КНИГА I. ПРИБЫТИЕ МАРСИАН.

I. Накануне.

В конце девятнадцатаго столетия никто не поверил бы, что за нами, людьми, внимательно и зорко наблюдают существа более высокаго умственнаго развития, чем мы, хотя такия же смертныя; что, пока мы занимаемся своими делами и делишками, эти существа неотступно следят за нами и изучают вас с таким же любопытством, с каким мы разсматриваем в микроскоп каплю воды, в которой кишат и плодятся мириады инфузорий. Ничего этого люди не подозревали и продолжали устраивать свои дела, не заботясь об остальном, спокойные, вполне уверенные в своей власти над материей. Очень возможно, что инфузории под микроскопом делают то же. Никому и в голову не приходило, что нам может угрожать какая-либо опасность со стороны миров более древних, чем наша планета; большинство отвергало самую мысль об обитаемости этих разсеянных по вселенной миров, считая это невероятным и невозможным. Лишь немногие допускали, что на Марсе есть люди, может быть, менее интеллигентные, чем мы, и чающие от нас просвещения. А между тем, витая мыслью над бездной пространства, существа, настолько же выше нас по развитию, насколько мы выше животных, с умом обширным, трезвым и эгоистичным, с завистью смотрели на нашу землю и медленно, но верно вырабатывали план нападения. Великое разочарование наступило на земле в первых годах двадцатаго века.

Едва ли нужно напоминать читателю, что планета Марс обращается вокруг солнца за среднем разстоянии в 140.000.000 миль, получая от него вдвое меньше света и тепла, чем земля. Если туманная гипотеза сколько-нибудь справедлива, она гораздо старше земли, и жизнь на ней началась еще задолго до того, как наша планета перешла из расплавленнаго состояния в твердое. По объему она в семь раз меньше земли и потому должна была охладиться гораздо раньше. На ней есть воздух и вода, и все, что необходимо для жизни одушевленных существ.

Но человек так тщеславен и так ослеплен своим тщеславием, что до самаго конца девятнадцатаго столетия ны один автор не высказывал предположения о возможности высокаго развития, или хотя бы просто развития умственной жизни где-нибудь, кроме земли. Мало кто даже понимал, что, раз Марс древнее нашей планеты, удаленнее от солнца и имеет поверхность вчетверо меньшую, значит, жизнь на нем не только началась раньше, но и ближе к концу, чем на земле.

Постепенное охлаждение, которое в конце концов готовит гибель земле, на Марсе зашло уже очень далеко. Физическия его условия нам мало известны, но все же мы знаем, например, что, даже в экваториальной его области, средняя температура полудня не выше той, какая у нас бывает только в самыя холодныя зимы. Воздух там более разрежен, в морях вода спала настолько, что они покрывают лишь треть всей поверхности; времена года сменяются медленнее и, по мере смены их, у обоих полюсов накопляются и тают огромныя груды снегов, периодически наводняя умеренные поясы. Конечная стадия истощения от нас еще очень далека; для обитателей Марса это насущный вопрос, злоба дня. Под гнетом необходимости развились их умы. изощрились способности и ожесточились сердца. И вот, при помощи такого совершеннаго зрения и орудий, какия вам и во сне не снились, они видят между собою и солнцем, на разстоянии всего 35.000.000 миль, утреннюю звезду надежды — свою ближайшую соседку, нашу планету, — теплую, обильную водой и растительностью, с облачной атмосферой, красноречиво говорящей о плодородии; видят сквозь просветы облаков обширныя пространства населенной земли и узкия ленты морей, усеянных кораблями.

Мы, люди, обитатели этой земли, должны представляться им такими же чуждыми и визшими существами, как нам обезьяны и лемуры. Человек уже признал, что жизнь есть непрерывная борьба за существование; повидимому, в том же убеждены и жители Марса. Их планета близка к охлаждению; наша еще полна жизни, но населена лишь существами, которыя они относят к разряду низших животных. Что же им делать, чтобы избавиться от гибели? Пойти войной на этих животных — вот единственный выход.

Не следует судить их слишком строго. Вспомним, как безжалостно истребляют сами люди не только животных, в роде вымерших додо и бизона, но и низшия расы одной с ними породы. Тасманцы были такие же люди, как мы, а между тем европейские эмигранты, за пятьдесят лет, положительно смели их с лица земли. Мы сами слишком плохие апостолы милосердия, чтобы жаловаться на жестокость марсиан по отношению к нам.

Марсиане разсчитали свой спуск с удивительной точностью, — в математике они, очевидно, далеко опередили людей, — и единодушно занялись приготовлениями. Будь наши телескопы получше устроены, мы, может быть, еще в начале девятнадцатаго века заметили бы, что на нашем соседе творится что-то недоброе. Люди в роде Скиапарелли [ 1 ] и то следили за этой красной звездочкой — кстати, странно, что эта планета издревле слывет покровительницей войны, — но не умели истолковать значения колеблющихся световых точек, которыя они так старательве заносили на карты. А марсиане тем временем готовились к нападению.

В 1894 г., в период противостояния (apposition) [ 2 ], на освещенной части диска замечен был яркий свет, сначала с Ликской обсерватории, потом Перротевом в Ницце и другими. Впервые об этом было напечатано в английском журнале Nature от 2 августа того же года. Я склонен думать, что это явление было результатом выстрела из колоссальной пушки, направленнаго в нашу землю. Во время последующих двух противостояний вблизи того места, где впервые замечен был свет, появились какия-то странныя точки, происхождение которых так и осталось необъясненным.

Гроза разразилась шесть лет тому назад. В самом начале противостояния Марса с Землей, весь астрономический мир был взволнован сообщением Лявелля с острова Явы о замеченном им сильном взрыве белокалильнаго газа на соседней планете. Явление было наблюдаемо 12 августа, около полуночи. Спектроскоп показал, что потоке раскаленнаго газа состоит главным образом из водорода и движется с необычайной быстротой по направлению к земле. Через четверть часа явление прекратилось; по мнению Лявелля, оно походило на «взрыв газа при пушечном выстреле».

Сравнение оказалось впоследствии на редкость удачным, но в то время газеты, за исключением Daily Telegraph оставили без внимания телеграмму Лявелля, и люди продолжали жить по прежнему, не подозревая о страшной опасности, угрожавшей человеческой расе. Я бы, пожалуй, и совсем не узнал об извержении газа на Марсе, не встреться я с Оджильви, известным астрономом из Оттершау. Он был страшно взволнован известием с Явы я пригласил меня зайти к нему вечерком взглянуть на загадочное светило.

Несмотря на все, что случилось потом, эта ночь сохранилась в моей памяти удивительно ясно: темная, тихая обсерватория, затененный фонарь, бросающий слабый свет на пол в углу, мерное тиканье часового механизма, двигающаго телескопом, небольшое продолговатое отверстие в крыше, и в нем — бездна, усеянная звездной пылью. Оджильви что-то делает, переходит с места на место; я его не вижу, но слышу. В телескоп виден темно-синий кружок, и в нем маленькая, круглая звездочка. Она кажется такой крошечной, тихенькой и невинной; она исчерчена чуть заметными поперечными линиями и слегка сплющена с боков, так что поверхность ея представляет собой неправильный круг. Удивительно мала, и горит таким теплым серебристым светом, точно светящаяся булавочная головка! Мне кажется, что она немножко дрожит, но на самом деле это вибрирует телескоп, приводимый в движение часовым механизмом.

Я все смотрю и мне сдается, что звездочка то увеличивается, то уменьшается, становится то ближе, то дальше, но это просто результат усталости моего глаза. Сорок миллионов миль отделяют меня от нея! Сорок миллионов миль пустого пространства. Мало кто может представить себе необъятность пространства, в котором плавают частицы мировой пыли.

Вблизи Марса, помню, видны были еще три маленьких светлых точки, три безконечно далеких телескопических звездочки; вокруг — бездонная темная бездна. Все мы знаем, каким безконечно глубоким кажется небо в морозную звездную ночь; а в телескоп оно представляется еще глубже. Я смотрел и не знал, что в это мгновение из этой неизмеримой дали, ко мне летит, со скоростью нескольких тысяч миль в минуту, нечто невидимое, брошенное нам с этой самой звегдочки нечто, несущее с собой борьбу, горе и смерть бедной земле. Мне и в голову не пришло ничего подобнаго, да и кто бы на земле допустил возможность такого безошибочнаго разсчета?

В эту ночь на далеком Марсе снова приключился взрыв газа. Я сам видел: на краю звездочки блеснул красноватый свет, чуть-чуть выдалась вперед линия внешняго очертания, как раз в это время пробило полночь. Я позвал Оджильви, и он занял мое место у телескопа. Ночь была жаркая, мне хотелось пить; осторожно переставляя ноги, чтобы чего-нибудь не задеть, я ощупью пробирался в темноте к маленькому столику, где стоял сифон с зельтерской водой, как вдруг восклицание Оджильви заставило меня обернуться: новый поток газа вырвался с поверхности наблюдаемой нами планеты.

В эту ночь новый невидимый снаряд был брошен Марсом Земле, ровно через двадцать четыре часа после перваго. Помню, как я присел в темноте на угол стола; перед глазами у меня плавали красныя и зеленыя пятна; я мечтал о спичке, чтоб закурить; не знал я тогда, что означает виденный мной слабый свет и что он несет мне с собою. Оджильви смотрел в телескоп до часу ночи, потом отошел, зажег фонарь, и мы отправились домой. Внизу, под горой, выступали темныя очертания Оттершау и Чертси; сотни людей покоились там мирным сном, не чая надвигающейся беды.

В эту ночь Оджильви много разсказывал мне о Марсе, потешаясь над простаками, допускающими, что на Марсе есть люди, и эти люди подают нам сигналы. Он, с своей стороны, предполагал на соседней планете сильный ливень из метеоритов, или же колоссальное вулканическое извержение. Мысль, что на двух соседних планетах органическая эволюция могла принять одно и то же направление, казалось ему невероятной.

— Миллион шанеов против одного, что на Марсе не может быть человекоподобных существ! — воскликнул он в заключение.

Сотни наблюдателей видели красный свет к эту ночь и в последующую, и так десять ночей под ряд, все около полуночи. Почему после десятой ночи выстрелы превратились, никто на земле не мог, да и не пытался объяснить. Очень может быть, что частые взрывы газа причиняли неудобство самим жителям Марса. Густыя облака пыли, или дыма, представляющияся с земли, в сильный телескоп, рядом серых, колеблющихся полосок, заволокли диск соседней планеты, нарушая ясность ея атмосферы и скрывая от нас ея очертания.

Даже газеты, наконец, обратили внимание на это странное явление; там и сям стали появляться заметки о вулканах на Марсе. Понч даже поместил по этому поводу весьма остроумную политическую каррикатуру. А снаряды, пущенные с Марса, все мчались но направлению к Земле, пролетая теперь несколько миль в секунду, день за днем и час за часом приближаясь в цели. Теперь мне кажется просто невероятным, как это люди в такие дни, когда над ними был уже занесен меч, могли спокойно предаваться своим обычным занятиям. Помню, например, как ликовал Маркгэм, когда ему удалось заполучить новую фотографию интересной планеты для издаваемаго им иллюстрированнаго журнала. В наше время трудно представить себе, какое множество газет продавалось в девятнадцатом веке и на какия штуки пускались оне, чтобы побить своих конкуррентов. Я лично больше всего был занят своим велосипедом, — я тогда как раз учился ездить — и чтением ряда брошюр, трактующих о вероятном развитии нравственных идей соответственно прогресу цивилизации.

Однажды вечером (первый снаряд находился тогда, вероятно, на разстоянии не более 1.000.000 миль от Земли) мы с женой пошли прогуляться. Ночь была теплая, звездная; я объяснял жене знаки Зодиака и, между прочим, показал ей Марс, — яркое светлое пятнышко, находящееся почти в зените. Много телескопов было направлено на него в эту минуту. По дороге домой мы встретили целую компанию, возвращающуюся с дальней прогулки, со смехом и песнями. В окнах верхних этажей мелькали огоньки; люди укладывались спать. С железнодорожной станции долетали грохот колес и свисты локомотивов, на разстоянии казавшиеся даже мелодичными. Жена любовалась на красные, зеленые и желтые сигнальные фонарики, красиво выделявшиеся на темном фоне неба. Все было так мирно, спокойно вокруг, и это спокойствие казалось таким прочным!..

II. Падучая звезда.

И вот, наступила роковая минута. Под утро, над Винчестером, высоко в атмосфере появилась огненная полоса, быстро двигавшаяся вниз, к востоку. Сотни людей видели ее и приняли за обыкновенную падучую звезду. Альбин говорит, что она оставила за собой след — черту, в течение нескольких секунд светившуюся зеленоватым светом. Деннинг, важнейший авторитет в деле метеоритов, утверждает, что в момент появления она находилась на высоте 90—100 миль и, как ему показалось, упала милях в ста от него в востоку.

Я в этот момент был дома, сидел у себя в кабинете и писал, на ничего не заметил, хотя окна мои выходят на Оттершау и шторы были подняты (я в то время любил смотреть ночью на звездное небо). А между тем это удивительнейшее из всех посторонних тел, когда-либо падавших на землю из внешних сфер, упало как раз в то время, когда я сидел в кабинете, и я мог бы видеть его полет, стоило мне поднять глаза. Некоторые из очевидцев утверждают, что полет его сопровождался каким-то свистом. Я лично ничего подобнаго не слыхал. Большинство видевших решили, что это упал метеорит. Никто не поинтересовался сейчас же пойти взглянуть на упавшую массу.

Никто, кроме бедняка Оджильви. Тот видел падучую звезду и, убежденный, что метеорит лежит где-нибудь на лугу между Хорселлем, Оттершау и Уокингом, чуть только разсвело, встал и отправился разыскивать его. Искать долго не пришлось; метеорит лежал недалеко от песочных ям. При падении он вырыл в земле огромную яму; песок и гравий, выброшенные с страшной силой из этой воронки, образовали по всем направлениям высокия кучи, видныя недалека, мили за полторы. Дальше к востоку тлел и курился зажженный им вереск; тонкий сизый дым вился кверху чуть заметный на фоне предразсветнаго туманнаго неба.

Таинственный метеорит был почти совершенно зарыт в песке, между остатками сосны, разбитой им в щепы при падении. Торчавшая из ямы верхушка его имела вид колоссальнаго цилиндра, покрытаго толстым слоем какого-то чешуйчатаго темнаго налета. В диаметре цилиндр имел около тридцати ярдов [ 3 ]. Оджильви подошел ближе, пораженный размерами и в особенности формой таинственнаго цилиндра, так как метеориты бывают обыкновенно более или менее круглые; но цилиндр, нагревшийся от полета через атмосферу, был еще настолько горяч, что подойти к нему близко оказывалось невозможным. Внутри слышался как-будто шум и движете, что Оджильви объяснил неравномерным охлаждением поверхности; в то время ему еще не приходило в голову, что цилиндр мог быть полым.

Астроном стоял на краю ямы, разсматривая загадочный метеорит, дивясь его необычной форме и цвету и смутно догадываясь, что он попал сюда не спроста. Утро было удивительно тихое; солнце, всплывшее над вершинами Вэйбриджских сосен, уже начинало припекать. Птицы все что-то притихли, ветра не было и в помине, так что единственные звуки, доносившиеся до слуха Оджильви, исходили из цилиндра. На лугу, кроме него, не было ни души.

Вдруг он с удивлением заметил, что серый налет или нагар на верхушке начинает отпадать; мелкие кусочки дождем сыпались на песок; потом отпал большой и ударился о землю с резким шумом, от котораго у астронома екнуло сердце.

Сначала он не мог понять, что это значит и, несмотря на сильный жар, исходивший от цилиндра, спустился в яму посмотреть поближе, в чем дело. Даже и тут он пытался объяснить странное явление охлаждением стенок, но этой догадке противоречило то обстоятельство, что нагар отпадал только с верхушки.

Далее он заметил, что круглая крышка цилиндра начинает вращаться вокруг своей оси. Движение было такое медленное, что Оджильви не обратил бы на него внимания, еслиб не заметил, что черное пятнышко, недавно находившееся против него, передвинулось на другую сторону крышки. Даже и тут он не сразу сообразил, в чем дело, пока не услыхал глухого звука трения и не увидал, что черное пятнышко опять передвинулось дюйма на два. Тут его будто осенило. Он понял, что цилиндр сделан искусственно, что он полый и один конец его отвинчивается. Внутри кто-то сидел и старался отвинтить крышку.

— Боже праведный! — вскричал Оджильви. — Там человек — люди. Они изжарятся заживо. Они пытаются освободиться.

Мысленно он уже связывал падение метеорита с страиными явлениями на Марсе.

Мысль, что там заперто живое существо, там ужаснула астронома, что, забыв о жаре, он бросился помогать отвинчивать мрышму. К счастью, лучи тепла, исходившие от стенок, заставили его остановиться раньше, чем он обжег себе руки о раскаленный металл. С минуту он стоял в нерешимости, потом повернулся, выкарабкался из ямы, оставив там свою шляпу и, как безумный, помчался в Уокинг. Было около шести часов. Он встретил извозчика и принялся разсказывать ему про метеорит, но и разсказ, и самый вид его были до того странны, что извозчик только пожал плечами и проехал мимо. Не повезло ему и с другим встречным пьяницей, караулившим у кабачка возле моста, когда откроют двери. Тот прямо принял его за сумасшедшаго и пытался запереть в сенях кабака. Это немножко отрезвило астронома и, увидав Гендерсона, лондонскаго журналиста, работавшаго у себя в палисаднике, он уже не накинулся на него сразу, а подготовил наводящими вопросами.

— Гендерсон, вы видели нынче ночью падучую звезду?

— А что?

— Она упала на Хорсельский луг.

— Господи! Метеорит. Удивительно!

— Это будет получше метеорита. Это цилиндр, искусственный цилиндр, понимаете? И внутри кто-то есть.

Геидерсон поднялся, с лопатой в руке.

— Что такое? — переспросил он. Он был глух на одно ухо.

Оджильви разсказал ему все, что видел. Гендерсон в первую минуту даже растерялся, потом бросил лопату, наскоро надел жакетку и вышел к астроному. Оба поспешили назад, на луг. Цилиндр оставался в том же положении, но шум внутри прекратился, а между крышкой и телом виднелся блестящий металлический нарез вмята. Слышно было слабое шипенье; это в образовавшуюся скважину входил или выходил воздух.

Оба прислушались, постучали палкой по крышке и, не получив ответа, решили, что человек, или люди внутри находятся в безчувственном состояние, или мертвы.

Вдвоем они само собой ничего не могли поделать и потому побежали в город за помощью. Воображаю, как потешался народ, глядя на них, когда они, взволнованные, перепачканные песком и пылью, бегом бежали по улице маленькаго городка, обращая на себя общее внимание. Это был час, когда отпираются магазины и открываются окна спален. Гендерсон пошел прямо на станцию железной дороги, чтобы послать телеграмму в Лондон. Необходимо было приготовить читателей его газеты в столь неожиданному и потрясающему известию.

В восемь часов гурьба мальчишек и праздношатающихся уже мчались на луг поглазеть на «мертвецов с Марса». Я узнал сенсационную новость от своего газетчика, в четверть девятаго, разумеется, был поражен и, не теряя времени, направился через Оттершаусский мост, прямо в песочным ямам.

III. На Хорсельском лугу.

Вокруг огромной воронки, в которой лежал цилиндр, стояло человек двадцать. Я уже описывал внешний вид этого колоссальнаго снаряда, зарывшагося при падении в землю. Торф и гравий вокруг были обожжены; очевидно, прикосновение его к ним вызвало искру. Гендерсона и Оджильви уже не было. Они, должно быть, порешили, что пока делать нечего, и пошли завтракать к Гендерсону.

Четыре, пять мальчуганов сидели на краю ямы, свесив туда ноги и занимаясь бросанием камней в цилиндр. Я остановил их; они отошли прочь и принялись играть в пятнашки, шныряя между ногами у взрослых зрителей а страшно всем надоедая.

Среди нас было два велосипедиста, знакомый садовник, работавший у меня поденно, нянька с ребенком, Грегг, мясник, с своим сынишкой и дватри разносчика, торгующих булками. Разговаривали мало. Простой народ в Англии в то время имел очень смутное понятие об астрономии. Большинство внимательно разглядывали широкую столообразную крышку цилиндра. Должно быть, они разсчитывали увидать груду обугленных тел и были очень разочарованы в своих ожиданиях. При мне одни уходили, другие приходили. Я спустился в яму, и мне почудилось под моими ногами легкое движение. Крышка, между тем, безусловно перестала вертеться.

Только очутившись вблизи снаряда, я мог подметить все мелкия особенности его внешняго вида. С перваго взгляда он привлекал внимание ничуть не больше опрокинутой кареты, или дерева, свалившагося поперек дороги. Хуже того — он походил на заржавленную и зарытую в землю газопроводную трубу. Надо было иметь кое-какия научныя знания, чтобы заметить, что серый налет на поверхности — не обыкновенная вороненая сталь; и желтовато-белый металл, блестевший в скважине между самим цилиндром, и крышкой, не походит цветом ни на один из известных нам. Для большинства зрителей эти тонкости не имели никакого значения.

Мне было ясно, что загадочный снаряд упал к нам с соседней планеты, но чтобы в нем было заключено живое существо — это мне представлялось совершенно невероятным. Крышка могла отвинтиться автоматически. Наперекор Оджильви, я всегда верил в существование людей на Марсе. Может быть, там внутри рукописи — вот-то трудно будет их перевести! — монеты, разныя модели… Только странно, для этого цилиндр что то уж слишком велик. Мне страшно хотелось, чтобы он поскорее открылся. Около одиннадцати, видя, что ничего новаго нет, я пошел домой, в Мейббри, но решительно ничем не мог заняться, так меня преследовали разныя догадки и предположения, и скоро вернулся опять на дуг.

Теперь он имел другой вид. Газеты уже донесли сенсационную новость до Лондона; сообщение Оджильви подняло на ноги всех астрономов трех соединенных королевств, — и у песочных ям стояло больше дюжины экипажей, пролетки, плетеный шарабан, щегольская коляска и куча велосипедов. Целая куча народу, несмотря на жаркий день, пришла пешком из Уокинга и Чертси, так что у песочных ям собралась целая толпа; кое-где мелькали светлыя женския платья.

Солнце палило немилосердно; на небе ни облачка, ни признака ветерка; укрыться в тени можно было только под редкими соснами. Вереск погас, но земля под ним вся почернела и кое-где еще курилась. Предприимчивый фруктовщик со станции железной дороги выслал сюда своего сына с полной тележкой зеленых яблок и имбирнаго пива.

На самом краю ямы стояли отдельной кучкой человек шесть, в том числе Оджильви, Гендерсон и высокий белокурый господин, как я узнал после, астроном Стент, член королевскаго астрономическаго общества; поодаль ждали рабочие с заступами и мотивами. Стент звонким высоким голосом отдавал приказания. Он стоял на самом цилиндре, который, очевидно, успел остыть; лицо у него было красное, все в поту; он как будто на что-то сердился.

Большая часть цилиндра была уже отрыта, хотя нижний конец все еще оставался в земле. Заметив меня в толпе зрителей, Оджильви сейчас же сделал мне знак подойти и спросил, не возьмусь ли я повидаться с лордом Хильтоном, владельцем этой земли.

