Часть перваяПотерпевшие крушение

Глава первая

Ураган 1865 года. – Крики в воздухе. – Воздушный шар подхвачен ураганом. – Шар опускается. – Кругом вода. – Пять пассажиров. – Что происходит в корзине. – Земля на горизонте. – Развязка.

– Мы поднимаемся?

– Нет, наоборот, мы опускаемся!

– Хуже, мистер Сайрес, мы падаем!

– Ради бога, выбрасывайте балласт!

– Вот последний мешок!

– Шар поднимается?

– Нет!

– Я слышу плеск волн!

– Под нами море!

– Оно, должно быть, от нас в пятистах футах!

– Выбрасывайте все, что только можно!.. Не жалейте ничего!.. Бросайте скорей, иначе мы погибнем!..

Крики эти раздавались в воздухе над безбрежной пустыней Тихого океана около четырех часов дня 23 марта 1865 года.

Вероятно, все еще помнят страшный северо-восточный ураган, разразившийся в этом году во время равноденствия, когда барометр упал до 710 миллиметров. Ураган продолжался, не утихая, с 18 до 26 марта. Он охватил территорию шириной тысяча восемьсот миль, между тридцать пятой параллелью северной широты и сороковой южной параллелью. Причиненные им разрушения в Азии, Европе и в Америке, где, собственно, он и начался, на экваторе были огромны. Многие города превратились в груды развалин, вместо зеленеющих лесов образовались беспорядочные кучи вырванных с корнями деревьев, реки вышли из берегов и затопили окрестности, сотни судов были выброшены на берег, тысячи людей, убитых, покалеченных или утонувших, – вот что оставил на память о себе этот страшный ураган. По своим ужасным последствиям он превосходил те бури, которые уничтожили Гавану 25 октября 1810 года и Гваделупу 26 июня 1825 года.

В то время, когда одна за другой происходили катастрофы на суше и на море, не менее ужасная драма разыгрывалась и в воздухе. Воздушный шар, подхваченный ураганом, летел со скоростью девяносто миль¹ в час, вращаясь в бешеном вихре, как если бы он попал в середину воздушного водоворота.

Внизу, под воздушным шаром, прикрепленная к охватывающей его веревочной сетке, качалась корзина с пятью пассажирами, едва видимыми среди густых облаков, пропитанных парами тумана и мелкими, как пыль, брызгами воды, долетавшими с бушующей поверхности океана.

Откуда летел этот шар, ставший игрушкой ужасной всесокрушающей бури? В какой точке земного шара поднялся он в воздух? Не мог же он отправиться в путь во время урагана? А между тем ураган продолжался уже пять суток, и первые его признаки появились еще 18 марта. Вероятно, шар летел издалека, потому что за сутки он пролетал не менее двух тысяч миль.

Но откуда бы ни мчался этот шар, пассажиры не могли определить пройденное ими расстояние, потому что им не на что было ориентироваться. Кроме того, они, видимо, даже не чувствовали страшного ветра. Шар летел с бешеной скоростью, одновременно вращаясь вокруг себя, а они не ощущали ни этого вращения, ни движения вперед в горизонтальном направлении. Их взгляды не могли проникнуть сквозь густую пелену тумана и плотных облаков, обволакивающих корзину. Они даже не могли с уверенностью сказать, день ли сейчас или ночь. Ни свет, ни рев бушующего океана не доходили до воздухоплавателей в этой мрачной беспредельности, пока они держались в верхних слоях атмосферы. Только быстрый спуск шара напомнил им об опасности погибнуть в волнах океана.

Между тем шар благодаря тому, что из корзины был выброшен почти весь груз, состоявший из запасов провизии, оружия и прочего снаряжения, снова поднялся на высоту четырех тысяч пятисот футов. Пассажиры, узнав, что внизу под ними не земля, а море, справедливо заключили, что вверху гораздо безопаснее, чем внизу, и поэтому, не колеблясь, выбросили из корзины даже самые необходимые вещи, заботясь только о том, чтобы как можно выше подняться над раскинувшейся под ними бездной.

Ночь прошла в тревоге, которую, наверное, не перенесли бы люди менее энергичные и слабые духом и еще до наступления катастрофы умерли бы от страха. Наконец стало светать, и ураган как будто начал стихать. С самого утра 24 марта погода, видимо, начала меняться к лучшему. На заре облака поднялись выше. Постепенно ураган перешел на «очень свежий» ветер, и скорость перемещения воздушных потоков уменьшилась вдвое, хотя ветер был еще очень силен и дул, как говорят моряки, «бриз в три рифа». Однако по сравнению с ураганом погода стала гораздо лучше.

Часам к одиннадцати нижние слои атмосферы почти очистились от облаков. Ураган, по-видимому, не пошел дальше на запад, – он просто «убил» сам себя. Может быть, он рассеялся электрическими разрядами, как это случается иногда с тайфунами Индийского океана.

Но в это же время воздухоплаватели заметили, что шар снова, хотя и медленно, опускается ниже. Газ из него постепенно улетучивался, и оболочка шара опадала, растягиваясь и удлиняясь, принимая вместо сферической формы яйцеобразную.

Около полудня аэростат находился на высоте не более двух тысяч футов над поверхностью моря. Но благодаря своей вместимости – его объем равнялся пятидесяти тысячам кубических футов² – он мог еще долго держаться в воздухе, поднявшись на большую высоту и перемещаясь в горизонтальном направлении.

Пассажиры выбросили за борт даже последние запасы провизии и все, что было у них в карманах, чтобы облегчить корзину. Один из воздухоплавателей взобрался на кольцо, к которому были прикреплены концы веревочной сетки, и стал крепче связывать на всякий случай нижний выпускной клапан аэростата. Но его попытка не дала желаемых результатов: шар продолжал опускаться. Они были не в силах удержать его в верхних слоях атмосферы.

Они должны погибнуть!

Там, внизу, нет земли. Кругом, насколько мог охватить взгляд, не было видно ни одного клочка твердой земли, ни одной выступающей из моря скалы, за которую мог бы зацепиться якорь.

Под ними расстилался безбрежный океан, где волны продолжали бушевать с прежней яростью. Хотя шар и опускался, пассажиры из своей корзины все же могли окинуть взором горизонт радиусом не менее сорока миль. Но – увы! – на всем этом пространстве виднелись только огромные волны с белыми гребешками, несущиеся друг за другом!

Необходимо во что бы то ни стало удержать шар и не дать ему погрузиться в волны. Однако, несмотря на все усилия, шар опускался все ниже и ниже, продолжая в то же время стремительно перемещаться по направлению ветра, то есть с северо-востока на юго-запад.

Положение несчастных пассажиров было катастрофическим! Они уже не могли управлять аэростатом. Все их по-пытки ни к чему не привели. Оболочка шара все более и более опадала. Газ улетучивался, а они были не в состоянии этому помешать. Шар продолжал опускаться, и в час дня корзина висела почти в шестистах футах над поверхностью океана.

Освободив корзину от всего багажа, пассажиры могли продлить еще на несколько часов свое пребывание в воздухе и ровно на столько же отсрочить неизбежную катастрофу. Но если до наступления ночи земля не появится, воздухоплаватели, корзина и шар навсегда исчезнут в волнах океана.

Оставался, впрочем, еще один способ, который мог дать некоторую надежду на спасение при благоприятных обстоятельствах. Прибегнуть к этому способу отважились бы только энергичные люди, умеющие без страха смотреть смерти в лицо. И воздухоплаватели сделали это. Ни одного слова протеста, ни одной жалобы не слетело с их уст. Они решили бороться до последней минуты и, насколько от них зависит, задержать падение аэростата в клокочущую бездну. Его корзина, сплетенная в виде четырехугольного ящика из тростника, не была приспособлена для того, чтобы держаться на воде и заменить собой лодку. В случае падения она непременно должна была утонуть.

В два часа дня аэростат находился примерно в четырехстах футах над морем. В это время послышался мужественный голос – голос человека, сердце которого не знает страха. Ему отвечали другие голоса, не менее энергичные.

– Все выбросили?

– Нет! Остались еще деньги – десять тысяч франков золотом!

– Бросайте их!

И тяжелый мешок тотчас упал в море.

– Ну что? Поднимается теперь шар?

– Немного, но скоро он снова начнет падать!

– Что можно еще выбросить?

– Больше ничего нет!

– Есть!.. Корзина!..

– Держитесь за сетку!.. Рубите веревки!.. Долой корзину!

Это и в самом деле было единственным и последним средством облегчить аэростат. Аэронавты перебрались на веревочную сетку над кольцом и, держась за петли, бесстрашно смотрели на кипевшие под ними океанские волны. Веревки, прикреплявшие корзину, перерезали, и освободившийся от лишней тяжести аэростат снова поднялся на две тысячи футов.

Всем известно, какой чувствительностью к изменению нагрузки обладают аэростаты. Достаточно выбросить даже самый легкий предмет, чтобы вызвать перемещение шара вверх в вертикальном направлении. Аэростат, плавая в воздухе, держит точный, математически верный баланс. Если значительно уменьшить груз, шар в ту же минуту стремительно поднимется кверху. То же самое произошло и на этот раз.

Однако аэростат недолго продержался на такой высоте и вскоре снова начал опускаться. Газ быстро улетучивался, а воздухоплаватели не имели возможности заделать отверстие в оболочке шара. Аэронавты сделали все, что могли, и теперь им оставалось надеяться только на чудо.

В четыре часа дня всего лишь пятьсот футов отделяло аэростат от поверхности океана.

Вдруг послышался громкий лай. Это лаяла собака, принадлежавшая одному из пассажиров, она тоже вцепилась в сетку возле своего хозяина.

– Топ что-то увидел! – закричал один из пассажиров.

Вслед за ним другой радостно крикнул:

– Земля! Земля!

Аэростат, который ветер с утра увлекал в юго-западном направлении, за эти несколько часов пролетел значительное расстояние, многие сотни миль, и теперь на горизонте действительно показалась гористая полоса земли.

Но эта земля была еще далеко, милях в тридцати под ветром. Чтобы добраться до нее, понадобится не менее часа, если, конечно, ветер не изменится и не отнесет шар в сторону. Целый час!.. А что, если шар раньше этого срока потеряет весь оставшийся газ?

Положение и в самом деле было ужасным! Аэронавты ясно видели берег, до которого им необходимо было добраться во что бы то ни стало. Они не знали, остров это или материк, не знали даже, в какую часть земного шара их занес ураган. Но это земля, а обитаема она или нет – им пока все равно. Им нужно только добраться туда!

Однако вскоре стало ясно, что аэростат не может больше держаться в воздухе. Он почти касался поверхности воды. Гребни громадных волн уже не раз лизали нижние концы сетки, еще более утяжеляя ее, и воздушный шар временами даже погружался в воду. Теперь он летел над водой прыжками, точно подстреленная птица.

Полчаса спустя земля была на расстоянии одной мили, но шар уже почти не двигался вперед. Обвисший, растянутый, весь в крупных складках, похожий на большой мешок, воздушный шар, еще сохранявший в верхней части немного газа, без пассажиров мог бы еще пролететь гораздо дальше, но теперь он постепенно опускался все ниже и ниже. Аэронавты, вцепившиеся в сетку, очутились по пояс в воде и плыли за шаром, преодолевая волны, которые заливали их клокочущей пеной. Но в ту минуту, когда они уже были на волосок от смерти, совершенно неожиданно оболочка шара легла на воду, надувшись, словно парус, и поплыла вперед, подгоняемая ветром. Может быть, благодаря этому им удастся добраться до земли…

До берега оставалось не больше двух кабельтовых ³, когда вдруг раздались страшные крики – шар совершенно неожиданно подпрыгнул вверх после того, как в него ударил сильный порыв ветра, поднявшись примерно на полторы тысячи футов, однако, вместо того чтобы двигаться прямо к земле, полетел почти параллельно берегу, попав в боковой воздушный поток. К счастью, через две минуты он снова стал понемногу приближаться к земле и наконец упал на прибрежный песок в нескольких десятках футов от воды.

Аэронавты, помогая друг другу, довольно быстро выпутались из веревочной сетки. Ветер подхватил освобожденный от тяжести аэростат, и он, подобно раненой птице, в предсмертной агонии собравшей все свои силы, взвился кверху и исчез в облаках.

В корзине было пять пассажиров, не считая собаки, а на берегу оказалось только четверо. Пятого, очевидно, унесло неожиданно налетевшей волной. Это и позволило облегченному аэростату подняться вверх в последний раз и затем, спустя несколько минут, благополучно достигнуть земли.

Как только четверо потерпевших крушение, но спасшихся аэронавтов почувствовали под ногами твердую землю, так сразу же закричали, думая о том, что надо спешить на по-мощь пропавшему товарищу:

– Может быть, он теперь как раз плывет к берегу!.. Надо его спасти!.. Спасем его!..

Глава вторая

Эпизод Гражданской войны в Америке. – Инженер Сайрес Смит. – Гедеон Спилет. – Негр Наб. – Моряк Пенкроф. – Герберт. – Неожиданное предложение. – Свидание в десять часов вечера. – Бегство во время бури.

Выброшенные ураганом на берег люди не были ни воздухоплавателями по профессии, ни любителями воздушных прогулок. Это были отважные военнопленные, которым удалось убежать при необыкновенных обстоятельствах. Раз сто за это время поврежденный воздушный шар мог навеки по-грузить их в бездну океана. Но судьба предназначила им другую участь. Поднявшись 20 марта из Ричмонда, осажденного войсками генерала Улиса Гранта⁴, они теперь находились на неизвестном острове в семи тысячах миль от этого города, столицы штата Виргиния, главного укрепленного пункта южан во время Гражданской войны Севера и Юга. Их воздушное путешествие продолжалось пять суток.

Вот при каких любопытных обстоятельствах произошел побег пленников, закончившийся исчезновением одного из аэронавтов.

В феврале 1865 года во время сражения под Ричмондом, который генералу Гранту никак не удавалось захватить, несколько офицеров-северян попали в руки неприятеля и были отведены в город. В числе пленных оказался и Сайрес Смит, один из выдающихся офицеров федеральной армии, состоявший при штабе главнокомандующего.

Сайрес Смит, уроженец Массачусетса, считался среди южан самым знаменитым инженером. Федеральное правительство поручило ему на время войны управление железными дорогами, стратегическое значение которых было неоценимо. Худой, костлявый, лет около сорока пяти, он по-военному коротко стриг начавшие уже седеть волосы и носил густые усы. Особенно обращала на себя внимание его голова, одна из тех красивых «нумизматических голов», которые как будто специально созданы для изображения на монетах и медалях. Живые, горящие глаза и редко улыбающийся рот дополняли описание наружности этого замечательного во всех отношениях человека. Несмотря на полученное прекрасное специальное образование, Сайрес Смит, подобно многим своим американским коллегам, начал профессиональную деятельность простым рабочим с молотком и киркой в руках. Благодаря этому он обладал не только солидными научными познаниями, но и крепкими мускулами, а соединяя теорию с практикой, достигал таких результатов, которые были бы немыслимы при других условиях. Смитученый разрабатывал проекты, а Смит-практик приводил их в исполнение. Суровая школа жизни закалила его характер и научила не терять самообладания. Даже в самые критические минуты он смело смотрел в глаза опасности, уверенный, что знания и опыт всегда помогут ему выйти из любого затруднения, лишь бы только у него хватило настойчивости и силы воли.

В дополнение к перечисленным качествам Сайрес Смит был олицетворением храбрости. Он участвовал почти во всех сражениях этой междоусобной войны. Начав службу в рядах волонтеров от штата Иллинойс, Смит под командованием генерала Гранта участвовал в осаде Коринфа, в сражениях при Падуке, Бельмонте, Порт-Гибсоне, Питтсбург-Лэндинге, Уилдернессе, на Блэк-ривер, Чаттануге и на Потомаке. Это был солдат, достойный своего генерала, который с гордостью говорил: «Я никогда не считаю убитых!» Сотни раз за это время Сайрес Смит мог оказаться в числе тех, кого не хотел пересчитывать грозный Грант, но судьба хранила его до той минуты, когда он был ранен и взят в плен на поле битвы под Ричмондом.

В тот же день и час вместе с Сайресом Смитом попал в плен к южанам еще один северянин. Это был не кто иной, как Гедеон Спилет – знаменитый корреспондент не менее знаменитой газеты «Нью-Йорк Геральд»⁵, который, сопровождая северную армию, передавал сообщения о ходе военных действий. Он принадлежал к числу тех замечательных английских или американских журналистов, которые ни перед чем не отступают и готовы рисковать даже собственной жизнью, чтобы получить точные сведения и сообщить их своей газете в кратчайший срок.

За время своей литературной деятельности Гедеон Спилет исколесил весь свет. Для него не было ничего невозможного, когда дело касалось его профессии, когда он знал, что может сообщить своей газете что-нибудь интересное. Одновременно солдат и художник, Спилет презирал опасность и ради удовлетворения своего профессионального любопытства готов был на все: он под градом пуль писал свои заметки и, не обращая внимания на свист ядер, опытной рукой чертил карандашом планы местности или делал зарисовки каких-нибудь характерных сцен.

Как и Сайрес Смит, Спилет участвовал почти во всех сражениях и неизменно шел в первых рядах, с револьвером в одной руке и блокнотом в другой. Но он не перегружал телеграфные провода бесконечными депешами, как это часто делают корреспонденты, желающие наполнить газетные столбцы своими сообщениями. Каждая его заметка, краткая, ясная и конкретная, заслуживала самого серьезного внимания, освещала какое-нибудь важное событие и высоко ценилась редакцией. При этом ему не было чуждо и чувство юмора. Так, во время боя на Блэк-ривер, желая сохранить свое место у телеграфного окошка для того, чтобы первым сообщить своей газете о результате битвы, Гедеон Спилет в течение двух часов диктовал телеграфисту главы из Библии. Это стоило «Нью-Йорк-Геральд» две тысячи долларов, но зато газета первой опубликовала известие об этом сражении.

Гедеон Спилет был человеком высокого роста, лет около сорока. Белокурые с рыжеватым отливом бакенбарды обрамляли его лицо, на котором выделялись спокойные, живые и очень зоркие глаза – это были глаза человека, привыкшего одним взглядом замечать до мельчайших подробностей все, что оказывалось в поле его зрения. Крепкое здоровье позволяло ему легко переносить всевозможные лишения, неизбежные при том образе жизни, который он вел.

Уже десять лет Гедеон Спилет работал постоянным корреспондентом «Нью-Йорк Геральд», посылая в редакцию не только свои статьи и сообщения, но и рисунки, потому что так же хорошо владел карандашом, как и пером. Перед тем как его взяли в плен, он как раз иллюстрировал одну из батальных сцен, а последними словами в его блокноте были: «Один из южан целится в меня и…» И Гедеон Спилет остался невредим, потому что и тут обычное счастье ему не из-менило: он не получил даже царапины, потому что стрелок промахнулся.

Сайрес Смит и Гедеон Спилет знали друг о друге только понаслышке в то время, когда в качестве пленников попали в Ричмонд. Инженер довольно быстро поправлялся от своей раны и во время выздоровления познакомился с журналистом. Новые знакомые очень понравились друг другу, вскоре эта симпатия превратилась в дружбу, чему немало способствовало их обоюдное желание при первом же удобном случае убежать из города, чтобы присоединиться к армии генерала Гранта. Однако случай этот все не представлялся. Пленники, правда, не были лишены некоторой свободы и могли разгуливать по всему городу, но Ричмонд так хорошо охранялся, что побег следовало рассматривать как нечто невозможное.

Спустя некоторое время в Ричмонд к Сайресу Смиту пробрался его слуга, преданный ему всей душой. Этот храбрый человек был негром, родившимся в поместье родителей инженера, его мать и отец были рабами, однако Сайрес Смит уже давно дал ему вольную, так как по своим убеждениям принадлежал к противникам рабства. Освобожденный невольник, впрочем, не воспользовался предоставленными ему правами и остался у своего хозяина, которого любил больше всех на свете. Это был мужчина лет тридцати, сильный, ловкий, умный, кроткий, подчас наивный, постоянно улыбающийся, услужливый и добрый. Его звали Навуходоносор, но длинное библейское имя было заменено более удобным для произношения и коротким: Наб.

Когда Наб узнал, что его хозяин ранен и взят в плен, то, недолго думая, ушел из Массачусетса, пробрался к Ричмонду и, пустив в дело всю свою хитрость и ловкость, рискуя собственной жизнью, в конце концов все-таки сумел проникнуть в осажденный город. Как же был удивлен и в то же время обрадован Сайрес Смит при виде своего слуги и каким восторгом светились при этом глаза преданного Наба – этого нельзя и выразить словами.

