Второе прошение королю
поданное королю в лагере под городом Лиллем во Фландрии, через гг. Ла Торильера и Лагранжа, комедиантов Его Величества и товарищей г. Мольера, по поводу последовавшего 6 августа 1667 г. запрещения представлять "Тартюфа" впредь до дальнейших распоряжений Его Величества
Ваше Величество.
С моей стороны очень дерзко беспокоить великого монарха посреди его славных завоеваний; но в том положении, в каком я теперь нахожусь, где же, Государь, могу я найти покровительство, если не там, где ищу его? И к кому же могу я обратиться с жалобой на силу и власть, меня удручающую, если не к источнику силы и власти, справедливому подателю неотменимых приказов, верховному судье и властителю над всем? Моя комедия, Государь, не могла воспользоваться здесь благосклонностью Вашего Величества. Напрасно я поставил ее на сцене под заглавием "Обманщик" и замаскировал главное действующее лицо в костюм светского человека; я дал ему маленькую шляпу, большой парик, широкий воротник, шпагу, обшил кружевами все его платье, ввел во многих местах смягчающие поправки и заботливо устранил все, что, по моему мнению, могло бы послужить для знаменитых оригиналов задуманного мною портрета хотя бы тенью предлога к нападкам; но все это ни к чему не привело. Вражда пробудилась от одних только догадок о возможностях. Нашлись средства подействовать на таких людей, которые во всех других отношениях громко заявляют о своей недоступности какому бы то ни было воздействию. Моя комедия только что успела появиться, как на нее уже грянул удар власти, внушающей уважение; и все, что я мог сделать при таких обстоятельствах, чтобы спасти самого себя от разразившейся грозы, заключалось в заявлении о том, что Ваше Величество благосклонно разрешили мне представлять эту комедию и что засим я уже не видел необходимости испрашивать разрешение у кого-либо другого, так как и запрещение комедии исходили только от Вашего Величества. Я нисколько не сомневаюсь, Государь, что люди, которых я изображаю в своей комедии, прибегнут ко всем способам, чтобы подействовать на Ваше Величество, и привлекут на свою сторону, как это ими уже и делалось, людей истинно благонамеренных, которые тем легче поддаются обману, что привыкли судить о других по себе. Враги мои искусно умеют придавать хороший вид всем своим намерениям. Но, какой бы вид они на себя ни принимали, они, конечно, руководятся вовсе не интересами религии: это они достаточно доказали своим отношением к комедиям, которые они столько раз и без малейших возражений допускали к публичному представлению. Ведь те комедии нападали только на набожность и на религию, о которых эти господа очень мало заботятся; моя же комедия представляет и осмеивает их самих, - и этого они не могут допустить. Они ни за что не простят мне, что я перед всеми разоблачаю их обманы, и, без сомнения, не преминут донести Вашему Величеству, что моя комедия всех оскорбляет. Но подлинная правда, Государь, заключается в том, что весь Париж оскорблен запрещением этой комедии, что самые мнительные люди находили ее представление полезным и что все удивились, каким образом люди, столь известные своей честностью, могли отнестись так снисходительно к людям, которые должны были бы всем внушать ужас и которые на самом деле представляют полную противоположность принимаемому ими на себя виду благочестия. Почтительно ожидаю распоряжения, какое Вашему Величеству благоугодно будет сделать по этому предмету. Но я вполне убежден, Государь, в том, что мне нечего больше и думать о сочинении комедий, если тартюфы будут находиться в выгодном положении и благодаря этому присвоят себе право преследовать меня сильнее, чем когда-либо, и станут придираться к самым невинным вещам, какие могут выйти из-под моего пера. Благоволите, Государь, удостоить меня покровительства против их бешеной ярости! О, если бы я мог по возвращении Вашего Величества из столь славного похода доставить Вам развлечение после забот, невинное удовольствие после столь благородных трудов и вызвать улыбку монарха, заставившего трепетать всю Европу!