Толпа, по его словам, все прибывала и страшно мешала работать, особенно мальчики. Необходимо нескоро обнести цилиндр оградой и пригласить полицию, которая бы сдерживала толпу. Внутри, по словам, Оджильви, все еще от времени до времени слышался шум, но рабочим не удалось отвинтить совсем крышку: не за что было ухватиться. Стенки цилиндра невообразимой толщины; очень возможно, что шум только нам кажется слабым, а на самом деле там Бог знает что творится…

Я был очень рад исполнить его просьбу и через это попасть в число привилегированных зрителей. Лорда Хильтона я не застал, но узнал, что он вернется домой с шести-часовым поездом из Лондона. Было всего четверть шестого; я сходил домой, напился чаю и пошел опять на станцию, встречать лорда Хильтона.

IV. Цилиндр открывается.

Солнце уже садилось, когда я вернулся на луг. Отдельныя кучки людей спешили туда из Уокинга; иные, наоборот, возвращались. Толпа вокруг ямы вырисовывалась черной массой на желтобуром фоне неба; она заметно выросла; теперь собралось уже человек двести. У края ямы, очевидно, была давка: слышались окрики, брань. Странныя мысли вертелись у меня в голове. Подойдя ближе, я услыхал голос Стента:

— Назад! Подайся назад!

Какой-то мальчуган, пробегая мимо, крикнул мне на ходу:

— Он шевелится, развинчивается. Не нравится мне это. Я лучше побегу домой, право слово!

Я подошел ближе. Толкотня была страшная, причем женщины не отставали от мужчин.

— Он упал в яму! — крикнул кто-то.

— Отойдите! Назад! — кричали другие.

Толпа отступила. Усиленно работая локтями, я успел пробраться вперед. Все были страшно возбуждены. Из ямы выходило какое-то странное жужжанье.

— Послушайте! — крикнул мне Оджильви; — втолкуйте вы этим идиотам, чтоб они держались подальше; ведь неизвестно, что сидит в этом проклятом цилиндре.

Какой-то молодой человек, — кажется, приказчик из Уокинга, — стоял на крышке цилиндра, стараясь выбраться из ямы. Толпа толкала его обратно.

Крышка быстро отвинчивалась. Видны были уже около двух футов блестящаго винтового нареза. Кто-то, поскользнувшись, толкнул меня, и я чуть было не скатился на крышку. Я с испугом обернулся; должно быть, как раз в эту минуту винт кончился, и крышка со ввоном упала на песок. Цепляясь за соседа, чтоб не упасть, я опять повернул голову к яме, но в первую минуту ничего не увидал, кроме круглаго чернаго отверстия: солнце светило мне прямо в глаза.

Все, вероятно, ожидали, что из цилиндра выйдет человек, может быть, не совсем похожий на обитателей земли, но все же человек. Я по крайней мере ждал именно этого. И вот — внутри цилиндра что-то зашевелилось, что-то серое, безформенное, волнообразное; потом показались два блестящих кружка, вроде глаз; потом из всей этой каши выдвинулось что-то вроде небольшой серой змеи, толщиною с трость, и, извиваясь в воздухе, протянулась ко мне; за ней другое.

Дрожь пробежала у меня по спине. Женщина, стоявшая позади меня, громко вскрикнула. Полуобернувшись, но не сводя глаз с цилиндра, из котораго высовывались все новыя и новыя щупальцы, я стал потихоньку отступать назад. На лицах моих соседей удивление постепенно сменялось ужасом. Слышались безсвязныя речи, восклицания. Толпа подалась назад. Приказчик все еще никак не мог выбраться из ямы. Минуту спустя я остался один. Люди опрометью бежали от ямы, в том числе и Стент. Я взглянул на цилиндр и невыразимый страх сковал мои члены. Я застыл на месте, как вкопанный.

Из отверстия цилиндра медленно и с трудом лезло наружу что-то огромное, серое, круглое, величиною с медведя. Поверхность его блестела на солнце, как мокрая кожа. Два больших темных глаза в упор смотрели на меня. Чудовище имело округленную форму и что-то вроде лица. Под глазами находился рот, безгубые края котораго все время вздрагивали и подергивались, испуская слюну. Все тело его тяжело вздымалось и судорожно пульсировало. Одной мягкой щупальцеобразной конечностью оно ухватилось за край цилиндра; другая изгибалась в воздухе.

Кто никогда не видал живого обитателя Марса, не может представить себе какое странное и отталкивающее впечатление он производит своей внешностью. Рот в виде V, с заостренной верхней и клинообразной нижней губою, постоянно вздрагивающий, отсутствие бровей и подбородка, лучеообразно расположенныя группы щупальцев, как у спрута, шумное дыхание, затрудненное, вследствие непривычнаго давления чуждой атмосферы; неловкия, неуклюжия движения, благодаря более сильному тяготению в земле, и в особенности, напряженный, пристальный взгляд огромных глаз, — все это вместе противно до тошноты. Особенно отвратительна эта маслянистая темная кожа, напоминающая оболочку гриба, а неловкия, медленныя, но, очевидно, сознательныя движения щупальцов имеют в себе что-то невыразимо ужасное. С первой минуты; с перваго взгляда я был поражен страхом и отвращением.

Внезапно чудовище скрылось. Оно переступило через край цилиндра и, с странным, ни на что не похожим криком, шлепнулось, как огромный кожаный мешок, на дно ямы. Тотчас же, из темнаго отверстия выглянуло другое такое же безобразное существо.

Я, наконец, стряхнул с себя оцепенение и пустился бежать в ближней группе деревьев, которая находилась ярдах в ста от ямы, но бежал, спотыкаясь и боком, потому что не мог оторвать глаз от чудовищ.

Добравшись до первых сосенок, я притаился за кустом, чтобы передохнуть и посмотреть, что будет дальше. Весь луг был усеян человеческими фигурами, подобно мне прикованными к месту какой-то неведомой силой; все со страхом смотрели на чудовищ, или, вернее, на скрывавшия их кучи песка и гравия. И вдруг, я с новым ужасом заметил на краю ямы что-то круглое, черное, то поднимавшееся, то исчезавшее. Это была голова приказчика, упавшаго в яму. Вот показались плечи и одно колено, потом он, должно быть, опять поскользнулся, так что осталась видна одна голова. Еще миг — и он совсем скрылся, и мне почудился вдали слабый крик. Мне захотелось броситься ему на помощь, но страх пересилил.

Опять ничего не стало видно: песчаный вал совершенно закрывал страшную яму. Всякий, кто проходил бы в эту минуту по большой дороге, был бы очень удивлен таким зрелищем: куча народу, человек сто или больше, притаились в канавах, за кустами, у ворот и под заборами, почти не разговаривая друг с другом, обмениваясь лишь отрывочными, взволнованными восклицаниями, и смотрят во все глаза на простыя кучи песку. Боченок с имбирным пивом, брошенный своим хозяином, выделялся черным пятном на зареве заката; у песочных ям попрежнему стоял ряд пустых теперь экипажей; лошади мирно ели овес из подвязных мешков или рыли копытами землю.

V. Тепловой луч.

С той минуты, как я увидал марсиан, вылезающих из цилиндра, моя воля была точно парализована. Мучимый страхом и любопытством, я стоял по колени в вереске, смотрел во все глаза — и не мог заставить себя двинуться с места.

Вернуться к яме не хватало духу, хотя мне страстно хотелось заглянут внутрь. Наконец я пошел назад окольным путем, по кривой, стараясь все время оставаться под прикрытием и не сводя глаз с песчаных бугров. Раз над ними показался пучек тонких черных плетей, подобных конечностям осьминога, и тотчас же скрылся, потом из ямы выдвинулся длинный тонкий суставчатый шест с круглым диском на конце, который все время находился в движении. Что там такое происходило?

Зрители разбились на две группы: дна, побольше, стоила близ Уокинга; другая, поменьше, по дороге в Чобхэм. Они, очевидно, разделяли мое недоумение. Несколько человек стояли по близости от меня. К одному я подошел — я знал, что он мой сосед, хотя не знал его имени, — и заговорил с ним.

— Какия безобразныя, — воскликнул он. — Боже милостивый! Какия уродливыя животныя! — Он мог только повторять эту фразу снова и снова.

— Видели вы человека в яме? — спросил я, но не добился ответа. Мы оба замолкли и несколько времени стояли рядом, отчасти успокоенные близостью друг друга. Потом я взобрался на небольшой пригорок — оттуда было виднее — и, обернувшись, увидал его уже идущим по дороге в Уокинг.

Солнце село; стало смеркаться. Группа по дороге в Уокинг как будто выросла, и говор стал слышнее; другая группа разсеялась. Около ямы все было спокойно. Это несколько ободрило толпу, да и прибытие новых лиц из Уокинга, должно быть, придало ей храбрости. Как бы там ни было, с наступлением сумерек на песчаных буграх появились человеческия фигуры, которыя медленно взбирались, кучками, по двое, по трое, останавливались, прислушивались и двигались дальше. Время шло, а марсиане не подавали никаких признаков жизни; на буграх все прибавлялось народу; я тоже начал, не спеша, подвигаться ближе к яме.

Кучера отправились за лошадьми; слышен был топот копыт, звяканье уздечек. Какой-то мальчишка влез на тележку с яблоками. В тридцати ярдах от ямы, на Хорсельской дороге показалась небольшая процессия; рослый мужчина, шедший впереди, нес большой флаг.

Это была депутация. Городския власти наскоро устроили совещание и, порешив, что марсиане, несмотря на свою отталкивающую внешность, очевидно, существа разумныя, решили показать им, что и мы в этом отношении тоже в грязь лицом не ударим.

Флаг медленно подвигался вперед, склоняясь то направо, то налево. Депутаты были слишком далеко от меня, чтобы можно было размотреть лица, но после я узнал, что в числе их находились и Стент, и Гендерсон, и Оджильви. Толпа вдали почти правильным кольцом охватила яму; депутация прошла сквозь это кольцо и двинулась дальше; несколько темных фигур следовали за ней, на почтительном разстоянии.

Вдруг, в глубине кольца блеснул свет, затем показались, один за другим, три клуба светящагося, зеленоватаго дыма, благодаря отсутствию ветра, поднимавшагося прямо к небу.

Этот дым или, лучше сказать, пламя, светил так ярко, что глубокое синее небо и темная полоса луга близ Чертси, с черными силуэтами сосен, — все как-то вдруг потемнело при его появлении, а когда он исчез, совсем потонуло во мраке. В то же время до меня донесся слабый шипящий звук.

Над ямой застыли на месте депутаты, растерявшиеся от неожиданности; издали фигуры их выступали вертикальными черными палочками на темном фоне. Когда поднялся первый клуб зеленаго дыма, лица на миг озарились фосфорическим светом и снова исчезли во тьме.

Шипенье постепенно перешло в жужжание, потом в громкое, продолжительное гуденье. Потом из ямы медленно выдвинулось что-то вроде горбатаго ящика, откуда вырывался слабый, едва приметный луч света.

И вдруг по темным фигурам, разбросанным на валу, запрыгали настоящия яркия искры. Словно невидимая струя, направленная в них, внезапно вспыхнула белым пламенем. Каждая человеческая фигура мгновенно превратилась в огненный столб. Я видел, как одни падали, как другие бросались бежать и гибли на полпути.

Я смотрел во все глаза, еще не соображая, что это смерть перескакивает от одного человека к другому. Я только чувствовал, что происходит нечто странное. То там, то сям вспыхнет яркое пламя, и человек без крика, без стона, валится трупом на землю. Невидимый жар проносился над вершинами сосен, и деревья загорались, а кусты, мгновенно с глухим треском, превращались в яркие клубы пламени. Я видел, как вдали у Кнапхилля вспыхивали плетни, деревья, строения, разливая вокруг ослепительный свет.

Эта пылающая смерть, невидимый и неотразимый огненный меч быстро и метко поражал все вокруг. Я видел, как он направлялся ко мне, освещая путь свой пылающими кустами, но, остолбенев от ужаса и изумления, я не в силах был сдвинуться с места. Я слышал треск огня в песочных ямах, жалобное ржанье, которое тут же и стихло. Затем словно чей-то перст, невидимый, но пышущий нестерпимым жаром, провел раскаленную черту между мною и марсианами и вдоль этой черты сама земля трещала и дымилась. Вдали, на дороге, ведущей из Уокинга к лугу, что-то с треском грохнулось о земь. Затем, шипенье и гудение стихли, и темный, похожий на ящик, предмет медленно скрылся в глубине ямы.

Все это произошло так быстро, что я не успел опомниться, страх сковал мне язык; я не мог даже вскрикнуть, когда ослепительный свет резнул меня по глазам. Вместо того, чтобы бежать, я застыл на месте, как в столбняке. Если бы смертоносный огненный меч описал полный круг, он непременно поразил бы меня; но он прошел мимо, оставив мне жизнь, и вокруг меня внезапно воцарилась непроглядная, жуткая тьма.

Луг казался теперь почти черным, кроме тех мест, где серыми лентами извивались тропинки. Ужасно вдруг стало темно и пусто. Над головой моей мерцали звезды; на западе еще виднелась полоска неба, бледно-голубая, почти зеленоватая. На этом фоне резкими черными линиями вырисовывались верхушки сосен и кровли Хорселльских домов. Марсиане скрылись вместе со своей адской машиной; из ямы торчал только шест с непрерывно вертевшимся на нем зеркалом. Там и сям дымились, догорая, отдельные кусты и деревья, здания возле железнодорожной станции выбрасывали кверху снопы искр и яркаго пламени. Группа темных фигур с белым флагом над ними была моментально стерта с лица земли. Мне казалось, что тишина вечера не нарушалась ни звуком, ни шумом.

Я вдруг сообразил, что стою на этом темном лугу, одинокий, безпомощный, беззащитный, сделал над собой неимоверное усилие и бросился бежать. Страх железными клещами давил мне сердце, не простой страх, но безумный, панический ужас: я боялся не одних марсиан, но тишины и мрака, окружавших меня; я до того упал духом, что бежал и тихо плакал, как напуганное дитя.

Обернуться назад я не смел, но, помню, был вполне убежден, что надо мной издеваются, что именно теперь, когда я близок к спасению, таинственная смерть, быстрая, как молния, выскочит из ямы, бросится за мной в погоню, настигнет и положит на месте.

VI. Тепловой луч на Чобхэмской дороге.

До сих пор неизвестно наверное, каким оружием марсиане так быстро и безшумно убивали людей. Многие думают, что они ухитрялись добывать интенсивный жар в камере, абсолютно не проводящей тепла. Этот интенсивный жар, отраженный полированным параболическим зеркалом, в виде параллельных лучей они направляли на какие угодно предметы, — вроде того, как параболическия зеркала на маяках отражают лучи света. Впрочем, это только предположение, никем не доказанное. Как бы там ни было, одно несомненно, что марсиане съумели превратить тепловой луч в страшное оружие: невидимый жар вместо видимаго света. При одном его прикосновении, все горючия вещества гибли от огня, железо размягчалось, свинец лился как вода; стекла трескались и плавились, вода мгновенно превращалась в пар.

На утро около ямы наши сорок трупов, обуглившихся, изуродованных, неузнаваемых; за ночь вся местность между Хорселлем и Мэйбёри выгорела и превратилась в пустыню.

Весть об избиении дошла до Уокинга, Чобхэма и Оттершау, вероятно, почти одновременно и не скоро. В роковую минуту, когда марсиане прибегли в действию теплового луча, в Уокинге лавки были уже закрыты и толпа народу, главным образом, молодежи, разгуливала по улицам и по дороге, между изгородями, ведущей на луг. Они слыхали, что на лугу творится что-то необычайное и отнеслись в этой новости, как ко всякой другой, увидав в ней лишь предлог для прогулки и легкаго флирта. Шумная ватага молодежи, ничего не подозревая, с говором и смехом, направлялась к страшному месту.

В Уокинге мало кто знал, что цилиндр уж открылся, хотя бедный Гендерсон отправил на почту посланца на велосипеде, с телеграммой в редакцию своей газеты.

На лугу они нашли множество отдельных небольших групп людей, о чем-то горячо толковавших между собою, глядя на вертящееся зеркало, возвышавшееся над песочной ямой; их волнение скоро сообщилось новоприбывшим.

Около половины девятаго, в момент гибели депутатов, на дороге находилось человек 300, не считая храбрецов, которые отправились поглядеть вблизи на марсиан. Трое полицейских, из них один конный, по приказанию Стента, прилагали все старания, чтобы осаживать толпу и не подпускать ее близко к цилиндру. Публика ворчала, в особенности сорви-головы и забияки, для которых всякое сборище только предлог пошуметь и побалагурить.

Стент и Оджильви, боясь столкновения, лишь только появились марсиане, поспешили отправить телеграмму в лагерь, с просьбой выслать им роту солдат для охраны странных переселенцев. После этого они вернулись на луг во главе депутации, не предчувствуя что идут навстречу смерти. Описание их гибели очевидцами вполне совпадает с моими собственными впечатлениями: три клуба зеленаго дыма, глухое жужжанье и вспышки пламени.

Но толпе гуляющих пришлось еще похуже моего. Их спасло только то обстоятельство, что перед ними высился песчаный бугор, поросший вереском, который загородил дорогу нижней части теплового луча. Подними марсиане свое параболическое веркало несколько выше, не осталось бы в живых ни души, чтобы разсказать эту историю. Все видели, как вспыхивало пламя, как падали люди; невидимая рука простиралась к ним, по пути зажигая кусты. Зачем, с пронзительным свистом, заглушившим гуденье в яме, смертоносный луч пронесся над их головами, воспламенил вершины придорожных буков, выбил стекла в окнах верхняго этажа, зажег рамы, сбросил на гемлю часть крыши углового дома и несколько кирпичей, которые, при падении, разлетелись в куски.

Пораженная ужасом толпа застыла на месте, но ненадолго. Треск и шипенье горящих ветвей скоро привели ее в себя. На землю сыпались искры, пылающие листья и ветви при падении зажигали шляпы и платья. Поднялся крик и шум. В эту минуту мимо проскакал конный полисмен; он держался руками за голову и громко стонал.

— Идут! — завопила не своим голосом какая-то женщина, и все, перепуганные, как стадо овец, бросились бежать, сломя голову, по направлению к Уокингу. В том месте, где дорога съуживается, проходя между высокими грядами холмов, поднялась страшная давка, задние напирали на передних, две женщины и мальчик, задавленные, растоптанные, остались умирать на месте, среди мрака и жуткаго безмолвия.

VII. Как я добрался домой.

Я лично совсем не помню своего бегства, знаю только, что я натыкался на деревья, спотыкался о вереск, и все время мне чудилось, что за мной гонятся марсиане, что смертоносный меч кружится над моей головой, словно играя и выжидая удобной минуты, чтоб поразить меня. Я выбрался на дорогу между перекрестком и Хорселлем, добежал до перекрестка, — и вдруг силы меня оставили. Изнемогая от усталости и волнения, я упал у дороги, неподалеку от мостика, пересекающаго канал, и остался лежать неподвижно.

Сколько времени я пролежал так, — не знаю, но в конце концов приподнялся и сел, в каком-то странном раздумье. С минуту я не мог сообразить, где я и как попал сюда. Страх мой свалился с меня, как одежда. Я потерял шляпу, запонку от рубашки; воротник мой отстегнулся. Несколько минут тому назад, только три вещи казались мне реальными: необъятность ночи, пространства и природы, моя собственная слабость и мучительный страх — и близость смерти. Теперь точка зрения круто переменилась; я сразу перешел от одного состояния к другому. Я был опять самим собой, мирным, добропорядочным обывателем. Мрачный луг, превращенный в пустыню, мое бегство, пожирающее пламя, — все это показалось мне сном. Я не верил себе, спрашивал себя, да уж полно: было ли все это на самом деле?

Я поднялся и неверными шагами стал взбираться на мост. В голове у меня был страшный сумбур; ноги не слушались, нервы совсем развинтились; должно быть, я шатался, как пьяный. Из-за арки моста показалась голова, потом вся фигура рабочаго, с корзиной в руках. Возле него бежал маленький мальчик; проходя мимо, он пожелал мне доброй ночи. Я хотел заговорить с ним и не мог; на его поклон я ответил каким-то невнятным мычаньем.

Около Мэйбёри я увидал поезд: волнистая линия белаго, пересыпаннаго искрами дыма, длинный ряд освещенных окон, стук, грохот — и поезд промчался мимо. У ворот, хорошенькаго домика на восточной террасе стояла группа из нескольких человек, мирно беседовавших между собою. Снова привычная, обыденная обстановка. А позади-то! Это какое-то безумие, что-то неестественное, немыслимое!

Может быть, я человек не вполне нормальный. Не знаю, все ли так чувствуют, как я. У меня бывают странныя настроения. Временами я как будто отрешаюсь от себя самого и от всего мира, стою где-то страшно далеко, вне времени и пространства, вдали от усилий и житейской борьбы, — и наблюдаю.

В этот вечер я ощупал это раздвоение особенно живо, но примириться с неведением этих людей — я не мог. Как они беззаботно спокойны, когда в двух милях отсюда витает смерть! С газоваго завода доносился шум машин; там кипела работа; электрические фонари весело поблескивали в темноте. Я подошел в одной группе, состоявшей из двух мужчин и женщины.

— Какия вести с луга? — спросил я.

— Что? — обернувшись, переспросил один из мужчин.

— Какия вести с луга? — повторил я.

— А ты-то сам разве не оттуда?

— Нынче все с ума посходили из-за этого дуга, — заметила женщина. — И что они там нашли такого особеннаго?

— Вы разве не слыхали о людях с Марса?

— Наслушались; будет! — отозвалась женщина. И все трое захохотали.

Они принимают меня за дурака! Я разсердился и хотел разсказать им, что видел, но говорить связно не мог; они пуще прежняго хохотали над моими отрывочными фразами.

— Ну, погодите, вы еще услышите о марсианах, — крикнул я им и поспешил домой.

Жена, поджидавшая меня у дверей, испугалась — такой у меня был безумный взгляд и растерзанный вид. Я пошел в столовую, сел, выпил немного вина и только после этого настолько пришел в себя, что мог разсказать жене все по порядку. Обед был давно подан, но мы и не дотрагивались до него, поглощенные страшной новостью.

— Одно только хорошо, — сказал я, чтоб хоть немного успокоят жену: — они страшно неповоротливы. Будут себе сидеть в своей яме и убивать тегь, кто подойдет близко, а выбраться из нея не съумеют… Но, Боже, какие ни отвратительные!

— Полно, голубчик, не говори о них, — сказала жена, сдвинув брови и взяв меня за руку.

— Бедный Оджильви! Подумать, что он лежит там мёртвый!

Жена по крайней мере верила мне. Увидав, какой смертельной бледностью покрылось ея лицо, я мгновенно прикусил язык.

— Они могут придти сюда! — повторяла она со страхом.

Я заставил ее выпить рюмку вина и успокоивал ее, говоря:

— Они едва могут двигаться.

Я повторял ей все слышанное мною от Оджильви относительно невозможности для марсиан акклиматизироваться на земле. Сила тяготения на земле втрое больше, чем на Марсе; следовательно, марсианин, переселенный на землю, будет весить в три раза больше, чем у себя дома, между тем как мышечная сила его останется прежней. Собственное тело будет препятствовать ему двигаться, будет давить его, как свинцовая шапка. Таково было общее мнение. Times и Daily Telegraphy вышедшие на другое утро, утверждали то-же, подобно мне, забывая о двух важных условиях, значительно меняющих дело.

Атмосфера земли, как нам теперь известно, содержит гораздо больше кислорода и гораздо меньше аргона, чем атмосфера Марса. Бодрящее и укрепляющее действие этой атмосферы на марсиан в значительной степени уравновешивало неблагоприятное влияние усилившагося тяготения. Далее, мы все забыли, что механическия приспособления могут свести работу мыщц почти на нет, а марсиане, очевидно, обладали обширными сведениями в механике.