Но если Набу удалось пробраться в Ричмонд, то выбраться из него было гораздо труднее или, вернее, невозможно, потому что южане следили за каждым шагом пленников. Нужно было подождать стечения каких-нибудь особенно благоприятных обстоятельств, чтобы решиться на побег с некоторыми шансами на успех, но случай такой все не представлялся, да и едва ли можно было рассчитывать, что он когда-нибудь представится.

Между тем Грант продолжал все так же энергично вести свои наступательные действия, но южане защищались очень упорно. Победа под Питтсбургом обошлась ему очень дорого, а Ричмонд, несмотря на то, что к осаждавшей его армии Гранта присоединился еще и генерал Батлер со своими войсками, все еще не сдавался, и ничто пока не давало надежды на близкое освобождение пленников.

Гедеона Спилета бездеятельное и скучное пребывание в плену не только лишало возможности следить за ходом всех перипетий войны, но и не доставляло интересных материалов для его блокнота, и он хотел любой ценой выбраться из Ричмонда и даже несколько раз пытался бежать, однако каждый раз его останавливали непреодолимые препятствия.

Между тем осада Ричмонда продолжалась, и если пленникам не терпелось убежать из Ричмонда, чтобы присоединиться к армии Гранта, точно так же желали выйти из города и многие из осажденных, чтобы стать в ряды армии южан. Больше всех мечтал об этом Джонатан Форстер, ярый сторонник отделения южных штатов. Дело в том, что не только пленникам нельзя было выбраться из Ричмонда, в том же положении находились и все горожане, и даже весь гарнизон осажденного города, как железным кольцом обложенного неприятелем, то есть войсками северян. Губернатор Ричмонда давно уже не получал никаких известий об армии генерала Ли, а между тем было крайне необходимо дать знать о печальном положении города и потребовать скорейшей присылки подкреплений. В это время Джонатану Форстеру пришла в голову мысль перелететь на аэростате за линию осады и таким образом добраться до лагеря южан.

Губернатор, конечно, охотно дал свое согласие на осуществление смелого проекта. В течение нескольких дней приготовили аэростат и предоставили его в распоряжение Джонатана Форстера, с которым выразили желание отправиться в воздушное путешествие еще пятеро южан. Они запаслись оружием на случай, если им придется защищаться, спустившись на землю, а также деньгами и провиантом, если их воздушное путешествие сверх ожидания затянется надолго.

Отправление шара было назначено в ночь на 18 марта, и воздухоплаватели рассчитывали, что небольшой северо-западный ветер поможет им через несколько часов добраться до штаба генерала Ли.

Но ожидавшийся на 18 марта попутный северо-западный ветер оказался совсем не простым ветром, как это предполагали накануне. Еще с самого утра появились все признаки начинающейся бури, а через несколько часов ураган был уже так силен, что Форстеру пришлось отложить на некоторое время свое путешествие, потому что разбушевавшаяся стихия грозила гибелью как воздушному шару, так и аэронавтам.

Аэростат, наполненный газом и надежно привязанный, находился на главной площади Ричмонда и был готов отправиться в путь, как только стихнет ветер. В городе все, конечно, очень интересовались отправлением воздушного шара и с нетерпением ждали, когда прекратится буря.

18 и 19 марта не принесли никаких изменений к лучшему в состоянии погоды, напротив, буря как будто бы даже еще усилилась, и большого труда стоило удерживать на привязи воздушный шар, который каждую минуту мог сорваться и улететь в пространство.

Прошла еще ночь. Утром 20 марта ураган продолжал свирепствовать. Об отправлении шара нечего было и думать.

Этот день, однако, ознаменовался чрезвычайно важным событием. Какой-то совершенно незнакомый Сайресу Смиту человек остановил его на улице. Это был моряк по имени Пенкроф, лет тридцати пяти – сорока, крепко сложенный, загорелый, с живыми, часто мигающими глазами на очень симпатичном и добром лице. Уроженец северных штатов, Пенкроф побывал во всех морях Старого и Нового Света и за время своих странствий испытал все, что только может вынести существо на двух ногах и без перьев. Следует добавить, что это был человек в высшей степени смелый и энергичный, ради достижения своей цели готовый на любой риск. В начале года Пенкроф по делам приехал в Ричмонд из Нью-Джерси вместе с пятнадцатилетним юношей, сыном его бывшего капитана, Гербертом Брауном, сиротой, которого он любил, как родного сына. Пенкрофу не удалось выехать из города до начала осады, и, таким образом, он тоже оказался в блокаде, к своему большому неудовольствию, и с этого самого момента задумал бежать из Ричмонда любым способом. Он тоже слышал о знаменитом инженере Сайресе Смите и знал, как тяготится каждой минутой, проведенной в плену, этот решительный человек. Вот почему Пенкроф решил в этот день поговорить с инженером о том, что так интересовало их обоих.

– Мистер Смит, вам очень надоел Ричмонд?

Инженер пристально посмотрел на человека, задавшего ему этот странный вопрос. Тот, не смущаясь, продолжал, по-низив голос:

– Мистер Смит, вы хотите бежать?

– Когда? – быстро спросил инженер.

Вероятно, такой вопрос вырвался у него невольно, потому что он еще не успел хорошо рассмотреть незнакомца, предлагавшего ему бежать. Но, всмотревшись проницательным взглядом в честное лицо собеседника, Сайрес Смит уже не сомневался, что видит перед собой не шпиона, а человека, которому можно довериться.

– Кто вы такой? – отрывисто спросил он.

Пенкроф отрекомендовался.

– Хорошо! – ответил Сайрес Смит. – А каким способом вы предлагаете мне бежать?

– А очень просто. При помощи вон того лентяя-шара, который болтается там без толку и как будто только нас с вами и дожидается!..

Моряку не нужно было пояснять свою идею. Инженер все понял с первого слова и, схватив Пенкрофа за руку, повел его к себе. Там Пенкроф подробно изложил свой план, в сущности, оказавшийся очень простым. В случае неудачи они рисковали только своей жизнью. Ураган свирепствовал, это правда, но такой ловкий и смелый инженер, как Сайрес Смит, сумеет, наверное, справиться с аэростатом. Если бы Пенкроф умел управлять воздушным шаром, он, не задумываясь, отправился бы на нем и не один, а с Гербертом, конечно. Он и не такое видел на своем веку, и неужели ему надо бояться урагана?

Сайрес Смит слушал моряка не перебивая, но глаза его лихорадочно блестели. Удобный случай, которого он так долго ждал, наконец представился, а Сайрес Смит был не такой человек, чтобы им не воспользоваться. Проект Пенкрофа, правда, очень опасен, но в том, что он предлагает, нет ничего невозможного. Ночью, несмотря на бдительность охраны, им, вероятно, удастся незаметно пробраться к аэростату, забраться в корзину и перерезать канаты… Конечно, они рискуют быть убитыми, но, с другой стороны, им может и посчастливиться, и если бы не эта буря… Но если бы не эта буря, аэростат давно бы улетел, и так давно ожидаемая возможность не представилась бы.

– Я не один!.. – сказал Сайрес Смит.

– Сколько же человек хотите вы взять с собой? – спросил Пенкроф.

– Двоих: моего друга Гедеона Спилета и слугу Наба.

– Значит, вас трое, – сказал Пенкроф, – а с Гербертом и со мной будет пятеро… Ну, а так как на шаре должны были подняться шестеро…

– Довольно. Мы летим! – воскликнул Сайрес Смит.

Под словом «мы» следовало подразумевать и журналиста, но Гедеон Спилет был не из тех людей, которые из-за возможной опасности отказываются от своих намерений, и, когда ему рассказали о плане Пенкрофа, он одобрил его безоговорочно. При этом он только выразил удивление, как такая простая мысль до сих пор не пришла в голову ему самому. Что касается Наба, то его и спрашивать было незачем: он торжественно объявил, что готов следовать за своим господином куда угодно и на чем угодно.

– Итак, сегодня вечером, – сказал Пенкроф, – мы все впятером будем разгуливать вокруг шара в качестве любопытных!..

– Сегодня вечером, в десять часов, – ответил Сайрес Смит. – Только бы буря не утихла до тех пор!..

Пенкроф простился с инженером и отправился домой, где оставался молодой Герберт Браун. Смелый мальчик, конечно, знал о намерениях моряка и не без некоторой тревоги ожидал результатов его переговоров с инженером. Да, эти пять человек, собиравшиеся подняться на аэростате в такую страшную бурю, и в самом деле были людьми, не знающими страха…

Желание пленников исполнилось, ураган не прекращался, и Джонатан Форстер со своими компаньонами не мог даже подумать подняться в воздух в тростниковой корзине под воздушным шаром. Погода в этот день была ужасной. Сайрес Смит боялся только, чтобы аэростат, привязанный канатами и метавшийся из стороны в сторону, то поднимаясь кверху, то пригибаясь к земле, не разорвался на тысячу кусков. Несколько часов бродил он по почти пустой площади, наблюдая за шаром. Пенкроф, засунув руки в карманы и часто зевая, как человек, который не знает, как убить время, разгуливал по противоположной стороне площади и также внимательно следил за шаром, боясь, что он лопнет или сорвется с привязи и исчезнет в облаках.

Наконец наступил вечер, а следом за ним и ночь, темная и сырая. Густые клубы тумана, окутывающие весь Ричмонд, словно облака, висели над самой землей. Шел дождь со снегом, и было довольно холодно. Казалось, буря вынудила осаждающих и осажденных заключить перемирие, и пушки решили умолкнуть, внимая завываниям урагана. На улицах не было ни души. И в самом деле, едва ли была необходимость в такую ужасную погоду охранять площадь, посередине которой отчаянно бился шар.

Все благоприятствовало бегству пленников, но каким будет путешествие в такую бурю?!

– Вот так погодка! – ворчал Пенкроф, покрепче нахлобучивая шляпу, которую срывало ветром. – Но это ничего не значит, мы справимся…

В половине десятого Сайрес Смит и его спутники с разных сторон пробирались на площадь, погруженную в глубокую темноту, так как газовые фонари задуло сильным ветром. С трудом можно было рассмотреть огромный аэростат, который ветром совсем пригнуло к земле. Кроме тяжелых мешков с балластом, привязанных веревками к сетке, корзина удерживалась еще толстым канатом, прикрепленным к железному кольцу на тротуаре.

Пятеро пленников подошли к шару. Их никто не заметил, впрочем, было так темно, что они и сами едва видели друг друга.

Не говоря ни слова, Сайрес Смит, Гедеон Спилет, Наб и Герберт заняли места в корзине, а Пенкроф по приказанию инженера начал поочередно отвязывать мешки с балластом. Он быстро закончил свою работу и присоединился к своим товарищам. Теперь аэростат держался всего на одном канате, и Сайресу Смиту оставалось только отдать приказ к отлету.

Вдруг какая-то собака одним прыжком вскочила в корзину. Это был Топ, любимец инженера, сорвавшись с цепи, он прибежал по следам своего хозяина. Сайрес Смит, нарочно оставивший собаку дома, чтобы не перегружать шар, хотел выбросить бедное животное за борт.

– Ба! Одним больше! – проговорил Пенкроф, выбрасывая из корзины два мешка с песком.

Вслед за этим моряк отвязал канат, и аэростат рванулся вверх, зацепив корзиной и разрушив две трубы.

В это время ураган достиг, казалось, максимума своей ярости. В течение всей ночи инженер даже и не думал о том, чтобы открыть клапан и спуститься, а когда наконец рассвело, земля была уже закрыта туманом. И лишь спустя почти пять суток, когда ураган начал понемногу утихать и небо прояснилось, они увидели безбрежное море под аэростатом, который ветер увлекал за собой с ужасающей скоростью.

Но из пяти человек, отправившихся на аэростате вечером 20 марта, всего четверо были выброшены 24 марта на пустынное побережье более чем в шести тысячах миль от Ричмонда⁶.

Пятый аэронавт, который исчез так неожиданно и на по-мощь к которому спешили четверо его товарищей, оставшиеся в живых, был не кто иной, как знаменитый инженер Сайрес Смит.

Глава третья

Пять часов вечера. – Отчаяние Наба. – Поиски на севере. – Островок. – Тревожная ночь. – Утренний туман. – Наб плывет. – Земля. – Вброд через пролив.

Вероятно, сетка разорвалась как раз в том месте, где за нее держался инженер, и поэтому он упал в море. Его собака тоже исчезла. Верный Топ в ту же минуту бросился на по-мощь к своему хозяину.

– Вперед! – крикнул журналист.

И все четверо – Спилет, Герберт, Пенкроф и Наб, – несмотря на страшную усталость и полное истощение сил, отправились на поиски.

Бедный Наб плакал, как ребенок, при мысли, что он потерял самого дорогого человека на свете.

С момента исчезновения Сайреса Смита до высадки путешественников на землю, не прошло и двух минут. Это давало надежду, что они успеют вовремя прийти ему на помощь.

– Ищите, ищите! – кричал Наб.

– Да, Наб, будем искать, – ответил Гедеон Спилет, – и мы его найдем!

– Живым?

– Живым!

– А он умеет плавать? – спросил Пенкроф.

– Да, – ответил Наб. – И кроме того, с ним Топ!..

Моряк, слыша рев бушующего океана, только покачал головой.

Инженер исчез у северной стороны берега, приблизительно в полумиле от того места, где высадились на землю его спутники. Если ему удалось достичь ближайшей суши, то искать его следовало не дальше полумили от места высадки.

Было около шести часов. Поднялся туман, и ночь от этого казалась еще темнее. Аэронавты направились к северу вдоль западного берега этой неизвестной им земли, на которую их забросила судьба. Они шли по песку, усеянному мелкими камнями и изрытому ямками, из которых при приближении людей выскакивали большие неуклюжие птицы, с громкими криками разлетавшиеся в стороны от опасного соседства. Ближе к берегу ютились гнезда других, более проворных птиц, которые вспархивали стайками и с пронзительными криками носились взад и вперед над головами людей. Пенкроф сказал, что это поморники и чайки, которые любят устраивать гнезда как можно ближе к воде.

Время от времени Спилет и его спутники останавливались и кричали, надеясь, что услышат ответ на свои призывные крики. Они рассчитывали, что если инженер недалеко и не в состоянии отозваться, то за него должен ответить громким лаем Топ, который наверняка находится рядом со своим хозяином. Но ни крика, ни лая в ответ, слышались только пронзительные крики встревоженных птиц, шум волн и неумолчный рокот прибоя. И они снова шли вперед, тщательно осматривая побережье.

Минут через двадцать им вдруг пришлось остановиться – перед ними бушевал океан. Они очутились на конце острого мыса, о который яростно разбивались огромные волны.

– Это мыс, – сказал Пенкроф. – Нам придется вернуться назад, держась правой стороны, и таким образом мы снова выберемся на материк.

– А вдруг он там! – возразил Наб, показывая рукой на океан, белеющий во мраке гребешками волн.

– Ну, так давайте кричать!

И все четверо в один голос принялись громко кричать, но на крики никто не отозвался. Они немного помолчали и затем закричали снова. Опять никакого ответа.

Они решили вернуться и пошли по правой стороне мыса по такой же песчаной почве, усеянной камнями. Пенкроф, впрочем, заметил, что берег становится круче, и на этом основании решил, что они идут к высокому косогору, который, по его словам, смутно обрисовывался в темноте. Птиц на этой части берега было гораздо меньше. Море тоже, казалось, здесь волновалось гораздо меньше, не так бурлило, и даже высота волн была значительно ниже. Шум прибоя был чуть слышен. Вероятно, эта сторона мыса образовывала по-лукруглую бухту, которую выдававшийся в море мыс защищал от ярости волн.

Но следовать в этом направлении означало идти к югу, то есть в сторону, противоположную той части берега, к которой мог приплыть Сайрес Смит. Пройдя приблизительно еще полторы мили, путники заметили, что берег все еще уклоняется влево, поэтому они и не могут повернуть к северу. Но рано или поздно, а все-таки они дойдут до того места, где этот мыс связывается с материком, и четверо потерпевших крушение, несмотря на сильную усталость, все еще храбро шли вперед в надежде, что длинная полоска земли наконец повернет на север.

Каково же было их разочарование, когда, пройдя еще около двух миль, они оказались на довольно высокой скале и снова увидели впереди море.

– Мы на островке, – заявил Пенкроф, – и уже успели обойти его кругом!

Замечание моряка было верно. Воздухоплаватели были выброшены не на континент и даже не на остров, а на маленький островок длиной не больше двух миль и очень незначительный шириной.

Теперь осталось только решить, является ли этот пустынный островок частью какого-нибудь архипелага или же уединенно лежит посреди океана. Ответ на этот вопрос представлялся довольно затруднительным – с воздушного шара аэронавты видели только полосу земли, окутанную туманом, но тогда им было ни к чему ее рассматривать. Впрочем, Пенкроф уверял всех, что своими зоркими глазами старого морского волка, привыкшими к темноте, он видит на западе очертания какой-то большой массы, очень похожей на высокий берег. К несчастью, было так темно, что не только никто из спутников Пенкрофа, но даже и он сам не мог подтвердить справедливость этого утверждения. Впрочем, если там на самом деле есть земля, они все равно не могут сейчас перебраться на нее. Но это ничего не значит: переночевать можно и здесь, их огорчает не это, а необходимость отложить до утра поиски инженера, о судьбе которого им до сих пор ничего не известно.

– Молчание Сайреса Смита ничего не доказывает, – сказал журналист. – Может быть, он сильно ушибся и лежит где-нибудь на берегу без сознания, поэтому и не в состоянии отозваться на наши крики… Не надо только терять надежду!..

И Гидеон Спилет предложил товарищам развести костер на каком-нибудь высоком месте, который мог бы послужить инженеру сигналом. Но это не удалось сделать, потому что на всем островке не оказалось ни одного деревца, ни одного кустика… Только песок и камни… больше ничего.

Нечего, конечно, и говорить, как были огорчены Наб и все остальные неожиданным исчезновением инженера, потому что каждый из них успел по достоинству оценить того, кого они лишились при таких ужасных обстоятельствах, и привязаться к нему. Но – увы! – несмотря на все их желание, они ничем не могли помочь ему в эту минуту. Приходилось ждать рассвета. Если Сайресу Смиту удалось спастись, он, наверное, нашел убежище где-нибудь на берегу, а если нет… Неужели он погиб?!

Ночь была печальной, очень холодной и длинной, бесконечно длинной… Измученные, продрогшие, голодные, они жестоко страдали, но как будто ничего не чувствовали и совсем не думали об отдыхе. Забывая о себе, они думали только о пропавшем инженере и надеялись или, по крайней мере, хотели надеяться, что он еще жив, что они его еще увидят… Всю ночь ходили они вперед и назад по бесплодному островку, постоянно возвращаясь к его северной оконечности, которая была все-таки ближе к тому месту, где произошла печальная катастрофа. Они кричали, прислушивались, опять кричали… Голоса их были слышны на довольно значительном расстоянии, потому что в это время в воздухе наступало относительное спокойствие, и шум моря постепенно утихал к рассвету.

На один из криков Наба им как будто бы ответило эхо. Герберт обратил на это внимание Пенкрофа, сказав:

– Это доказывает, что на западе, недалеко от нас, есть земля.

Моряк молча кивнул головой в знак согласия. Он очень доверял своим глазам, и если он, хотя и очень смутно, видел землю, значит, она действительно была там, где он ее видел.

Но это отдаленное эхо было единственным ответом на все крики Наба, больше они не слышали ничего, кроме неумолкающего рокота моря.

Между тем небо постепенно очищалось. К полуночи кое-где показались звезды, и, если бы инженер был вместе с ними, он наверняка заметил бы, что эти звезды не те, что светят в северном полушарии. На небосклоне не было видно Полярной звезды, а вместо нее ярко сиял Южный крест. Остальные созвездия тоже резко отличались от созвездий Северного полушария.

Наконец наступило утро 25 марта. Около пяти часов на небе появились светлые полосы. Но горизонт все еще оставался темным, потому что с первыми проблесками рассвета с океана поднялся густой туман, который сгущался все сильнее, непроницаемой пеленой окутывая островок. Это было большим несчастьем. Из-за тумана они ничего не могли различить на расстоянии двадцати шагов. Наб и Гедеон Спилет не сводили глаз с океана, но, конечно, ничего не видели. Так же неудачно Герберт и Пенкроф искали землю на западе, но тоже ничего не замечали из-за тумана.

– Все равно, – сказал наконец Пенкроф, – если я и не вижу землю, я ее чувствую… Она там… Там… Это так же верно, как и то, что мы уже не в Ричмонде!

Вскоре туман начал рассеиваться. Это была обыкновенная утренняя дымка, точный признак хорошей погоды. Яркое солнце согревало верхние слои воздуха, и его тепло проникало к поверхности островка. К половине седьмого утра, через три четверти часа после восхода солнца, туман стал прозрачнее. Вскоре показался весь островок, словно сбросивший с себя облако, постепенно очищалось по кругу и море, безбрежное к востоку и ограниченное на западе высоким и обрывистым берегом.

