы. На ступеньках еще сохранились грязные следы наших ног.

Я спустился вниз, в столовую. На столе валялись сгнившие объедки хлеба и баранины, поодаль — опрокинутая бутылка из-под пива; все было в том же виде, как мы оставили, уходя… Грустный вид имело мое жилище. Я понял, какое безумие было с моей стороны, питать какия-либо надежды. Но тут произошло нечто странное. Чей-то голос произнес: «Это безполезно. Дом пуст. В него уже недели две никто не входил. Оставаться здесь только мучить себя. Пойдем отсюда».

Я вздрогнул. Что это? Неужели я выговорил вслух свою мысль? Позади меня французское окно, доходившее до земли, было открыто. Я подошел к нему.

За окном, испуганные и удивленные не меньше меня стояли мой двоюродный брат и жена моя, — бледная, выплакавшая все свои слезы. Увидав меня, она слабо вскрикнула:

— Я пришла. Я знала… Знала…

Она поднесла руку к горлу — пошатнулась… Я шагнул вперед и принял ее в свои объятия.

Эпилог.

В заключение могу только пожалеть о своей некомпетентности в обсуждении многих сложных вопросов, поднятых нашествием марсиан и до сих пор еще нерешенных. Моя специальность — спекулятивная философия, по сравнительной же физиологии я прочел всего две-три книги, но мне кажется, что догадка Карвера относительно причины быстрой гибели марсиан вполне справедлива. Я писал, именно руководствуясь его мнением.

Несравненно интереснее и важнее вопрос о возможности вторичнаго нападения на землю со стороны марсиан. Я нахожу, что этот вопрос недостаточно разработан. В настоящее время планета Марс далека от нас, но с каждым ея приближением, я начинаю бояться новой напасти. Во всяком случае надо приготовиться, чтоб беда не застала нас врасплох. Мне кажется возможным определить положение пушки, выбрасывающей цилиндры, и неусыпно наблюдать за этой частью планеты, чтобы не пропустить первых признаков грозы.

Уже упавший цилиндр можно взорвать динамитом, прежде чем он откроется, или же перебить марсиан, как только они отвинтят крышку. Мне кажется, что они много потеряли, благодаря первой неудачной попытке, и теперь у них нет над вами почти никаких преимуществ. Может быть, и сами они думают также.

Лессинг находит весьма веския основания предполагать, что марсиане уже успели переселиться на Венеру. Семь месяцев тому назад Венера и Марс стояли за одной линии с солнцем, т. е. находились в оппозиции друг другу. Как раз в это время астрономы заметили странное, извилистое световое пятно за освещенной части первой планеты, и почти одновременно такой же формы темное пятно за диске Марса. Стоит взглянуть на фотографические снимки с этих пятен, чтоб убедиться в их замечательном сходстве между собою.

Как бы там ни было, следует ли ждать новаго вторжевия, или не следует, происшедшее сильно изменило ваши воззрения за будущее человечества. Мы узнали, что земля не представляет собой надежнаго убежища для человека, что каждую минуту из пространства за вас может свалиться новая беда, или нежданная радость, — что именно, предугадать невозможно. В широком смысле слова, результаты нашествие марсиан, пожалуй, окажутся благодетельными для человечества; оно отняло у нас безмятежную уверенность в будущем — источник регресса и лени: но сплотило людей между собою и подвинуло вперед науку. Быть может, и марсиане, с своей стороны, получили хороший урок, если только следили за своими пионерами, и съумели лучше устроиться при переселении на другую планету. Как бы там ни было, люди еще много лет будут неусыпно наблюдать за диском Марса, и каждая огненная стрела небесная, каждый упавший аэролит будет будить в них тревогу.

Кругозор наш расширился; это уже само по себе важный результат, значение котораго трудно преувеличить. До падения цилиндров люди были убеждены, что жизнь существует только на поверхности нашей миниатюрной планеты. Теперь мы знаем больше. Если марсиане могут переселиться на Венеру, нет никакого основания думать, что это невозможно для людей, и когда солнце остынет, и земля сделается необитаемой, может быть, нить нашей жизни будет переброшена на другую планету. Кто-то победит тогда?

В смутных грезах мне видится, как эта хрупкая ниточка вытягивается, растет, перенося жизнь с одной планеты на другую, населяя бездушную пустыню звезднаго пространства. Но это далекая мечта. С другой стороны, возможно, что гибель марсиан была только отсрочкой, что марсиане вернутся, и неизвестно еще, кому принадлежит будущее: нам, или им.

Должен сознаться, что во мне лично пережитыя скорбь и опасности оставили глубокий след. Я стал недоверчив, пуглив, страдаю галлюцинациями. Сидишь, например, у себя в кабинете, при лампе, за работой, и вдруг послышатся внизу, в долине, отчаянные вопли, шум и треск пламени, или дом покажется опять брошенным и пустым. Идешь по Байфлиту, встречаешь экипажи, мясника в тележке, барина в коляске, рабочаго на велосипеде, школьников — и вдруг покажется, что все это призраки, а я опять иду с артиллеристом по пыльной дороге, под палящими лучами солнца, среди жуткаго, ничем не нарушаемаго безмолвия. Ночью мне представляются тихия улицы, покрытыя черной пылью, и окутанные ею, как саваном, трупы, скорченные, окоченевшие, изгрызенные собаками. Они что-то невнятно бормочат, корчатся, приподымаются, — и я вскакиваю на постели, обливаясь холодным потом.

Когда я бываю в Лондоне, при виде шумной толпы на Флит-стрите и Странде, мне начинает казаться, что все это только призраки былого, бродящие по безмолвным улицам, фантасмогория мертваго города, пародия жизни в гальванизированном трупе. Странно мне стоять на вершине Примроз-хилля — между прочим я был там не дальше, как вчера, и смотреть на широко раскинувшуюся панораму домов, окутанную завесой тумана и дыма, сливающуюся на горизонте с низко нависшим небом, на цветники, разбитые по склонам холма, на гуляющих по дорожкам людей, на многоручную машину, до сих пор стоящую здесь, — на шумныя игры детей, и вспоминать те минуты, когда вся эта окрестность лежала передо мной величаво суровая, безмолвная, в ярком свете занимавшагося великаго дня…

Но всего страннее держать руку моей жены и думать, что мы оба считали друг друга погибшими.