Но в то время я этого совсем не принимал в разсчет. Вино и пища, сознание, что находишься в безопасности, у своего домашняго очага, и необходимость успокоить жену — мало-помалу возвратили мне бодрость и мужество.

— Наглупили они, вот что. — разсуждал я, разглядывая на свет вино. — Они оттого и опасны, что себя не помнят от страха. Может быть, они вовсе не ожидали встретить здесь живыя существа, по крайней мере разумныя. В крайнем случае, если дойдет до самаго худшаго, довольно одной бомбы, чтобы всех их укокошить.

После всего, пережитаго днем, я, естественно, находился в крайне возбужденном состоянии, и это, должно быт, изощрило мою восприимчивость ко всем внешним впечатлениям. Я до сих пор удивительно ясно помню мельчайшия подробности обстановки: милое, испуганное лицо моей жены, выглядывающее Из-за розоваго абажура, белая скатерть, серебро и хрусталь на столе, — в те дни даже философы позволяли себе маленькую роскошь в житейском обиходе, — и пурпуровое вино в стакане, — все это так и стоит у меня перед глазами. Я сидел на конце стола; затягиваясь сигарой и грызя орехи, и сожалел об излишней горячности, выказанной Оджильви, и порицал трусливость и непредусмотрительность марсиан.

Так, может быть, какой-нибудь почтенный дронт [ 4 ] на острове св. Маврикия, сидя в гнезде, беседовал с своей подругой о прибытии моряков, посетивших его владения с целью полакомиться животной пищей, и самоуверенно говорил ей:

— Да ты не бойся; мы их завтра заклюем до смерти, моя дорогая!

Не знал я тогда, как не скоро мне придется снова обедать в цивилизованной обстановке и как много тревожных и страшных дней ждут меня впереди.

VIII. Ночь с пятницы на субботу.

Из всего страннаго и необычайнаго, что произошло в эту пятницу, всего больше удивляло меня отношение людей к событиям, которыя угрожали разрушить весь наш общественный строй. Если бы, в пятницу, вечером, взять циркуль, разставить ножки его миль этак на пять и описать этим радиусом круг, взявши центром уокингския песочныя ямы, вряд ли бы вне этого круга нашелся хоть один человек, сколько-нибудь потревоженный в своих привычках, или настроении внезапным прибытием жителей Марса. Исключение, разумеется, составляли родственники Стента и трех-четырех лондонских велосипедистов, которые лежали теперь мертвыми возле ямы. Многие, конечно, слыхали о цилиндре и сами не прочь были потолковать о нем в свободное время, но ультиматум, поставленный нами Германии, несомненно произвел бы гораздо большую сенсацию.

Телеграмма бедняги Гендерсона, описывавшаго постепенное развинчивание цилиндра, произвело в Лондоне впечатление утки. Его газета обратилась к нему за подтверждением и, не получив ответа, — он в ту пору был уже мертв, — решила не печатать сенсационнаго номера отдельным изданием.

Даже и внутри круга большинство оставалось равнодушным. Я уже говорил, как отнеслись к моему разсказу встреченные много мужчины и женщины. Все шло своим чередом, как будто ничего не случилось: одни ужинали, другие обедали; рабочие в виде отдыха копались с своих садиках, детей укладывали спать, влюбленныя парочки бродили по окрестностям, студенты сидели над книгами.

Правда, на улицах и в трактирах царило некоторое оживление, благодаря новой интересной теме для разговора; кое-где появление посланца или очевидца с места действия вызывало целую сенсацию, крик, шум, беготню; во в общем, рутина не была нарушена. Люди работали, ели, пили и спали, не заботясь о Марсе, как будто такой планеты никогда и не появлялось на небе. Даже ближайшия к яме места, Хорселль, Чобхэм и Уокинг, не составляли исключения.

На железнодорожной станции приходили и уходили поезда, исчезали одни пассажиры и появлялись другие, словом, все шло обычным порядком. Мальчишка разносчик продавал вечерния газеты, и резкие выкрики его: «Последняя новость! Люди с Марса!» перемешивались с поездными свистками и грохотом тачек, на которых перевозят багаж. В девять часов на станцию прибежало несколько очевидцев страшной драмы, взволнованных, перепуганных; они разсказывали невероятныя вещи, но на них обратили столько же внимания, сколько на каких-нибудь пьяных. Пассажиры, направлявшиеся в Лондон, вглядываясь в темноту из окон вагонов, видели только снопы искр возле Хорселля, красное зарево на небе, да легкое облако дыма, заволакивающее звезды, и решили, что ничего серьезнаго не случилось: загорелся вереск, и только. Обычное течение жизни было нарушено только у окраины луга. Здесь горели около полудюжины дач, во всех соседних домах виден был свет, и люди не ложились до света.

На обоих мостах стояли кучками любопытные; одни приходили, другие уходили, но народу оставалось все-таки много. Два-три смельчака, под прикрытием темноты, подкрались к самой яме поглядеть на марсиан, но уже не вернулись назад; марсиане время от времени осматривали окрестность, направляя на окружающие предметы луч света, за которым всегда готов был последовать тепловой луч. На пустынном лугу царило безмолвие; обуглившиеся трупы пролежали неубранными всю ночь, при свете звезд, и весь следующий день. Многие слышали доносившийся из ямы стук молота.

Всю ночь напролет марсиане провели за работой; они что-то ковали, готовили какия-то машины; по временам к звездному небу поднимались клубы зеленовато-белаго дыма.

Около одиннадцати часов, через Хорселль прошла рота солдат и оцепила южный край луга. Позже пришла другая рота, по Хорселльской дороге и оцепила северный край. Офицеры из Инкерманских бараков еще раньше приезжали осматривать луг, и оказалось, что один из них, майор Эден, пропал без вести. В полночь сам командир полка приезжал на Чобхэмский мост наводить о нем справки. Военныя власти, видимо, сознавали опасность положения: с вечера на место действия высланы были из Ольдершота эскадрон гусар, две пушки и четыре сотни пехоты Кардиганскаго полка.

Несколько секунд спустя после полуночи, толпа, бродившая по Чертсейской дороге, видела, как с неба скатилась звезда и упала в сосновый лес на северо-западе. В воздухе осталась после нея полоса зеленоватаго света, вспыхнувшая словно молния. Это был второй цилиндр, новая отравленная стрела с Марса, вонзившаяся в кожу нашей старой планеты.

IX. Борьба начинается.

Суббота, сколько мне помнится, прошла незаметно. Это был день отдыха и перемирия, томительно жаркий и душный; барометр все время колебался. Я мало спал и встал рано, радуясь, что хоть жене-то удалось уснуть. Перед завтраком я вышел в сад и стал прислушиваться, но с луга доносилось только пение жаворонка.

Молочник явился в обычное время. Я издали заслышал стук колес его тележки и пошел отворять ему ворота, чтобы узнать последния новости. Он сообщил мне, что ночью марсиан окружили войска; ждали прибытия пушек. Впрочем, убивать их не приказано, если только можно будет обойтись без этого, добавил молочник.

В эту минуту до меня донесся свист поезда, идущаго в Уокинг; этот привычный звук действовал чрезвычайно успокоительно.

Я увидал в саду соседа и подошел к нему поболтать. Он был того мнения, что за день солдаты непременно изловят марсиан, или же взорвут их на воздух.

— А жаль, что они окружили себя такой неприступностью. Любопытно было бы поразспросить, как им живется на другой планете; пожалуй, можно было бы кое-чему у них и поучиться.

Он протянул мне через изгород пригоршню крупной спелой клубники; страсть в садоводству не мешала ему быть очень радушным хозяином. При этом он сообщил, что около Байфлита тоже пылают леса.

— Говорят, там упала такая же проклятая штука, — номер второй. Довольно бы и одной, за глаза. В копеечку влезет эта история страховым обществам; леса то вон до сих пор дымятся. — Он, добродушно смеясь, указал мне на дым, столбом поднимавшийся к небу. — Туда теперь и не пройти: почва везде торфяная, да и хвоя лежит толстым слоем. — Потом он вспомнил о «бедном Оджильви» и сразу сделался серьезен.

После завтрака, вместо того, чтобы сесть за работу, я решился прогуляться на луг. Под железнодорожным мостом стояли солдаты, саперы, в маленьких круглых шапочках, грязных и разстегнутых красных куртках, в синих рубахах, черных штанах и сапогах до колен. Они объявили мне, что по ту сторону никого пускать не приказано. Действительно, на мосту стоял часовой. Я вступил в разговор с солдатами, разсказал им, что видел накануне и какое впечатление произвели на меня марсиане. Из них никто не видал марсиан; вообще они имели очень смутное представление об этих выходцах из другого мира, и засыпали меня вопросами. Они не знали, кто приказал двинуть сюда войска, но довольно разумно обсуждали исключительныя условия ожидаемой схватки с марсианами; саперы вообще значительно развитее и образованнее простых солдат. Особенно заинтересовало их действие теплового луча.

— По моему бы подползти, под прикрытием, к яме, да и ударить на них врасплох, — предлагал один.

— Поди ты! — возразил другой. Чем же это ты прикроешься от такого жара? Сгоришь и только! Выдумал тоже! Нет, надо подкрасться незаметно насколько возможно ближе, а потом рыть траншею.

— Ну их в чорту, твои траншеи. У тебя все траншеи. Тебе бы родиться кроликом, Сниппи.

— А шеи, выходит, у них так-таки и нет? — неожиданно вмешался в разговор третий, низенький брюнет с задумчивыми глазами и трубкой в зубах.

Я вторично описал наружность марсиан.

— Осьминоги, — решил он: — Чистые осьминоги. Вот так времячко настало: не люди жарят рыб, а рыбы людей!

— Этакую тварь и убить-то не грех, заметил первый.

— Бросить бы им туда хорошую бомбу, да и прикончить их разом. Почем знать, каких они еще бед натворят!

— А пушки то где же? — возразил первый. — Да это и долгая история. Вот приступом взять, это дело иное — и поскорее, не откладывая.

Я оставил их спорить и пошел на станцию за утренними газетами.

Не стану утомлять читателя описанием этого долгаго утра и еще более медлительно тянувшихся часов после полудня. Мне не удалось даже поглядеть на луг: обе колокольни, Хорсельская и Чобхэмская были заняты войсками. Никто не мог сообщить мне ничего новаго: солдаты сами ничего не знали, офицеры имели озабоченный вид и напускали на себя таинственность. В городке все успокоились после прибытия войск; содержатель табачной лавочки, Маршалль, сообщил мне, что его сын погиб на лугу вместе с другими, чего я раньше не знал. Солдаты ходили по окраинам Хорселя, убеждая жителей запереть свои дома и уехать из города.

Я пришел домой к завтраку страшно усталый; день, как я уже говорил, был томительно жарок; я взял холодную ванну, чтоб освежиться. В половине пятаго я опять пошел на станцию за вечерней газетой, так как в утренних было помещено лишь весьма неполное описание кончины Стента, Оджильви, Гендерсона и др. Но и вечерняя газета не сказала мне ничего новаго. Марсиане упорно не показывались. Они что-то работали, в своей яме, — должно быть, готовились к бою. «Была сделана новая попытка установить сообщение, но безуспешно», говорили газеты. Один из сапер объяснил мне, в чем состояла эта попытка: кто-то, спрятавшись в канаве, выставил оттуда длинный шест с белым флагом на конце; марсиане оставили этот сигнал без внимания.

Должен сознаться, что все эти приготовления привели меня в очень воинственное настроение. Я припомнил школьные годы, когда я мечтал быть героем и строил самые дерзкие планы нападения. Одна беда: борьба представлялась мне неравной; марсиане казались такими безпомощными в своей яме…

Часов около трех послышались пушечные выстрелы со стороны Чертси или Аддльстона. Обстреливали пылающий сосновый лес, где лежал второй цилиндр, в надежде уничтожить его раньше, чем он откроется. Орудие, из котораго намеревались бомбардировать первый цилиндр, прибыло в Чобхем лишь к пяти.

Под вечер, когда мы с женой сидели за чаем в теплице, до нас глухо донесся пушечный выстрел и тотчас же вслед за ним ружейный залп. Не прошло и минуты, как возле самаго нашего дома что-то с треском рухнуло на землю; я бросился к окну: верхушки деревьев возле Восточной Коллегии на моих глазах вспыхнули красным пламенем; колокольня соседней маленькой церкви лежала в развалинах. Купол обвалился; крыша коллегии имела такой вид, будто после жестокой бомбардировки. У нас треснула одна из труб и упала на цветочную клумбу под окном моего кабинета, увлекая за собой при падении целую груду черепиц.

В первую минуту мы с женой растерялись. Потом я сообразил, что, после падения колокольни, Мэйбёри-Хилл остается без всякаго прикрытия и попадает в район действия теплового луча.

Я схватил за руку жену и без церемонии вытащил ее на улицу, потом вывел туда же служанку; она всполошилась из-за своего сундука; я обещал сам принести его.

— Мы не можем здесь оставаться, — убеждал я ее. Не успел я договорить, как пальба послышалась снова.

— Куда же мы пойдем? — с испугом спрашивала жена.

Я задумался, потом вспомнил, что у нея есть родные неподалеку.

— В Лезерхэд! — крикнул я не своим голосом.

На улице становилось людно. Из окон выглядывали удивленныя, испуганныя лица.

— Как же нам попасть в Лезерхэд?

С холма спускался небольшой отряд гусар; трое из них уже въезжали в открытыя настежь ворота Восточной Коллегии, еще двое спешились и пошли по обывателям, перебегая от одного дома к другому. Солнце сквозь дым, окутывавший вершины деревьев, казалось красным, как кровь; вся окрестность была залита зловещим багровым светом.

— Стойте здесь, — сказал я жене; — здесь вы в безопасности, — а сам побежал в соседний трактир: я знал, что у хозяина его есть лошадь и тележка. Я бежал, что было силы, угадывая, что еще через несколько минут весь поселок подымется за ноги. Трактирщик стоял за стойкой, не подозревая даже, что творится позади его дома. С ним беседовал кто-то, стоявший ко мне спиной.

— Меньше фунта не возьму. — говорил трактирщик, — да привести у меня некому.

— Я вам дам два фунта, — крикнул я через плечо незнакомца.

— Что такое?

— Два фунта, и к полуночи доставлю обратно.

— Батюшки, да вы никак спятили. — Я ведь свинью продаю. Два фунта, с тем, чтобы привести ее обратно? Да что это с вами?

Я поспешил объяснить, что мне нужно уехать и нанял у него тележку. В эту минуту мне как-то не пришло в голову, что и трактирщику не мешало бы выселиться поскорее. Я сак заложил лошадь, подъехал в дону и стал наскоро укладывать в тележку кое-какия вещи, фарфор, серебро и т. под. По дороге уже пылали деревья и изгороди. Один из гусар подъехал ко мне; он объезжал дома, уговаривая жителей поспешить выселением. Я окликнул его:

— Что новаго?

Он обернулся, прокричал: «вылезают наружу в каких-то корзинах», и поскакал дальше; скоро он исчез в облаке дыма. Я подбежал в двери соседняго дома и попробовал отворить ее, для очистки совести, так как знал, что сосед с женой уехал в Лондон и дверь заперта. Затем, исполняя свое обещание, я вытащил сундук нашей служанки, взгромоздил его на тележку, взял возжи и вскочил на козлы, рядом с женой. Через минуту мы уже спускались по склону Мейбёри-Хилля, оставив дым и огонь позади.

Перед нами разстилался мирный, залитый солнцем пейзаж; по бокам дороги тянулись поля; вдали раскачивалась вывеска Мэйбёрийской гостиницы. Нас опередил доктор, тоже в тележке. Спустившись с холма, и оглянулся назад. Ва восток до Байфлитских лесов и на запад до Уокинга, вся окрестность была окутана дымок; вершины деревьев тонули в густой тени; местами сквозь дым прорывалось красное пламя. Дорога кишела народом; каждый спешил уйти от опасности. Издали донесся слабый, но явственный звук выстрела из механическаго ружья и за ним перемежающаяся трескотня карабинов; марсиане, очевидно, выжигали все, что находилось в районе действия их теплового луча.

Я не особенный искусник править, и скоро мне пришлось все свое внимание посвятить лошади. Когда я снова обернулся назад, из-за второго холма уже не стало видно дыма. Я стегнул лошадь кнутом и скоро обогнал доктора.

X. Под грозой.

Лезерхэд лежит в двенадцати милях от Мэйбери-Хилля. За Пирфордом воздух был пропитан ароматом сочных луговых трав, изгороди усыпаны цветами шиповника. Пальба прекратилась так же внезапно, как и началась, и ничто более не нарушало вечерней тишины. В девяти часам мы без всяких приключений добрались до Лезерхэда. Я дал лошади часок отдохнуть и сам пошел закусить с двоюродным братом жены.

Всю дорогу жена молчала, словно угнетаемая тяжелым предчувствием. Я старался ободрить ее, шутил над неповоротливостью марсиан, но она отвечала лишь односложными словами. Еслиб не данное мною трактирщику обещание привести назад лошадь, она наверно стала бы умолять меня остаться ночевать в Лезерхэде. И как жаль, что я этого не сделал! Помню, она была бледна, как полотно, когда прощалась со мной.

Я, наоборот, весь день находился в сильном возбуждении. Что-то вроде боевой лихорадки, свойственной иногда и цивилизованным людям, заставляло кровь быстрее течь в моих жилах и я в душе не очень-то досадовал, что мне придется ночью вернуться в Мэйбёри. Я даже побаивался, не потому ли превратилась пальба, что наши противники с Марса уже уничтожены. Попросту говоря, меня тянуло заглянуть в лицо смерти.

Было уже около одиннадцати, когда я собрался домой. Ночь неожиданно оказалась очень темной и такой же душной и жаркой, как день. По небу быстро скользили густыя тучи, хотя ветра не было ни малейшаго. К счастью, я хорошо знал дорогу. Жена стояла в дверях, вся на свету, и не сводила с меня глаз, пока я не сел в тележку. Тогда она круто повернулась. и вошла в дом, предоставив кузенам пожелать мне счастливой дороги.

Страх жены сообщился и мне, так что я выехал грустный, но скоро мысли мои обратились опять в марсианам. Я не имел понятия о том, чем кончилась схватка, не знал даже, что именно вызвало столкновение. Проезжая через Окгем (я возвращался по другой дороге), я заметил на западном краю горизонта кроваво-красное зарево, которое постепенно поднималось выше и выше. Сгущавшияся грозовыя тучи перемешивались там с облаками чернаго и краснаго дыма.

Дорога была пустынна; если не считать двух-трех освещенных окон, деревушка Рипили не подавала и признака жизни. Огибая угол, я чуть было не наткнулся на группу людей, стоявших ко мне спиной; они молча проводили меня глазами. Не знаю, было ли им известно, что произошло за холмом не знаю также, были ли дома, мимо которых я проезжал, покинуты и пусты, покоились ли их обитатели мирным сном, или же бодрствовали, с тоской поджидая разсвета.

От Рипили до Пирфорда дорога идет лощиной; оттуда зарева не было видно, но лишь только я выехал на гору возле Пирфордской церкви, как небо снова стало багровым, и деревья над моей годовой зашумели под дыханием надвигавшейся бури. Как раз в эту минуту часы на церковной башне пробили полночь, и на красном фоне неба выступили очертания Мэйбери-Хилля, с темными силуэтами деревьев и остроконечными черными крышами.

Внезапно зеленый свет блеснул предо мною, оварив мой путь и опушку дальняго леса. Точно молния прорезала тучи, осветила их безпорядочный бег и звездою скатилась на поле налево. Я вздрогнул от ужаса. Это была третья падучая звезда, третий цилиндр!

Тотчас же вслед за тем, в небе сверкнула настоящая молния, по контрасту показавшаяся мне фиолетовой, и над головой моей загрохотал гром. Лошадь моя закусила удила и помчалась вскачь с горы.

Молнии бороздили небо; гром гремел почти безпрерывно, с каким-то странным треском, напоминавшим стук гигантской электрической машины. Мелкий град хлестал меня в лицо; блеск молний слепил глаза; в промежутках тьма казалась еще непрогляднее.

Вначале я следил только за лошадью, боясь, как бы не опрокинуться, но внезапно внимание мое привлек какой-то предмет, быстро двигавшийся по противоположному склону Мэйбёри-Хилля. Сперва я принял это за мокрую крышу дома, но при блеске молнии скоро разсмотрел, что оно быстро движется. Жутко было смотреть — непроглядная тьма, и вдруг все станет видно, как днем: красныя постройки приюта у самаго гребня, зеленыя верхушки сосен и загадочный движущийся предмет

Я видел его, но как описать, что это было? Чудовищный треножник, ростом выше иного дома, шагал между молодых сосен, раздвигая их в стороны; весь металлический, он сверкал, когда молния оваряла его; какия-то суставчатыя стальныя цепи свешивались с него, ударяясь об него на ходу, и звон их смешивался с рокотом грома. Блеснет молния и видишь, как он занес одну ногу, оставив две другия на воздухе; миг — и все исчезло; еще миг — и видишь его уже на сто ярдов ближе.

Вдруг передо мной чья-то рука раздвинула сосны, словно камыш, и появился другой треножник, направлявшийся, как мне показалось прямо ко мне. И я, безумец, сам стремился ему навстречу! При виде второго чудовища нервы мои не выдержали. Я круто повернул лошадь направо, миг, — и тележка опрокинулась вместе с лошадью, оглобли с треском лопнули; сам я отлетел в сторону и грузно шлепнулся в какую-то лужу.

Впрочем, я почти тотчас же вылез, хотя ноги мои все еще оставались в воде, и скорчившись уселся под кустом, дрожа. Лошадь лежала без движения, (она, бедная, сломала себе шею); при блеске молнии я различал темную массу тележки и силуэт колеса, которое продолжало медленно вертеться. Минуту спустя, загадочная машина прошла мимо, чуть не задев меня, и направилась к Пирфорду.

Вблизи все это было еще невероятнее: дело в том, что треножник оказывался не простой безчувственной машиной, пущенной в известном направлении. Т. е. это несомненно была машина, металлическая, двигавшаяся со стуком и звоном, снабженная длинными и гибкими блестящими щупальцами (одно из них вырвало с корнем молодую сосну); эти щупальца-руки звенели и гремели, ударяясь о треножник. На ходу она ощупывала дорогу; прикрывавшая ее медная шапка поворачивалась взад и вперед: так и казалось, что под ней сидит голова. Пониже головы, сзади, было что-то вроде колоссальной плетеной корзины из белаго металла; оттуда, равно как и из всех сочленений чудовища вырывались клубы зеленаго дыма. Оно мгновенно исчезло во мраке.

Немного погоди послышался его ликующий рев: «Эху! Эху!», заглушивший раскаты грома, а еще через минуту я увидал, как оно, в полумиле от меня, сошлось со своим товарищем и наклонилось над чем-то лежавшим посреди поля. Я не сомневался, что они нашли третий цилиндр.

Я лежал под дождем, в темноте, при свете, перемежающихся молний, разглядывая страшных металлических чудовищ, шагавших через заборы. Град то переставал, то хлестал меня снова; гигантския фигуры то стушевывались, то выступали из мрака. Молния вдруг прекратилась и снова непроницаемая тьма окутала землю.

Я промок до костей, но был слишком ней учен, чтобы поискать себе сухого местечка, или подумать, что мне грозит неминучая гибель.