Да! Там земля. Там спасение, по крайней мере, хотя бы на некоторое время. Островок отделялся от берега небольшим проливом в полмили шириной, с быстрым и шумным течением.

Вдруг один из находившихся на островке людей, не говоря ни слова своим товарищам и следуя только влечению своего преданного сердца, бросился в воду и поплыл к противоположному берегу. Это был Наб. Ему не терпелось попасть на тот берег, чтобы пройти по нему к северу. Никто не мог бы его удержать. Пенкроф, впрочем, звал его назад, но негр даже не обернулся. Спилет хотел последовать за ним, но Пенкроф вовремя успел остановить его:

– Вы тоже хотите переплыть пролив?

– Да, – ответил Гедеон Спилет.

– Подождите немного, послушайте меня, – сказал ему Пенкроф. – Наба и одного будет достаточно, чтобы помочь своему хозяину. Если мы пустимся за ним через пролив, нас унесет течением в открытый океан… Разве вы не видите, как быстро несется вода?.. Если я не ошибаюсь, это начинается отлив… Вода заметно убывает. Потерпите немного, и, когда отлив кончится, мы, вероятно, найдем брод…

– Вы правы, – ответил журналист. – Будем держаться вместе, насколько возможно…

Тем временем Наб боролся с течением, пересекая пролив наискось. Видно было, как его черные плечи показывались над водой при каждом взмахе рук. Сильное течение относило его в сторону, несмотря на это, он все-таки приближался к берегу. Ему потребовалось, впрочем, больше получаса, что-бы проплыть полмили, и он подплыл к берегу намного ниже того места, против которого бросился в воду.

Наб вышел на берег у подножия высокой гранитной стены, энергично отряхнулся, потом он быстро побежал и исчез за выступом скалы, которая выдавалась в море почти против северной оконечности островка.

Спутники Наба с тревогой наблюдали за смелым негром. Когда он скрылся из виду, они перевели глаза на землю, где рассчитывали найти убежище и, главное, пищу более питательную, чем раковины, которыми был усеян песок. Впрочем, за неимением лучшего они безропотно довольствовались и этими раковинами.

Противоположный берег образовывал обширную бухту, оканчивающуюся на юге очень острым выступом, лишенным всякой растительности и казавшимся очень пустынным. К северу, наоборот, бухта расширялась полукругом, тянувшимся с юго-запада на северо-восток и оканчивавшимся продолговатым мысом. Расстояние между этими двумя крайними точками, на которые опиралась дуга бухты, составляло приблизительно восемь миль. В полумиле от противоположного берега островок, на котором они находились, тянулся узкой полосой и казался увеличенным остовом громадного китообразного. В самом широком месте он имел не больше четверти мили.

С островка виднелась только небольшая часть этой неизвестной земли. На первом плане песчаное побережье было покрыто небольшими темными скалами, которые в это время постепенно обнажались вследствие начавшегося отлива. Дальше, на втором плане, выделялось нечто вроде гранитного вала высотой не меньше трехсот футов, заостренного кверху и увенчанного гребнем причудливой формы. Этот вал тянулся на расстояние около трех миль, с правой стороны он неожиданно обрывался, оканчиваясь отвесной стеной, которая казалась отесанной руками человека. Слева, над мысом, эта стена разветвлялась на множество отрогов призматической формы, которые шли, постепенно понижаясь и соединяясь продолговатой грядой с утесами южной оконечности бухты.

На верхнем плато не было ни одного деревца. Это было обнаженное плоскогорье, вроде вершины Столовой горы, возвышающейся над Капштадтом на мысе Доброй Надежды, но только гораздо меньших размеров. По крайней мере, так казалось с островка. Но зато кругом не было недостатка в зелени. Без труда можно было различить очертания высоких деревьев, сливавшихся в необозримые леса, которые тянулись до самого горизонта.

Наконец на самом заднем плане, выше плато, в северо-западном направлении, на расстоянии не меньше семи миль сияла белая вершина, освещенная солнечными лучами. Это была снеговая шапка, украшавшая далекую гору.

Глядя с островка, нельзя было определить, что это за земля: часть материка или большой остров. Но геолог по одному только виду этих беспорядочно нагроможденных скал, не задумываясь, сказал бы, что эта земля вулканического происхождения и все эти скалы – продукт работы подземных сил.

Гедеон Спилет, Пенкроф и Герберт внимательно рассматривали землю, где им, возможно, придется жить долгие годы и, может быть, даже умереть, если это остров, лежащий в стороне от морских дорог.

– Ну, – спросил Герберт, – что ты об этом думаешь, Пенкроф?

– Ну, – в тон ему отвечал моряк, – здесь есть и плохое и хорошее, как это, впрочем, всегда бывает. Поживем – увидим. Однако отлив становится все заметнее. Через три часа можно будет попробовать перебраться на ту сторону, и, конечно, прежде всего мы примемся за поиски мистера Смита.

Пенкроф не ошибся в своих предположениях. Через три часа наступил полный отлив, и частично обнажилось песчаное дно пролива. Между островком и берегом оставался лишь узкий ручей, через который они, конечно, легко переправятся.

И в самом деле часов около десяти Гедеон Спилет и двое его товарищей сняли с себя одежду, связали ее в узлы и, по-ложив их на головы, пошли через ручей, глубина которого не превышала пяти футов. Герберт, для которого и это было много, плавал, как рыба, и за него бояться было нечего. За несколько минут все трое перебрались на противоположный берег. Жаркое солнце быстро их обсушило, они оделись и стали совещаться, кому и куда идти на поиски исчезнувшего инженера, о котором до сих пор они не имели никаких из-вестий.

Глава четвертая

Литодомы. – Устье реки. – Гроты. – Поиски продолжаются. – Лес. – Заготовка топлива. – Ожидание отлива. – Сплав леса. – Возвращение на берег.

Прежде всего Спилет захотел один пойти на разведку, договорился с Пенкрофом, что тот будет на этом же месте дожидаться его возвращения, и, не теряя ни минуты, быстро пошел по берегу в том направлении, в котором несколько часов тому назад бежал Наб. Вскоре он исчез за скалами.

Герберт тоже хотел идти вместе с ним, но Пенкроф его удержал.

– Останься, мальчик, – сказал он, – нам надо устроить лагерь и, кроме того, поискать какую-нибудь более вкусную и питательную еду, чем эти жалкие ракушки. Наши друзья вернутся голодными, и мы должны добыть им что-нибудь, чем они могли бы подкрепиться… Каждому свое дело.

– Я согласен, Пенкроф, – ответил Герберт.

– Отлично! – продолжал моряк. – У нас дело пойдет на лад. Будем действовать систематически. Мы устали, замерзли и чертовски проголодались. Поэтому нам нужно отыскать пристанище, развести огонь и добыть пищу. В лесу есть дрова, в гнездах есть яйца, остается найти дом.

– Хорошо, – сказал Герберт. – Я поищу пещеру в этих утесах. В конце концов, я, наверное, найду какую-нибудь нишу, в которой нам можно будет укрыться!

– Отлично, – опять проговорил Пенкроф. – Идем, мой мальчик.

И они двинулись вдоль огромной каменной стены по песчаному берегу, значительно обнажившемуся после отлива. Но вместо того чтобы идти к северу, они направились к югу. Пенкроф заметил, что в нескольких сотнях шагов ниже того места, где они высадились, берег образует узкую расщелину, которая, по его мнению, должна была служить устьем реки или ручья. С одной стороны, важно было поселиться поблизости от воды, пригодной для питья, а с другой, он предполагал, что течение могло занести Сайреса Смита в эту сторону.

Стена достигала трехсот футов высоты, но ни вверху, ни внизу у подножья стены не видно было ни малейшей расщелины, которая могла бы послужить временным приютом для потерпевших крушение. Это была отвесная стена из твердого гранита, которую не победила еще всесокрушающая сила волн прилива. Над вершиной ее парило множество водяных птиц, в основном перепончатопалых, с длинным, но узким и острым клювом. Эти крикливые птицы, по-видимому, совсем не были испуганы появлением людей, которые, без сомнения, впервые проникли в их владения. Рассматривая птиц, Пенкроф узнал в них старых знакомых – поморников, которых часто называют «морскими разбойниками», и маленьких прожорливых чаек, гнездящихся в углублениях гранита.

Выстрел из ружья, направленный в середину этой стаи птиц, уложил бы, наверное, целую дюжину сразу, но, для того чтобы выстрелить из ружья, нужно иметь ружье, а ни у Пенкрофа, ни у Герберта его не было. Впрочем, они не особенно огорчались, так как поморники и чайки совершенно не съедобны, и даже их яйца имеют отвратительный вкус.

Герберт отошел немного дальше влево и там заметил несколько утесов, покрытых водорослями, которые еще несколько часов тому назад были покрыты водой. Здесь на скалах среди скользких водорослей виднелись тысячи двухстворчатых раковин, которыми не могли пренебрегать голодные люди. Герберт позвал Пенкрофа, и тот сейчас же подбежал к нему.

– Э! Да это устрицы! – воскликнул моряк. – Вот чем мы заменим птичьи яйца!

– Это не устрицы, – возразил Герберт, внимательно осматривая моллюсков, прилепившихся к скалам, – это литодомы.

– А их едят? – спросил Пенкроф.

– Еще как!

– Ну, тогда будем есть литодомы.

Пенкроф мог поверить Герберту на слово. Юноша был очень силен в естественной истории и, кроме того, с подлинной страстью любил эту науку. Его отец всегда поощрял наклонности мальчика и дал ему возможность прослушать лекции лучших профессоров в Бостоне, которые очень хорошо отзывались об умном и трудолюбивом юноше. Довольно обширные знания Герберта как в зоологии, так и в ботанике впоследствии не раз пригодились ему и его товарищам.

Раковины литодомов имели продолговатую форму и целыми гроздьями прилеплялись к скалам. Они принадлежат к породе сверлящих моллюсков, пробуравливающих отверстия в самых твердых горных породах. Раковины литодом закруглены с обоих концов, что отличает их от раковин других съедобных улиток.

Пенкроф и Герберт основательно закусили литодомами, раковины которых раскрылись под действием солнечного тепла. Они ели их живыми, как едят устрицы. Моллюски имели горьковатый привкус, как будто были сильно посыпаны перцем, поэтому ни Пенкроф, ни Герберт не пожалели о том, что у них нет перца или каких-нибудь других острых приправ. Литодомы утолили только голод, но не жажду, которая еще больше усилилась благодаря пряному вкусу моллюсков. Надо было как можно скорее найти пресную воду, которой не может не быть в этой причудливой местности. Однако сначала Пенкроф и Герберт запаслись литодомами, наполнив ими свои карманы, кроме того, каждый завязал еще по хорошей порции моллюсков в свой носовой платок. После этого они пошли к подножью горы.

Сделав не больше двухсот шагов, они добрались до того ущелья, где, по мнению Пенкрофа, должна была протекать хотя бы маленькая, но многоводная речка, и он не ошибся. В этом месте стена точно раздвигалась надвое, давая место небольшой расщелине, углубление которой образовывало довольно острый угол. Ширина реки, бежавшей к морю по этому ущелью, была около ста футов, отвесные гранитные берега поднимались с обеих сторон не больше чем на двадцать футов и шли, понижаясь, внутрь материка. Дальше поток резко сворачивал в сторону и исчезал в лесу на расстоянии полумили.

– Здесь вода, там в лесу топливо! – сказал Пенкроф. – Ну, Герберт, теперь нам не хватает только дома!

Вода в речке была чиста и прозрачна. Пенкроф попробовал воду и убедился в том, что во время отлива, когда море отходит от берегов, вода в устье реки совершенно пресная.

Утолив жажду, Герберт снова принялся разыскивать какую-нибудь впадину, которая могла послужить хотя бы временным убежищем, но поиски его не увенчались успехом, – отвесные стены не имели ни одного углубления. Но зато у самого устья реки, немного выше линии прилива, груда обвалившихся скальных обломков образовала огромное отверстие, очень похожее на систему гротов.

Пенкроф и Герберт углубились довольно далеко между скал по усыпанным песком узким проходам, куда свет свободно проникал в отверстия между неплотно прилегавшими гранитными обломками, некоторые из них держались на весу только каким-то чудом. Вместе со светом туда врывался и ветер – настоящий сквозняк, приносивший снаружи резкий холод. Несмотря на такие неудобства, Пенкроф решил, что если заделать кое-какие отверстия смесью камней с песком, то можно будет приспособить эти гроты для жилья. Геометрический план гротов имел вид типографского знака &, который означает сокращенное et caetera⁷. Если отделить верхний завиток этого знака, через который, собственно, и врывался юго-западный ветер, удастся, вероятно, воспользоваться остальной частью помещения.

– Это как раз то, что нам нужно, – сказал Пенкроф, – и если мы когда-нибудь снова увидим мистера Смита, он сумеет извлечь пользу из этого лабиринта.

– Мы обязательно увидим его, Пенкроф, – вскричал Герберт. – Нам нужно только устроить здесь к его возвращению удобное жилище. Оно будет довольно сносным, если нам удастся сложить очаг в левом проходе, оставив небольшое отверстие для выхода дыма.

– Конечно, удастся, мой мальчик, и гроты, – Пенкроф сохранил это название за их временным убежищем, – будут для нас отличным жильем. Но сначала поищем топливо. Кроме того, дерево понадобится нам еще и для того, чтобы заделать эти отверстия, через которые дует такой дьявольский ветер.

Герберт и Пенкроф вышли из Гротов и, обогнув скалу, стали подниматься по левому берегу реки. Течение было довольно быстрым, и по воде несло сухие сучья. Прилив, – а он уже начинался, – должен был сильно поднять уровень воды в реке и притом на довольно значительное расстояние. А если это так, то понижением или повышением уровня воды в реке во время приливов и отливов можно будет пользоваться для сплава леса.

Примерно через четверть часа Пенкроф с Гербертом дошли до того места, где река делала крутой поворот влево и дальше текла уже среди густого леса. Несмотря на позднюю осень, деревья все еще стояли зелеными, потому что принадлежали к породе хвойных, различные виды которых распространены по всему земному шару, от северных широт до тропиков. Юный натуралист обратил внимание своего спутника на широко распространенный в Гималаях вид Deodars, распространявших приятный смоляной запах. Тут же отдельными группами попадались сосны-великаны, зонтиками раскинувшие свои зеленые кроны. Под ногами у путников в высокой траве трещали сухие ветки, от залежей которых некому было расчищать этот девственный лес.

– Слышишь, как трещат, мой мальчик, – сказал Пенкроф. – Хотя я и не знаю, как называются эти деревья, но зато прекрасно знаю, что все они годятся на дрова, а сейчас нам только такие и нужны.

– Давай соберем их побольше! – ответил Герберт и сразу же принялся за работу.

Работа была нетрудной; им не пришлось даже ломать ветки на деревьях, потому что очень много сухого хвороста валялось у них под ногами. Но если собирать его было легко, то переправлять к месту назначения оказалось не на чем, а дров нужно запасти много, потому что сухие ветки горят быстро. Однако Герберт заметил, что вдвоем они не успеют натаскать достаточно дров в Гроты.

– Верно, мой мальчик, – ответил Пенкроф. – Надо придумать способ переправить эти дрова. Придется хорошенько поработать головой! Будь у нас тележка или лодка, тогда не о чем было бы и разговаривать.

– А на что же здесь течет река?! – сказал Герберт.

– Верно, – обрадовался Пенкроф. – Река заменит нам и телегу и лошадь… Недаром же старые люди придумали сплавлять лес по воде.

– Одно только нехорошо, – заметил Герберт. – Сейчас наша лошадь бежит не туда, куда нам нужно: начался прилив и гонит воду от устья в верховье реки.

– Это ничего не значит! Нам придется только подождать, пока вода не начнет спадать, – возразил моряк, – и тогда отлив доставит наши дрова как раз к Гротам. А пока будем готовить плот.

Вслед за этим они вернулись к тому месту, где река сворачивала под углом в сторону. Каждый из них нес по вязанке хвороста. Свалив свою ношу, они принялись собирать валежник возле берега реки, где в густой траве тоже валялось множество сухих веток. Когда было собрано достаточно хвороста, Пенкроф начал устраивать плот.

В образованном береговым выступом небольшом затоне, где тихо стояла вода, Пенкроф с Гербертом спустили на воду несколько довольно толстых сухих сучьев, которые Пенкроф с ловкостью старого матроса крепко-накрепко связал сухими лианами. Получилось нечто вроде небольшого плота, на который затем равномерно разложили весь собранный хворост, примерно двадцать вязанок. Через час работа была окончена, и плот, привязанный к берегу, дожидался только начала отлива.

До отлива оставалось еще несколько часов, и Пенкроф с Гербертом решили воспользоваться этим временем для того, чтобы добраться до верхнего плато и осмотреть окрестности с более высокого места.

Не больше чем в двухстах шагах от поворота реки стена оканчивалась кучей камней, отлого спускаясь к опушке леса, образуя как бы естественную лестницу. С этого места Герберт и Пенкроф и начали свое восхождение. Через несколько минут они уже добрались до вершины плато и подошли к краю выступа, возвышавшегося над устьем реки.

Прежде всего они взглянули на океан, через который перелетели на аэростате. С волнением смотрели они на северную часть побережья, где произошла катастрофа, сопровождавшаяся исчезновением Сайреса Смита. Не было видно никаких остатков воздушного шара, за которые мог бы уцепиться человек, – ничего, только безбрежная водяная пустыня. На берегу тоже никого не было. Ни Гедеон Спилет, ни Наб еще не показывались, возможно, они находились слишком далеко от зрителей, которые осматривали окрестности невооруженным глазом.

– Что-то говорит мне, – заметил Герберт, – что такой энергичный человек, как мистер Сайрес, не мог утонуть. Он должен был доплыть до берега. Правда, Пенкроф?

Моряк печально покачал головой. Он уже не надеялся увидеть когда-нибудь Сайреса Смита, но, не желая разочаровывать Герберта, сказал:

– Конечно, правда! Наш инженер такой человек, который сумеет справиться с трудностями там, где любой другой наверняка бы погиб!

Говоря это, Пенкроф одновременно внимательно осматривал берег. Перед его глазами расстилалось песчаное побережье, окаймленное справа от устья линией утесов. Эти утесы, все еще не покрытые водой, походили на группу амфибий, отдыхавших в прибое. Дальше, за грядой рифов, море сверкало под лучами солнца. На юге острый мыс закрывал горизонт, и поэтому нельзя было узнать, продолжается ли земля в этом направлении или же она сворачивает на юго-восток и на юго-запад. В последнем случае эта часть земли имела бы вид очень удлиненного полуострова. На северной оконечности бухты на достаточно значительном расстоянии были видны очертания берега, плавно закруглявшегося внутрь. Берег там был низкий, плоский, без утесов, с широкими песчаными отмелями, которые заливало водой во время прилива.

Потом Пенкроф и Герберт повернулись к западу. Их взгляд остановился на горе со снежной вершиной, видневшейся на расстоянии шести-семи миль. От первых уступов берега начиналось обширное лесистое пространство, бурое в местах произрастания лиственных пород и зеленое там, где преобладали хвойные заросли. Дальше, начиная от лесной опушки и до самого берега, раскинулась зеленая равнина, кое-где только поросшая небольшими группами деревьев. По этой равнине узенькой извилистой лентой бежала небольшая речка, которая, по-видимому, брала начало в горах. В том месте, где Пенкроф оставил плот, она протекала между высокими гранитными стенами. Левая стена была гладкой и отвесной, а правая шла, постепенно снижаясь, к юго-востоку до самой оконечности мыса: массив переходил в отдельные скалы, скалы – в камни, камни – в голыши.

– Неужели мы на острове? – прошептал моряк.

– Если это остров, то очень большой, – сказал Герберт.

– Маленький или большой, но все-таки остров! – печально проговорил Пенкроф.

Но вопрос о том, куда их забросила судьба – на континент или на остров, – нельзя было решить сейчас, и его пришлось отложить на время. Впрочем, местность казалась красивой и плодородной: здесь были леса и реки, а значит, должны быть и животные.

– Это большое счастье, – заметил Пенкроф, – и мы должны благодарить за это судьбу.

Долго еще стояли Пенкроф и Герберт на своем наблюдательном пункте, осматривая землю, на которую забросила их судьба, хотя такой поверхностный осмотр не давал им даже приблизительного представления о том, что их ожидало в будущем.

Затем они решили вернуться к своему плоту и пошли по южному гребню гранитного плато, окаймленного длинным фестоном скал с причудливыми очертаниями. В расщелинах между камнями гнездились тысячи птиц. Герберт, прыгая со скалы на скалу, спугнул целую стаю пернатых.

– Ах! – крикнул он. – Это уже не поморники и не чайки!

– Что же это за птицы? – спросил Пенкроф. – Можно по-думать, что это голуби!

– Это и есть голуби, но только дикие, – ответил Герберт. – Я узнаю их по двойной черной кайме на крыльях и по пепельному цвету перьев. Жареные голуби очень вкусны, а их яйца просто объеденье, и если только мы найдем их в гнездах…

– Мы не будем дожидаться, пока из них выведутся птенцы, и уничтожим их в виде яичницы! – весело перебил его Пенкроф.

– В чем же ты станешь жарить яичницу? – спросил Герберт. – В своей шляпе?

– Еще чего захотел, – возразил моряк. – Нет, брат, я пока еще не стал фокусником. Если нельзя будет сделать яичницу, мы ограничимся яйцами, сваренными всмятку, а я буду брать себе самые крутые!

Пенкроф с Гербертом внимательно осмотрели все гнезда и действительно нашли яйца. Они набрали столько яиц, сколько уместилось в узелке из платка моряка, а затем, увидев, что прилив достигает своего максимума, продолжили спуск к реке.

Когда они подошли к повороту реки, уже был час дня. Течение реки начинало меняться, и надо было воспользоваться отливом, чтобы переправить дрова к устью. Пенкроф не имел намерения доверить плот воле течения и в то же время не хотел и сам плыть на нем, хотя необходимо было так или иначе управлять плотом. Но моряк всегда найдет канат или веревку, и Пенкроф очень быстро сплел из сухих лиан длинную веревку и одним концом привязал ее к плоту, а другой конец взял в руку. Герберт оттолкнул плот от берега, и он по-плыл вниз по течению. Пенкроф регулировал скорость плота, ослабляя или натягивая веревку, а Герберт с помощью длинного шеста не позволял плоту подходить очень близко к берегу.

Опыт удался как нельзя лучше. Плот, которым управлял Пенкроф с берега, быстро плыл вперед по течению и меньше чем через два часа достиг устья реки в нескольких шагах от Гротов.

Глава пятая

Переделки в Гротах. – Вопрос об огне. – Коробка спичек. – Поиски на побережье. – Возвращение Наба и журналиста. – Одна-единственная спичка! – Огонь. – Первый ужин. – Первая ночь на земле.

Как только они выгрузили дрова с плота, Пенкроф сразу решил заняться приспособлением Гротов для жилья. Прежде всего нужно было заделать боковые отверстия, что-бы избавиться от сквозняка. Песок, камни, ветки, влажная глина – все пошло в дело, и через некоторое время верхний завиток был герметично отделен от нижнего и прекращен доступ холодному южному ветру. Сбоку был оставлен только один узкий извилистый проход для выхода дыма и усиления тяги в очаге, устроенном в углу. Таким образом, Гроты оказались разделенными на три-четыре комнаты, если только можно назвать комнатами мрачные берлоги, в которых, пожалуй, не стал бы жить даже дикий зверь. Но в этом по-мещении было сухо и можно было стоять во весь рост, по крайней мере, в самой большой из этих комнат, расположенной в центре. Мелкий песок толстым слоем покрывал пол, и устроиться здесь можно было довольно удобно, конечно, на первых порах.

Во время работы Герберт и Пенкроф вели оживленную беседу.

– Может быть, – говорил Герберт, – наши товарищи найдут другое помещение, лучше этого?

– Весьма возможно, – ответил моряк, – но мы не будем особенно на это рассчитывать! Лучше иметь лук с двумя тетивами, чем совсем без тетивы!

– Только бы они привели с собой мистера Смита, – продолжал Герберт. – Только бы им удалось найти его, и тогда нам больше нечего было бы просить у Бога!

– Да! – сказал Пенкроф. – Это был настоящий человек!

– Был… – сказал Герберт. – Ты думаешь, что больше уже не увидишь его?

– Нет! Конечно, нет! – ответил моряк.

Вскоре все отделочные работы были окончены, Пенкроф даже сказал, что очень доволен результатами.

– Теперь, – сказал он, – наши друзья могут возвращаться. Они найдут здесь довольно сносное убежище.

Оставалось только устроить очаг и приготовить обед. Первое сделать было легко и просто. В глубине первого левого коридора, около отверстия, оставленного для выхода дыма, они устроили очаг из больших плоских камней. Того тепла, которое распространит вокруг себя этот очаг, будет, несомненно, достаточно для того, чтобы поддерживать внутри помещения комнатную температуру. Запас дров перенесли в одну из соседних комнат, и Пенкроф положил на камни очага несколько сухих щепок и небольшую вязанку хвороста.

В то время как он занимался этим, Герберт спросил, есть ли у него спички.

– Конечно, – ответил Пенкроф, – и надо добавить еще, что к счастью, потому что без спичек или без трута наши дела были бы очень плохи!

– Мы могли бы добывать огонь так, как это делают дикари, – сказал Герберт, – трением двух кусочков сухого дерева один о другой!

– Ну, этого я тебе не советую и пробовать! Сколько бы ты ни возился, а огня не добудешь и только сотрешь себе пальцы до крови или вывихнешь руки!

– А между тем этот способ очень простой и очень распространен на островах Тихого океана.

– Я не спорю, – ответил Пенкроф, – но, вероятно, дикари знают, как надо его применять, или они употребляют для этого какое-то особое дерево, потому что я сам не раз пробовал добывать огонь таким способом и никогда не мог добиться успеха. Поэтому я предпочитаю спички!.. Где же, однако, мои спички?..

Пенкроф стал искать в карманах своей куртки спички, которые всегда носил при себе, потому что был заядлым курильщиком. Но спичек там не было. Тогда он пошарил в карманах брюк, но, к величайшему его удивлению, драгоценного коробка нигде не было.

– Как это глупо, и даже больше чем глупо! – говорил он, глядя на Герберта. – Они, должно быть, выпали из моего кармана, и я их потерял! А у тебя, Герберт, неужели у тебя нет ничего – ни огнива, ни чего-нибудь такого, чем можно было бы высечь огонь?

– Нет, Пенкроф!

Моряк почесал затылок и, что-то бормоча про себя, вышел из пещеры. Герберт последовал за ним.

Они принялись искать потерянный коробок на песчаном берегу, тщательно осматривая все ямки. Но – увы! – его нигде не было, а между тем спичечница была медной и достаточно заметной.

– Пенкроф, – спросил Герберт, – а не выбросил ли ты свою спичечницу в то время, когда мы выбрасывали из корзины все, что было можно?

– Нет! – ответил моряк. – Но, когда начинает так подбрасывать, как подбрасывало нас, такая маленькая вещица могла легко выскочить из кармана. Даже трубки и той нет. Чертова спичечница! Куда она могла деться?

– Смотри, море отступает, – сказал Герберт. – Пойдем, поищем на том месте, где мы спустились на землю.

Едва ли можно было рассчитывать найти спичечницу, которую, вероятно, смыло волнами во время прилива, но попытаться следовало, и Герберт с Пенкрофом быстро направились к месту, где высадились накануне, находившемуся примерно в двухстах шагах от Гротов.

Там они опять обыскали самым тщательным образом каждую ямку, перевернули каждый камешек, но точно так же поиски их не увенчались успехом. Если даже спичечница и упала в этом месте, то ее, наверное, смыло волнами и унесло в океан. По мере того как море отступало, моряк обшаривал все расщелины между утесами, но своего коробка не находил. Это была очень серьезная потеря, а в тех условиях, в которых они находились, даже непоправимая.

Пенкроф не в силах был скрыть свое огорчение. Наморщив лоб, он угрюмо молчал. Герберт, желая его утешить, сказал, что спички все равно, вероятно, намокли в морской воде, и поэтому ими нельзя было бы пользоваться.

– Нет, нет, мой мальчик, – возразил Пенкроф. – Спички лежали в медной коробке, которая очень плотно закрывалась!.. Что же мы теперь будем делать?

– Мы, конечно, найдем какое-нибудь средство добыть огонь, – сказал Герберт. – Мистер Смит или мистер Спилет, наверное, выручат нас.

– Да, – ответил Пенкроф, – а пока мы будем сидеть без огня, и, когда наши товарищи вернутся, им нечем будет подкрепить свои силы.

– Но, – поспешил возразить Герберт, – не может быть, что-бы у них не было ни огнива, ни спичек.

– Сомневаюсь, – ответил Пенкроф, качая головой. – Во-первых, Наб и мистер Спилет не курят, а во-вторых, я предполагаю, что мистер Спилет больше заботился о своей записной книжке, чем о коробке со спичками.

Герберт ничего не ответил. Потеря спичек была слишком печальным фактом. Несмотря на это, молодой натуралист все-таки надеялся, что так или иначе огонь им удастся добыть. Зато Пенкроф, человек более опытный, думал об этом совсем иначе, хотя и не любил отступать перед трудностями. По его мнению, им оставалось только одно: дождаться возвращения Наба и журналиста. А теперь поневоле приходилось отказаться от приготовления вареных яиц, которыми он хотел их угостить, и довольствоваться сырыми литодомами, что не могло быть особенно приятно ни ему самому, ни всем остальным.

По дороге в Гроты Пенкроф с Гербертом на случай, если им все-таки не удастся развести огонь, пополнили запас литодомов и молча направились в свое жилище.

Пенкроф шел, отпустив глаза вниз, все еще надеясь найти свою пропавшую спичечницу. Он даже поднялся вверх по левому берегу реки, начиная от устья до того поворота, где был привязан к берегу плот. Затем он взобрался на верхнее плато, исходил его во всех направлениях и наконец стал искать в высокой траве на опушке леса, но все напрасно.

Около пяти часов вечера Герберт с Пенкрофом вернулись в Гроты. Нечего, конечно, и говорить, что каждый уголок пещеры был тщательно обыскан, но и там не оказалось злополучной спичечницы.

Часов около шести, когда солнце уже почти скрылось за горами на западе, Герберт, который ходил взад и вперед по плоскому песчаному берегу, закричал, что видит Наба и Гедеона Спилета.

Они возвращались одни!.. У Герберта болезненно сжалось сердце. Неужели Пенкроф не ошибся в своих предчувствиях?.. Неужели им так и не удалось найти Сайреса Смита!..

Журналист, подойдя к товарищам, сел на камень, не говоря ни слова. Измученный долгой ходьбой, голодом и усталостью, он был не в силах произнести хотя бы одно слово.

Что касается Наба, то его покрасневшие глаза лучше любых слов свидетельствовали о том, как много он плакал, а новые слезы, которых он не смог сдержать, слишком ясно говорили, что у него уже не осталось никакой надежды.

Отдохнув немного, Гедеон рассказал, что они делали за это время и где искали Сайреса Смита. Вместе с Набом они обследовали берег на расстоянии более восьми миль, то есть гораздо дальше того места, где шар в предпоследний раз упал в воду и где исчез инженер со своей собакой. Песчаный берег был пуст. Нигде не видно было никаких следов. Ни одного камешка, сдвинутого со своего места, ни одного знака на песке, ни одного отпечатка человеческой ноги. Очевидно, что эта часть берега совершенно необитаема. Море было так же пустынно, как и берег. Вероятно, вот там, в нескольких сотнях футов от берега, и нашел инженер свою могилу.

В эту минуту Наб встал и голосом, доказывающим, как много еще надежды у него осталось, воскликнул:

– Нет! Он не умер! Нет! Не может быть, чтобы он… Нет! Я, любой другой человек – это возможно! Но он – никогда! Это такой человек, он всегда сможет спастись!

За сильным нервным возбуждением наступила реакция: силы оставили его, и он, застонав, опустился на камень.

– Ах, я не могу больше! – прошептал он, всхлипывая.

– Наб, – воскликнул Герберт, подбегая к нему, – мы найдем его! Он к нам вернется! Но послушайте, вы голодны! Вам надо подкрепить силы! Поешьте хоть немного, пожалуйста!

С этими словами юноша предложил бедному негру несколько ракушек – скудную и малопитательную пищу, но больше у них ничего не было.

Наб не ел уже много часов, но, несмотря на это, все-таки отказался. Лишившись своего хозяина, он не мог или, вернее, не хотел больше жить. А Гедеон Спилет с жадностью накинулся на моллюсков, поев, он улегся на песке у подножия скалы. Он очень устал, но был спокоен.

Герберт подошел к нему и, взяв за руку, сказал:

– Сэр! Мы нашли убежище, где вам будет гораздо лучше, чем здесь. Наступает ночь. Пойдемте, надо отдохнуть! Завтра посмотрим…

Спилет встал и в сопровождении Герберта направился к Гротам.

В эту минуту Пенкроф подошел к нему и самым обычным голосом спросил, нет ли у него случайно хотя бы одной спички.

Гедеон Спилет остановился, поискал в карманах и, не найдя в них ничего, сказал:

– У меня были спички, но я, наверное, их выбросил…

Моряк задал тот же вопрос Набу и получил такой же ответ.

– Проклятие! – проворчал он, не в силах сдержать досаду.

Спилет услышал его восклицание и, подойдя к Пенкрофу, спросил:

– У нас нет ни одной спички?

– Ни одной, а следовательно, нет и огня!

– Ах! – воскликнул Наб. – Если бы мой хозяин был здесь, он сумел бы добыть огонь!

Теперь только все четверо потерпевших крушение ясно поняли значение отсутствия спичек и молча стояли, с тревогой глядя друг на друга. Герберт первым нарушил молчание.

– Мистер Спилет, – сказал он, обращаясь к журналисту, – вы ведь курите, и поэтому у вас всегда должны быть при себе спички! Может быть, вы не очень хорошо искали? Поищите еще! Нам бы хватило и одной спички!

Гедеон Спилет снова обыскал карманы брюк, жилета, пальто и вдруг, к великой радости Пенкрофа и к своему крайнему изумлению, нащупал спичку за подкладкой жилета. Он судорожно сжимал пальцами драгоценный кусочек дерева, раздумывая, как бы его достать. Это наверняка была спичка, и притом единственная, поэтому вытаскивать ее надо было осторожно, чтобы не повредить фосфорную головку.

– Позвольте мне это сделать, – предложил свои услуги Герберт.

И вслед за этим он осторожно и очень ловко вытащил маленький кусочек дерева, маленькую спичку, такую драгоценную для этих несчастных людей. Спичка оказалась совершенно целой.

– Спичка! – воскликнул Пенкроф. – Теперь мне кажется, что мы нашли ценный груз!

Он взял спичку и в сопровождении своих товарищей вошел в Гроты.

С этим маленьким кусочком дерева, который в обитаемых землях не имеет никакой ценности и расходуется с полным равнодушием, здесь надо было обращаться очень бережно. Пенкроф еще раз внимательно осмотрел спичку и убедился, что она целая и к тому же совершенно сухая. Затем, не обращаясь ни к кому особенно, сказал:

– Мне нужна бумага.

– Вот вам бумага, – ответил Гедеон Спилет, после некоторого колебания он решился вырвать листок из своего блокнота.

Пенкроф взял листок у журналиста и присел на корточки перед очагом. Для того чтобы спичка вернее исполнила свое назначение, он подложил под хворост немного сухой травы, листьев и сухого мха, расположив их так, чтобы между ними свободно циркулировал воздух и сухое дерево быстрее загорелось.

Затем Пенкроф свернул бумагу в виде воронки, как это делают курильщики, когда хотят разжечь трубку на ветру, и осторожно засунул ее между пучками сухой травы. По-сле этого он взял слегка шероховатый камешек, тщательно вытер его и, затаив дыхание, с сильно бьющимся сердцем несколько раз провел спичкой по камню. Никакого эффекта: Пенкроф чиркнул спичкой чересчур слабо, боясь содрать фосфор.

– Нет, не могу, – сказал он наконец, – у меня рука дрожит… Спичка не горит… Я не могу… Я не хочу!.. – и, поднявшись, попросил Герберта заменить его.

Никогда еще в своей жизни юноша не был взволнован так сильно, как в эту минуту. Сердце у него громко стучало. Даже Прометей, когда шел похищать небесный огонь, и то, наверное, был более спокоен! Но Герберт недолго колебался и быстро чиркнул спичкой о камень. Послышался легкий треск, и вслед за тем показался небольшой голубоватый огонь, сопровождаемый едким дымом. Герберт осторожно повернул спичку, чтобы дать огню разгореться, и сунул ее в бумажную воронку. Через несколько секунд бумага вспыхнула, и вслед за ней загорелся и мох.

Вскоре весело затрещал хворост, и яркое пламя, энергично раздуваемое сильными легкими моряка, озарило темную пещеру.

– Наконец-то! – воскликнул Пенкроф, поднимаясь на ноги. – Я еще никогда в жизни не дрожал так от страха!

Огонь прекрасно разгорался в очаге из плоских гладких камней. Дым легко уходил в узкий проход, тяга была отличной, и вскоре приятное тепло распространилось по всему по-мещению.

Теперь оставалось только следить за тем, чтобы огонь не погас, и всегда сохранять тлеющие угольки под пеплом. Но это были такие пустяки, о которых и говорить не стоило. В лесу было достаточно сухих веток, и запас топлива всегда можно было пополнить, как только в этом появится необходимость.

Пенкроф решил сразу же воспользоваться огнем и приготовить более питательное блюдо, чем моллюски. Герберт принес две дюжины яиц. Журналист, сидевший в углу пещеры, смотрел на эти приготовления, не говоря ни слова. Три вопроса занимали его мысли: жив еще Сайрес Смит или нет? Если он жив, то где он теперь находится? Если он не погиб во время падения, то почему он не нашел способа дать знать о себе никому из них?

Наб в это время, понурив голову, бродил по песчаному берегу, весь во власти своего горя.

Пенкроф, знающий пятьдесят два способа приготовления яиц, сейчас не мог блеснуть своими талантами и ограничился тем, что положил яйца в горячую золу, чтобы они испеклись на медленном огне.

Через несколько минут яйца были готовы, и Пенкроф пригласил журналиста принять участие в ужине. Это была первая трапеза потерпевших крушение на этом неизвестном берегу. Печеные яйца оказались очень вкусными, а так как в яйце содержатся все необходимые для питания человека элементы, то все четверо не только остались очень довольны, но и хорошо подкрепили свои силы.

О, если бы их пятый товарищ был с ними! Если бы все пленники, бежавшие из Ричмонда, находились сейчас здесь, в пещере, под прикрытием скал, сидя на сухом песке перед ярко пылающим огнем, тогда им оставалось бы только благодарить судьбу! Но самый изобретательный, самый ученый из них, который, бесспорно, был их руководителем… Сайрес Смит, к несчастью, отсутствовал, и даже тело его до сих пор не найдено и не предано земле.

Так прошел этот день, 25 марта. Настала ночь. Снаружи были слышны завывания ветра и плеск монотонного прибоя. Мелкие камни, гонимые волнами вперед и назад, перекатывались по берегу с оглушительным шумом.

После ужина Спилет кратко описал в своем блокноте все события прошедшего дня: первое появление новой земли, исчезновение инженера, его поиски, инцидент со спичками и т. д. Потом он улегся в глубине пещеры и здесь, когда усталость взяла свое, ему удалось наконец заснуть.

Герберт заснул гораздо раньше. Что касается Пенкрофа, то он всю ночь продремал возле очага, в который, не жалея, периодически подкладывал дрова.

И только один из потерпевших крушение не остался спать в пещере. Это был безутешный, отчаявшийся Наб, который до утра, несмотря на увещания товарищей, советовавших ему отдохнуть, блуждал по берегу, в отчаянии призывая своего хозяина.

Глава шестая

Имущество потерпевших крушение. – Опять ничего. – Сожженный платок. – Экскурсия в лес. – Бегство якамара. – Следы диких зверей. – Трегоны. – Глухари. – Ловля птиц удочкой.

Нельзя сказать, чтобы потребовалось особенно много времени на составление списка имущества, уцелевшего у несчастных воздухоплавателей, выброшенных на эту необитаемую землю.

Одежда, та самая, которая была на них в момент катастрофы, – вот и все, что было у каждого из них. Впрочем, Гедеон Спилет сохранил при себе блокнот и часы, но это произошло только потому, что он про них просто забыл, когда опустошал свои карманы один за другим. Больше ничего: ни ружья, ни револьвера, никаких инструментов, даже ни одного перочинного ножа. Аэронавты все выбросили в воду, чтобы облегчить воздушный шар.