Невдалеке находилась маленькая избушка поселенца и при ней огородик, засеянный картофелем. Я, наконец, поднялся на ноги и, скорчившись в три погибели, пользуясь всяким прикрытием, пробрался туда. Я принялся колотить в дверь, но мне не ответили (может быть, никого в доме и не было); пришлось отказаться от надежды на кров и отдых Я влез в канаву и ползком, незамеченный чудовищными машинами, добрался до сосноваго леса близ Мейбёри.

Прячась за деревья, дрожа, весь мокрый, я ощупью пробирался к своему собственному дому. Я все старался найти тропинку и не находил; в лесу было страшно темно; молнии сверкали теперь не так уже часто; град превратился в ливень, низвергавший на меня целые потоки воды сквозь просветы между сосен.

Будь я в состоянии обдумать, как следует, виденное, я бы прямо отсюда выбрался через Байфлит на Чобхэмскую дорогу и кое-как добрел бы до Лезерхэда. Но все, что я видел, было так странно; притом же физически я чувствовал себя совершенно разбитым, я устал, озяб, промок до костей, уши и глаза действовали из рук вон плохо.

Меня инстинктивно тянуло домой, и я шел, хотя причин идти туда не было. Я натыкался на деревья, упал в канаву, разбил себе колено о какую-то доску, наконец, выбрался из лесу и зашлепал по дороге. Говорю: зашлепал, потому что песчаная тропинка после грозы превратилась в грязный поток. В темноте на меня наскочил какой-то человек, опрокинул меня навзничь, а сам отскочил в сторону и убежал раньше, чем я оправился настолько, что мог заговорить с ним. Ветер был так силен, что я лишь с величайшим трудом взобрался на холм, и то держась изгороди и цепляясь за сучья.

У самой вершины я наступил на что-то мягкое; молния озарила лежащую у моих ног кучу платья и пару сапог. Прежде чем я различил фигуру лежавшаго, молния исчезла. Я стоял и ждал следующей; при свете ея я увидал коренастаго мужчину, одетаго в дешевое, но приличное платье; он лежал ничком, у самой изгороди, словно кто швырнул его туда с размаху.

Преодолев отвращение, естественное в человеке, который никогда не дотрогивался до мертвеца, я перевернул его и пощупал сердце: оно не билось; голова его подогнулась под туловище; вероятно, он сломал себе шею. Молния сверкнула в третий раз и озарила лицо мертвеца. Я вскочил на ноги: это был тот самый трактирщик, у котораго я взял лошадь.

Осторожно перешагнув через труп, я пошел дальше. На холме пожар превратился, или его не было; но над лугом еще стояло красное зарево, и с той стороны даже сквозь дождь пробивался запах дыма. Насколько можно было судить при вспышках молнии, дома вокруг остались невредимыми. У ворот коллегии лежала, загораживая дорогу, какая-то темная масса.

По дороге в мосту слышны были голоса и шаги, но у меня не хватило духу ни окликнуть, ни подойти. Нащупав дверь своего дома, я отпер ее особым ключем, вошел, запер дверь изнутри и задвинул засовом. Воображение рисовало мне движущихся металлических чудовищ и мертвое тело, разбившагося об изгородь.

Я опустился на первую же ступеньку и, дрожа всем телом, прислонился к стене.

XI. У окна.

Когда волнение мое немножко улеглось, я заметил, что платье мое все отсырело, а на половике возле меня стоят лужи. Дрожа от озноба, я почти автоматически поднялся на ноги, прошел в столовую, выпил глоток виски и отыскал сухое платье.

Переодевшись, я, сам не зная зачем, прошел в кабинет. Окно его выходит на полотно железной дороги и Хирселльский луг. Мы так торопились уйти, что оставили его открытым. В корридоре было темно и, рядом с этой тьмой, картина, вставленная в рамку окна, поражала своей яркостью. Я замер на пороге.

Гроза миновала. Башни Восточной Коллегии и деревья, закрывавшия окрестность, исчезли без следа; теперь вдали ясно виден был луг, освещенный заревом пожара, песочныя ямы и озабоченно бродившия около них высокия, черныя фигуры причудливой формы.

В этой стороне, казалось, вся окрестность пылала; огненные языки лизали склоны холма, треск и шипенье пламени смешивались с последними завывавиямиг удалявшейся бури; красный отблеск ложился на небо, освещая безпорядочный бег облаков. Время от времени клубы дыма застилали от меня фигуры марсиан. Я не мог разсмотреть, что они делают, не различал даже хорошенько их очертаний и не понимал, где горит, хотя горело несомненно вблизи, так как отблески пламени играли на потолке и стенах моего кабинета. Острый, смолистый запах носился в воздухе.

Я безшумно притворил дверь и подкрался к окну. Рамки картины постепенно расширялись: по одну руку видны были дома возле станции, но другую, — обуглившиеся, почерневшие леса Байфлита. На полотне, у подножья холма, виден был какой-то странный свет; большинство домов за улицах и по Мейберийской дороге представляли собой пылающия груды развалин. Меня заинтересовал странный свет на полотне, около него лежала какая-то темная масса, а сбоку тянулся ряд длинных желтых ящиков. Это был потерпевший крушение поезд; передние вагоны были совсем разбиты и в огне, задние еще стояли на рельсах.

Между этими тремя главными источниками света, развалинами домов, по<испорчено> и охваченной огнем местностью <испорчено>ома, тянулись неправильной формы темныя полосы, местами усеянныя дымящимися строениями. Удивительно странное зрелище представляли собой эти чередующияся полосы мрака и ситеа. Людей я сначала совсем не заметил, хотя старательно отыскивал их глазами; потом свет горящих вагонов озарил множество темных фигур, торопливо перебегавших через рельсы.

И этот огненный хаос — тот самый тихий уголок, где я мирно прожил многие годы! Я не знал, что произошло за время моего отсутствия и лишь смутно угадывал, какая связь существует между механическими колоссами и неуклюжими, неповоротливыми чурбанами, на моих глазах выползшими из цилиндра. Я присел к окну, напряженно вглядываясь в очертания трех гигантских черных треножников, отчетливо выступавших на красном фоне неба.

Они, видимо, были чем-то очень заняты и безпрестанно переходили с места за место. Я спрашивал себя, что это такое, и не находил ответа. Неужели интеллигентные механизмы? Нет, это невозможно. Или в каждом из них сидит марсианин, и управляет его движениями, как мозг управляет нашим телом? Я начал сравнивать треножники с машинами, изобретенными человеком, и в первый раз в жизни задался вопросом, какими представляются наши броненосцы и паровозы, одаренным разумом низшим животным.

Гроза совсем прошла, небо очистилось, и на западе, над горизонтом замерцала сквозь дым крошечная светящаяся точка — планета Марс. В эту минуту я услыхал шум под окном, какое-то царапанье и треев сучьев; это пробудило меня от оцепенения, я посмотрел вниз и увидал темную человеческую фигуру, перелезавшую через плетень. При виде другого человеческаго существа я совсем оживился, высунулся из окна и тихонько свистнул.

Незнакомец отшатнулся-было назад, потом перелез и направился через лужайку к углу дома. Он шел согнувшись, осторожно переставляя ноги.

— Кто здесь? — спросил он шепотом, остановившись под окном.

— Куда вы идете? — спросил я, в свою очередь.

— Один Бог знает, куда.

— Вы хотите спрятаться?

— Ну, конечно.

— Так идите в дом.

Я сошел вниз, впустил его и снова запер дверь на замок. Мой гость был, повидимому, солдат. Лица его я не мог разсмотреть. Он был без шляпы, в разстегнутой куртке.

— Боже мой! — простонал он, входя.

— Что случилось?

— Что случилось? — Он с отчаянием махнул рукой. — Они смели нас, как сор, стерли с лица земли!

Повторяя эту фразу, он машинально последовал за мною в столовую.

— Выпейте виски, — предложил я и налил ему большую рюмку.

Он выпил, потом вдруг тяжело упал на стул, уронил голову на руки и разрыдался, как ребенок. Я стоял возле и с удивлением смотрел на него, забывая, какому отчаянию сам я предавался еще недавно.

Много времени прошло, прежде чем он успокоился настолько, чтоб удовлетворить мое любопытство, да и то отвечал отрывистыми фразами и задумываясь над каждым вопросом. Он был артиллерист, состоял при орудии и попал в дело только к семи часам вечера, как раз когда стали обстреливать луг. Говорят, марсиане в это время ползли от перваго цилиндра ко второму, прикрываясь металлическими щитами. Потом эти щиты взгромоздились на треножники.

Орудие, при котором он состоял, сняли с передков возле Хорселля и поставили на возвышении, откуда оно господствовало над песочными ямами. Прибытие его ускорило катастрофу. Не успела прислуга отъехать назад с передком, как лошадь, на которой мой гость ехал верхом, попала ногой в кроличью норку и повалилась, увлекая за собой всадника. В эту минуту за его спиной разорвало пушку; все загорелось кругом, а он очутился под грудой обуглившихся лошадиных и человеческих тел.

— Я лежал смирно, — разсказывал он; — лошадь так придавила мне голову, что у меня отшибло память… Смели нас, как сор. А уж валах — Господи Боже! Словно жареная говядина! Лошадь копытом угодила мне в спину — едва отлежался… Выехали как на парад и вдруг… этак-то пропасть ни за что, — разве не обида! — Вымели, словно сор!

Он долго прятался под мертвой лошадью, украдкой оглядывая окрестность. Кардиганцы подступили, в боевом порядке, к яме, чтобы взять ее штурмом, но были мгновенно стерты с лица земли. Тогда чудовище встало на ноги и начало разгуливать по лугу, поворачивая во все стороны свой шлем, напоминающий голову монаха в клобуке. В чем-то вроде руки, вытянутой вперед, оно держало металлический ящик, над которым вспыхивало зеленоватое пламя.

Через несколько минут на лугу не осталось живой души; кусты и деревья пылали или уже превратились в черные, обуглившиеся пни. За поворотом дороги стояли гусары, но их солдатику не было видно. В последнюю минуту гигант направил тепловой луч на железнодорожную станцию и небольшой городов позади ея мгновенно превратился в груду развалин. После этого чудовище закрыло свой ящик и, повернувшись спиной в артиллеристу, двинулось к тлевшему сосновому лесу, где лежал другой цилиндр.

Из ямы вылезло второе чудовище, стало на треножник и последовало за первым. Солдатик выбрался на свободу и осторожно пополз по горячему вереску к Хорселлю, потом, скрываясь в канаве, добрался до Уокинга. По улицам не было проходу, дома пылали; немногие уцелевшие жители, казалось, обезумели. Артиллерист спрятался за какой-то развалиной и видел, как вернулся один из марсиан, как он погнался за человеком, поймал его своим стальным щупальцем и разбил ему голову о ствол сосны. Когда совсем стемнело, солдатик вышел из своего убежища и двинулся к Мэйбери, надеясь оттуда пробраться в Лондон.

По дороге ему не попадалось людей; часть оставшихся в живых пряталась по погребам и канавам, большинство разбежалось. Его томила жажда, у железнодорожнаго моста он нашел лопнувшую водопроводную трубу; из отверстия била фонтаном вода; он пригнулся к струе и напился.

Вот что мой гость разсказал мне, или, вернее, что мне удалось выпытать от него понемножку. Мало-по-малу он успокоился. Оказалось, что он с утра ничего не ел; я отыскал в кладовой хлеб и кусок баранины, и мы принялись есть. Лампы мы не зажигали, из страха привлечь внимание марсиан. Кругом нас постепенно светлело; очертания розовых кустов под окном явственно выступали из мрака. Они были помяты, как будто мимо пробежала толпа людей, или стадо животных. Я мог теперь видеть его лицо, измученное, потемневшее, с диким взглядом. Вероятно, и мое было не лучше.

Насытившись, мы пошли в кабинет, и я опять выглянул в окно. За одну ночь цветущая долина превратилась в пепелище. Пожар потухал; над развалинами вместо огня, вились клубы дыма. Руины домов, обгорелые, почерневшие древесные пни, — вся эта печальная картина разрушения казалась еще ужаснее при безпощадном свете вари. Местами отдельные предметы уцелели каким-то чудом, — сигнальный столб, тепличка, заново выкрашенная в белое, били в глаза на фоне догоравших развалин. Во всей истории войн я не знаю случая, где бы люди так уничтожали вокруг себя все без разбора. А над ямой, в розоватом блеске зари, стояли три металлических гиганта, поворачивая во все стороны свои головы-шлемы, словно любуясь картиной опустошения.

Мне показалось, что яма стала шире; из нея выходил ярко-зеленый пар; временами он клубился, спирально взвивался к небу и исчезал без следа.

Огненные столбы близ Чобхэма с первым лучем разсвета превратились в столбы кроваваго дыма.

XII. Что я видел в Вэйбридже и Шеппертоне.

Как только разсвело, мы отошли от окна и спустились вниз.

Артиллерист был согласен со мной, что оставаться здесь невозможно. Он предполагал пробраться в Лондон и разыскать свою батарею, — № 13, конной артиллерии; я же намеревался вернуться в Лезерхэд. Марсиане нагнали на меня такого страху, что я решил увезти жену в Ньюгевен, а оттуда, пожалуй, и заграницу. Я предвидел, что Лондону предстоит сделаться центром отчаянной борьбы; такие господа, как марсиане, дешево не продадут своей жизни.

К сожалению, между нами и Лезерхэдом лежал третий цилиндр, который сторожили чудовища. Будь я один, я, вероятно, рискнул бы пробраться мимо, но артиллерист удержал меня, говоря, что «хорошую женщину жалко оставить вдовою». Я дал себя убедить и решил идти с ним лесом до Чобхэма, а оттуда окольным путем, через Идсом, в Лезерхэд.

Мне-бы не пришло в голову запастись провизией на дорогу, но мой товарищ не даром служил в военной службе. Он велел мне отыскать фляжку и наполнить ее водкой, потом мы набили карманы сухарями и жареным мясом. Крадучись, мы выбрались из дому и пустились бежать, что было духу. Дома, казалось, все были пусты. В одном месте мы наткнулись на груду мертвых тел; на дороге валялись разные предметы, оброненные беглецами, — часы, туфля, серебряная ложка и т. под. У почтовой конторы стояла, накренившись на бок, небольшая тележка, без лошадей, нагруженная сундуками и мебелью; рядом валялся наскоро взломанный и брошенный несгораемый шкаф.

За исключением пылавших до сих пор приютских построек, дома здесь не особенно пострадали; тепловой луч задел только крыши и печныя трубы. Тем не менее на Мэйбери-хилле мы не встретили ни души. Жители разбежались или прятались в потаенных убежищах.

Мы прошли мимо трупа трактирщика, мокраго, смытаго с места дождем, и вступили под защиту рощи, росшей у подножия холма. Так мы дошли до железной дороги. И здесь все было так же пустынно. По другую сторону полотна виднелись жалкие остатки леса. На месте большинства деревьев торчали обгорелые пни; иныя уцелели, но листья на них все высохли, почернели и сморщились.

С той стороны, где мы находились, пострадали только деревья у опушки. В одном месте мы наткнулись на свежую порубку; срубленныя и свеже ободранныя деревья лежали рядком на прогалине; поодаль стояла механическая пила и кучами лежали опилки. У прогалины виднелась брошенная сторожка. Ветра совсем не было, всюду царила какая-то странная тишина, даже птицы молчали. Мы сами говорили шепотом и безпрестанно оглядывались через плечо. Раза два мы останавливались, чтобы прислушаться.

До слуха вашего долетел стук копыт, и, подойдя в опушке, мы увидали трех всадников, ехавших шагом по дороге в Уокинг. Мы окликнули их; они приостановились. Это был лейтенант и двое рядовых 8-го гусарскаго полка. Они везли с собой какой-то прибор в роде теодолита; артиллерист объяснил мне, что это гелиограф.

— За все утро вы первые попались нам навстречу, — сказал лейтенант. — Что тут такое творится?

Он видимо горел нетерпением ринуться в бой; спутники его смотрели на нас с любопытством. Артиллерист спрыгнул на дорогу и сделал под козырек.

— Пушку вчерась разорвало, сэр. Я скрывался. Теперь иду отыскивать батарею. Марсиане отсюда будут так в полумиле.

— Каковы они из себя?

— Великаны, закованные в броню, сэр. Ста футов росту. Три ноги и тело вроде как аллюминиевое, а голова огромнейшая и в колпаке.

— Поди ты! — вскричал офицер. — Вот мелет вздор!

— Сами увидите, сэр. Они носят с собой ящик, из котораго пышет огонь и убивает мгновенно.

— Ты хочешь сказать — орудие?

— Никак нет, сэр. — И артиллерист принялся с жаром описывать действие теплового луча. Офицер не дал ему докончить и воззрился на меня.

— Вы тоже видели это?

— Он говорит сущую правду.

— Ну ладно, коли так, и мы посмотрим, — весело вскричал офицер. — Мы посланы сюда, — обратился он к артиллеристу, — чтобы велеть жителям очищать дома. Ты бы лучше пошел к бригадному генералу Марвину и отрапортовал ему все, что видел. Он в Вэйбридже. Дорогу знаешь?

— Я знаю, — ответил я, и он повернул лошадь к югу.

— Вы говорите, в полумиле отсюда? — переспросил он еще раз.

— Самое большее, — отозвался я. Он поблагодарил и поскакал, за ним солдаты; больше мы их не видали.

Далее мы наткнулись на группу женщин и детей, выбиравшихся из крестьянскаго коттэджа. Оне где-то раздобыли ручную тележку и нагружая ее какими-то грязными узлами и ломаной мебелью. Оне были слишком заняты, чтобы обратить на нас внимание; мы, молча, прошли мимо.

У Байфлитской станции лес кончился; перед нами разстилался мирный, залитой солнцем пейзаж. Здесь мы были вдали от района действия теплового луча, и, еслиб не безмолвные покинутые дома, не суета и шум укладки в других, да не сторожевой пост на мосту, этои день ничем не отличался бы от обыкновеннаго воскресения.

По дороге в Аддльстон тянулись, скрипя, тяжело нагруженныя фуры и телеги, в раскрытыя настех ворота виднелись разставленныя на лугу, на разном разстоянии друг от друга, шесть двенадцати-фунтовых орудии, обращенных дулами к Уокингу. Возле орудий ждали приказаний канониры; на надлежащей дистанции стояли зарядные ящики; порядок везде удивительный, как на смотру.

— Вот это хорошо! — сказал я. — Уж эти их угостят на славу.

У ворот мой спутник замедлил было шаг, потом решил:

— Нет, пойду дальше.

Около Вэйбриджа, над самым мостом, солдаты в белых рубахах выводили длинную насыпь, вал, за которым опять-таки виднелись пушки.

— Это все равно, что стрелы и лук против молнии, — покачал головой мой артиллерист. — Они еще не знают, что такое огненный луч.

В Байфлите мы застали страшное смятение. Обыватели укладывались; эскадрон гусар, — иные спешившись, иные верхом, объезжали дома и выпроваживали жителей. На улице стояли три черных лазаретных фуры с черным крестом в белом кругу, старый омнибус и множество других экипажей; за них нагружали вещи. Вокруг толпился народ; иные, подвыпив, нарядились в лучшее платье; солдаты напрасно старались выяснить им серьезность положения. Какой-то сморщенный старикашка, стоя возле огромнаго сундука, сплошь уставленнаго горшками орхидей, бранился с капралом, который не хотел взять его вещей. Я остановился и схватил его за руку.

— Знаете ли вы, что там такое? — спросил я, указывая на сосновый лес, где скрывались марсиане.

— А? Что? — обернулся он. — Нельзя же бросать такие цветы; ведь они дорогие.

— Смерть! — крикнул я ему. — Смерть идет! Смерть! — И, предоставив ему обдумать на досуге мои слова, поспешил вслед за артиллеристом. На повороте я обернулся. Капрал ушел; старик все еще стоял над своими орхидеями, безсмысленно глядя в сторону леса.

В Вэйбридже никто не мог указать нам главной квартиры; я в жизнь свою не видал такого смятения, какое царило здесь. Повсюду экипажи: фуры, кареты, телеги, почтенные обыватели и нарядныя дамы собственноручно укладывали свои вещи; им деятельно помогали крючники с пристани; ребятишки вертелись под ногами, волнуясь и радуясь столь необычному воскресному развлечению. Среди всей этой суматохи, викарий невозмутимо служил раннюю обедню, и звуки колокольчиков покрывали говор толпы.

Мы с артиллеристом присели на ступеньки фонтана и довольно сносно позавтракали провизией, взятой с собой. Военный патруль, — только здесь не гусары, а белые гренадеры, — обходил дома, убеждая жителей выселяться или спрятаться в погреба, как только начнется кановада. Переходя через мост, мы видели кучу народа на станции; вся платформа была завалена кладью. Обычное движение было прекращено; ходили одни военные поезда, перевозившие войска и пушки в Чертси: после я узнал, что в этих поездах происходили отчаянныя схватки из-за каждаго свободнаго места.

Мы оставались в Вэйбридже до полудня, помогая двум старушкам укладывать вещи в маленькую тележку. В двенадцати мы очутились возле Шеппертонскаго шлюза, где Вэй сливается с Темзой. Вей впадает в Темзу тремя рукавами; в этом месте есть пристань для лодок и через реку ходит паром. На Шеппертонском берегу стоит гостинница, а за нею высится над деревьями колокольня Шеппертонской церкви; впоследствии она была заменена шпицем.

На берегу мы застали толпу народу. Страх еще не перешел в панику, но беглецов все-таки было больше, чем сколько могло поместиться на лодках и пароме. Многие кряхтели и пыхтели под тяжелыми ношами; одна чета — муж с женою, — тащили вдвоем целую дверь, на которой были навалены их пожитки. Один все уверял, что он непременно уедет на поезде.

Над рекой стон стоял от разговоров; иные смеялись и шутили. Здесь марсиан считали просто людьми гигантскаго роста и силы, которые могут напасть на город и разграбить его, но в конце концов несомненно будут перебиты. То один, то другой нервно поглядывали в сторону Чертси, но там пока все было тихо.

На другой стороне Темзы также все было спокойно, разумеется, за исключением пристани. Видно было, как выскакивавшие из лодок беглецы торопливо уходили по улице. Только-что к берегу пристал огромный паром. Несколько человек солдат, стоя на лужайке перед гостинницей, подтрунивали над беглецами, но не предлагали им помощи. Гостинница была заперта.

— Что это? — воскликнул вдруг лодочник; другой, стоявший рядом со мной, прикрикнул на залаявшую было собаку: «Заткни глотку, болван!» Странный звук донесся снова, на этот раз со стороны Чертси; это был отдаленный пушечный выстрел.

Бой начался. Почти тотчас же вслед за тем невидимыя батареи, за рекою направо, — невидимыя потому, что оне были скрыты за деревьями, — дали залп, и началась отчаянная пальба. Какая-то женщина зарыдала. Жутко было сознавать, что невдалеке люди сражаются, и ничего не видишь, кроме пышных лугов, мирно пасущагося на них скота и серебристых из, гревшихся под лучами яркаго солнышка.

— Солдаты их не пустят сюда, — неуверенным тоном выговорила моя соседка.

Над деревьями поплыл какой-то туман, потом вверху взвился огромный клуб дыма и повис в воздухе; земля затряслась у над под ногами; воздух наполнился оглушительным гулом; в двух-трех домах полопались окна. Мы ничего не понимали.

— Вот они! — крикнул человек в синей блузе. — Глядите! Видите вы их? Вот они!