Герои Даниеля Дефо или Висса точно так же, как Селькирк и Рейналь, потерпевшие крушение около острова Хуан-Фернандес и у Оклендского архипелага, никогда не находились в таком бедственном положении. Они получали все необходимое – зерно, скот, оружие, инструменты, съестные припасы – прямо с корабля, севшего на мель, а если корабль разбивался, то море услужливо выбрасывало на берег остатки груза, который по какой-то счастливой случайности всегда состоял из самых нужных предметов. Они, так сказать, во всеоружии вступали в борьбу с дикой природой. Но у наших несчастных воздухоплавателей не было буквально ничего, и они должны были, не имея даже ножа, из ничего создать для себя все.

Если бы Сайрес Смит был с ними, если бы инженер мог применить в этих условиях свои обширные знания, изобретательный ум и практический опыт, может быть, они могли еще надеяться на улучшение своего поистине бедственного положения! Но – увы! – нельзя было рассчитывать на появление Сайреса Смита! Они должны были надеяться только на свои силы.

Прежде чем устраиваться на этом пустынном побережье, им следовало узнать, куда их забросила судьба: на континент или на остров? Живет здесь кто-нибудь или же они единственные обитатели этой пустынной земли?

Это были очень важные вопросы, выяснение которых нельзя было откладывать. От более или менее удачного разрешения этих вопросов зависел и образ действий потерпевших крушение. Однако по совету Пенкрофа все решили отложить на несколько дней разведывательную экспедицию. Нужно было запастись провизией на дорогу и раздобыть пищу более питательную и удобоваримую, чем яйца и моллюски. Исследователи, которым предстояли, возможно, утомительные переходы и ночевки под открытым небом, должны были иметь какую-то еду, чтобы подкрепить свои силы.

Помещение, которое они себе устроили среди скал, могло служить довольно надежным убежищем на первое время. В очаге горел огонь, и поддерживать его было нетрудно, сохраняя в золе тлеющие угли. На берегу среди скал достаточно яиц и литодом. Кроме того, вероятно, им удастся так или иначе убить несколько голубей из тех, которые сотнями кружились над плато. Может быть, в соседнем лесу удастся найти какие-нибудь съедобные плоды или ягоды? Наконец, – и это самое важное, – здесь у них есть пресная вода. Словом, все решили остаться еще на несколько дней в Гротах и использовать это время на обследование берега и прилегающей к нему местности.

Этот план особенно понравился Набу. Упрямо следуя своим мыслям и повинуясь какому-то безотчетному предчувствию, он не хотел так быстро покидать ту часть берега, где разыгралась печальная катастрофа. Наб не верил и не хотел верить в гибель Сайреса Смита. Он даже представить себе не мог, что такой необыкновенный человек, как инженер, окончил свою жизнь так банально, то есть утонул в нескольких сотнях шагов от берега! Пока волны не выбросят на берег тело инженера, пока он, Наб, не увидит своими глазами, не потрогает своими руками бездыханное тело своего хозяина, он будет считать его живым! Эта мысль твердо укоренилась в его упрямой голове. Может быть, это только иллюзия, но в любом случае преданность негра заслуживала уважения, и Пенкроф не стал ему противоречить. Сам Пенкроф уже не сомневался, что инженер утонул, но, конечно, не хотел говорить об этом. Бедный Наб был похож на собаку, которая не может покинуть то место, где погиб ее хозяин, и, вероятно, точно так же не перенесет эту потерю.

Утром 26 марта Наб встал с первыми лучами восходящего солнца и снова отправился на север к тому месту, где море, возможно, сомкнуло свои воды над бедным Сайресом Смитом.

Завтрак в этот день состоял исключительно из голубиных яиц и моллюсков. Герберту посчастливилось найти немного соли, осевшей в углублениях одной из скал после испарения морской воды, и эта находка пришлась как нельзя кстати.

После завтрака Пенкроф предложил журналисту пойти в лес, где они с Гербертом собирались попробовать поохотиться. Но, посоветовавшись, они пришли к заключению, что кому-нибудь необходимо остаться в пещере, чтобы поддерживать огонь. Да и Набу могла неожиданно понадобиться по-мощь. В итоге остался Гедеон Спилет.

– Идем на охоту, Герберт, – сказал матрос. – У нас, правда, нет оружия, но это ничего не значит, мы добудем себе ружья в лесу.

Но в ту самую минуту, когда они уже собирались уходить, Герберт заметил, что у них нет трута и поэтому его необходимо заменить чем-нибудь другим.

– Чем же? – спросил Пенкроф.

– Жженой тряпкой, – ответил юноша, – при необходимости она может заменить трут.

Пенкроф нашел это замечание заслуживающим серьезного внимания. Единственное неудобство заключалось в том, что для этого нужно было пожертвовать носовым платком. Но приходилось выбирать одно из двух, и часть его клетчатого платка за несколько минут была превращена в обгоревшую тряпку. Затем этот новый трут самым тщательным образом положили в небольшое углубление в камне в средней комнате, где нечего было бояться ни ветра, ни сырости.

Было девять часов утра. Погода начинала меняться, небо хмурилось, и дул юго-восточный ветер. Герберт с Пенкрофом, выйдя из пещеры, невольно обернулись, чтобы взглянуть на струйку дыма, поднимавшуюся над остроконечной скалой, и затем двинулись по левому берегу реки.

В лесу Пенкроф прежде всего обломал с ближайшего дерева две толстые ветки и очистил их от листьев, а Герберт превратил их в две дубинки, слегка заточив концы о камень. В эту минуту он бы все отдал за то, чтобы иметь острый нож! Потом оба охотника пошли дальше по высокой траве, стараясь не уходить далеко от реки. Начиная от поворота на юго-запад, река понемногу сужалась и текла между очень крутых берегов, поросших с обеих сторон густыми деревьями. Что-бы не заблудиться, Пенкроф решил идти вверх по течению реки, чтобы иметь возможность без затруднений вернуться потом обратно. Но пробираться по берегу реки было очень и очень трудно: не раз гибкие ветви больших деревьев, раскинувшись над водой, преграждали им дорогу, цепкие лианы и колючие кустарники переплетали им ноги, и дорогу приходилось прокладывать, сбивая дубинками эти зеленые барьеры. Герберт часто, как кошка, проскальзывал между деревьями и исчезал в зарослях. Но Пенкроф тотчас же окликал его и просил не отходить далеко.

Моряк между тем внимательно изучал расположение и природу местности. Левый берег, по которому они шли, был ровным и постепенно повышался вверх по течению. Местами под ногами чувствовалась сырость, и местность принимала болотистый характер. Можно было предположить, что здесь протекает целая сеть подземных ручейков, которые вливались в реку. Иногда им встречались небольшие ручейки, которые они без малейшего затруднения переходили вброд. Противоположный берег казался более гористым, и очертания долины, представлявшей собой собственно русло реки, вырисовывались еще отчетливее. Гора, покрытая деревьями, которые росли по уступам, загораживала вид. Вообще по правому берегу было бы идти гораздо труднее, потому что берег там был очень крутой, и склонившиеся над рекой деревья удерживались только благодаря своим мощным корням.

Нечего, конечно, и говорить, что в лесу, как и на всей осмотренной ими части побережья, нигде не было видно следов человека. Пенкроф заметил только следы различных четвероногих и свежие просеки, проложенные животными неизвестных ему пород. Герберт согласился с ним, что некоторые следы оставлены большими хищными зверями, с которыми им, вероятно, еще придется иметь дело и которых следует опасаться. Но нигде не было видно следов топора, остатков костра или следов человеческой ноги. Впрочем, возможно, это было к лучшему, потому что в местностях, омываемых водами Тихого океана, присутствия человека следовало скорее бояться, чем желать.

Герберт и Пенкроф только изредка обменивались короткими замечаниями, потому что каждому из них ежеминутно приходилось преодолевать препятствия, которые им ставила негостеприимная природа, и они за час прошли всего около мили. До сих пор охота даже еще и не начиналась. Птицы, порхавшие и певшие между ветвями, казались очень пугливыми, по-видимому, они боялись близкого соседства людей, хотя и видели их в первый раз. В болотистой части леса Герберт заметил птицу с острым продолговатым клювом, которая была очень похожа на зимородка, она отличалась от него только более густым опереньем, отливавшим металлическим блеском.

– Это, должно быть, якамар, – сказал Герберт, стараясь поближе подобраться к птице.

– Интересно было бы попробовать, каков этот якамар на вкус, – заметил Пенкроф, – если только он позволит себя изжарить.

В эту минуту Герберт ловко бросил в птицу камень, но меткий удар не дал желаемого результата: он попал в нижнюю часть крыла, якамар вспорхнул и исчез в одну секунду.

– Какой я неловкий! – воскликнул Герберт.

– Вовсе нет, мой мальчик! – ответил матрос. – Удар нанесен был очень ловко, не каждый сумел бы попасть в птицу… Ну-ну! Не сердись! В следующий раз мы ее догоним!

Исследование продолжалось. По мере того как охотники двигались вперед, одни породы деревьев сменялись другими, но до сих пор им не попалось ни одного дерева со съедобными плодами. Напрасно Пенкроф искал глазами столь драгоценные для каждого путника пальмы, которые приносят людям такую пользу и которые в северном полушарии растут до сороковой параллели, а в южном – только до тридцать пятой. Весь этот лес, видимо, состоял из одних только хвойных деревьев, подобных тем, которые растут на северо-западном побережье Америки. Особенно заметны были гигантские сосны, достигавшие ста пятидесяти футов высоты.

Вдруг целая стая маленьких птичек с красивым оперением и длинными с отливом хвостами вспорхнула и рассыпалась по ветвям, устилая землю тонким нежным пухом. Герберт поднял с земли несколько перышек и, взглянув на них, сказал:

– Это трегоны.

– Я предпочел бы цесарку или глухаря, – ответил Пенкроф, – но, конечно, если они съедобны…

– Они очень вкусные, и мясо у них очень нежное, – продолжал Герберт. – Кроме того, если я не ошибаюсь, к ним можно подойти и убить камнем или дубинкой.

Пенкроф с Гербертом, согнувшись, стали осторожно подкрадываться к дереву, на нижних ветвях которого расположилось множество маленьких птичек, на лету ловивших насекомых, служащих им пищей. Снизу было видно, как их по-крытые перьями лапки крепко охватывали веточки, на которых они сидели.

Охотники приподнялись и, размахивая дубинками, начали сбивать с веток трегонов, которые и не думали улетать. Почти сотня птиц лежала на земле, когда остальные сообразили, что им пора спасаться, и улетели.

– Ух! – с довольным тоном проговорил Пенкроф. – Вот дичь, вполне подходящая для таких охотников, как мы! Ее можно ловить голыми руками!

Он нанизал трегонов, как полевых жаворонков, на гибкий прутик, и исследователи отправились дальше. В этом месте река слегка закруглялась и поворачивала к югу, но потом опять изменяла свое направление, потому что она должна была брать начало в горах, питаясь растаявшим снегом, по-крывавшим склоны средней вершины.

Главной целью экскурсии было, как известно, желание раздобыть для обитателей Гротов как можно больше дичи. Нельзя сказать, что цель эта была достигнута. Поэтому Пенкроф упорно продолжал поиски добычи и сердито ругался, когда какое-нибудь животное, которое он даже не успевал рассмотреть, быстро убегало, скрываясь в высокой густой траве. Если бы еще с ними была собака! Но Топ исчез вместе со своим хозяином и, вероятно, погиб вместе с ним.

Около трех часов дня охотники заметили стаю других птиц среди кустов можжевельника, где они склевывали душистые ягоды. Вдруг в лесу раздались громкие звуки трубы. Эти странные звучные рулады издавались птицами семейства куриных, которых называют глухарями. Через несколько минут они увидели несколько пар этих птиц, отличавшихся желтовато-коричневым оперением и коричневыми хвостами. Герберт опознал самцов по приподнятым перьям на шейке. Пенкроф, как только увидел этих крупных птиц, сразу решил во что бы то ни стало завладеть хоть одной из них, величиной с хорошую курицу, а по вкусу напоминавшей рябчика. Однако глухари держались очень осторожно и не позволяли им к себе приблизиться. После нескольких бесплодных попыток, которые только распугали птиц, Пенкроф сказал своему спутнику:

– Нечего и думать достать их дубинкой, придется попытать счастья и поймать хоть одного из них на удочку.

– Как ловят карпов? – спросил Герберт, очень удивленный таким планом.

– Да, как ловят карпов! – серьезно ответил Пенкроф.

Моряк отыскал в траве с полдюжины гнезд глухарей, в каждом гнезде было по два-три яйца. Но он не взял ни одного и даже не дотронулся до яиц, так как был уверен, что скоро на гнезда вернутся их хозяева. У него в голове в это время уже сложился план, как завладеть не только яйцами, но и птицами. Вот почему он сказал Герберту, что хочет по-пытаться поймать глухарей на удочку. Отойдя на некоторое расстояние, Пенкроф начал мастерить рыболовные снаряды с такой тщательностью, которой позавидовал бы даже ученик Исаака Уолтона⁸. Герберт очень заинтересовался этим процессом и внимательно следил за работой, хотя и не надеялся на успех. Лески были сделаны из тонких лиан, связанных одна с другой, длиной от пятнадцати до двадцати футов. Толстые, очень крепкие шипы с загнутыми концами, добытые на кусте малорослой акации, были привязаны к концам лиан вместо крючков. Что касается приманки, то для этой цели прекрасно подошли жирные красные черви, копошившиеся в земле.

Приготовив удочки, Пенкроф пригнулся, осторожно по-полз по траве и разложил концы лесок с крючками у самых гнезд. Затем он все так же осторожно отполз назад и спрятался с Гербертом за большое дерево, крепко держа в руках концы лиан. Теперь оставалось только терпеливо ждать, по-ка клюнет рыба, то есть пока птица схватит приманку.

Прошло не меньше получаса, пока наконец глухари, как это и предвидел Пенкроф, стали парами возвращаться к своим гнездам. Они прыгали по земле, что-то клевали и, видимо, вовсе не подозревали, что близко от них сидят в засаде охотники, которые, впрочем, приняли меры на этот счет и уселись с подветренной стороны.

Герберт хотя и не верил в успех, но тем не менее с большим интересом следил за птицами. Он даже затаил дыхание, а Пенкроф – тот и вовсе не дышал и неподвижно сидел, вытаращив глаза, открыв рот и оттопырив губы, словно собирался проглотить глухаря живьем.

Между тем глухари спокойно расхаживали вокруг удочек, не обращая на них никакого внимания. Пенкроф начал слегка подергивать леску, и червяки зашевелились как живые.

Наверное, в эту минуту моряк волновался гораздо больше, чем обычно волнуется даже самый страстный любитель рыбной ловли, который к тому же не видит своей добычи в воде.

Движения червячков заинтересовали птиц, и они подскочили к приманке, широко раскрыв клювы. Три глухаря, наверное самые прожорливые, вместе с приманкой, то есть с червяком, проглотили и крючок. Пенкроф резким движением дернул за лески и «подсек» добычу. Сильное хлопанье крыльев и громкие тревожные крики глухарей послужили доказательством, что птицы пойманы.

– Ура! – закричал Пенкроф, бросаясь вперед, в ту же минуту у него в руках бились три пойманных глухаря.

Герберт громко захлопал в ладоши. Он в первый раз видел, как ловили птиц на удочку, но Пенкроф, как человек очень скромный, объяснил, что он уже и раньше проделывал такое, хотя заслуга этого изобретения принадлежит не ему.

– В нашем положении, – добавил он, – нам придется пускаться и не на такие хитрости, если только не выберемся отсюда!

Пенкроф, очень довольный, что они вернутся не с пустыми руками, связал глухарей за лапки и сказал Герберту, что пора двигаться в обратный путь, потому что солнце уже клонилось к закату.

Обратный путь они совершили, следуя по течению реки, и часов около шести усталые, но очень удовлетворенные результатами своей экскурсии Герберт и Пенкроф стояли уже у входа в Гроты.

Глава седьмая

Наб еще не вернулся. – Размышления журналиста. – Ужин. – Тревожная ночь. – Буря. – Ночные поиски. – Борьба с дождем и ветром. – В восьми милях от Гротов.

Гедеон Спилет, скрестив руки на груди, неподвижно стоял на песчаном побережье и смотрел на море, которое на восточной стороне горизонта сливалось с огромной черной тучей, быстро продвигавшейся по небу. Ветер, уже довольно сильный, усиливался к ночи. По всем признакам собиралась буря, которая должна была разразиться в самом скором времени.

Герберт вошел в грот, а Пенкроф направился к журналисту. Полностью погруженный в свои мысли, Спилет даже не заметил их возвращения.

– А ночь будет скверная, мистер Спилет! – сказал моряк. – Дождя и ветра будет столько, что даже буревестники ⁹ останутся довольны!

Журналист обернулся и, увидев Пенкрофа, сразу спросил:

– На каком расстоянии от берега, по вашему мнению, наш шар подхватило ветром, когда сорвался мистер Смит?

Пенкроф не ожидал такого вопроса. Он немного подумал и сказал:

– Не больше чем в двух кабельтовых.

– А кабельтов – это сколько? – спросил Гедеон Спилет.

– Это около шестисот футов.

– Значит, – продолжал допытываться Спилет, – Сайрес Смит исчез в тысяче двухстах футах от берега?

– Около того, – ответил Пенкроф.

– А вместе с ним и собака?

– Да.

– Что меня всего больше удивляет, дружище Пенкроф, так это исчезновение Топа. Неужели он не мог проплыть такое небольшое расстояние и тоже погиб вместе со своим хозяином? Наконец, если оба они утонули, почему до сих пор море не выбросило на берег их трупы?

– В этом нет ничего удивительного. Вспомните только, какие тогда были волны, – ответил моряк. – Возможно, что течением отнесло их куда-нибудь в сторону.

– Значит, по вашему мнению, Сайрес Смит погиб в волнах вместе со своей собакой? – еще раз спросил Спилет.

– Да, я так думаю.

– А я с вами не согласен, – возразил Гедеон Спилет. – Я очень ценю ваш опыт, Пенкроф, но думаю, что на этот раз вы ошибаетесь. Мне это двойное исчезновение Сайреса Смита и его собаки представляется невозможным и неправдоподобным.

– Хотел бы я и сам думать по-вашему, да не могу, мистер Спилет, – ответил Пенкроф. – К сожалению, я уверен, что они погибли!

С этими словами он направился к Гротам. В очаге весело трещал огонь. Герберт только что подложил охапку хвороста, и высокое красноватое пламя освещало все углы пещеры.

Пенкроф сразу занялся приготовлением обеда. Ему казалось необходимым угостить всех куском жареного мяса, по-тому что все они нуждались в подкреплении сил. Связку трегонов он отложил на завтра, ощипал двух глухарей и, насадив их на вертел, начал поджаривать на огне.

На часах Спилета было семь часов, а Наб все еще не вернулся. Его долгое отсутствие беспокоило Пенкрофа. Ему казалось, что с беднягой или случилось какое-нибудь несчастье на незнакомой земле, или он в припадке отчаяния по-кончил с собой. Герберт, однако, совсем иначе относился к продолжительному отсутствию Наба. По его мнению, это означало, что он сделал какое-нибудь новое открытие и теперь деятельно продолжает поиски пропавших. А любое новое открытие давало новую надежду найти Сайреса Смита.

– Почему Наб до сих пор не вернулся? Да просто потому, что он не хочет зря терять время. Может быть, он нашел какой-нибудь знак, следы ног, какую-нибудь вещь, которая послужила для него путеводной нитью? Может быть, в эту минуту он идет по верному следу? Может быть, он даже уже нашел своего хозяина и теперь находится вместе с ним?..

Так рассуждал юноша вслух, не скрывая своих мыслей. Двое его товарищей внимательно, не перебивая, слушали Герберта, хотя только один Гедеон Спилет соглашался с доводами юноши. Что касается Пенкрофа, то он уже составил себе определенное мнение на этот счет, но все же допускал, что Наб просто зашел в своих поисках дальше, чем накануне, потому и не успел до сих пор вернуться.

Тем не менее Герберт, очень взволнованный какими-то неясными предчувствиями, много раз порывался пойти Набу навстречу. Но Пенкроф всеми силами старался отговорить его, доказывая, что он только напрасно будет утомлять себя и, кроме того, ночью, в такую ужасную погоду, он не увидит следов Наба. Надо подождать, и если Наб не вернется до утра, то он первый пойдет его искать и, конечно, возьмет с собой Герберта. А идти сейчас было бы чистейшим безумием.

Гедеон Спилет был того же мнения на этот счет и, кроме того, советовал по возможности держаться всем вместе. Герберту поневоле пришлось отказаться от своего плана, хотя на глазах у него показались слезы. Спилет не мог удержаться, чтобы не поцеловать великодушного мальчика.