Вдали, скоро-скоро один за другим показались четыре закованных в броню марсианина и через луг двинулись по направлению к реке. Издали они казались маленькими фигурками в клобуках; они не шли, а словно катились, быстро, что твои птицы

Наискось от нас и наперерез им шел пятый марсианин. Покрытыя бронею тела их блестели на солнце; они направлялись прямо в пушкам, выростая с каждым шагом. Крайний налево немного отстал от товарищей, поднял кверху уже знакомый мне большой ящик, направил губительный луч на Чертси, и городок тотчас был объят пламенем.

При виде этих странных, и ужасных созданий толпа оцепенела от ужаса. Ни криков, ни стонов, — молчание. Потом — хриплый шепот, шарканье ног и всплески воды. Все бросились к лодкам. Многие, с перепуга, и не подумали освободиться от своей ноши. Один субъект сильно задел меня чемоданом. Какая-то женщина, пробегая мимо, дернула меня за руку. Я бежал за другими, но не настолько испугался, чтоб потерять голову. Меня преследовала мысль о страшном луче. Что делать? Нырнуть в воду — вот где спасение!

— В воду! В воду бросайтесь! — крикнул я не своим голосом и, кубарем скатившись с каменистаго берега, кинулся в воду, вниз головой. Многие последовали моему примеру. Ноги мои скользили по мокрым, мшистым камням; река была так мелка, что я прошел около двадцати футов всего только по пояс в воде. Затем, увидав одного марсиянина всего в двухстах ярдах от берега, я без дальних размышлений нырнул. Из лодок прыгали прямо в воду; всплески отдавались в моих ушах раскатами грома.

Но марсиане обращали так же мало внимания на всю эту суету, как человек, нечаянно наступивший на муравейник — на смятение муравьев. Полузадохшись, я наконец высунул голову из воды, я увидал марсианина, двигавшагося прямо на батареи, еще еще палившия через реку; камера с тепловым лучем болталась у него за цепочке.

Очутившись за берегу, он согнулся, одним взмахом передних ног перешагнул через реку и тотчас же выпрямился во весь рост у самаго Шеппертона. Шесть орудий, скрытых в засаде возле деревни, неожиданно дали по нем дружный залп. Чудовище уже подняло кверху камеру с тепловым лучем, когда первая бомба разорвалась над его головой.

Я вскрикнул от удивления. Два других снаряда лопнули около туловища; марсианин повернул шлем, и четвертый снаряд угодил ему прямо в лицо.

Град кусков окровавленнаго мяса и блестящаго металла посыпался на землю.

— Попал! — крикнул я, не то со смехом, не то с рыданием.

Беглецы отвечали мне радостными возгласами; я пришел в такой восторг, что готов был выскочить из воды.

Обезглавленный колосс зашатался, как пьяный, но не упал. Каким-то чудом он ухитрился сохранить равновесие, хотя не мог уже руководить своими движениями, и, судорожно сжимая в руке камеру теплового луча, быстро зашагал по направлению к Шеппертону. Он шел напрямик, не разбирая дороги, ударился, словно таран, о колокольню, обрушил ее, шатнулся в сторону, споткнулся и рухнул прямо в реку.

Раздался всплеск, грохот взрыва, — и огромный столб воды, ила, пара и обломков металла взлетел на воздух. Лишь только камера теплового луча коснулась воды, эта последняя превратилась в пар. Огромная, грязная волна, словно во время прилива, только горячая, всколыхнула всю реку до дна и опрокинула лодку; крики и вопли заглушили гул взрыва.

Я забыл об опасности и, не чувствуя обжогов, отталкивая тех, кто попадался на пути, бросился к марсианину. С полдюжины опрокинутых лодок безпомощно колыхались на волнах; колосс лежал поперек реки, на две трети под водою.

Над ним клубились облака горячаго пара; я смутно видел, как трепетало его огромное тело, как он бил по воде своими руками-щупальцами, пеня воду и выкидывая со дна комки ила. Еслиб не безпомощная безцельность этих движений, их можно было бы принять за напрасныя усилия раненаго, борющагося за свою жизнь среди волн. Из машины били фонтаном струи красно-бурой жидкости.

Внимание мое было внезапно отвлечено пронзительным ревом, похожим на звуки сирены. Кто-то кричал мне, на что-то указывал. Я обернулся и увидал остальных марсиан, гигантскими шагами приближавшихся к берегу со стороны Чертси. Шеппертонския пушки опять дали залп, но на этот раз никого не видели.

Я снова нырнул и, задерживая дыхание, шел под водой, пока хватило силы, спотыкаясь на каждом шагу, с мучительной болью в груди. Вода вокруг меня пенилась и с каждым мгновением становилась горячее.

Я высунул голову, чтобы передохнуть, но ничего не увидел: над рекой клубился белый туман, скрывавший марсиан. Я едва различал их гигантския серыя фигуры, казавшияся величественными под покровом тумана. Они прошли мимо меня; двое нагнулись над еще трепетавшим трупом товарища; двое других остались стоять в воде, — один не дальше как в 200 шагах от меня, другой возле Пальхема. Оба держали в руках генеративныя камеры, как бы выметая страшными лучами окрестность.

В воздухе стон стоял от множества звуков: бряцанье брони марсиан, грохот падающих домов, треск и шипенье огня — все сливалось в оглушительный гул. Густой черный дым столбом стоял над рекой, смешиваясь с паром, тепловой луч отмечал свой путь вспышками белаго пламени, на месте котораго сейчас же появлялись огненные языки. Близкие дома, еще не тронутые, покорно дожидались своей участи, окутанные завесою пара.

С минуту я стоял в нерешимости, по грудь в горячей воде, не надеясь на избавление. Мои товарищи по несчастью растерянно метались по берегу, или же лезли из воды в тростники, как лягушки скачут в траву, завидя человека.

Вдруг перед моими глазами запрыгали белыя искры губительнаго пламени. Прикосновение его сбрасывало крыши, раздвигало стены домов, превращало деревья в огненные столбы. Луч прошелся по берегу, потом перескочил через реку к Шеппертону, и вода мгновенно закипела.

Высокая волна, горячая, как кипяток, захлестнула меня, я вскрикнул от боли и обожженный, полуослепленный, бросился к берегу. Стоило мне поскользнуться, я бы погиб. На виду у марсиан я выбрался на берег, на косу, лежащую между Вэем и Темзой, и упал в изнеможении. Я уже не ждал ничего, кроме смерти.

Смутно помню, как нога марсианина наступила на камень, невдалеке от моей головы; потом была долгая пауза, потом четыре гиганта подняли и понесли останки товарища, то выступая отчетливо, то исчезая в облаке дыма. Мне казалось, что этому шествию не будет конца. Много времени прошло, прежде чем я сообразил, что на этот раз я каким-то чудом спасся от смерти.

XIII. Как я встретился с викарием.

Неожиданно убедившись таким образом в могуществе земного оружия, марсиане отступили на свою первоначальную позицию — Хорсельский луг. Они очень торопились и, кроме того, должны были нести останки погибшаго товарища; это вынудило их пропустить без внимания и пощадить многих заблудившихся одиночек, вроде меня. В данный момент между ними и Лондоном находилось лишь несколько двенадцати фунтовых орудий; если бы они бросили убитаго и продолжали двигаться вперед, они наверное пришли бы в столицу раньше, чем весть об их приближении, и нападение их было бы столь же внезапно, ужасно и губительно, как землетрясение, сто лет тому назад разрушившее Лиссабон.

Но им спешить было некуда. Цилиндр за цилиндром летел на землю с Марса; каждые двадцать четыре часа они получали новыя подкрепления. Тем временем на земле морския и военныя власти, успевшия на опыте оценить грозную силу своих противников, в свою очередь, не дремали и работали с лихорадочной энергией. То и дело прибывали новыя орудия, новые запасы зарядов; еще до сумерек все загородныя виллы, расположенныя по склонам холмов Кингстона и Ричмонда, все бугры и пригорки были превращены в укрепления, за которыми прятались, выжидая, черныя пасти пушек. Вокруг главнаго лагеря марсиан, на Хорсельском лугу, по обожженной безлюдной пустыне, занимавшей пространство, приблизительно, в двадцать квадратных миль, между развалинами сгоревших деревень, между дымящимися пнями, остатками еще недавно зеленых сосновых рощ, сновали самоотверженные разведчики, снабженные гелиографами и готовые предупредить артиллерию о приближении марсиан. Но марсиане уже поняли опасность близкаго соседства с людьми, и подойти ближе, чем на милю, к любому из цилиндров значило идти на верную смерть.

Большую часть времени после полудня марсиане посвятили переноске различных вещей из второго и третьяго цилиндра (второй упал в Аддльстоне, третий — в Пирфорде) в главную квартиру, на Хорсельский луг. Покончив с переноской, они сошли с своих боевых машин и спустились в яму; над почерневшим вереском и развалинами домов возвышалась лишь одна гигантская фигура — фигура часового. Почти всю ночь они провели за работой; клубы густого зеленаго дыма, выходившаго из ямы, можно было видеть не только из Мерроу, но даже, говорят, из Инсома и Банстэда.

Пока, позади меня, марсиане готовились в новой вылазке, а впереди человечество собиралось с силами для страшнаго боя, я, с безконечным трудом и усилиями, прокладывал себе путь от пожарища к Лондону.

Вдали, на реке, я увидал брошенную лодку, медленно плывшую по течению; я на половину разделся, пошел за ней, настиг ее и в ней спасся от гибели. Весел не было; я отталкивался шестом, заменявшим руль, насколько мне это позволяли мои обожженныя руки, подвигаясь вперед страшно медленно и безпрестанно оглядываясь назад. Я решил, что, в случае возвращения марсиан, больше всего шансов спастись все-таки в воде.

Река все еще была окутана горячим паром, так что я проплыл полмили, почти не видя берегов. Раз только я разглядел черныя фигуры, гуськом бегущия через луг по направлению от Вэйбриджа. Первое местечко, попавшее мне на пути, Галлифорд, было, повидимому, покинуто населением; часть домов, выходивших фасадами в реке, пылали. Странно было видеть, под ярким синим небом, эту картину полнаго покоя и безлюдья, клубы дыма и пламени, поднимавшиеся прямо кверху, в знойном воздухе полудня. Никогда еще мне не приходилось видеть пожара без взволнованной, суетящейся и кричащей толпы. Неподалеку дымились и тлели тростники; огонь медленно и упорно прокладывал себе дорогу вглубь страны, к оставшемуся нескошенным лугу.

Я чувствовал такую усталость и боль во всем теле, что скоро перестал грести импровизированным веслом и предоставил моей лодке плыть по течению; но потом страх опять одолел меня, и я снова принялся, как мог и умел, помогать течению. На реке было страшно жарко; солнце жгло мою обнаженную спину. Наконец, уже в виду Уольтонскаго моста, я до того изнемог, что причалил в Мидльсекскому берегу и замертво повалился на высокую траву. Должно быть, это было между четырьмя и пятью часами пополудни. Почти тотчас же я вскочил, прошел с полмили, не встретив ни души, и снова прилег отдохнуть в тени изгороди. Помню, что я бредил на яву; меня мучила жажда и я горько сожалел, что, будучи на реке, не напился, так сказать про запас. Странно, что я в то же время сердился на жену, уж не знаю, за что; вероятно, это было результатом моего безсильнаго желания напасть в Лезерхэд.

Прихода священника хорошенько не помню; должно быть, я задремал. Я увидал его уже сидящим неподалеку, без сюртука, с запачканными сажей рукавами рубашки, с гладко выбритым лицом, обращенным к небу, покрытому легкими, перистыми облачками, позолоченными лучами заката.

Я приподнялся; мое движение спугнуло его; он быстро обернулся.

— Есть у вас вода? — был мой первый вопрос.

Он покачал головой.

— Вы все время бредили водой.

С мявуту мы оба молчали, разглядывая друг друга. Надо сознаться, что я представлял из себя довольно странную фигуру — полунагой, в одних мокрых чулках и панталонах, обожженный, с закоптившимся лицом и плечами. Он был светлый блондин, с белой кожей, большими бледно-голубыми глазами и срезанным подбородком; его почти льнянаго цвета волосы падали завитками на низкий лоб. Он безсмысленно смотрел вдаль и говорил отрывистыми, короткими фразами.

— Что это значит? Что все это означает?

Я уставился на него и не ответил.

Он протянул вперед тонкую белую руку и заговорил жалобным тоном:

— Как можно позволять такия вещи? Чем мы согрешили? Я отслужил обедню, пошел пройтись, чтобы освежиться, приготовиться к вечерней проповеди, и вдруг — пожар, землетрясение, смерть! Словно казнь Содома и Гоморры! Все погибло, все наши труды пошли прахом… Что такое эти марсиане?

— Что такое мы с вами? — ответил я вопросом.

Он обхватил руками колени и, обернувшись, долго, пристально смотрел на меня.

— Я вышел пройтись, освежиться, — повторил он. — И вдруг, пожар, землетрясение, смерть!

Он умолк и опять наступила долгая пауза; подбородок его почти упирался в колени.

Вдруг он замахал рукой:

— Все труды пропали даром, все воскресныя школы!.. Что мы сделали — чем грешен Вэйбридж? Все погибло, разрушено! А церковь! Ее перестроили всего три года назад. И вдруг — стерта с лица земли! За что?!

Снова наступило молчание и снова он завопил, как помешанный, сверкая глазами и указывая длинным, тонким пальцем по направлению к Вэйбриджу. — Дым от ея пожара вознесется к престолу Всевышняго!

Я начинал понимать, в чем дело. Передо мной, очевидно, был беглец из Вэйбриджа; страшная трагедия, происшедшая у него на глазах, помутила его разсудок.

— Далеко отсюда до Сэнбери? — спросил я деловым тоном.

— Что нам делать? — говорил он, не слушая. — Неужели эти твари разсеяны повсюду? Неужели земля отдана им во владение?

— Далеко отсюда до Сэнбери?

— Не далее, как сегодня утром я служил раннюю обедню…

— А теперь все переменилось, — спокойно докончил я. — Главное, не падайте духом. Будем надеяться…

— Надеяться?

— Ну да. Они натворили много бед, но ведь еще не все потеряно.

Я начал высказывать ему свои взгляды на наше положение. Вначале он слушал с интересом, потом снова отвернулся от меня, и глаза его приняли прежнее безучастное выражение.

— Это, должно быть, начало конца, — молвил он, перебивая меня. — Конец! Великий и страшный день судный, день, когда люди будут говорить горам: падите на нас! — и холмам: покройте нас, укройте нас от лица Сидящаго на троне!

Для меня все стало ясно. Разсуждать с ним не стоило, Я с трудом поднялся, подошел к нему и положил ему руку на плечо.

— Будьте мужчиной! Придите в себя; вы совсем обезумели. Чего же стоит ваша вера, если она не поддерживает вас в годину бедствия? Вспомните, сколько человечество уже выстрадало от потопов, землетрясений, ивзержений вулканов и войн. Почему вы полагаете, что Бог должен был сделать исключение для Вэйбриджа…

С минуту он тупо молчал.

— Но как же спастись? — выговорил он вдруг. — Они неуязвимы, они безжалостны…

— Первое неверно, а, может быть, и второе тоже, — возразил я. — Чем они сильнее, тем мы должны быть бдительнее и благоразумнее. Один уже убит не далее, как три часа тому назад.

— Убит! — воскликнул он, диво озираясь кругом. — Как могут быть убиты посланники Божии?

— Я сам видел. Мы случайно попали в самую суматоху.

— Что это за свет скользит по небу? — спросил он вдруг.

Я объяснил ему, что это разведчики подают сигналы посредством гелиографа; следовательно, человеческая помощь близка.

— Мы с вами находимся в центре борьбы, — продолжал я, — даром, что кругом все спокойно. Этот свет на небе предвестник надвигающейся грозы. Позади нас марсиане, а впереди, по дороге в Лондону, — вон там, под прикрытием Ричмондских холмов и деревьев, выводят земляные окопы, устанавливают орудия; скоро марсиане опять двинутся по этой дороге…

Я не успел договорить, как он вскочил на ноги и жестом остановил меня.

— Слышите?..

Из за низких заречных холмов глухо донеслась пальба и какой-то нечеловеческий вопль. Потом все стихло. Мимо нас, жужжа, пролетел майский жук и скрылся за изгородью; высоко на небе, с западной стороны, над дымом пожаров и ярким закатом бледный и узкий молодой месяц лил мягкий свет…

— Пойдемте-ка мы лучше вон по этой дорожке, на север, — предложил я.

XIV. В Лондоне.

Во время нападения марсиан на Уокинг мой младший брат, студент-медик, находился в Лондоне. Он усиленно готовился к экзаменам и ничего не звал о случившемся вплоть до субботы, когда в утренних газетах наряду с длинными специальными статьями о планете Марс, о жизни на планетах вообще и т. под., появилась коротенькая и путанная телеграмма, еще более удивительная, благодаря ея краткости.

В телеграмме говорилось, что марсиане, напуганные приближением людей, перебили множество народу из какого-то скорострельнаго орудия. «Впрочем, — гласила она, — несмотря на свой грозный вид и могущество, марсиане до сих пор не выходят из ямы и, повидимому, не в состоянии этого сделать. Причина, по всей вероятности, большая, сравнительно с Марсом, сила тяготения на земле». Передовая статья, составленная в очень успокоительном духе, была посвящена обсуждению именно этого свойства земли и его влияния на марсиан.

Разумеется все студенты, в том числе и мой брат, были очень заинтересованы этим кратким сообщением, но на улицах особеннаго оживления не замечалось. Газеты, вышедшия среди дня, принесли весьма микроскопическия новости под огромными заголовками. Оне говорили только о передвижениях войск и лесном пожаре между Хокингом и Вэйбриджем. В восемь вечера вышло экстренное издание Сент-Джемской газеты, сообщавшее голый факт — о перерыве телеграфнаго сообщения с Уокингом, что объяснялось тем же пожаром, т. е. повреждением проволоки упавшими деревьями. И только! Во время нашего бегства в Лезерхэд, в Лондоне никто еще ничего не знал о битве.

Брат не безпокоился за нас, зная из газет, что цилиндр лежит на. разстоянии добрых двух миль от нашего дома. Он решил однако вечерком съездить ко мне, чтобы, как он выражался, взглянуть на залетных гостей, прежде чем их укокошат. Чтобы предупредить меня, он в четыре часа дня отправил мне телеграмму, которая так и не дошла по назначению, а сам пошел в какой-то концерт.

В Лондоне, в ночь с субботы на. воскресенье, также разыгралась гроза и брату пришлось взять кэб, чтобы ехать на Ватерлоосскую станцию. На платформе, с которой отправляются ночные поезда, ему объявили, что сообщение в Хокингом прекращено, вследствие несчастнаго случая. Подробных разъяснений он не добился; железнодорожное начальство и само хорошенько не знало, какого рода был этот несчастный случай. На станции никто особенно не волновался, никому и в голову не приходило, что произошло нечто более важное, чем простое крушение поезда между Хокингом и Байфлитом. Служащие хлопотали о переводе на кружный путь театральных поездов, обыкновенно ходивших через Хокинг, и делали приготовления в изменению маршрута Воскресной Лиги, устраивающей по праздникам экскурсии в Портсмут и Соутгэмптон. Какой-то газетный репортер принял брата за начальника движения, на котораго он очень похож, и вздумал учинить ему ночное интервью. Кроме железнодорожных служащих, очень немногие винили в несчастий марсиан.

В одном мемуаре о нашествии марсиан говорится, что в воскресенье, утром, «весь Лондон был наэлектризован известиями из Хокинга». Это большое преувеличение; на деле ничего подобнаго не было. Большинство жителей Лондона до утра понедельника, т. е. до наступления паники, и не слыхали о марсианах. По воскресеньям в Лондоне мало кто читает газеты, а кто и прочел спешно и безтолково составленныя воскресныя телеграммы, не сразу сообразил, в чем дело.

К тому же, лондонцы так глубоко убеждены в собственной безопасности и сенсационныя известия в газетах для них такая обычная вещь, что читавшие нисколько не волновались за себя лично. Между тем, утренния воскресныя газеты гласили следующее: «Вчера вечером, около семи часов, марсиане вышли из цилиндра; двигаясь под прикрытием брони из металлических щитов, они совершенно разрушили станцию Уокинг с прилегающими к ней домами и уничтожили целый пехотный баталион Кардиганскаго полка. Подробности неизвестны. Броня делает их неуязвимыми для ружейных выстрелов; полевыя орудия ими подбиты. Конница спаслась бегством в Чертси. Марсиане, повидимому, медленно подвигаются к Чертси или Виндзору. В Западном Суррее сильное волнение; наскоро воздвигают земляные окопы, чтобы преградить врагам путь в Лондону». Эта телеграмма была помещена в «Sunday Sun», а в «Referee» появилась весьма остроумная «руководящая» статья, где вся история сравнивалась с похождениями зверинца, внезапно вырвавшагося на свободу в мирной деревушке.

В Лондоне никто не имел правильнаго представления о закованных в броню марсианах; все почему-то были глубоко убеждены в неповоротливости чудовищ; в тогдашних газетах их то и дело именуют «пресмыкающимися» или «ползунами». Должно быть, сообщения доставлялись из третьих рук, а не очевидцами. Воскресныя газеты, по мере получения известий, а иногда и без всякой надобности, выходили все новыми и новыми изданиями. Между тем до вечера говорить им, в сущности, было не о чем. Под вечер появилось оффициальное сообщение о том, что жители Уольтона, Вэйбриджа и окрестных селений большими партиями движутся по направлению к Лондону.

Утром в воскресенье брат мой, все еще ничего не зная о происшедшем, отправился на церковь воспитательнаго дома, где служили молебен об избавлении от нашествия иноплеменников. На обратном пути он купил нумер «Referee», прочитав его, сильно встревожился и снова пошел на Ватерлоосскую станцию справиться, возстановлено ли сообщение с Уокингом. По улицам сновали кэбы, омнибусы, велосипедисты; тротуары были запружены гуляющими в праздничных костюмах; странныя новости, выкрикиваемыя продавцами газет, ни на кого, повидимому, не производили особеннаго впечатления. Интересовались многие, но безпокоились только те, у кого были родственники в тех местах. На станции он впервые узнал, что сообщение с Виндзором и Чертси также прекращено. Носильщики разсказывали, что утром из Байфлита и Чертси пришло несколько важных телеграмм, но затем всякия известия вдруг прекратились, должно быть, вследствие повреждения проволоки. Точных сведений добиться от них было трудно; в общем, брат резюмировал все слышанное одной фразой: «Где-то около Вэйбриджа дерутся».

На станции все пришло в разстройство; порядок движения поездов был нарушен. На платформе собралась толпа горожан, ожидающих прибытия родных и друзей с юго-западных станций. Какой-то седой старик горько жаловался брату на правление юго-западных железных дорог, уверяя, что его «необходимо подтянуть».

Пришло несколько поездов из Ричмонда, Путнея и Кингстона, привезших назад лондонских обывателей, которые выехали рано утром, с целью покататься на лодке и половить рыбу, но, найдя шлюзы запертыми и почувствовав, что в воздухе пахнет паникой, сочли за лучшее вернуться домой. Один из них, в матросском, синем с белым костюме, разсказывал престранныя вещи.

Масса народу из Мольси, Вэйбриджа и Уольтона перебирается в Кингстон. Вся дорога запружена телегами, бричками, фурами, нагруженными всяким домашним скарбом. В Чертси, говорят, палили из пушек; по всем деревням разъезжают конные солдаты и всем велят выселяться, потому что идут марсиане. Мы сами слышали пальбу, но думали, что это гром. Что за чорт! Что все это значить? Разве марсиане могут вылезть из своей ямы?

На этот вопрос брат не мог ему ответить.