Между тем начинала разыгрываться буря. Юго-восточный ветер свирепствовал на берегу со страшной силой. Слышен был рев морских волн, которые, несмотря на отлив, разбивались о кромку скал на той стороне побережья, которая выступала в открытый океан. Дождь, распыляемый ураганом на мелкие брызги, наполнял воздух, словно жидкий туман. Казалось, что клочья облаков висели над берегом. Мелкая галька с грохотом перекатывалась по побережью, и, ударяясь один о другой, камни стучали так, как стучит град, падая на железную крышу. Тучи песка, поднятого ветром, смешивались с дождем. В воздухе было столько же минеральной пыли, сколько и водяной. Между устьем реки и утесами кипели водовороты. Ветер, яростно завывая, врывался в ущелье, по которому текла река, и гнал воду назад. Даже дым от очага и тот ветром загоняло внутрь, и он распространялся по всем узким проходам пещеры, затрудняя дыхание. Поэтому, как только глухари изжарились, Пенкроф потушил огонь, оставив только тлеющие угли под пеплом.

В восемь часов Наб еще не появился, но теперь можно было предположить, что ему помешала вернуться ненастная погода. Вероятно, он нашел себе какое-нибудь убежище и там будет ждать окончания шторма или, по крайней мере, рассвета. Идти к нему на помощь, разыскивать его в такую ужасную погоду нечего было и думать. Смельчаки, которые решились бы на это, могли дорого поплатиться за свою отвагу.

Обед или, вернее, ужин состоял только из одного блюда – жареных глухарей. Впрочем, все с удовольствием по-лакомились мясом, которое было превосходно. Пенкроф и Герберт, особенно проголодавшиеся после долгой прогулки, ели с большим аппетитом.

Поужинав, они улеглись спать на тех же местах, где провели прошлую ночь. Герберт быстро заснул возле Пенкрофа, который растянулся перед очагом.

С наступлением ночи буря становилась все сильнее. По силе она не уступала урагану, который перенес воздухоплавателей от Ричмонда до этой земли на Тихом океане. Период равноденствия вообще отличается частыми бурями, особенно жестоко свирепствующими в этом поясе, где они не встречают на своем разрушительном пути никаких преград и часто становятся причиной ужасных катастроф. Ураган особенно сильно свирепствовал именно на этом ничем не защищенном побережье, обращенном на восток, то есть прямо к разбушевавшейся водной стихии.

К счастью, гранитные скалы, под защитой которых ютились люди, стойко сопротивлялись урагану, хотя некоторые глыбы, казалось, вздрагивали и даже шатались при особенно сильных порывах ветра. Пенкроф, приложив руку к стене, почувствовал, что она слегка дрожит. Но он надеялся, и не без основания, что тревожиться нечего и что их каменное убежище с честью выйдет из этой борьбы. Временами вой бури перекрывался грохотом камней, сброшенных ветром с вершины плато вниз на плоское песчаное побережье. Некоторые из этих камней подкатывались даже к верхней стене Гротов и, ударившись об нее, разбивались на мелкие кусочки, брызгами падающие вниз. Два раза Пенкроф подползал к выходу, чтобы взглянуть, что делается снаружи. Результаты исследования были утешительны: обвалы, видимо, были незначительными, и ни один из них не причинил никакого вреда их убежищу. Успокоившись, Пенкроф снова ложился у очага, в котором слабо потрескивали угли, прикрытые золой.

Несмотря на вой урагана и грохот падавших камней, Герберт продолжал спать как младенец. Скоро его примеру по-следовал и Пенкроф, который за свою долгую жизнь на море привык хладнокровно смотреть в глаза опасности и не бояться самых страшных ураганов. Только Гедеон Спилет не мог справиться со своим тревожным состоянием и заснуть. События последних дней одно за другим вставали перед ним. Он упрекал себя за то, что не пошел вместе с Набом. Ведь он и сам не терял надежды и даже был уверен, что Сайрес Смит жив. Его волновали и предчувствия Герберта, и непонятное отсутствие Наба. Почему не вернулся Наб? Где он сейчас? И Гедеон Спилет ворочался на своем песчаном ложе, не обращая внимания на бушующий ураган. Иногда усталость брала свое, глаза его смыкались, но через минуту он снова просыпался и снова отдавался своим невеселым мыслям.

Время шло. Около двух часов ночи Пенкроф, который крепко спал, вдруг почувствовал, что его кто-то сильно толкает.

– Что случилось? – спросил он, моментально просыпаясь и приходя в себя, как все моряки.

Склонившись над ним, Гедеон Спилет сказал:

– Слушайте, Пенкроф, слушайте!..

Моряк стал прислушиваться, но не услышал ничего, кроме рева бури.

– Это ветер, – проговорил он.

– Нет, – возразил Гедеон Спилет, снова прислушиваясь. – Мне послышался…

– Что?

– Лай собаки!

– Собаки! – воскликнул Пенкроф и в ту же минуту вскочил на ноги.

– Да… лай собаки…

– Этого не может быть, – сказал моряк. – Как вы могли в такую бурю…

– Тихо… Слушайте!..

Пенкроф снова стал прислушиваться, и в минуту затишья ему действительно показалось, что он слышит отдаленный лай.

– Ну что?.. – спросил Спилет, крепко сжимая его руку.

– Да… да… – волнуясь, ответил Пенкроф.

– Это Топ! Это Топ! – воскликнул Герберт, который тоже проснулся.

И все трое бросились к выходу. Однако выбраться наружу оказалось нелегко. Ветер валил их с ног и толкал назад. Наконец им это удалось, но для того, чтобы удержаться на ногах, приходилось прижиматься к скале. Буря ревела так, что не слышно было ни одного слова соседа, и они молча смотрели вперед. Кругом было совершенно темно. Вода, небо, земля – все сливалось в одну непроницаемую туманную массу, и ничего нельзя было рассмотреть во мраке.

Несколько минут все трое стояли на месте, точно приплюснутые ветром к скале, они еле держались на ногах, их поливало дождем, песок слепил глаза и набивался в рот. Но вот наступила минута затишья, и до них снова донесся лай. Лаять мог только Топ. Но если это Топ, то интересно знать, один он или с кем-нибудь? Скорее всего, один, потому что если бы Наб нашел его, то, конечно, не блуждал бы так долго по берегу, а давным-давно был бы в пещере…

Не рассчитывая, что Спилет его услышит, Пенкроф сжал его руку, как бы желая сказать: «Подождите!», и побежал назад в грот. Через минуту он уже вышел оттуда, держа в руках несколько горящих веток, которыми он размахивал, как бы подавая сигналы и издавая резкий пронзительный свист.

Как бы в ответ на этот сигнал лай послышался уже гораздо ближе, и вскоре мимо изумленных людей в грот проскочила собака. Пенкроф, Герберт и Гедеон Спилет поспешили следом за ней. В очаг подбросили свежую охапку хвороста, и грот осветился ярким пламенем.

– Это Топ! – радостно закричал Герберт.

И в самом деле, это был Топ, великолепная собака смешанной англо-нормандской породы. От своих предков она унаследовала резвые ноги и тонкое чутье – два отличительных качества хорошей охотничьей собаки.

Это была собака инженера Сайреса Смита. Но она была одна. Ни ее хозяин, ни Наб не вернулись вместе с ней.

А между тем, каким бы чутьем ни обладала эта собака, она не могла одна найти это убежище, о существовании которого даже не знала. Это казалось более чем странным, особенно в такую ночь и в такую бурю. Но что было совершенно необъяснимо, так это внешний вид Топа: он не выглядел ни измученным, ни истощенным, он даже не был грязным.

Герберт подозвал к себе собаку и, обняв ее голову, начал ласкать животное. Топ не остался в долгу и в ответ на ласки юноши лизал ему руки.

– Если нашлась собака, значит, найдется и хозяин! – сказал журналист.

– Идем! – воскликнул Герберт. – Идем! Топ нас поведет.

Пенкроф не возражал. Он сам отлично понимал, что по-явление Топа до некоторой степени опровергало его мрачные предположения, и поэтому ничего не имел против того, чтобы идти на поиски.

– Пошли! – сказал он.

Перед уходом Пенкроф сгреб угли в очаге, тщательно прикрыл их сверху золой и, кроме того, положил в золу несколько сухих веток, чтобы можно было моментально развести огонь, когда они вернутся. Потом, захватив с собой на всякий случай остатки ужина, он бросился вслед за Топом, который отрывистым лаем звал их за собой. Спилет и Герберт поспешили за ними.

К этому времени буря свирепствовала так, что, казалось, достигла своего максимума. Было полнолуние, но бледный диск ночного светила полностью закрывали свинцовые тучи. Идти, выбирая дорогу, было невозможно. Оставалось только одно – положиться на инстинкт Топа. Гедеон Спилет и Герберт шли следом за собакой, а Пенкроф замыкал шествие. Разговаривать было невозможно. Дождь уже не был таким сильным, но ветер бушевал по-прежнему.

Но в этом путешествии была и хорошая сторона. Ветер с юго-востока дул им не в лицо, а в спину и не только не мешал идти, а, напротив, даже подгонял их, и они не шли, а летели на крыльях урагана. Песок, который поднимал ветер, не слепил им глаза, не набивался в рот, и они даже не обращали теперь на него внимания. Вообще они двигались вперед гораздо быстрее, чем если бы шли в хорошую тихую погоду среди дня. По временам им приходилось даже бежать под напором ветра, который грозил сбить их с ног. Но теперь горячая надежда удваивала их силы, и они неутомимо стремились вперед. Все, даже скептик Пенкроф, были уверены, что Наб нашел Сайреса Смита и послал за ними верную собаку. Не знали они только одного, жив инженер или лежит где-нибудь на берегу мертвый, и Наб послал Топа за остальными только для того, чтобы отдать последний долг несчастному Сайресу Смиту.

Обойдя вокруг горы с усеченной вершиной, переходить которую было крайне рискованно в такую темную ночь, Герберт, Гедеон Спилет и Пенкроф остановились на минуту перевести дух. Гора защищала их от ветра, и после пятнадцати минут почти непрерывного бега они могли наконец отдохнуть. Здесь они могли даже говорить и слышать друг друга, и, когда Пенкроф произнес имя Сайреса Смита, Топ отрывисто залаял, точно желая сказать этим, что его хозяин жив.

– Он жив? Да?.. – повторял Герберт. – Ну, говори же, Топ!.. Он жив?

Собака еще раз залаяла в ответ.

Отдохнув немного, снова тронулись в путь. Было уже около половины третьего утра. Начинался прилив, который благодаря ветру, гнавшему массы воды к берегу, обещал быть очень сильным, как всегда в новолуние. Громадные валы с шумом разбивались о скалы и, вероятно, уже затопили маленький островок, невидимый во мраке. А если островок залит, значит, и берег, где они устроили себе временное убежище, также будет затоплен, потому что защищавшая его широкая плотина из скал не сможет уже выполнять свое назначение: прикрывать берег, который принимал на себя удары яростного прибоя.

Как только Пенкроф с товарищами вышли на открытое место, ветер набросился на них с прежней яростью и погнал вперед. Согнувшись, они побежали за Топом, который, не останавливаясь ни на минуту, уверенно держался все время впереди, показывая дорогу. Они двигались к северу. С правой стороны от них волны с оглушительным ревом разбивались о скалы, а с левой – неизвестная местность, которую они, к несчастью, не могли рассмотреть из-за темноты. Впрочем, они все-таки заметили, что это равнина, потому что ветер, пролетая над ними, не возвращался назад, как было, когда он на своем пути встречал гранитную стену.

К четырем часам утра они прошли около пяти миль. Тучи стали рассеиваться и уже не висели так низко над землей. Дождь почти перестал, зато резкий холодный ветер пронизывал до костей. Все трое, не исключая и привыкшего ко всяким невзгодам Пенкрофа, очень мерзли в своих легких одеждах, но эти мужественные люди умели страдать молча, и ни одного слова жалобы не сорвалось с их уст. Раз они решили идти на поиски, доверившись инстинкту Топа, то пойдут за ним, куда бы их ни повело умное животное.

Часов около пяти начало светать. На небе появились первые светлые полоски, и вскоре, резко очерчивая края темных облаков, на горизонте возникла более светлая граница моря. Белая пена волн снова приобрела свой обычный цвет. Справа начал смутно вырисовываться гористый берег, но по-ка путники видели все это как будто в тумане.

В шесть часов утра совсем рассвело. Облака, поднявшиеся довольно высоко, плотной массой быстро проносились по небу. Пенкроф и его товарищи были в это время милях в шести от Гротов. Они шли по очень плоскому берегу, окаймленному со стороны океана грядой скал, но сейчас из воды торчали только их верхушки, потому что прилив достигал своей полноты. Равнинная местность слева была покрыта песчаными дюнами, на которых росли дикая трава и колючий кустарник. Цепь невысоких холмов отделяла и в то же время защищала это пространство со стороны океана. То тут, то там, словно часовые, виднелись искривленные деревья. Но это были ненадежные часовые: юго-восточный ветер жестоко трепал их, и они пригнулись к земле. Далеко позади, на юго-западе, зеленела опушка леса.

Неожиданно Топ, до сих пор довольно спокойный, начал проявлять явные признаки волнения. Он то убегал вперед, то возвращался к Пенкрофу, точно обращаясь с просьбой ускорить шаги. Затем Топ свернул с дороги и, ведомый своим удивительным инстинктом, уверенно направился к дюнам. Герберт, а за ним Спилет и Пенкроф чуть не бегом по-следовали за собакой. Вся местность казалась совершенно пустынной. Не было видно ни одного живого существа.

Дюны были отделены от берега широкой полосой земли с прихотливо разбросанными пригорками и холмами. По первому впечатлению эта местность казалась маленькой песчаной Швейцарией, и только один Топ со своим безошибочным чутьем не мог здесь заблудиться.

Через пять минут после того, как они повернули в сторону, Спилет, Герберт и Пенкроф оказались перед небольшой пещерой на противоположной стороне высокого холма. Здесь Топ остановился и громко залаял. Все трое бросились в пещеру. Посреди нее они увидели Наба. Он стоял на коленях, наклонившись над телом человека, лежавшего на травяной подстилке…

Это было тело инженера Сайреса Смита.

Глава восьмая

Жив ли Сайрес Смит? – Рассказ Наба. – Следы человеческих ног. – Неразрешимый вопрос. – Первые слова Сайреса Смита. – Осмотр следов. – Возвращение в Гроты. – Изумление Пенкрофа.

Наб даже не пошевелился при появлении тех, за кем он посылал Топа. Пенкроф, окинув взглядом открывшуюся перед ним картину, коротко спросил:

– Жив?

Наб не ответил. Гедеон Спилет и Пенкроф побледнели. Герберт в отчаянии сложил руки и замер на месте. Но молчание Наба вовсе не доказывало, что инженер умер. Бедный негр так был поглощен своим горем, что не видел, как в пещеру вошли его товарищи, и не слышал вопроса Пенкрофа.

Спилет опустился на колени перед неподвижным телом инженера и приложил ухо к его груди, расстегнув на нем одежду. Прошла минута, показавшаяся вечностью, пока журналист прислушивался, бьется ли у него сердце.

Наб, слегка выпрямившись, смотрел перед собой блуждающим взглядом. Его лицо выражало такое отчаяние, что Наба было трудно узнать, до того он был утомлен и убит горем. Он думал, что его хозяин, человек, которого он любил больше всего на свете, лежит перед ним мертвый.

Наконец Гедеон Спилет после долгого и внимательного осмотра инженера поднялся на ноги и твердым голосом сказал:

– Он жив!

Пенкроф не поверил ему и опустился на колени возле Сайреса Смита. Его чуткое ухо также уловило биение сердца, хотя и очень слабое.

Герберт по приказу Спилета отправился за водой. В ста шагах от пещеры он нашел прозрачный ручеек, видимо по-полнившийся благодаря прошедшему накануне дождю. Но вот вопрос, во что набрать воды? Вокруг не видно ни одной раковины, которая могла бы собой заменить кружку. Подумав с минуту, Герберт ограничился тем, что намочил в ручье свой носовой платок и бегом вернулся в пещеру.

Это было как раз то, что требовалось. Гедеон Спилет смочил мокрым платком губы инженера и обтер ему все лицо. Холодная вода почти немедленно оказала свое действие. Из груди Сайреса Смита вырвался глубокий вздох, и губы его пошевелились, словно он хотел что-то сказать.

– Мы спасем его! – сказал журналист.

Наб посмотрел на Гедеона Спилета, и в его глазах засветилась надежда. С ловкостью, выработанной долгой практикой, он быстро раздел своего хозяина, чтобы посмотреть, не ранен ли он. Однако на голове и на теле инженера не было ни ран, ни царапин, ни даже синяков, что казалось очень удивительным, так как ему, наверное, не раз пришлось удариться о прибрежные скалы. Даже на руках не видно было ни одной ссадины, а между тем, действуя главным образом только руками, инженер мог перебраться через гряду подводных утесов, где так страшно кипело и бурлило море во время шторма.

Но объяснение этого непонятного обстоятельства они по-лучат в свое время. Когда Сайрес Смит придет в себя и будет в состоянии говорить, он, наверное, охотно расскажет обо всем, что с ним случилось за эти дни. Теперь же самое главное – как можно скорее привести в чувство инженера, который лежал в глубоком обмороке. В этом случае, по мнению Гедеона Спилета, одним из лучших средств является растирание тела сукном. Фланелевая рубашка Пенкрофа как раз годилась для этой цели, и ее немедленно пустили в дело. Энергичный массаж быстро согрел Смита, и он несколько раз пошевелил руками, дыхание у него стало почти нормальным. Он страшно ослаб от истощения и, если бы вовремя не пришла помощь, наверное, умер бы в этой пещере.

– Значит, вы считали вашего хозяина мертвым? – спросил Пенкроф у Наба.

– Да, я думал, что он умер, – ответил Наб, – и если бы Топ не нашел вас, если бы вы не пришли, я похоронил бы моего хозяина и сам умер бы на его могиле.

Вот каким образом была спасена жизнь Сайреса Смита!

Затем Наб подробно рассказал, как он нашел инженера. Накануне рано утром покинув своих товарищей, он пошел по берегу в северо-западном направлении и вскоре достиг той части побережья, которую уже обследовал раньше. Там без всякой надежды на успех он искал на берегу между утесами и на песке какие-нибудь следы, которые могли бы направить его на верный путь. Особенно тщательно он осматривал часть берега, недосягаемую для волн, потому что ниже этой полосы следы могли быть смыты водой во время приливов и отливов. Наб уже не надеялся найти своего хозяина живым. Все его помыслы сосредоточивались на одном – найти его тело, которое он хотел похоронить собственными руками.

Долго искал Наб, но все поиски его оставались бесплодными. На пустынном берегу не было видно никаких признаков, по которым можно было бы предположить, что здесь прошел человек. Раковины моллюсков, которыми было усеяно все побережье, нетронутыми оставались лежать на своих местах. Если бы там проходил голодный человек, а инженер наверняка был голоден, то он, видимо, уничтожил бы их не один десяток. На всем этом пространстве протяженностью от двухсот до трехсот ярдов ¹⁰ не было никаких следов, которые непременно должен был бы оставить человек, проходя по песчаной почве.

Наб решил пройти по берегу еще несколько миль. Возможно, течение отнесло тело инженера куда-нибудь в сторону. Если утопленники тонут недалеко от низменного берега, тела их обычно рано или поздно прибиваются волнами к этому берегу и выбрасываются на сушу во время приливов. Наб знал это и хотел в последний раз увидеть своего хозяина.

– Я прошел по берегу еще две мили, осмотрел всю линию подводных камней во время отлива, все побережье во время прилива и уже потерял надежду найти когда-нибудь того, кого искал, живым или мертвым, как вдруг вчера, часов в пять вечера, я заметил на песке следы человеческих ног…

– Следы? – перебил его Пенкроф.

– Да, следы, – ответил Наб.

– И эти следы начинались у самых скал? – спросил Спилет.

– Нет, – ответил Наб, – как раз на границе прилива, дальше за этой чертой, я думаю, они были смыты водой…

– Пожалуйста, продолжай, Наб, – сказал Гедеон Спилет.

– Когда я увидел эти следы, я чуть с ума не сошел. Следы были отлично видны и вели прямо к дюнам. Я бежал по этим следам с четверть мили, стараясь их не затоптать. Пять минут спустя, когда уже начинало темнеть, я услышал лай собаки. Это был Топ, который и привел меня сюда, к моему хозяину.

Затем Наб в ярких красках описал свое горе, когда увидел перед собой безжизненное тело. Раньше он желал найти его хотя бы мертвым, а теперь, когда он его нашел, ему уже хотелось видеть его живым. Но – увы! – все, что он ни делал для этого, ничего не помогало! Он умер! А Набу оставалось только похоронить человека, которого он так любил и за которого он с удовольствием сам лег бы в могилу!