Смутное чувство тревоги сообщилось пассажирам подземных железных дорог; члены воскресной лиги необычайно рано возвратились из своих обычных загородных экскурсий. Никто еще не знал ничего определеннаго, но всем было не по себе.

Около пяти часов собравшиеся на станции были несказанно удивлены открытием движения по соединительной ветви между юго-западными и юго-восточными дорогами, — ветви, почти всегда закрытой, — затем появлением товарных платформ с пушками и вагонов, битком набитых солдатами. Это везли орудия из Вульвича и Чатама в Кингстон. Пошли разспросы, шутки: — «Да вас там съедят!» — «Вот они, укротители!» и т. под. Немного погодя на станцию прибыл взвод полицейских с приказанием очистить платформы, и мой брат, в числе прочих, снова очутился на улице.

Звонили к вечерне. По Ватерлоо-роду с пением двигался женский отряд армии спасения. На мосту толпа зевак с любопытством разглядывала странную темную пену, пятнами плывшую по реке. Солнце садилось, контуры зданий мягко выступали на золотом фоне неба, прорезаннаго длинными косыми полосами пурпура. Но настроение людей не соответствовало этой мирной картине. Толковали о плывущем по волнам трупе. Один из зрителей, резервист. сказал брату, что видел на западе сигналы, подаваемые гелиографом.

На Веллингтон-стрите брат повстречал пару дюжих молодцов, только что выскочивших из типографии с еще сырыми листами газет и разноцветными объявлениями. — «Страшная катастрофа!» — кричали они друг другу. — «Сражение при Вэйбридже! Полное описание. Марсиане отбиты. Лондон в опасности!»

Брат купил за три пенса газету и, только прочтя ее, мог оценить до известной степени могущество и силу марсиан. Он понял, что перед нами действительно грозный враг, — не какие-то жалкие ползуны, но существа мыслящия, разумныя, создавшия себе огромное искусственное тело, обладающия способностью передвигаться с необычайной быстротой и губительной силой, с которой не в состоянии соперничать самыя крупныя пушки.

В газете о них говорилось: «Это огромныя паукообразныя машины, около ста футов вышины, двигающияся с быстротой курьерскаго поезда и стреляющия интенсивным тепловым лучом». Далее сообщалось, что вся местность около Хорселльскаго луга и в особенности между Лондоном и Уокингом была защищена замаскированными батареями, преимущественно из полевых орудий, но что все эти батареи уничтожены тепловым лучом. Ядра не попадали в цель; из шести машин разрушена только одна, и то благодаря счастливой случайности; остальныя пять видели направляющимися к Темзе. Приведена была цифра потерь, очень крупная, но, в общем, тон депеши был все же оптимистический.

Марсиане отбиты; они не неуязвимы; они отступили к своим цилиндрам, образующим треугольник вокруг Уокинга. Их со всех сторон оцепили гелиографами. Из Виндзора, Портсмута, Ольдершота, Вульвича, даже с севера, спешно подвозят пушки, в том числе длинныя проволочныя девяносто-пяти-тонныя орудия. Уже около 116 орудий выставлены на позицию, главным образом с целью прикрытия Лондона. Никогда еще в Англии не было примера такого спешнаго сосредоточения боевых сил в одном месте и в таком огромном количестве.

Надо надеяться, что последующие цилиндры, если они упадут, немедленно будут разрушены сильными взрывчатыми веществами, которыя спешно фабрикуются и разсылаются повсеместно. Положение, безспорно, необычно и весьма серьезно, но все же население не должно поддаваться панике. Как ни страшны марсиане, не надо забывать, что их не больше двадцати против наших миллионов.

Судя по величине цилиндров, есть полное основание думать, что каждый цилиндр может вместить не более пяти чудовищ — итого пятнадцать. Одно уже убито, а может быть, и больше. Лондонцы будут заблаговременно предупреждены о приближении марсиан; приняты все меры для защиты населения юго-западных областей, наиболее подвергающихся опасности. Все заканчивалось уверениями, что собственно Лондону не грозит никакая опасность, что жители его должны вполне положиться на правительство, которое съумеет с честью выйти из затруднения.

Эта quasi прокламация была напечатала огромными буквами и занимала целый газетный лист большого формата, только что вышедший из под станка; весь остальной газетный материал был безжалостно скомкан на обороте.

Огромные розовые листы развертывались и прочитывались тут же на улице. За первыми двумя пионерами последовали другие; скоро Странд наводнила целая армия газетчиков, оглашая воздух своими криками. Публика страшно волновалась; прежней апатии как не бывало. В картографическом заведении на Странде открыли ставни, и брать сам видел в окно, как господин в праздничном костюме и лимоннаго цвета перчатках, торопливо наклеивал на стекло изнутри карты и планы Суррея.

Проходя по Странду в Трафальгоръскверу, с газетой в руке, брат повстречал семейство беглецов из западнаго Суррея. Муж катил перед собой тележку, в каких развозят свой товар веленщиви, нагруженную разным домашним скарбом; за ним шли жена и двое детей. Далее, на возу из под сена возседали пять-шесть почтеннаго вида джентльменов, с узлами и сундуками. Бледныя, испуганныя лица и вообще внешность их представляла разительный контраст с праздничными физиономиями и костюмами лондонцев. Из окон омнибусов и кэбов высовывались головы, с любопытством разглядывавшия беглецов. Они остановились на площади, как бы не зная, куда ехать дальше, и, наконец, свернули на восток, по Странду. Немного погодя проехал мужчина, в рабочей блузе, на старинном трехколесном велосипеде с маленьким передним колесом, весь бледный и забрызганный грязью.

Брат свернул в улицу Виктории, где беглецы попадались чуть не на каждом шагу, смутно надеясь увидать в числе их меня. Ему бросилось в глаза необычайное количество полицейских, регулировавших движение. Некоторые из беглецов обменивались новостями и впечатлениями с пассажирами конок. Один уверял, что сам своими глазами видел марсиан. «Это какие-то котлы на ходулях, а шагают, как люди». И разсказчик, и слушатели были страшно взволнованы.

В трактирах торговля шла бойко. По углам и перекресткам кучками стояли лондонские обыватели, читая газеты, оживленно толкуя между собой или разглядывая необычных воскресных гостей. Под вечер движение усилилось, и улицы, по словам брата, приняли вид Ипсомскаго шоссе в день скачек. Брат заговаривал то с тем, то с другим из беглецов, но не многие давали удовлетворительные ответы.

Об Уокинге никто ничего не мог сообщить ему, кроме одного, уверявшаго, что в Уокинге накануне ночью не осталось камня на камне.

— Я сам из Байфлита, — говорил он, — нынче рано утром через наше местечко проехал человек на велосипеде; он останавливался у каждаго дома и всем советовал выселяться. Потом пришли солдаты. Мы все высыпали на улицу, но на юге ничего не было видно, кроме густаго дыма. Потом в Чертси стали палить из пушек, народ повалил к нам из Вэйбриджа… Я запер дом и поспешил убраться по добру по здорову.

Лондонцы волновались еще больше и громко бранили властей за то, что они не съумели предупредить этого нашествия или, по крайней мере, устроить поудобнее беглецов.

Часам к восьми в южных частях Лондона стала слышна каноннада. Уличный шум заглушал ее, но, выйдя к реке, брат мог явственно различить пушечные выстрелы.

Домой, на Риджент-стрит он вернулся только к двум часам дня, взволнованный и разстроенный, теперь уже не на шутку тревожась за меня. Воображение рисовало ему безмолвно выжидающия жерла пушек, мирныя села, внезапно превратившияся в кочевья; он пытался представить себе «котлы на ходулях» в сто футов вышиною.

На Оксфорд-стрите и Мэрильбон-роде ему попалось еще несколько повозок с беглецами, но в общем дурныя вести циркулировали так медленно, что дальния улицы, вроде Риджент-стрита; были, как всегда по воскресеньям, полны гуляющих; в парке, как всегда, прохаживались под руку и молча вздыхали влюбленныя парочки. Вечер был теплый, тихий, в воздухе немного душно, пальба не превращалась; после полуночи на юге как будто сверкнула зарница.

Брат читал и перечитывал газету, не находя себе места от безпокойства. Пообедав, он снова пошел безцельно бродить по улицам, потом вернулся домой, попробовал заниматься, но не мог. Немного за полночь он лег спать, но под утро был разбужен стуком дверных молотков, беготней на улицах, звоном колоколов и барабанным боем. На потолке играл какой-то странный, красный отблеск. Брат с минуту полежал, с просонок не соображая, что это значит, потом вскочил на ноги и подбежал к окну.

Комнатка его находилась в верхнем этаже, на антресолях. На стук его окна откликнулась эхом дюжина других распахнувшихся окон; отовсюду высовывались заспанныя лица, растрепанныя головы во всевозможных ночных уборах. «Идут!» — ревел полицейский, из всей силы колотя молотком в дверь — «марсиане идут!» И он поспешил к следующему дому.

Из соседних казарм доносился барабанный бой и звук труб, игравших тревогу. В церквах билы набат; колокола работали во всю, разгоняя сон обывателей. Где-то хлопали дверьми; в противоположных домах одно за другим освещались окна.

По улице в галоп мчалась карета. Стук колес нарушил тишину, прокатился громом под окнами и постепенно замер вдали. Сейчас же вслед за каретой проскакали два кэба, а за ними потянулась целая вереница разнообразнейших экипажей, направляющихся в станции северо-западных железных дорог.

Не помня себя от изумления, брать долго глядел на экипажи, на полицейских, перебегавших от двери к двери, всюду повторяя свою непонятную фразу. Вдруг дверь позади его отворилась и вошел сосед, живший через площадку, без сюртука, в туфлях, в незастегнутых подтяжках и с всклокоченной головой.

— Что за дьявольщина! Чорт знает, какую возню подняли! Что там такое? Пожар, что ли?

Оба высунули головы из окна, напрягая слух, чтобы разобрать слова полисмена. Из боковых улиц и переулков валом валил народ; по углам образовались группы.

— Чорт побери! да в чем же, наконец, дело? — спросил брата сосед.

Брат пробормотал что-то неопределенное и принялся одеваться, подбегая с каждой принадлежностью туалета к окну, чтобы не пропустить ничего из того, что происходило на улице. Не смотря на необычный ранний час, по панелям уже сновали газетчики, выкрикивая:

— Лондон в опасности! Взятие кингстонских и ричмондских укреплений! Страшное избиение в долине Темзы!

Внизу, под комнатой брата, в соседних домах, в домах напротив, по всей улице, по всему огромному городу от одного конца до другого, шла страшная суета: люди протирали глаза, высовывались в открытыя окна, задавали безцельные вопросы, торопливо одевались, боясь потерять лот минуту. Это было начало паники, первое дыхание налетавшей бури. Лондон, еще накануне тупой, инертный, спокойно уснувший в воскресенье, был пробужден под утро понедельника живым сознанием опасности.

Потеряв надежду узнать что нибудь, сидя у окна, брат оделся и вышел на улицу. Небо только начинало принимать розоватый оттенок. Народу на улицах прибывало все больше. Кто спасался пешком, кто в экипаже, крича: «Черный дым! Черный дым!» Страх заразителен; не поддаться этой поголовной панике было невозможно. Брат еще медлил на пороге, когда мимо него пробежал газетчик; он спешил удрать вместе с прочими. Брат на бегу остановил его, купил у него газету за шиллинг — любопытно, что люди и в такия критическия минуты не забывают о своих выгодах — и прочел следующую депешу главнокомандующаго:

«Марсиане, с помощью ракет, пускают огромные клубы чернаго ядовитаго дыма. Они задушили им нашу артиллерию; разрушили Ричмонд, Кингстон и Уимбльдон и медленно подвигаются в Лондону, уничтожая все по пути. Остановить их немыслимо. Спастись от чернаго дыма можно только бегством».

И только, но этого было достаточно. Все шестимиллионное население огромваго города, обезумев от ужаса, сорвалось с насиженных мест и валом валило на север.

— Черный дым! — кричали одни. — Пожар! — вопили другие.

Трезвон колоколов, треск повозки, наскочившей с разбегу на водопойную колоду и разбившейся в куски, крики, брань и проклятия сливались в оглушительный гул. В окнах домов мелькали какие-то зловещие желтые огоньки; у некоторых из проезжавших экипажей также горели фонари.

А над головами смятенных, обезумевших от страха людей все светлело и светлело чистое, ясное небо.

Брат слышал беготню в соседних комнатах и по лестнице. Мимо двери его комнаты прошла квартирная хозяйка, полураздетая, в наскоро накинутом капоте и шали; за ней следовал ея муж, бормоча себе под нос молитву.

Брат, наконец, уяснил себе всю серьезность данной минуты, поспешно вернулся в свою комнату, сунул в карман все свои наличныя деньги, около десяти фунтов, и снова вышел на улицу.

XV. Что случилось в Суррее.

Пока священник вел со мной безумныя речи, под изгородью на лугу, близ Галифакса, а брат следил за потоком беглецов, наводнивших Вестминстерский мост, марсиане положили перейти в наступление. Насколько можно судить по сбивчивым и противоречивым разсказам очевидцев, большинство их до девяти часов вечера сидело в Хорселльской яме, очевидно, занимаясь приготовлениями к бою, так как из ямы выходили огромные клубы зеленаго дыма.

Как бы там ни было, в восемь часов трое марсиан вышли из ямы и медленно, осторожно направились через Байфлит и Пирфорд в Рипли и Вэйбриджу. Они шли не вместе, а по одиночке, на разстоянии полуторы мили друг от друга и переговаривались между собой при помощи каких-то диких звуков, напоминающих рев сирены, пробегая вверх и вниз всю гамму тонов. Внезапно, перед замершими в ожидании батареями, вырисовались их фигуры на фоне заката.

Этот-то рев и пальбу мы и слышали в Галифорде. Палили в Рипли и Сент-Джордж-хилле. В Рипли артиллерия состояла из новобранцев-охотников, которых совсем бы не следовало назначать на такой опасный пост. Они дали залп, нестройный, преждевременный и потому не имевший никакого действия, а затем побросали орудия и кинулись вразсыпную, кто бегом, кто вскачь на лошади. Марсиане благополучно добрались до брошенных орудий, не прибегнув даже к помощи теплового луча, походили между ними, осторожно осмотрели их и, отправившись дальше, нежданно-негаданно появились перед орудиями, размещенными в Пенсгилльском парке, и уничтожили их.

На Сент-Джордж-хилле однако дело обошлось иначе. Люди ли там были похрабрее или офицеры поопытнее, только они выждали, пока первый из марсиав подошел на разстояние выстрела, — он их и не заметил, так хорошо они были прикрыты сосновой рощей, — зарядили, не спеша, как на параде и дали дружный залп.

Осыпанный градом картечи, марсианин сделал несколько шагов, зашатался и упал. Единодушный крик радости вырвался из уст артиллеристов; с лихорадочной поспешностью они кинулись снова заряжать орудия. Упавший марсианин издал протяжный вопль, на который тотчас же откликнулся шедший за ним товарищ и над вершинами деревьев на юге показалась гигантская фигура в блестящей броне. Первый марсианин, очевидно, не был ранен; он упал потому, что шальное ядро переломило одну из ножек треножника. Впопыхах наводчики забыли переставить прицел, так что второй залп не имел никакого результата: ядра разсыпались далеко от марсианина. Между тем, товарищи его навели на батарею тепловые лучи; мгновение, и горсть храбрецов была стерта с лица земли: пушки взорвало на воздух, роща, прикрывавшая их, загорелась; спаслось лишь несколько человек, заблаговременно перебравшихся через гребень холма на другую сторону.

После этого все трое остановились, повидимому, чтобы посоветоваться между собою; разведчики, высланные на наблюдательный пост, доложили, что они, в продолжении получаса, не трогались с места. Опрокинутый марсианин с трудом выполз из своего футляра — странное зрелище представляла издали эта небольшая фигурка, похожая на пятно хлебной ржавчины! — и, повидимому, принялся за починку сломанной ножки. В девяти он кончил и над деревьями снова засверкало три металлических шлема.

В начале десятаго к троим морсианам присоединилось еще четыре; каждый из них нес в руках толстую черную трубку. Такия же трубки были розданы первым трем, и все семеро, поместившись на равных разстояниях друг от друга, оцепили по кривой линии Сент-Джордж-хилль, Вэйбридж и деревню Сеид, на юго-запад от Рипли.

Как только они двинулись, с ближайших холмов взвилось до дюжины сигнальных ракет, имевших целью предупредить артиллерию, размещенную около Диттона и Эшера. В то-же время четыре живых машины, точно также вооруженных трубками, перешло через реку. Мы с викарием в это время медленно и с трудом брели по дороге, ведущей от Галифорда на север. Двое из марсиан подошли так близко, что могли видеть нас; черныя фигуры их редко выделялись на фоне заката. Молочнаго цвета туман, разстилавшийся над полями, закрывал их почти на треть снизу; нам казалось, что они идут по облакам.

Завидев их, викарий слабо вскрикнул, но крик замер у него в горле, и пустился бежать; я-же, по опыту зная, что от марсианина не убежишь, свернул в сторону и пополз между росистой колючей крапивой и терном к широкой канаве, тянувшейся параллельно дороге. Викарий оглянулся, увидел, что я делаю и поспешил присоединиться ко мне.

Марсиане остановились; ближайший к нам стоял лицом к Сейбери; второй, выступавший вдали серой массой, повернулся к Стэну.

Марсиане перестали перекликаться между собою; в абсолютном безмолвии онк разместились вокруг цилиндров, образовав дугу миль в двенадцать между концами. Никогда еще, со времен изобретения пороха, битва не начиналась среди такой тишины. Наблюдателю, который поместился бы в Рипли, показалось бы, как и нам, что марсиане были единствегными владыками этой темной ночи озаренной лишь молодым месяцем, мерцанием звезд, потухающим отблеском заката, да заревом пожаров в Пенсхильских лесах и на Сент-Джъордж хилле.

А между тем, кругом этой дуги, в Стоне, Гаунслоу, Диттоне, Эшере, Овхэме, за лесистыми холмами на юг от реки, на тучных пастбищах к северу от нея, — повсюду, где имелось какое-нибудь прикрытие, в виде коттэджа, или купы деревьев, ждали пушки. Сигнальныя ракеты одна за другой взвивались кверху, огненным дождем разсыпаясь во мраке; люди замерли в напряженном, немом ожидании. Марсианам стоило бы только ступить шаг вперед, войти в сферу артиллерийскаго огня, чтобы эти неподвижныя человеческия фигуры оживились, чтобы раскрытыя, зловеще блестевшия пасти орудий заревели в бешеной ярости, загремели оглушительными раскатами.

Наверное, в эту критическую минуту, все эти тысячи людей, напрягавшия до последней степени слух и зрение, были заняты, как и я, одним вопросом, насколько верно понимают нас марсиане? Сообразили-ли они, что миллионы их противников организованы, дисциплинированы, работают сообща? Или все наши залпы, град ядер, со всех сторон обложившая их и наблюдающая за ними рать производит на них лишь такое впечатление, как на нас единодушие разъяреннаго пчелинаго роя, который потревожили в улье? Уж не мечтают ли они в конец истребить нас? (В то время мы еще не знали, какой пищей они поддерживают свое существование). Сотни таких вопросов теснились в моем уме, при виде гигантской фигуры марсианина, стоявшаго на страже неподалеку. А на дне души, рядом с гордым сознанием нашей силы, с мыслью, что, по дороге к Лондону, скрыта, неведомо для врага, целая армия и огромное количество боеваго материала, шевелился смутный страх. Хорошо ли мы приготовились? Съумеем-ли поймать в западню незваных гостей? Усердно ли работают пороховые заводы Ганслоу? Хватит ли духу у лондонцов, в случае надобности, лучше сжечь свой город, как была сожжена Москва, чтобы только он не доставался врагу?.

Прошла минута, показавшаяся нам вечностью; затем, ползя по траве и пробираясь через изгородь, мы услышали неясный звук, — как-бы отдаленнаго пушечнаго выстрела. За ним другой, ближе, и третий. Стоявший возле нас марсианин высоко поднял свою трубу и выстрелил из нея, как из ружья. Звук был так силен, что земля дрогнула у него под ногами. Товарищ его, стоявший у Стона, сделал то же. При этом не было ни искры, ни дыма, — ничего, кроме оглушительно-громкаго звука.

Я до того взволновался, что, забыв о своих обожженных руках и личной безопасности, влез на изгородь и стал оглядывать окрестность. Как раз в это время раздался второй выстрел и огромный снаряд пролетел над моей головой по направлению к Ганслоу. Я ожидал увидеть дым или огонь, хоть что-нибудь, указывавшее на его назначение, но видел лишь глубокое синее небо, одинокую звездочку над моей головой и белый туман, разстилавшийся по земле. Ни треска, ни взрыва на месте падения; после выстрела — абсолютная тишина. Прошло минуты три.

— Что случилось? — спросил меня священник, последовавший моему примеру.

— Одному Богу известно, — отвечал я.

Летучая мышь промелькнула мимо нас, тяжело хлопая крыльями. Вдали начали было палить из пушек и перестали. Я повернулся в сторону марсианина и увидал его быстро идущим вдоль берега, по направлению к востоку.

С минуты на минуту я ждал, что какая-нибудь скрытая во мраке батарея осыплет его градом картечи, по тишина не нарушалась. Фигура марсианина становилась все меньше и наконец исчезла в тумане. Мы с викарием поспешили вскарабкаться как можно выше, но ничего не могли разсмотреть. Между нами и Сенбёри внезапно вырос неведомо откуда взявшийся конический холм, закрывавший вид на окрестности. За рекой, над Уольтоном виднелось такое же возвышение. Оба холма на наших глазах постепенно становились ниже и шире, как-бы расплываясь в воздухе.

В уме моем, как молния, мелькнула догадка; я обернулся в северу и заметил там третий черный колеблющийся конус.

Кругом стало вдруг необычайно тихо. Лишь вдали перекликались между собой марсиане, да звуки их выстрелов, прокатившиеся в воздухе, еще раз нарушили безмолвие ночи. Наши пушки молчали.

В то время мы не могли понять, что это значит; позже мне стало известно происхождение и назначение зловещих конусов, расплывавшихся у нас перед глазами. Каждый из марсиан, разместившихся по огромной дуге, как было описано выше, повинуясь какому-то неведомому сигналу, выстрелил из своей ружьеобразной трубки большим снарядом, формой похожим на жестянку из под кофе, целясь в ближние холмы, рощицы, или группы домов, — словом, в такия места, которыя могли служить прикрытием для пушек. Некоторые выпустили только по одному снаряду; другие по два; возле Рипли, говорят, было выпущено целых пять снарядов зараз. Все они, падая на землю, разбивались, — без взрыва, — и выпускали огромныя количества чернильнаго цвета пара, который свивался в клуб, тяжелым черным облаком подымался кверху, образуя волнистое коническое возвышение, затем постепенно оседал и разстилался по земле. Прикосновение этого ядовитаго пара, вдыхание его было смертью для всего живаго.

Пар этот был тяжел, тяжеле самаго плотнаго дыма; поднявшись кверху, силою перваго взрыва, он скоро начинал оседать и, скорее разливаясь, как жидкость, чем стелясь как газ, по земле, сползал с возвышений в долины, рвы и водяные протоки; — то-же, как я слышал, происходит с углекислым газом, выходящим из разселин волканов. При соприкосновении его с водой происходила какая-то химическая реакция, вследствие которой он моментально превращался в черную накипь, или, вернее, порошок, медленно оседавший на дно. Накипь эта была абсолютно нерастворима в воде, и воду из под нея можно было пить без всякаго вреда для здоровья, — что очень странно, в виду убийственнаго действия самого газа. Пар этот или дым не разсеевался в воздухе, как настоящий дым, но висел в нем грядами, затем медленно сползал по склонам холмов, слабо поддаваясь напору ветра, еще медленнее смешивался с туманом и атмосферной влагой, и оседал на землю в виде пыли. Природа его так и осталась нам неизвестной; мы знаем только, что в состав его входил какой-то новый и неведомый нам элемент, дающий, при спектральном анализе, четыре линии в голубой части спектра.