В эту минуту Наб вспомнил о своих товарищах. Они, наверное, тоже ищут инженера и будут очень огорчены, если не будут присутствовать при погребении. Топ здесь. А если попробовать послать его за остальными… Собака такая умная, и у нее такое замечательное чутье… Наб несколько раз произнес вслух имя журналиста, которого Топ знал лучше других. Потом он показал собаке на юг, и Топ быстро умчался в указанном направлении.

Не будем повторять, каким образом умный Топ, ведомый только инстинктом, который может показаться почти сверхъестественным, так как собака ни разу не была даже вблизи Гротов, все-таки добрался до них.

Спутники Наба слушали его рассказ очень внимательно. Они только не могли понять, почему Сайрес Смит после долгой борьбы с волнами, выплывая на берег и перебираясь через подводные скалы, не получил ни одной царапины. Также было непонятно, как ему удалось добраться до этой пещеры, затерянной среди песчаных холмов и удаленной от берега больше чем на милю.

– Послушай, Наб, значит, ты не переносил своего хозяина в эту пещеру?

– Нет, – ответил Наб.

– Тогда, значит, мистер Смит добрел до пещеры сам, – сказал Пенкроф.

– Очевидно, что так, – заметил Гедеон Спилет, – но это просто невероятно!

Объяснить эти обстоятельства мог только один человек, а именно сам инженер. Оставалось лишь подождать, когда он будет в состоянии говорить. К счастью, жизнь уже брала верх над смертью. Растирание восстановило кровообращение. Сайрес Смит опять пошевелил руками, затем головой и даже произнес несколько неясных слов.

Наб, склонившись над Смитом, громко звал его по имени, но инженер, видимо, не слышал, и глаза его все еще были закрыты. Жизнь проявлялась в нем пока только в движениях, а того, что происходило вокруг, он еще не сознавал.

Пенкроф очень сожалел, что в пещере не горит огонь и что у них нет даже самого необходимого для того, чтобы его развести. Второпях он забыл захватить свой платок, обращенный в легко воспламеняющийся трут, – пара камней дала бы нужную искру. Наб стал проверять одежду Смита, но ничего не нашел, кроме часов, вероятно случайно уцелевших в одном из карманов жилета. Поэтому было необходимо как можно скорее перенести Сайреса Смита в Гроты, где в одну минуту запылает целый костер. С этим мнением Пенкрофа согласились и все остальные.

Между тем благодаря растиранию инженер приходил в себя быстрее, чем они предполагали. Холодная вода, которой ему смачивали лицо и губы, тоже, по-видимому, оказала свое действие. Пенкрофу пришла в голову мысль влить инженеру в рот вместе с водой немного желе из мяса глухаря, которое он захватил с собой. Герберт сбегал на берег и принес две большие двухстворчатые раковины. Моряк составил нечто вроде микстуры и осторожно влил ее в рот инженеру, который с видимым удовольствием проглотил эту смесь. Вскоре Сайрес Смит открыл глаза. Наб и Спилет наклонились над ним.

– Мой господин!.. Господин!.. – вскричал Наб.

Инженер услышал его голос. Он узнал Наба и Спилета, а потом и остальных своих товарищей и даже слабо пожал им руки. С его уст опять сорвалось несколько слов, которые он уже произносил. Это доказывало, что какие-то мысли даже теперь мучили его. На этот раз его слова были понятны всем.

– Остров или материк? – прошептал он.

– Черт возьми! – воскликнул Пенкроф, который не смог сдержаться. – Не все ли равно! Самое главное, чтобы вы были живы и здоровы, мистер Сайрес! А что это такое, остров или материк, узнаем потом.

Инженер слегка кивнул головой и, по-видимому, задремал.

Никто не рискнул нарушить его сон, а журналист решил воспользоваться этим временем, чтобы как можно удобнее перенести инженера в их убежище на берегу. Наб, Герберт и Пенкроф вышли из пещеры и направились к высокой дюне, на которой росло несколько худосочных деревьев. По дороге моряк не мог удержаться, чтобы не повторять:

– Остров или материк! Есть о чем думать, когда сам едва дышит! Вот человек!

Взобравшись на вершину холма, Пенкроф и оба его товарища голыми руками обломали самые толстые ветви у довольно хилого дерева, похожего на приморскую сосну, засушенную ветрами, потом из этих ветвей сделали носилки. Если на них постелить листья и траву, можно было бы без особого труда перенести инженера.

На все это потребовалось около сорока минут, и было уже десять часов, когда Пенкроф, Наб и Герберт вернулись в пещеру, где Сайреса Смита ни на минуту не покидал Гедеон Спилет.

Как раз в это время инженер проснулся или, вернее, очнулся от дремоты, больше похожей на забытье. Его щеки, которые до сих пор были мертвенно-бледными, немного порозовели. Приподнявшись на локте, он осмотрелся вокруг и спросил, где они находятся.

– Вы в силах выслушать меня, Сайрес? – спросил Спилет.

– Да, – ответил инженер.

– Мне кажется, – заметил Пенкроф, – что мистер Смит будет слушать вас еще лучше, если поест еще немного желе из дичи… Имейте в виду, мистер Смит, что это настоящий глухарь, – прибавил он, предлагая инженеру новую порцию желе, к которому на этот раз добавил немного мяса.

Сайрес Смит с удовольствием съел несколько кусочков глухаря, а остальное по-братски поделили между собой его товарищи, они тоже сильно проголодались и нуждались в подкреплении сил.

– Не беда, – сказал Пенкроф, проглотив доставшийся на его долю почти микроскопический кусочек мяса, – в Гротах нас ждет хороший запас дичи, которого хватит на всех. Вам надо знать, мистер Смит, что к югу отсюда, около берега, у нас есть дом из нескольких комнат, постели и даже камин, а в кладовой хранится несколько дюжин птиц, которых Герберт называет трегонами. Носилки для вас уже готовы, и, как только вы соберетесь с силами, мы перенесем вас в наше жилище.

– Спасибо, друг мой, – ответил инженер. – Дайте мне отдохнуть еще час или самое большее два, и тогда можно будет отправляться… А теперь говорите вы, Спилет.

Гедеон Спилет подробно рассказал обо всем, что с ними случилось с момента исчезновения Сайреса Смита, который, конечно, ничего не мог знать ни о том, где упал шар, как перебрались они с маленького островка на эту землю, которая, что бы это ни было – материк или остров, очевидно, была необитаемой. Он сообщил инженеру, как было открыто убежище среди скал, как искал его Наб, как отличился Топ, и вообще рассказал все.

– Но, – спросил Сайрес Смит все еще слабым голосом, – разве не вы нашли меня на берегу?

– Нет, – ответил Спилет.

– А сюда, в эту пещеру, кто меня перенес?.. Вы?

– Нет.

– На каком расстоянии находится эта пещера от берега?

– Приблизительно в полумиле, – ответил Пенкроф. – Это в самом деле удивительно, мистер Сайрес, мы даже представить себе не можем, каким образом вы добрались сюда.

– Странно, – проговорил инженер, к которому, видимо, вернулись силы, а с ними вместе и интерес ко всему, что заслуживало внимания. – Действительно, это очень странно!

– Мистер Сайрес, – продолжал Пенкроф, – не можете ли вы рассказать нам, что случилось с вами после того, как вы упали в море?

Сайрес Смит ответил не сразу, как бы желая сначала собраться с мыслями. В действительности он мог рассказать очень немногое. Порывом ветра его сорвало с сетки аэростата. Сначала он погрузился в воду на глубину нескольких метров, а когда наконец всплыл на поверхность, то в полумраке почувствовал, что около него держится на воде какое-то живое существо. Это был Топ, бросившийся ему на помощь. Посмотрев вверх, инженер не увидел шара, – значительно облегченный падением в воду инженера и собаки, он стрелой поднялся в верхние слои и исчез. Таким образом, инженер очутился один в открытом океане на расстоянии полумили от берега. Волны заливали его, перебрасывая с места на место, несмотря на это, он все-таки пытался бороться с волнами и с помощью Топа старался доплыть до берега. Вдруг встречное течение подхватило их и отбросило к северу. Инженер начал терять силы и почувствовал, что идет ко дну, увлекая за собой в морскую пучину и Топа. Что было потом, инженер уже не помнит, он пришел в себя только здесь, в пещере, где его окружали друзья.

– А все-таки, – заметил Пенкроф, – после того как вас отбросило течением к северу, у вас, наверное, хватило сил добраться до этого места, потому что Наб нашел на песке следы ваших ног!

– Да… вероятно, так… – ответил инженер, о чем-то раздумывая. – А вы не видели другие следы человека на этом берегу?

– Ни одного, – ответил Гедеон Спилет. – Но если бы здесь были люди и кто-нибудь из них спас вас, он едва ли оставил бы вас после этого одного…

– Вы правы, дорогой Спилет. Послушай, Наб, – сказал инженер, обращаясь к своему верному слуге, – может быть, это ты… и потом… нет, ты не мог… нет… это было бы просто дико… А что, целы еще эти следы, которые вы считаете моими? – спросил в заключение Сайрес Смит.

– Да, хозяин, – ответил Наб. – Посмотрите, даже вот здесь, у входа в пещеру, ясно видны следы. Их не засыпало песком и не смыло дождем, а дальше к берегу следы уже плохо видны.

– Пенкроф, – сказал Сайрес Смит, – возьмите, пожалуйста, мои ботинки и проверьте, подходят ли они к этим следам.

Моряк без возражений отправился выполнять просьбу инженера. С ним пошли Герберт и Наб, который выступал в роли проводника. В пещере остались только Гедеон Спилет и Сайрес Смит.

– Тут произошло что-то необъяснимое! – сказал инженер.

– Да, в самом деле необъяснимое! – ответил Гедеон Спилет.

– Пока придется отложить разгадку этой тайны, дорогой Спилет… Мы еще поговорим об этом.

Через несколько минут вернулись Пенкроф, Герберт и Наб.

Сомнения никакого не было. Сапоги инженера точь-вточь подходили к сохранившимся следам, следовательно, можно было считать, что это Сайрес Смит оставил их на песке.

– Ну что же, – сказал инженер, – значит, я все перепутал и забыл, хотя и готов был обвинить в этом беднягу Наба! Вероятно, я шел, как лунатик, не сознавая того, что делаю, а мой Топ своим инстинктом привел меня в эту пещеру. Он же, вероятно, и помог мне выбраться на берег… Подойди ко мне, Топ! Подойди, моя верная собака!

Великолепное животное с громким лаем бросилось к своему хозяину, и тот ласково его погладил.

И в самом деле, трудно было придумать другое разумное объяснение обстоятельств, при которых Сайресу Смиту удалось спастись. Топ по праву стал героем этого спасения.

Около полудня Пенкроф спросил Смита, может ли он теперь отправляться в путь. Вместо ответа Сайрес Смит поднялся на ноги, но с таким усилием, которое доказывало, что он это делает только благодаря своей силе воли. Однако что-бы удержаться на ногах и не упасть, ему пришлось опереться на Пенкрофа.

– Ну вот и отлично, – сказал Пенкроф, желая ободрить Смита. – Носилки господину инженеру!

Наб и Герберт принесли носилки, которые в изобилии накрыли мхом и длинными стеблями травы. Инженера осторожно подняли и положили на носилки, которые понесли Пенкроф и Наб.

Предстояло пройти около восьми миль. А так как с тяжелыми носилками они не смогут двигаться быстро и, кроме того, придется не раз останавливаться на отдых, то путешествие продлится по крайней мере часов шесть.

Ветер был все еще довольно сильным, но дождь, к счастью, уже перестал. Лежа на носилках, инженер осматривал побережье, стараясь изучить характер местности. Особенно внимательно он всматривался в противоположную от моря сторону. Смит не говорил ни слова, а только смотрел, запоминая места, по которым они проходили. Но вскоре усталость взяла свое, и через два часа он опять заснул, но это было уже не забытье, не обморок, а здоровый, укрепляющий сон.

В половине шестого экспедиция подходила к скале с усеченной вершиной, и через несколько минут была около Гротов. Все остановились, носилки осторожно опустили на песок. Сайрес Смит все еще крепко спал.

Удивленный Пенкроф увидел, что свирепствовавшая накануне буря произвела на берегу довольно заметные опустошения и сильно изменила вид местности. Повсюду виднелись следы обвалов. На берегу лежали большие обломки скал, и густой ковер морской травы и водорослей покрывал все побережье. Очевидно, море, после того как залило маленький островок, докатилось даже до гранитной стены.

Перед входом в Гроты земля вся была покрыта глубокими рытвинами. Вероятно, это сделал прилив во время шторма. Страшное предчувствие овладело Пенкрофом. Он испуганно вздрогнул и как стрела бросился в узкий проход. Почти в ту же минуту он вышел оттуда и застыл на месте, оглядывая своих товарищей.

Огонь погас. Зола, залитая водой, превратилась в липкую грязь. Жженая тряпка, которая заменяла трут, исчезла. Море ворвалось в Гроты и все там разрушило.

Глава девятая

Сайрес здесь. – Попытки Пенкрофа. – Получение огня. – Остров или материк? – Планы инженера. – В каком месте Тихого океана? – В лесу. – Сосновые шишки. – Охота на дикую свинью. – Дым.

В нескольких словах Пенкроф рассказал Гедеону Спилету, Герберту и Набу о том, что случилось. Это событие, которое могло повлечь за собой довольно серьезные последствия, – по крайней мере, так думал Пенкроф, – произвело неодинаковое впечатление на его товарищей.

Наб от радости, что нашел наконец своего хозяина, по-чти не слушал или, вернее, даже не хотел слушать то, о чем Пенкроф говорил с таким сожалением.

Герберт до некоторой степени разделял опасения моряка.

Что же касается Спилета, то, выслушав Пенкрофа, он ответил только:

– Честное слово, Пенкроф, мне это все равно.

– Но я вам повторяю еще раз: огонь погас!

– Пустяки!

– И нет ни одной спички, чтобы развести его…

– Не беда!

– Но, мистер Спилет…

– Но разве Сайрес Смит не с нами?.. – возразил журналист. – И к тому же живой! Уверяю вас, что он сумеет добыть нам огонь, как только захочет!

– Но каким образом?

– Это не мое дело.

Что мог ответить на это Пенкроф? Ничего. Он ничего и не ответил, потому что и сам с таким же доверием, как и его товарищи, относился к Сайресу Смиту. Для них инженер был воплощением изобретательности, они считали его человеком, который благодаря своим знаниям может сделать все. По их мнению, вместе со Смитом здесь, на необитаемом острове, они устроятся не хуже, чем без него в любом из самых больших американских городов. При нем не может быть недостатка ни в чем. С ним не надо ничего бояться, а тем более приходить в отчаяние потому, что потух огонь. Если бы кто-нибудь сказал им, что этот остров должно уничтожить извержение вулкана, что он скроется под волнами Тихого океана, то они невозмутимо ответили бы: «Здесь Сайрес! Поговорите с ним».

Но пока что инженер был еще слаб и к тому же спал, так что они не могли пока воспользоваться его помощью, хотя она и была им крайне необходима. Поэтому придется сегодня лечь спать если не совсем без ужина, то, во всяком случае, довольствуясь скудной трапезой. Жареные глухари были уже съедены, а жарить какую-нибудь другую дичь было не на чем, впрочем, и дичи тоже не было. В довершение всего водой унесло и связку трегонов, которые были отложены про запас. Надо посоветоваться, что предпринять и чем утолить голод.

Прежде всего осторожно перенесли Сайреса Смита в центральный грот. Там удалось устроить для него сносное ложе из водорослей, оказавшихся почти сухими. Глубокий сон, в который он погрузился, должен был восстановить силы инженера даже лучшие, чем это сделала бы обильная пища.

Наступил вечер, а вместе с ним понизилась и температура воздуха, изменившаяся под влиянием ветра, который теперь начал дуть с северо-востока. А так как буря разрушила перегородки, устроенные Пенкрофом в некоторых проходах, то в Гротах гулял жестокий сквозняк. Ослабевший инженер мог сильно пострадать при таких условиях, но его товарищи, сняв с себя пиджаки и куртки, заботливо укутали его.

В этот вечер ужин состоял только из неизбежных литодом, собранных на берегу Гербертом и Набом. Кроме того, к этим моллюскам молодой натуралист прибавил еще и съедобные водоросли, которые он нашел на высоких скалах, куда океан забросил их во время шторма. Эти водоросли вида саргассов из семейства фукусовых в высушенном виде представляют собой студенистую массу, богатую питательными веществами. Корреспондент и его товарищи, проглотив каждый по десятку моллюсков, принялись сосать эти водоросли, вкус которых показался им довольно сносным.

Надо заметить, что в Азии эти водоросли составляют одно из любимых кушаний туземцев и считаются очень питательными.

– Все равно! – сказал Пенкроф, выслушав рассказ о водорослях. – Однако пора бы мистеру Сайресу прийти к нам на помощь.

Становилось очень холодно, и, к несчастью, не было никакой возможности согреться.

Расстроенный Пенкроф все время ворчал и всеми способами пытался добыть огонь. Наб усердно помогал ему. Они отыскали небольшую охапку сухого мха и принялись высекать огонь, ударяя камнем о камень. Но мох, к сожалению, не очень-то легко воспламеняющийся, даже не вспыхнул. Кроме того, искры, сверкавшие при ударе камней друг о друга, были раскаленными добела частицами кремния и, конечно, не могли иметь того действия, которое имеют искры, вылетающие из обыкновенного стального огнива. Таким образом, эта попытка не удалась.

Затем Пенкроф начал добывать огонь трением одного сухого кусочка дерева о другой, как это делают дикари, хотя и не надеялся добиться этим способом желаемого результата. Но если ту энергию, которую затратили на это дело Наб и Пенкроф, превратить в теплоту, то ее хватило бы не только на то, чтобы зажечь щепку, но и обратить в пар воду в котле океанского парохода. А тут никакого результата: куски дерева стали теплыми, и только. Зато отлично согрелись оба труженика – Пенкроф и Наб.

После часа работы Пенкроф был весь в поту и с досадой отбросил куски дерева.

– Я скорей поверю, что зимой может быть жарко так же, как и летом, чем тому, что дикари добывают этим способом огонь! – сказал он. – Гораздо легче зажечь свои руки, если целый час тереть их одну о другую!

Пенкроф был не прав, отрицая возможность добыть огонь этим способом. Известно, что дикари до сих пор зажигают куски сухого дерева с помощью трения, что с успехом заменяет им спички. Но, конечно, не все древесные породы годятся для такой операции, и, кроме того, нужно было знать какой-то особый прием, и, конечно, нужно было иметь некоторый опыт, чего не могло быть у Пенкрофа.

Но его дурное расположение духа продолжалось недолго, и вскоре веселый смех сменил собой проклятия, которые он расточал по поводу своей неудачи. Виновником такой резкой перемены в настроении Пенкрофа оказался Герберт, который, подняв брошенные куски дерева, стал со всей силы тереть их друг о друга. Моряк весело хохотал, глядя на бесплодные усилия юноши, желавшего добиться успеха там, где он сам только что потерпел неудачу.

– Три, мой мальчик, три хорошенько! – говорил он, сопровождая свои слова хохотом.

– Я тру, – со смехом отвечал Герберт, – но вовсе не затем, чтобы добыть огонь… Я страшно замерз и дрожал от холода, а теперь начинаю согреваться и надеюсь, что через несколько минут мне будет так же жарко, как и тебе, Пенкроф.

И Герберт очень скоро добился того, чего хотел, хотя, конечно, огня он не добыл. Впрочем, на это можно было не рассчитывать, по крайней мере, в эту ночь. Гедеон Спилет утешал своих товарищей, что, как только Сайрес Смит будет чувствовать себя лучше, он сразу же найдет способ получить огонь. А пока что Спилет улегся спать на своем песчаном ложе в укромном месте. Герберт, Наб и Пенкроф последовали его примеру, а Топ уже давно спал в ногах у своего хозяина.

На другой день, 28 марта, инженер проснулся около восьми часов утра и увидел возле себя своих товарищей, терпеливо дожидавшихся его пробуждения. Как и накануне, он прежде всего задал им вопрос:

– Остров или материк?

По-видимому, эта мысль не покидала его даже во сне.

– Хм… – ответил за всех Пенкроф. – Мы этого не знаем, мистер Смит.

– Неужели вы до сих пор этого не узнали?

– Нет. Но, конечно, мы это узнаем, когда отправимся с вами на разведку.

– Мне кажется, я уже в состоянии идти с вами, – ответил инженер и без особых усилий поднялся на ноги.

– Вот и прекрасно! – воскликнул Пенкроф.

– Я так ослаб, главным образом, от истощения, – ответил Сайрес Смит. – Друзья мои, дайте мне чего-нибудь поесть, и с меня всю эту слабость как рукой снимет. У вас разведен огонь, не так ли?