Раз осевший, хотя бы и на ровное место, черный дым висел так низко над землею, что на высоте пятидесяти футов, взобравшись на крышу, в верхний этаж высокаго дома, или на высокое дерево, легко было избежать его ядовитаго действия, что и было испытано в ту же ночь в Стрит-Кобхаме и Диттоне.

Один из спасенных разсказывал потом удивительныя вещи. Он влез на шпиц колокольни и высидел там полторы сутки, томясь голодом и жаждой, изнывая от усталости. Солнце немилосердно жгло его затекшие члены; над головой его раскинулось синее небо, внизу, куда глазом ни кинь, черный бархатный ковер, из котораго там и сям выступали, озаренныя солнцем красныя крыши, зеленыя верхушки деревьев, а позже кусты, ворота, амбары и риги, покрытыя какой-то черной пеленою.

Но так было в Стрить-Кобхене, где черный дым оставался неприкосновенным до тех пор, пока, силою собственной тяжести, не осел на землю и не смешался с почвенной влагой. Обыкновенно же марсиане, тотчас после того, как он отслужит свою службу, очищали от него воздух посредством струи водяного пара.

Мы с викарием сами видели при свете звезд, как они это проделывали; из окна одного брошеннаго дома в Верхнем Галифорде мы видели и направляемые на них лучи электрическаго света из Ричмонда и Кингстон-хилля. Часов в одиннадцать у нас в доме стекла зазвенели от нежданно грянувшаго залпа из тяжелых осадных орудий, стоявших на позиции в Ричмонде. Пальба продолжалась без перерыва с четверть часа, причем стреляли наудачу, по невидимой цели; затем бледный электрический свет погас, а вместо него по небу, разлилось ярко-красное зарево.

В полночь упал четвертый цилиндр, промелькнув в воздухе блестящим зеленым метеором. Как я узнал впоследствии, он упал в Бушей-парке. Немного пораньше пушечных залпов в Ричмонде и Вингстоне, слышна была безпорядочная каноннада вдали, на юго-западе; должно быть, там тоже стреляли наугад, пока дым не задушил канониров.

Постепенно, методически, как люди выкуривают ос из ульев, марсиане выкурили своим удушливым паром все подгородное население столицы. Концы дуги все расширялись, пока, наконец, она не вытянулась в линию, проходящую через Ганвелль, Бумб и Мольден. Всю ночь напролет работали их губительныя трубки. Ни разу с тех пор, как упал их товарищ на Сент-Джордж-хилле, они не подставлялись под артиллерийский огонь, не давали наводчикам возможности верно прицелиться. Где только было хоть какое-нибудь основание предполагать скрытыя за постройками, или деревьями пушки, — туда тотчас же летел снаряд, заряженный черным дымом; где батарея была видна на позиции, туда они направляли тепловой луч.

В полночь пылающия деревья на склонах ричмондских холмов и зарево пожара на Кингстон-хилле осветили целое море чернаго дыма, покрывшее долину Темзы и разстилавшееся во все стороны вплоть до пределов горизонта. По морю медленно двигались два марсианина, направляя то туда, то сюда со свистом вырывавшуюся из труб струю пара.

В эту ночь марсиане мало прибегали к тепловому лучу — потому ли, что у них истощился запас материала, необходимаго для получения его, потому ли, что они не хотели раззорить страну, но лишь преодолеть и сломить сопротивление, в чем они, разумеется, вполне успели. С этой ночи об организованной оппозиции действиям марсиан не было и помину; всякая попытка в этом роде была бы безнадежной. Даже команды миноносок, введенных в Темзу, с целью взорвать жителей Марса на воздух, отказались повиноваться своим начальникам и вернулись обратно. Единственной активной мерой, на которую еще отваживались люди, было рытье мин и волчьих ям, да и тут человеческая энергия проявлялась неровно, спазмодически, какими-то отчаянными порывами.

Предоставляем воображению читателя нарисовать ему картину гибели батарей, стоявших под Эшером. Разсказывать было некому; очевидцев в живых не осталось. Пусть он представит себе размещенныя в образцовом порядке орудия, проворных и бдительных офицеров, солдат, готовых по первому знаку открыть пальбу, под рукой наваленные грудой заряды, поодаль передки и зарядные ящики с запряженными в них лошадьми; группы штатских зрителей на почтительном разстоянии, лазаретные передки и фургоны с обожженными и ранеными из Вэйбриджа. Полная тишина. Все замерло в напряженном ожидании. Потом — глухой раскат, звук выстрела — погромный, неуклюжий снаряд, пролетев над домами и деревьями, беззвучно падает на соседнее поле.

Представьте себе, как, мгновенно все головы поворачиваются в его сторону, как свиваются и развиваются кольца чернаго дыма; вот он поднялся клубом кверху, — и солнце померкло, и свет дневной превратился в осязаемый мрак. Черная пелена спускается все ниже и ниже; чуть видны сквозь нее люди и лошади; слышны крики ужаса и отвращения; все живое бежит, спотыкается, падает; пушки брошены; люди задыхаются, извиваясь в корчах на земле; а темный конус ширится и оседает, разливаясь все дальше и дальше. А затем, мрак и безлюдье, — ничего, кроме проницаемаго чернаго савана, окутавшаго мертвецов.

Еще до разсвета поток чернаго дыма разлился по улицам Ричмонда, и обезсилевшее правительство прибегло в последней отчаянной мере — подняло на ноги жителей Лондона, указывая им на необходимость бежать.

XVI. Исход.

Теперь вам ясно положение. Волна страха, охватившая в понедельник на разсвете население Лондона, скоро выросла в огромный поток. Поток этот разлился по всем улицам, бурля и пенясь у железнодорожных станций, превращаясь в губительные водовороты на судовых пристанях, хлынул во все ходы и выходы, прокладывая себе по самым узким канальцам путь на восток и на север. В десяти часам разбежалась полиция, к полудню то же произошло с персоналом служащих на железных дорогах; все виды правительственной организации потеряли форму и смысл, обезличились, растаяли в общей массе расплывшагося социальнаго тела.

По всем линиям железных дорог на север от Темзы и в юго восточной части города, в Каннон-стрите, население было еще в полночь предупреждено о близости марсиан и на станциях до двух часов шла невообразимая давка. Вагоны были битком набиты, обезумевшие пассажиры дрались из за мест. В три часа ночи даже в Бишопсгэт-стрите находили раздавленных; возле Ливерпульской станции были пущены в ход кинжалы и револьверы; измученные и обозленные полисмены, поставленные здесь, чтобы регулировать движение, проламывали саблями головы тем, кого они были призваны охранять.

Машинисты и кочегары выходивших из Лондона поездов отказывались возвращаться обратно; мало по-малу движение прекратилось; на разсвете толпы беглецов отхлынули от станций и разлились по дорогам, ведущим на север. В полдень в Барксе видели марсианина; тотчас же вслед за тем туча медленно оседающаго чернаго дыма повисла над Темзой и низкими местами юго-восточных кварталов, отрезав отступление через мосты. Другая такая же туча протянулась над Илингом, обложив кольцом Кассль-хилль. обитатели котораго остались в живых, но были лишены возможности спастись бегством.

Все попытки брата попасть в один из поездов, отходивших с Чок-фэрмской станции оказались безплодными; там их отправляли с товарной платформы, причем локомотиву буквально приходилось пропахивать себе дорогу сквозь ревущую и стонущую живую массу, и дюжине храбрецов едва удалось геройскими усилиями отстоять машиниста, котораго толпа притиснула к горну. Потеряв всякую надежду спастись этим путем, брат выбрался на Чок-фэрм-род, пробился сквозь толпу экипажей, и тут ему посчастливилось попасть одним из первых на разграбление магазина велосипедов. Он вытащил через окно стального коня, поплатившись за это всего только порезом руки и легким повреждением передней шины.

Взобраться на Гаверсток-хилль нечего было и думать; весь подъем был завален опрокинутыми экипажами. Брат поехал по Бельсайз- и Эджвер-род и к семи часам добрался до Эджвэра, усталый и голодный, но значительно опередив обезумевшую от страха толпу. Его, в свою очередь, обогнали несколько человек велосипедистов, всадники и два автомобиля. Не доезжая мили до Эджвэра сломалось переднее колесо; пришлось бросить велосипед. Брат пошел дальше пешком. На главной улице местечка уже открывали лавки; на мостовой, в дверях и окнах толпился народ, дивясь на это необычное движение. Брату удалось даже достать себе кое-что перекусить в гостиннице.

Не зная, что начать дальше, брат несколько времени пробыл в Эджвере. Беглецов все прибывало. Многие, подобно брату, видимо, намерены были, пока что, остаться здесь. О марсианах ничего новаго не было слышно.

Толпа беглецов росла, но давки пока еще не было. Авангард составляли главным образом велосипедисты, но скоро появились автомобили, кабриолеты, коляски и всевозможные экипажи, поднимавшие страшную пыль.

В смутной надежде добраться до Чельмсфорда, где у него были друзья, брат свернул в тихий переулок и, дойдя до распутья, пошел по проселочной дороге, ведущей к востоку. Он миновал несколько ферм и деревушек, даже не спрашивая о названии их. Беглецов попадалось мало, но под Гай-Барнетом он случайно столкнулся с двумя дамами, которыя с этой минуты сделались его спутницами. Ему посчастливилось как раз во время подоспеть к ним на выручку.

Подходя к Гай-Барнету, он услыхал крики, завернул за угол и увидал двоих мужчин, усиливавшихся вытащить двух дам из плетеной колясочки, между тем, как третий мужчина с трудом удерживал перепуганнаго пони. Одна из дам, невысокая, полная, в белом платье по просту визжала от ужаса; другая, стройная брюнетка, свободной рукой изо всей силы била хлыстом по лицу мужчину, сжимавшему как в клещах, ея другую руку.

Брат сразу сообразил, в чем дело, и с громким криком бросился на помощь. Человек, тащивший толстушку, мгновенно выпустил ее и обернулся к брату. По лицу его было видно, что без драки дело не обойдется. Брат, будучи опытным боксером, не задумываясь, кинулся на него первый и одним ударом свалил его на земь, так что он стукнулся головой о колесо.

В такую минуту было не до соблюдения правил бокса; отделавшись от одного, брат схватил за шиворот другого, сжимавшаго руку стройной брюнетки. Мгновенно вслед затем раздался стук копыт, хлыст стегнул брата по лицу, третий противник нанес ему удар кулаком в переносицу, а тот, котораго он держал за ворот, вырвался и убежал.

Оглушенный ударом, брат очутился лицом к лицу с дюжим парнем, который раньше удерживал лошадь; коляска мчалась во весь опор, причем ее кидало из стороны в сторону; даны все время оглядывались назад. Противник его только занес было руку, как брат ударил его кулаком в лицо и видя, что помощи ждать неоткуда, пустился бежать вслед за коляской. Дюжий парень гнался за ним; вернувшийся беглец следовал сзади, в некотором отдалении.

Внезапно брат споткнулся о камень и упал, благодаря чему первый преследователь нагнал его; вскочив на ноги, он очутился лицом в лицу с двумя противниками. Плохо пришлось бы ему, если бы брюнетка не повернула лошадь и не поспешила к нему на помощь. У нея был с собой револьвер, но, при таком неожиданном нападении, она не успела вытащить его из под сиденья. На разстоянии шесто ярдов она выстрелила и едва не попала в брата. Тот, что бежал позади, наиболее трусливый, мгновенно повернул оглобли; товарищ последодовал за ним, проклиная его трусость. Оба остановились вдали над лежавшим без чувств третьим оборванцем.

Брюнетка соскочила на землю и подбежала в брату.

— Возьмите! — сказала она, подавая ему револьвер.

— Идите, садитесь в экипаж, — отвечал ей брат, отирая кровь с разсеченной губы. Оба они дрожали от волнения.

Не говоря ни слова, брюнетка повернулась и пошла к колясочке, где ея толстенькая спутница употребяла все усилия, чтоб удержать на месте испуганнаго пони.

Разбойники отступали, очевидно, не желая подвергать себя дальнейшей опасности.

— Я сяду здесь, если позволите, — сказал брат, вскакивая на заднее сиденье.

Брюнетка оглянулась через плечо, взяла возжи из рук соседки, вытянула пони кнутом, и через мгновение трое оборванцев скрылись за поворотом дороги.

Таким образом, совершенно неожиданно для себя, брат, задыхаясь от усталости и волнения, с разсеченной губой и окровавленными пальцами, очутился в экипаже, скачущим по неизвестной ему дороге, в обществе двух неизвестных дам.

Вскоре он узнал, кто оне. Одна оказалась женой, другая — младшей сестрой врача, живущаго в Стенморе. Накануне вечером врача вызвали в Ниннер, к тяжело больному. По дороге домой, он узнал на одной из станций о приближении марсиан. Вернувшись, он поспешил разбудить жену и сестру — служанка дня за два перед тем отошла, — велел им захватить с собой провизии, усадил их в экипаж, положил под сиденье револьвер — к счастью для брата, — и сказал, чтобы оне ехали в Эджвэр, в надежде, что там оне успеют захватить поезд. Сам он отправился оповестить соседей, говоря, что нагонит их не позже, как в половине пятаго, но оне прождали до девяти, а он все не являлся. В Эджвере оставаться было немыслимо, по причине огромнаго стечения народа; вот оне и выехали на проселочную дорогу; а тут на них напали разбойники.

Все это было сообщено брату отрывками, на пути. Возле Нью-Барнета они решили сделать привал. Брат обещал своим спутницам не покидать их, пока оне не решат, что с собой делать, или пока не явится пропавший без вести муж, и, чтобы успокоить их, уверил их, что он отлично стреляет из револьвера, хотя на самом деле никогда в руках не держал этого оружия.

Все трое вышли из экипажа и расположились на траве; пони щипал молодые листочки с изгороди, чувствуя себя совершенно счастливым. Брат описал свое бегство из Лондона и сообщил все, что знал о марсианах. Солнце начинало припекать, темы для разговора скоро истощились; всем троим было не по себе; всех угнетало тяжелое предчувствие. Каждаго прохожаго брат останавливал и разспрашивал, и с каждой новой вестью в уме его укоренялась уверенность в том, что человечество постигло тяжкое бедствие и необходимо бежать от него, как можно: дальше. Он поверил эту мысль своим спутницам.

— У нас есть деньги… — нерешительно начала брюнетка и запнулась, но, встретив взгляд брата, мгновенно оправилась от смущения.

— У меня тоже есть, — сказал брат.

Оказалось, что у дам было целых тридцать фунтов золотом, не считая пяти-фунтоваго банковаго билета. Брюнетка полагала, что этого достаточно, чтобы сесть на поезд в Сент-Альбане или Нью-Барнете. Брат возразил, что не стоит и пытаться, так как лондонцы захватили все места, и предложил пробраться через Эссекс в Гарвич, а оттуда заграницу.

М-рс Эльфинстон — так звали даму в белом платье — и слышать об этом не хотела, говоря, что она никуда не уедет без своего «Джорджа», но ея belle soeur с поразительным спокойствием и хладнокровием обсудила предложение брата и кончила тем, что согласилась. Все трое двинулись дальше, в Барнет, намереваясь пересечь там Большую Северную дорогу; брат правил, стараясь как можно больше щадить пони.

По мере того, как солнце поднималось выше, становилось нестерпимо жарко; накалившийся белый песок жег ноги лошади и слепил глаза; изгороди стояли совсем серыя от пыли. Наши путники подвигались вперед очень медленно, и чем ближе подъезжали к Барнету, тем больше народу попадалось им на встречу. Попадались все какие-то странные субъекты, с неподвижным взором, с изнуренными лицами, в запыленном, разорванном платье, бормотавшие себе под нос невнятныя речи. Господин во фраке прошел мимо, мрачно потупив глаза в землю, и вдруг закричал не своим голосом. Обернувшись, они увидали, как он одной рукой рвал на себе волосы, а другой бил по воздуху, нанося удары воображаемому врагу. Припадок ярости миновал у него так же внезапно, как и начался, и он пошел дальше, даже не оглянувшись назад.

На перекрестке, не доезжая южной заставы Барнета, они увидали идущую через поле женщину с ребенком на руках; за ней бежали двое детей и поодаль следовал мужчина в грязной черной паре, с толстой палкой в одной руке и небольшим саквояжем в другой. Из боковой улочки между дачами выехала тележка, запряженная взмыленным черным пони. В ней сидели напиханныя, как сельди в бочке, три девушки, с виду фабричныя работницы и двое маленьких детей. Правил тощий юноша, с белым лицом и растерянными глазами, в шарообразной шляпе, весь серый от пыли.

— Можно тут проехать на Эджвэр? — спросил он брата, и когда тот сказал, что нужно свернуть налево, он, не поблагодарив за ответ, стегнул лошадь и поскакал.

Брат заметил впереди бледно-серый дымок, поднимавшийся из группы строений и окутывавший белый фасад террасы большой виллы. Внезапно м-рс Эльфинстон вскрикнула от испуга при виде множества языков краснаго пламени, смешаннаго с дымом, взвившихся к яркому синему небу. Уже давно до них доносился глухой гул; теперь они стали различать в нем людской говор, стук колес, грохот фургонов, отрывистый топот копыт. Шагах в пятидесяти от перекрестка проселочная дорога круто поворачивала, выходя на большую.

— Боже милосердый! — вскричала м-рс Эльфинстон. — Куда вы нас везете?

Брат остановил лошадь.

Большая дорога была сплошь залита народом: шоссе превратилось в живой поток, стремившийся к северу. Белая пыль, вздымаемая ногами лошадей, людей и колесами экипажей, тучами стояла над дорогой, сверкая в лучах солнца. Слышались окрики: «Пади! Дорогу дайте! Прочь с дороги!»

Место слияния проселочной дороги с большой, казалось, тонуло в облаках дыма; толпа гудела, как пламя; горячая удушливая пыль набивалась в рот и глаза. В довершение всего, неподалеку горела вилла, и клубы настоящаго чернаго дыма стлались через дорогу.

Мимо пробежали двое мужчин, потом рыдающая грязная женщина с тяжелым узлом на плечах. Лягашь, потерявший хозяина, с высунутым языком, перепуганный и несчастный, покружился около них, словно желая пристать, но брат погрозил ему бичем, и собака убежала.

Дорога, насколько ее можно было видеть вправо, между домами, представляла сплошную массу пыльных голов и тел, прижатых друг к другу; по мере приближения к углу, очертания отдельных фигур выступали яснее, потом опять сливались с общей массой и, наконец, тонули в облаке пыли.

— Пропустите! Дорогу дайте! Прочь с дороги!

Теснота на шоссе была страшная; задние напирали на передних, клали им руки на плечи. Брат соскочил и держал в поводу пони. Словно очарованный, он медленно, шаг за шагом приближался к большой дороге. Он видел смятение в Эджвэре и давку на Чок-фэрме, но здесь было совсем другое — сцена из времен велика то переселения народов. Трудно вообразить себе эту неисчислимую рать, безформенную, хаотическую. Из-за угла выдвигались фигуры и тотчас же пропадали опять; виднелись только их спины. По краям бреди пешие, ежеминутно рискуя попасть под колеса экипажей, оступаясь, падая в канавы, наталкиваясь друг на друга.

Экипажи сплотились в густую массу; лишь только в ней образовался просвет, те, что полегче, спешили воспользовться случаем, чтоб обогнать других, и устремлялись вперед, прижимая пешеходов к воротам и заборам.

— Вперед! вперед! — стоном стояло в воздухе. — Спешите! Они идут!

В одной из повозок стоял, выпрямившись во весь рост, слепой старик, в форме армии спасения, жестикулируя скрюченными пальцами и крича: «Вечность! вечность!» Голос его, хриплый, но сильный, был слышен еще долго после того, как его фигура скрылась в пыли. Экипажи все были битком набиты. Некоторые из возниц, совсем ополоумев, хлестали по лошадям и бранились с другими кучерами за то, что им не дают дороги, хотя ехать было некуда; другие сидели неподвижно, устремив в пространство растерянный, жалкий взор; иные кусали руки от жажды или же лежали без сил, распростертые на дне повозок. У лошадей уздечки были в пене, глаза налились кровью.

Экипажей было безчисленное множество, всех видов и форм: кэбы, коляски, телеги, товарные фургоны, омнибус, почтовыя кареты и рядом бочка для вывозки нечистот с надписью: «Приход св. Панкратия»; длинныя дроги для досок. У одной телеги колеса были обрызганы свежею кровью.

— Очистите дорогу! Очистите дорогу!

— Веч-ность! веч-ность! — доносилось издали.

В толпе виднелись печальныя, измученныя женския лица. Здесь были всякия женщины, и оборванныя, и нарядныя, в модных, но запыленных костюмах; сами плача, они вели за руки плачущих, спотыкающихся детей. Иных сопровождали мужчины, старавшиеся оберечь их; были и такие, что отталкивали их кулаками. Бок- о- бок с нарядной дамой пробивал себе дорогу оборванец в лохмотьях, громко ругаясь нехорошими словами. Тут были дюжие молодцы-рабочие, раздвигавшие толпу кулаками, клерки и приказчики, судорожно протискивавшиеся вперед, железнодорожные носильщики; брат заметил в толпе раненаго солдата; какой-то бедняк ухитрился выбежать из дому в одной ночной сорочке м накинутом поверх нея пальто.

Однако у этой разношерстной толпы было кое-что общее — выражение страха и муки на лицах, чувство страха, подгонявшее их вперед. Каждое столкновение на дороге, каждая ссора из-за места в повозке заставляла всю армию беглецов ускорять шаг; даже те, у кого подгибались колени, на миг оживали и храбро шагали вперед, словно подбодренные электрическим током. Зной и пыль уже сделали свое дело. У всех кожа была сухая и воспаленная, губы запеклись, почернели. Все томились жаждой, усталостью; у всех, ныли натруженныя ноги. В общем гуле можно было различить споры, упреки, тяжелые вздохи; голоса у большинства были упавшие, хриплые. И все голоса покрывал один немолчный вопль:

— Дорогу! дорогу! Марсиане идут!

Улица, на которой стояли ваши путники, выходила на шоссе боком, давая обманчивое впечатление, будто она ведет к Лондону. В месте скрещения образовалось нечто в роде водоворота; поминутно живой поток выкидывал в узкое отверстие часть своих волн, которыя спешили тотчас же вернуться обратно. Лишь немногие останавливались и добровольно отходили в сторону. Поодоль, на траве у дороги, лежал человек с обнаженной ногой, завернутой в окровавленныя тряпки; около него хлопотали двое друзей, — счастливец, ему не изменили друзья и в такую минуту!

Вот из толпы вынырнул низенький старичек, с виду военный, с седыми усами, в грязном черном мундире, сел на земь и снял сапог; подошва его была вся в крови; вытряхнув камешки из сапога, старик снова обулся и заковылял дальше. Маленькая девочка, лет десяти, с плачем выбежала в боковую улицу и повалилась под изгородь, почти у ног брата, крича:

— Я не могу идти дальше, не могу!

Этот плач вывел брата из оцепенения; он взял девочку на руки и, ласково уговаривая ее, понес ее в мисс Эльфинстон. Она мгновенно притихла, словно испуганная лаской чужого.

В толпе раздался крик: «Эллен! Эллен!» Голос был женский; в нем слышались слезы. Девочка вырвалась из рук брата и стрелой метнулась назад, крича в ответ: Мама!

— Идут! Идут! — крикнул всадник, проскакав мимо.

— Пади! прочь с дороги! — ревел не своим голосом толстый кучер, щелкая бичем. Брать взглянул: на них неслась во весь опор щегольская карета.

Бывшие на дороге шарахнулись в сторону. Брать отодвинул пони и колясочку в изгороди; карета пронеслась мимо и остановилась на повороте. Карета была с дышлом, разсчитанная на пару лошадей, но везла ее только одна.

Сквозь облако пыли брат смутно видел, как двое людей вынули из кареты что-то, лежащее на белых носилках, и осторожно опустили это что-то на траву.

Один из них подбежал к брату.

— Нет ли здесь воды? Он при смерти, просит пить. Это лорд Гаррик.

— Лорд Гаррик? Председатель судебной палаты?

— Есть здесь вода?

— Может быть, и найдется в каком-нибудь доме. У нас нет. Я не могу оставить своих.

Тот бросился к воротам угловой дачи. Толпа не пускала его, крича:

— Прочь! Прочь! Они идут! Марсиане!

Внимание брата было отвлечено бородатым мужчиной с орлиным носом и небольшим саквояжем в руке. Саквояжик неожиданно треснул, и куча золотых разсыпалась по земле. Соверены катились во все стороны, попадали под ноги людям и лошадям. Бородач остановился, тупо глядя на свои деньги. Дышло кэба ударило его в плечо; он зашатался, отскочил назад и чуть не попал под колеса ломовой телеги.

— Дорогу! — кричали ему со всех сторон. — Не задерживай! Проходи!

Как только проехал кэб, бородач кинулся на кучу монет и начал обеими руками набивать себе карманы. Лошадь, везшая тяжелую фуру, споткнувшись на него, взвилась на дыбы; он приподнялся и в ту же минуту очутился под копытами лошади.

— Стой! — крикнул брать и, оттолкнув женщину, загородившую ему дорогу, бросился в толпу, чтобы схватить лошадь под уздцы.

Но, прежде чем он успел добраться до нея, раздался отчаянный крик, и колесо фуры переехало спину несчастному. Бородач извивался в пыли, напрасно стараясь дотянуться до денег, так как позвоночник его был переломлен, и ноги не действовали. Брат побежал вслед за фурой; возница стегнул его кнутом. Брат остановился, крича: «Стой!» следующему экипажу; какой-то всадник на вороной лошади вызвался помогать ему.

— Надо его убрать прочь с дороги, — посоветовал всадник. Брат схватил за ворот парализованнаго и потащил его в переулок, но тот все цеплялся за свои деньги и, меча яростные взоры на своего спасителя, колотил его по руке полной пригоршней золота.

— Проходите! проходите! — кричали им со всех сторон. — Дайте дорогу!

Раздался треск. В задок телеги, которую всадник на вороной лошади заставил остановиться, ударилось дышло следующаго экипажа. Брат поднял голову; бородач воспользовался этим и, что было мочи, укусил его за руку. В то же мгновение вороной конь шарахнулся в сторону; тедега двинулась дальше; лошадиное копыто мелькнуло в воздухе, на волосок от виска брата. Он невольно вздрогнул и отскочил, выпустив ворот раненаго. На лице того гнев мгновенно сменился ужасом. Еще миг, и брат потерял его из виду; его самого сдавила толпа и вынесла вперед, мимо устья проселочной дороги, так что он лишь с большим трудом мог вернуться к своим.

Он видел, как мисс Эльфинстон закрыла глаза рукой, как ребенок, стоявший возле, с детским отсутствием жалости, впился любопытными, широко раскрытыми глазами в пыльную, серую массу, лежавшую без движения под колесами переезжавших через нее экипажей. «Поедемте назад! — крикнул он и повернул пони; — нам не пробиться через этот ад!» Они отъехали шагов на сто и остановились, когда уже не стало видно большой дороги. На повороте брат увидал во рву под деревом лицо умирающаго лорда Гаррика, мертвенно бледное, в поту, с обострившимися чертами. Обе женщины сидели молча, съежившись на своих местах и вздрагивая всем телом.

Теперь надо было решить, что делать дальше. Мисс Эльфинстон была бледна, как полотно; невестка ея горько плакала, забывая даже взывать к Джорджу. Брат находился в нерешимости. Как только порыв ужаса и отвращения улегся в его душе, он понял, что необходимо во что бы то ни стало пересечь большую дорогу, так как ехать больше некуда. Он вдруг, решительно обратился к мисс Эльфинстон:

— Надо ехать сюда! — и снова повернул пони.

Молодая девушка второй раз в этот день выказала необычайную твердость характера. Чтобы пробить себе дорогу сквозь живой поток, брат нырнул в него и задержал мимо едущий кэб. Мисс Эльфинстон ударила пони, и колясочка проскользнула под носом у лошади, причем потеряла кусок обшивки, сцепившись колесами с каким-то фургоном. Еще миг, и поток подхватил их и увлек за собою. Брат, с красными рубцами на лице и руках от бича разозленнаго кучера, вскарабкался на свое место и, взяв возжи из рук девушки, передал ей револьвер.

— Если станут напирать, цельтесь в задняго кучера; — нет! цельтесь в лошадь!

Теперь надо было найти случай свернуть вправо, но это оказывалось не так-то легко. Раз захваченная потоком, колясочка потонула в нем, сделалась каплей в этом живом море. Наши путники, помимо воли, проехали весь Чиппинг-Барнет и отъехали еще на милю от городка, прежде чем им удалось перерезать дорогу, и то лишь благодаря ея многочисленным разветвлениям.

Они двинулись на восток, через Гэдли, то и дело натыкаясь на группы людей, жадно пивших из ручья, припав в самой воде; многие пробивали себе дорогу в ручью кулаками. С вершины холма возле Ист-Барнета видны были два поезда, медленно следовавшие один за другим без всяких сигналов, переполненные пассажирами — даже на угольной платформе виднелись человеческия фигуры — и направлявшиеся на север, к Большой Северной железной дороге. Вероятно, они были наполнены где-нибудь в окрестностях Лондона, потому что из самой столицы, при таком столпотворении, отправлять поезда было немыслимо.

Вскоре они остановились, чтобы сделать привал; жара и сильныя впечатления совершенно изнурили их. Все трое начинали страдать от голода, ночь была холодна; уснуть ни один не решался. По дороге, в том направлении, откуда приехал брат, то и дело стремились беглецы, спасаясь от неведомых опасностей, ожидавших их впереди.

XVII. «Дочь Грома».

Еслиб марсиане стремились только к разрушению, в этот понедельник они могли бы уничтожить все население Лондона. Все дороги, ведущия на восток и на север из Лондона, превратились в живые потоки; наблюдателю, находящемуся на воздушном шаре, оне показались бы усеянными миллионами черных точек, из которых каждая заключала в себе целый мир скорби и ужаса., нравственнаго и физическаго страдания. Я нарочно привел в последней главе разсказ брата о его бегстве через Чиппинг-Барнет, чтобы читатель мог судить, какими представлялись эти черныя точки тому, кто сам был одной из них. Никогда еще в истории мира не было примера массоваго передвижения и страдания такого множества человеческих существ. Сказочныя рати гуннов и готов, величайшия рати, когда-либо виденныя Азией, потонули-бы, как капля, в этом потоке. Это было не дисциплинированное движение, но бегство стада, подгоняемаго паническим страхом, — нечто колоссальное и ужасное, — безпорядочное и безцельное: шесть миллионов людей, безоружных, без запасов провианта, шли, куда глаза глядят, не разсчитывая ни на что впереди. Это было начало конца цивилизации, поголовнаго избиения человечества.

У себя под ногами воздухоплаватель увидал бы сеть улиц, широких и длинных, дома, церкви, площади и сады, раскинувшиеся внизу, словно гигантская карта с пятнами на юге, над Илингом, Ричмондом, Вимбльдоном. Словно чье-то чудовищное перо брызнуло чернилом на карту. Постепенно и непрерывно каждое черное пятно ширилось, разветвлялось в разныя стороны, окружая, точно валом, возвышенныя места и стекая в долины, — совершенно как чернильная капля расплывается по пропускной бумаге.

А вдали, над голубыми холмами в югу от Темзы, двигались блестящия фигуры марсиан, спокойно и методически направляя то в ту, то в другую сторону облака ядовитаго дыма и поливая его струями пара, как только он выполнит свое назначение. Пришельцы вступали во владение покоренной страной. Они, повидимому, хотели не столько истребить род человеческий, сколько деморализовать его и в корне подавить сопротивление. Они взрывали все пороховые склады, попадавшиеся им по пути, портили железныя дороги, перерезывали телеграфныя проволоки. Они не убивали совсем, но подрезывали поджилки. Они видимо не спешили расширять круг своих действий и весь этот день не покидали центральной части столицы. Возможно, что значительная часть жителей Лондона, вместо того, чтобы бежать, укрылись в своих домах; большинство их конечно, погибли, задушенные черным дымом.

До самаго полудня Темза между Лондонским мостом и Блэкуолем представляла собой удивительное зрелище. Сюда собралось множество судов всякаго рода, привлеченных огромными суммами, предлагаемыми за провоз беглецами; масса людей бросались в воду с берега и плыли в судам, но их, говорят, просто-на-просто отталкивали баграми. Сколько при этом потонуло народу — и не перечесть. Около часу между арками Блэкфрайер-бриджа показалось облако чернаго дыма. Что тут произошло — описать невозможно. В безумном смятении все суда, сцепляясь и толкая друг друга, двинулись к Тоуэр-бриджу; множество лодок и барок застряли под его северной аркой; матросы и грузовщики бешено отбивались от непрошенных пассажиров, прыгавших на их суда прямо с берега. Говорят, находились смельчаки, спускавшиеся в лодки с моста, по сваям…

Час спустя, когда на реке, за Клок-тоуэром, показался первый марсианин, он не нашел ничего, кроме обломков.

О падении пятаго цилиндра я скажу в свое время. Шестой упал в Вимбльдоне. Брат, стоявший на страже возле своих дам, уснувших в коляске, ясно видел зеленый свет, мелькнувший далеко за холмами. Во вторник маленькое общество, порешив переправиться на континент, двинулось дальше, к Кольчестеру. Местность кишела народом. Вести о том, что марсиане завладели Лондоном, подтверждались. Их видели в Гайгэте и даже в Нисдоне. Но брату довелось увидать их только на следующий день.

Уже во вторник среди беглецов обнаружился недостаток в съестных припасах. Голодная толпа не уважает прав собственности. Фермеран пришлось с оружием в руках защищать свои стада, амбары и зреющие хлеба на полях. Большинство, подобно брату, стремились к востоку, но нашлись отчаянныя головы, вернувшияся в Лондон за пищей. Это были главным образом жители северных предместий, знавшие черный дым только по наслышке. Говорили, будто правительство, почти в полном составе, собралось в Бирмингаме и будто заготовлены огромные запасы взрывчатых веществ, с целью подведения автоматических мин внутри страны.

Говорили также, что заправилы внутренних железных дорог наняли новый персонал служащих, что движение возобновилось, и из Сент Альбанса по нескольку раз в день отправляются поезда на север. В Чиппиг Онгаре вывешено было громадное объявление, возвещавшее, что в северных городах имеются большие запасы муки и что через двадцать четыре часа голодающих будут оделять хлебом. Но это не удержало наших путников от выполнения задуманнаго ими плана бегства; они ехали весь день — и хорошо сделали, потому что обещанная раздача хлеба существовала только за бумаге. В ночь со вторника за среду упал седьмой цилиндр на вершину Примроз-хилля. Его видела мисс Эльфинстон, стоявшая в это время на страже, так как она дежурила попеременно с братом.

Ночь ваши беглецы провели на поле недозрелой пшеницы и в среду утром добрались до Чельмсфорда. Здесь группа обывателей, именовавшая себя комитетом общественнаго продовольствия, за владела пони, в качестве провианта, не дав ничего взамен, кроме обещания доли в этом «провианте». Ходили слухи, что марсиане уже в Эппинге и что пороховой завод при Вальггэмском аббатстве разрушен ими, после неудачной попытки взорвать за воздух одного из пришлецов.

Обыватели, кто половчее, с колоколен высматривали марсиан. Брат мой, — как оказалось, к счастью для него, — решил не ждать обещаннаго угощения, но продолжать путь пешком, хотя все трое были очень голодны. В полдень они прошли через Тиллингхэм, до странности тихий и пустынный, если не считать нескольких субъектов, шаривших по домам, в чаянии найти что-либо съестное. За Тиллингхэмом перед ними открылся вид на море, покрытое целым лесом мачт и множеством судов всех видов и форм.

Не имея возможности войти в Темзу, суда приставали теперь к берегам Эссекса, в Гарвиче, Уольтове. Клактоне, потом в Фаульнессе и Шебери, забирая пассажиров. Они расположились по кривой линии, большим серпом, один конец котораго терялся в тумане. Около берега море кишело мелкими рыболовными судами — английскими, шотландскими, французскими, голландскими и шведскими; туч были речные пароходы из Темзы, яхты, электрическия лодки; далее шли суда большей вместимости: огромныя грязныя баржи для перевозки угля, скота, керосина; коммерческие и пассажирские пароходы; большие океанские и в числе их один старый белый транспортный корабль, на каких возят каторжников; чистенькия серыя с белым суда, делающия рейсы между Соутгемптоном и Гамбургом. У Бликватера, вдоль синеющей линии берега, виднелась целая флотилия лодок, хозяева, которых вели переговоры с людьми, стоявшими на берегу; флотилия эта тянулась непрерывной линей вплоть до Мольдона.

В двух милях от берега, в открытом море, стояла на якоре глубоко погруженная в воду миноноска «Дочь Грома». Она сидела так глубоко, что брату в первую минуту показалось, будто она тонет. Это был единственный военный корабль, видный глазу, но вдали, направо, над гладкой поверхностью вод — норе было в тот день необычайно спокойно — вился змейкой черный дымок. Там стояло несколько броненосцев из Ламаншской эскадры; с разведенными парами, готовые к делу, они крейсировали у входа в устье Темзы, во время опустошения Лондона марсианами, все видя, но не имея возможности придти на помощь.

При виде моря, м-рс Эльфинстон, несмотря на все просьбы и уговоры своей belle soeur, пришла в неописанный ужас. Она ни за что не уедет; она никогда не выезжала из Англии; лучше умереть, чем жить на чужбине, одной без друзей и т. д. и т. д. Бедняжка, кажется, воображала, что марсиане недалеко ушли от французов. За два дня путешествия она страшно изнервничалась, все время находилась в подавленном состоянии и пугалась каждаго шороха. Она мечтала об одном — вернуться в Стэнмор. В Стэнморе живется так хорошо и покойно. В Стэнморе они найдут Джорджа…

Лишь с величайшим трудом удалось уговорить ее спуститься на берег. Брату удалось привлечь внимание колеснаго парохода, стоявшаго невдалеке от устья Темзы. Оттуда выслали лодку и за тридцать шесть фунтов согласились взять всех троих. Пароход отправлялся в Остенде.

В два часа, уплатив на шкафуте условленные тридцать шесть фунтов, брат и его спутницы наконец очутились на палубе. Здесь можно было даже поесть, хотя за непомерную цену. Наши путники расположились закусить на носу.

На борте было уже дюжины две пассажиров, из которых иные отдали за проезд свои последния деньги, но капитан до пяти часов не снимался с якоря, забирая все новых и новых пассажиров, — до того, что становилось страшно за участь парохода, — и, вероятно, остался бы еще дольше, еслиб на юге не раздался пушечный залп. Как бы в ответ, броненосец на рейде выпалил из небольшой пушки и поднял целую линию флагов. Из труб его столбом повалил дым.

Часть пассажиров была того мнения, что стреляют в Шеберинессе, но выстрелы становились слышнее; канонада приближалась.

В то же время, вдали, на юго-востоке, выдвинулись одна за другой, мачты и реи трех броненосцев, окутанных облаками чернаго дыма. Но внимание брата было скоро снова отвлечено канонадой на юге; ему показалось, что он видит в той стороне, над серым туманом, столб дыма.

Маленький пароходик уже вышел из круга судов; низкий Эссекский берег уже начал заволакиваться голубоватой дымкой, когда на берегу, в стороне Фаульнесса, показался марсианин. За дальностью разстояния, фигура его была плохо видна и казалась миниатюрной. Капитан; стоя на мостике, в страхе и досаде на себя самого, ругался во все горло. Страх его как будто передался пароходу; колеса, казалось, едва поворачивались. Пассажиры теснились у борта, вскакивали на скамейки, не могли глаз оторвать от этой странной фигуры, выше ростом, чем деревья и колокольни, шагавшей на подобие человека.

Брат в первый раз еще видел марсианина и скорее с удивлением, чем с испугом, следил за титаном, который теперь шел уже по воде, не спеша приближаясь в судам. Вдали, за Кручем, над низкорослым кустарником, показался другой житель Марса и, — еще дальше, — третий, на блестящей косе, врезывавшейся клином между небом и морем. Все трое, казалось, имели в виду отрезать отступление множеству судов, толпившихся между Фаульнессом и Нэзом. Не смотря на судорожныя вздрагивания машины, на тучи пены, вздымаемыя колесами, пароходик отступал с ужасающей медленностью, а грозныя фигуры марсиан все приближались.

Огромный серп судов уже разбился на части. Почуяв опасность, суда прятались друг за друга, с тревожными свистками метались из стороны в сторону, распускали паруса и отчаянно дымили. Брат был так поглощен этим зрелищем и сознанием надвигающейся опасности, что совершенно не замечал, что делается вокруг. Внезапно пароходик круто свернул в сторону (чтобы избежать солкновения с другим), и не ожидавший этого брат мой упал со скамейки, на которой стоял. Кругом вдруг все засуетилось, забегало; раздался приветственный окрик; издали откуда то донесся слабый ответ. Пароход накренило, и брат еще раз перекатился со спины на живот.

Брат поднялся и, с трудом держась на ногах, так как параход страшно качало, увидал за штирбортом, не дальше, как в ста ярдах от них, что-то вроде огромнаго железнаго плуга, резавшаго волны, вздымая с обеих сторон целыя горы пены, обрушивавшияся на пароходик. Колеса его безпомощно вертелись на воздухе, палуба почти сравнялась с ватер-линией.

Внезапно брата обдало дождем водяных брызг. Когда он протер глаза, чудовище уже миновало их и стремилось дальше, держа прямо на берег. Над надводной частью его высились две трубы, выбрасывавшия клубы дыма, смешаннаго с огнем. Это миноноска «Дочь Грома» на всех парах шла на выручку в меньшей братии.

Держась за ванты, брат вышел на палубу посмотреть, что делают марсиане. Они сошлись теперь вместе все трое и стояли на такой глубине, что треножники их были совершенно по крыты водою. Видимые издали, в перспективе и только наполовину, они казались ничтожными, в сравнении с морским гигантом, несшимся к ним на встречу. Казалось, они с удивлением глядели на этого новаго противника. Может быть, он представлялся им таким же существом, как они сами. «Дочь Грома» летела на всех парах, не стреляя; потому, может быть, ей и удалось подойти к ним так близко. Они не знали, как быть с ней, что предпринять. Один выстрел — и они пустили бы ее ко дну своим тепловым лучем.

Миноноска шла так быстро, что через минуту была уже на половине дороги между марсианами и пароходиком, представляясь его пассажирам постепенно уменьшающимся первым пятном на горизонтальной линии Эссекскаго берега.

Внезапно передний марсианин поднял трубу и выпустил в миноноску заряд чернаго дыма. Банка ударилась о бакборд и разбилась; струя чернаго дыма разлилась по морю, но "Дочь Грома была уже далеко. Наблюдателям с пароходика казалось, что она уже врезалась в группу марсиан; но им судить было трудно, так как они находились почги на одной линии с поверхностью воды, притом же солнце светило им прямо в глаза.

Группа марсиан разделилась; длинныя фигуры их все расли по мере того, как отступали к берегу; одна из них подняла кверху генератор теплового луча, направив его наклонно вниз. Клуб пара поднялся над водою в месте его соприкосновения с ней. Этот луч должен был пронизать железную обшивку судна, как раскаленный гвоздь лист бумаги.

Огненная искра взвилась над тучей пара, раздался грохот выстрела, — марсианин дрогнул и зашатался. Еще миг — и он исчез под водою, выбросив высоко кверху целый фонтан воды и пара. На миноноске продолжали палить из пушек; одно из ядер ударилось об воду возле самого пароходика, и рикошетом отлетело к другим судам, слегка задев мачту.

Но на это никто не обратил особеннаго внимания. При виде гибели марсианина, капитан, стоявший на мостике, невольно вскрикнул от радости, а за ним и вся толпа пассажиров. Мгновение спустя с парохода снова раздался единодушный радостный крик; из белаго водоворота вынырнуло что-то длинное, черное, изрыгающее дым и пламя.

«Дочь Грома» была еще жива; штурвал уцелел, машина работала. Она неслась прямо на второго марсианина и была всего во ста ярдах от него, когда он снова выстрелял в нее тепловым лучем… Страшный треск, ослепительный свет, — и обе палубы вместе с трубами взлетели на воздух. Сила взрыва была так велика, что марсианин зашатался; миг спустя, пылающий обломок миноноски, увлекаемый силой инерции, наскочил на него и смял его, как карточный домик. Брат мой невольно вскрикнул. «Еще один!» — заревел капитан. В то же мгновение клубы пара скрыли от них место битвы.

Пассажиры неистовствовали от восторга, крик их подхватили другия суда, спешившия выйти в открытое море; по всей эскадре пронесся вопль ликования.

Когда разсеялся пар, заволакивавший берег и третьяго марсианина, на месте его глазам зрителей предстала колеблющаяся завеса чернаго дыма; разсмотреть что бы то ни было не было никакой возможности. «Дочь Грома» исчезла без следа, зато другие броненосцы подошли теперь совсем близко к берегу.

Пароходик употреблял все усилия, чтобы поскорее выйти в открытое море, колеса его работали без устали, разстояние между ним и завесой из дыма и пара все увеличивалось. Вид этой завесы поминутно менялся; комбинации дыма и пара придавали ей самыя причудливыя очертания. Пробираясь между плававшими на поверхности обломками крушения, беглецы держали путь на северо-восток. Военные корабли взяли на восток, потом круто повернули назад и скоро их скрыли сгущавшияся вечерния тени. Линия берега все более и более смутно рисовалась вдали; низко над горизонтом сбирались тучи вокруг заходящаго солнца.

Внезапно раздался пушечный залп, на золотом фоне заката задвигались какия-то черныя тени. Пассажиры снова бросились в перилам и окнам, но разобрать что-нибудь было трудно; скоро туча дыма скрыла последний отблеск заката. А пароходик шел все вперед и вперед.

Солнце спряталось за свинцовыя тучи; небо вспыхнуло и потемнело; в вышине задрожали звездочки. Было уже совсем темно, когда вдруг раздался испуганный возглас капитана. Брат поднял глаза, напрягая зрение. Что-то огромное, плоское и широкое вынырнуло из сераго сумрака, поднялось наискось в воздухе, молнией сверкнуло над тучами, на фоне розоватаго отблеска вечерней зари описало дугу, становясь все меньше и меньше, и снова потонуло в таинственном сумраке ночи. И тьма, на миг озаренная светом, казалась теперь еще гуще.