Все молчали. Наконец, Пенкроф сказал;

– Увы! У нас нет огня… Хотя точнее следовало бы сказать, мистер Сайрес, что у нас больше нет огня!

И Пенкроф рассказал Смиту, какого труда им стоило развести огонь и как он потух накануне. Инженер, улыбаясь, слушал повествование о единственной спичке и неудачной попытке добыть огонь трением, как это делают дикари.

– Мы что-нибудь придумаем, – сказал он, – и если не найдем вещества, подобного труту…

– Что тогда? – с тревогой спросил Пенкроф.

– Тогда мы станем делать спички.

– Настоящие?

– Настоящие.

– Видите, Пенкроф, как это просто, – сказал Спилет, хлопая моряка по плечу.

Пенкрофу, однако, это совсем не казалось таким простым делом, но, не желая вступать в спор, он не возразил ни слова. Все вышли наружу. Погода улучшилась. Яркое солнце поднималось над горизонтом, обещая ясный безоблачный день.

Инженер внимательно осмотрелся кругом, а затем, ни слова не говоря, сел на большой обломок скалы. Герберт подал ему пригоршню литодом и водорослей.

– Это все, что у нас есть, мистер Сайрес, – сказал юноша.

– Спасибо, милый мальчик, этого хватит на завтрак, – ответил Смит.

Он с аппетитом съел эту скудную пищу и запил ее свежей водой, принесенной из реки в большой раковине. Остальные смотрели на него, не говоря ни слова. Утолив голод, Сайрес Смит скрестил руки на груди и сказал:

– Итак, друзья мои, вы все-таки еще не знаете, куда забросила нас судьба: на материк или на остров?

– Нет, мистер Сайрес, – ответил Герберт.

– Мы это узнаем завтра, – продолжал инженер. – А до тех пор нам делать нечего.

– Нет, есть, – возразил Пенкроф.

– Что именно?

– Огонь, – заявил моряк, у которого тоже была своя навязчивая идея.

– Будет у нас и огонь, Пенкроф, – ответил Смит. – Вчера, когда вы несли меня, мне показалось, что я видел на западе гору, которая, насколько я мог заметить, господствовала над всей этой местностью.

– Да, – подтвердил Гедеон Спилет, – мы тоже видели эту гору… Она кажется очень высокой…

– Она-то нам и нужна, – сказал инженер. – Завтра мы поднимемся на эту гору и увидим оттуда, остров это или материк. А до тех пор, повторяю, делать нечего.

– Нам нужен огонь! – опять повторил упрямый моряк.

– Не беспокойтесь, будет вам огонь! – возразил Гедеон Спилет. – Потерпите немножко, Пенкроф!

Пенкроф промолчал, но посмотрел на Спилета с таким видом, словно хотел сказать: «Если понадеяться на вас, то мы еще не скоро попробуем жаркого!»

Сайрес Смит молча сидел на своем месте. По-видимому, вопрос об огне его нисколько не тревожил. После нескольких минут размышлений он поднял голову и сказал:

– Друзья мои, наше положение, может быть, и плачевно, но выяснить его будет нетрудно. Если мы на материке, тогда рано или поздно, каких бы трудов и лишений от нас это ни потребовало, мы доберемся до какого-нибудь населенного пункта. Но, возможно, мы на острове. В последнем случае одно из двух: если остров обитаем, мы постараемся сблизиться с его обитателями и попробуем с их помощью выбраться отсюда; если же он необитаем, нам придется надеяться только на самих себя…

– Да это просто!.. Именно так я и думал, – перебил инженера Пенкроф.

– Но материк это или остров – не имеет, по-моему, особого значения, – вмешался Гедеон Спилет, – гораздо важнее знать, куда нас забросил ураган. Можете вы, Сайрес, ответить на этот вопрос?

– Я этого пока еще не знаю, – ответил инженер, – но думаю, что мы находимся в Тихом океане. Вы, конечно, помните, что в то время, когда мы покидали Ричмонд, ветер дул с северо-востока, и сила этого ветра доказывает, что его направление не могло измениться. Если направление ветра с северо-востока на юго-запад не менялось, то мы должны были пролететь над штатами Северная Каролина, Южная Каролина и Джорджия, над Мексиканским заливом, над Мексикой в узкой ее части и затем над частью Тихого океана. Я определяю расстояние, которое пролетел шар за это время, не меньше чем шесть-семь тысяч миль. Если ветер за это время изменился хотя бы на полрумба, он должен был отнести нас или на Минданао, или на Туамоту. Если скорость ветра была больше, чем я предполагаю, то мы могли достигнуть даже Новой Зеландии. Если моя гипотеза верна, то нам будет нетрудно вернуться на родину. Кого бы нам ни пришлось встретить, англичан или маори, и те и другие не откажутся помочь нам. Если же нас занесло ураганом на какой-нибудь необитаемый остров малоизвестного архипелага, – это, впрочем, мы, вероятно, узнаем, взобравшись на вершину горы, господствующей над всей этой местностью, – тогда мы поговорим о том, как лучше здесь устроиться. Возможно, нам придется остаться на этой земле навсегда.

– Навсегда! – воскликнул Спилет. – Вы говорите, навсегда, дорогой Сайрес?

– В любом случае, по моему мнению, всегда следует принимать во внимание и худший вариант, – ответил инженер, – и не создавать себе иллюзий, которые потом могут не оправдаться.

– Хорошо сказано, – вмешался Пенкроф. – Но все-таки будем надеяться, что этот остров, если мы на острове, не очень удален от морских путей! Иначе это было бы настоящим несчастьем!

– Мы узнаем, как обстоят дела, после того, как поднимемся на гору, – ответил Смит.

– Но, мистер Сайрес, – спросил Герберт, – сможете ли вы завтра перенести утомительное даже для здорового человека восхождение на гору?

– Надеюсь, что смогу, но только в том случае, если мистер Пенкроф и ты, дитя мое, сумете отличиться на охоте и принести нам много дичи.

– Мистер Сайрес, – сказал Пенкроф, – вы хотите, чтобы мы принесли дичь, – будьте спокойны, мы не вернемся с пустыми руками. Но только я боюсь, что все наши труды пропадут даром и нашу дичь не на чем будет жарить…

– Идите за дичью, Пенкроф, – ответил Смит.

С общего согласия было решено, что инженер и Спилет останутся в Гротах и обследуют побережье и верхнее плато. Тем временем Наб, Герберт и Пенкроф отправятся в лес за новым запасом топлива и дичи – пернатой или пушной.

Около десяти часов утра охотники двинулись вверх по берегу реки. Герберт был полон надежд, Наб сиял от радости и слышать ничего не хотел после того, как нашел своего хозяина, и только Пенкроф ворчал:

– Если я вернусь и найду дома огонь, значит, его зажгло громом небесным!

Все трое поднялись на крутой берег, и, дойдя до того места, где река делала крутой поворот, Пенкроф остановился и спросил своих спутников:

– Кем мы сначала будем: охотниками или дровосеками?

– Охотниками, – ответил Герберт. – Видишь, Топ уже делает стойку.

– Ну что же, будем охотиться, – согласился Пенкроф, – а на обратном пути сделаем здесь остановку и запасемся хворостом.

Герберт, Наб и Пенкроф выломали себе по дубинке и по-шли за Топом, прыгавшим в высокой траве.

На этот раз охотники вместо того, чтобы идти по течению реки, углубились прямо в самую чащу леса. Здесь в основном росли хвойные деревья, принадлежавшие к семейству сосновых. Местами отдельные сосны достигали гигантских размеров и как будто указывали, что местность эта лежит в более высоких широтах, чем предполагал инженер. На некоторых прогалинах валялись десятки переломанных бурями деревьев, сухие ветки которых представляли неисчерпаемый запас дров. Чем дальше углублялись охотники в лес, тем реже попадались прогалины, тем гуще росли деревья и тем труднее было пробираться сквозь заросли. Держаться какого-то определенного направления, пробираясь по такому густому лесу, было довольно трудно, а найти дорогу назад, пожалуй, будет еще труднее. Пенкроф время от времени отмечал свой путь вехами, обламывая нижние ветви у деревьев, мимо которых они проходили. Но, может быть, они напрасно повернули в сторону от берега реки и не пошли вверх по течению, как Пенкроф с Гербертом в прошлый раз. Они уже целый час шли по лесу и все еще не встретили никакой дичи. Топ, бегая по высокой траве, только спугивал по временам птиц, которые тотчас же с громкими криками улетали подальше от опасного соседства. Даже трегонов нигде не было видно, – они, очевидно, совсем не водились в этой местности. Вероятно, им придется вернуться с пустыми руками, если не удастся ничего поймать в болотистой части леса, где Пенкроф так удачно ловил глухарей на удочку.

– Эй, Пенкроф! – проговорил Наб слегка насмешливым тоном. – Если только это вся дичь, которую вы обещали принести моему хозяину, то, пожалуй, и огонь не потребуется, чтобы ее изжарить.

– Потерпи немного, Наб, – ответил моряк. – Дичь-то у нас будет, был бы только у них огонь!

– Значит, вы не очень доверяете мистеру Смиту?

– Нет, верю, и даже очень.

– Почему же тогда вы не верите, что он добудет огонь?

– Я поверю этому только тогда, когда дрова будут гореть в очаге.

– Дрова будут гореть, – ведь хозяин вам это уже говорил!

– Посмотрим!

Солнце было уже высоко, хотя и не достигло еще зенита. Экспедиция продолжалась, и охотники бродили по лесу, разыскивая дичь, которая словно нарочно попряталась куда-то. Вдруг Герберт совершенно случайно сделал важное открытие – он нашел дерево со съедобными плодами. Это был один из многочисленных видов сосны – итальянская пиния, дающая очень вкусные орехи, похожие на миндаль, которые очень ценятся в умеренном климате Америки и Европы. Орехи эти оказались спелыми, и, следуя примеру Герберта, охотники с удовольствием ими полакомились.

– Эх! – сказал Пенкроф. – Вместо хлеба водоросли, вместо жареного мяса сырые моллюски и сосновые ядрышки на десерт – вот самый подходящий обед для людей, у которых нет ни одной спички в кармане!

– Знаешь, Пенкроф, нам, по-моему, пока не на что жаловаться, – заметил Герберт.

– Я и не жалуюсь, мой мальчик, – ответил Пенкроф. – Я только хотел сказать, что за эти дни мы слишком мало ели мяса, да, кажется, не скоро попробуем его снова!

– Топ что-то нашел!.. – воскликнул Наб, бросившись в чащу, где слышался громкий лай собаки, к которому примешивалось какое-то странное хрюканье.

Пенкроф с Гербертом побежали за Набом. Топ, по всей вероятности, нашел какую-то дичь, и охотникам надо было не упустить возможность раздобыть мясо.

Пробравшись через кусты, охотники увидели, что Топ вцепился в ухо какого-то небольшого животного, стараясь его свалить. Животное было очень похоже на небольшую свинью, вернее, на поросенка. Оно имело около двух с половиной футов в длину и было покрыто грубой редкой шетиной темно-коричневого цвета, более светлой на животе. Его лапы, которыми оно сильно упиралось в землю, оканчивались пальцами с когтями, соединенными перепонкой. Герберт сказал, что это дикий кабан, один из самых больших представителей отряда грызунов.

Между тем кабан не пытался отбиваться от собаки и только тупо вращал глазами, заплывшими толстым слоем жира. Может быть, он испугался людей, которых видел в первый раз.

Наб уже собирался ударить кабана дубинкой, как вдруг животное вырвалось из лап собаки и, оставив в зубах Топа клочок своего уха, с громким хрюканьем кинулось на Герберта. Едва не опрокинув растерявшегося юношу, оно в ту же минуту исчезло в зарослях.

– Ах ты, подлая! – закричал Пенкроф.

Все три охотника бросились вдогонку по следам Топа, но в ту самую минуту, когда пес почти настиг кабана, тот неожиданно скрылся в большом болоте среди вековых сосен. Наб, Герберт и Пенкроф в удивлении остановились. Топ прыгнул в воду, но кабан, вероятно, спрятался на самом дне и больше не показывался.

– Подождем, – сказал юный натуралист. – Он скоро выплывет на поверхность подышать воздухом.

– А он не утонет? – спросил Наб.

– Нет, – ответил Герберт, – потому что у него пальцы с перепонкой. Это почти земноводное животное. Будем его караулить!

Топ плавал в воде. Пенкроф с товарищами окружили болото со всех сторон, чтобы отрезать кабану отступление, и стали ждать.

Герберт не ошибся. Несколько минут спустя кабан выплыл на поверхность. Одним прыжком Топ вскочил кабану на спину, не давая ему снова нырнуть на дно. Наб бросился в воду и с торжеством вытащил кабана на берег, где прикончил его ударом дубинки по голове.

– Ура! – крикнул Пенкроф, празднуя победу, и затем сейчас же прибавил: – Эх! Будь у нас спички, развели бы мы огонь, зажарили бы на нем свинку и обглодали бы ее до косточек.

Затем Пенкроф взвалил кабана на плечи и, определив по высоте солнца, что времени уже около двух часов дня, подал сигнал к возвращению.

Инстинкт Топа и на этот раз сослужил охотникам отличную службу, благодаря умному животному они легко нашли обратную дорогу домой. Через полчаса они уже подходили к повороту реки.

Пенкроф, как и в прошлый раз, быстро соорудил плот, хотя из-за отсутствия огня эта работа казалась ему бесполезной. Когда плот поплыл вниз по течению, охотники по берегу реки направились к своему убежищу.

Но, пройдя шагов пятьдесят, Пенкроф остановился и снова издал громкое «ура». Показывая рукой на утесы, он закричал:

– Герберт! Наб! Смотрите!

Над утесами вились густые клубы дыма.

Глава десятая

Изобретение инженера. – Вопрос, тревожащий Сайреса Смита. – Подъем на гору. – Лес. – Вулканическая почва. – Трагопаны. – Муфлоны. – Первое плато. – Остановка на ночь. – На вершине горы.

Несколько минут спустя охотники уже стояли перед пылающим очагом. Сайрес Смит и Спилет были здесь же. Пенкроф, все еще продолжая держать кабана на плече, молча смотрел на них.

– Вот, Пенкроф, видите? – заговорил Спилет. – Теперь у нас есть огонь, настоящий огонь, на котором можно будет прекрасно зажарить чудесную дичь, которую вы принесли.

– Кто зажег огонь?.. – спросил Пенкроф.

– Солнце!

Гедеон Спилет сказал правду. Солнце действительно уделило частицу своего тепла, чтобы зажечь дрова, которые так ярко пылали в очаге. Пенкроф смотрел и не верил своим глазам. Он был так поражен, что даже не мог говорить.

– Значит, у вас была лупа, мистер Сайрес? – спросил Герберт.

– Нет, дитя мое, – ответил инженер, – но я сделал ее.

И он показал прибор, который заменил ему лупу. Это были просто два кружочка стекла, которые он снял со своих часов и с часов Спилета. Наполнив их водой и скрепив края мягкой глиной, изобретательный инженер изготовил настоящее увеличительное стекло, которое сосредоточило лучи солнца на охапке сухого мха и воспламенило его. Моряк внимательно осмотрел лупу, взглянул на инженера, но опять не сказал ни слова. Зато взгляд его был очень красноречив! Сайрес Смит казался ему если не божеством, то по меньшей мере сверхчеловеком. Наконец к нему вернулся дар речи, и он заговорил, обращаясь к журналисту:

– Запишите это, мистер Спилет, обязательно запишите это в вашу книжку!

– Записано уже, – ответил тот.

С помощью Наба Пенкроф выпотрошил кабана, насадил его на вертел и стал поджаривать так, как жарят повара обыкновенных поросят. Герберт не забывал подбрасывать хворост, и огонь весело пылал в очаге.

Гроты снова стали пригодны для жилья, не только потому, что в них стало теплее благодаря пылавшему огню, но еще и потому, что перегородки из камней и песка были восстановлены.

Как видно, инженер и журналист хорошо поработали за день. Силы Сайреса Смита почти восстановились, и, чтобы испытать себя, он даже поднялся на верхнее плато. Стоя там, он долго смотрел на видневшуюся вдали гору, вершину которой собирался покорить на следующий день. Привыкнув на глаз определять расстояние и измерять высоту, инженер посчитал, что гора находится в шести милях к северо-западу, а высота ее приблизительно три тысячи пятьсот футов над уровнем моря. Следовательно, если подняться на вершину этой горы, оттуда можно будет осмотреть горизонт радиусом, по крайней мере, пятьдесят миль. Вероятно, Смит завтра получит точный ответ на самый важный вопрос: куда же забросила их судьба – на материк или на остров.

Поужинали отлично. Жареное мясо кабана всем очень по-нравилось. Водоросли и орехи заменили собой десерт. Во время ужина инженер разговаривал очень мало, обдумывая план действий на следующий день. Один или два раза Пенкроф пробовал заговорить о том, как они завтра примутся за работу, но Сайрес Смит, видимо не желая пока обсуждать этот вопрос, в ответ на все предложения моряка, слегка качая головой, говорил:

– Подождем до утра, и тогда будет видно, что нам делать и куда идти. Послушайте меня, отложим это до завтра!

После ужина в очаг подбросили еще одну охапку хвороста на ночь, и вскоре все обитатели Гротов, а с ними и верный Топ, заснули глубоким сном. Ничто не нарушило спокойствия этой мирной ночи, и на следующий день, 29 марта, они проснулись утром свежие и бодрые, готовые отправиться в экспедицию, которая должна была определить их дальнейшую судьбу.

Все было готово к отправлению. Остатков вчерашнего жаркого могло хватить еще на целые сутки, если не больше. Кроме того, они надеялись по дороге пополнить запасы провизии. Так как стекла, заменявшие собой лупу, снова были вставлены в часы, то Пенкроф предусмотрительно изготовил трут, спалив еще один кусок своего платка. Что касается кремней, то их, конечно, будет достаточно на этой земле вулканического происхождения.

В половине восьмого утра исследователи, вооруженные дубинками, покинули свое жилище. По совету Пенкрофа, с общего согласия решили идти к горе через лес по знакомому уже пути, а возвращаться домой по другой дороге. План этот был хорош еще и тем, что дорога через лес была самой короткой, и они могли быстрее дойти до горы. Поэтому, обогнув южный угол скалы, путники пошли по левому берегу реки до ее поворота на юго-запад. Проложенная охотниками накануне тропинка была легко найдена, исследователи быстро двигались вперед и к девяти часам утра достигли западной окраины леса.

Почва, сначала немного болотистая, а потом сухая и песчаная, постепенно поднималась от берега в глубь местности. Кое-где в лесу попадались животные, которые в испуге спешили скрыться от людей в густой чаще. Топ то и дело бегал за ними, но Сайрес Смит строгим голосом приказывал ему вернуться, так как сейчас они шли совсем не на охоту. По-том, может быть, они займутся и охотой. Инженер принадлежал к числу тех людей, которые не любят отвлекаться, когда стремятся к осуществлению задуманной цели. Он не только не хотел охотиться, но даже не старался запомнить местность, по которой они проходили. Все это, если будет нужно, он сделает потом. Сейчас его единственной целью было подняться на вершину горы и оттуда окинуть взглядом весь горизонт.

В десять часов путники сделали короткий привал. При выходе из леса стали ясно видны очертания горы, к которой стремились исследователи. Гора состояла из двух конусов. Первый, усеченный на высоте около двух тысяч пятисот футов, поддерживался прихотливо разбросанными отрогами, которые разветвлялись, как гигантские когти огромной птичьей лапы, вцепившейся в землю. Между этими отрогами, очень похожими на контрфорсы, виднелись узкие долины, поросшие деревьями, купы которых почти достигали вершины конуса. С первого взгляда было видно, что на северо-восточном склоне горы растительность гораздо беднее, кроме того, виднелись какие-то темные, лишенные всякой растительности полосы, вероятно застывшие потоки лавы, изливавшейся во время извержения.

Над первым конусом возвышался второй, со слегка закругленной вершиной и как будто немного наклонившийся набок. Этот конус издали напоминал большую круглую шляпу, надетую набекрень. Здесь уже совсем не было никакой растительности, и только местами сквозь землю пробивались красноватые утесы.

Целью экспедиции была вершина второго конуса, и взобраться туда, по-видимому, будет не очень трудно, начав восхождение по выступам окружавших ее отрогов.

– Мы находимся на вулканической почве, – сказал Сайрес Смит, который шел впереди.

Вслед за ним все начали постепенно подниматься по одному из отрогов. Линия подъема шла, извиваясь змеей, и вела как раз к вершине первого конуса, откуда, собственно, и должно было начаться настоящее восхождение на гору.

Местность принимала все более гористый характер. Было видно, что это результат работы вулканических сил природы. Обломки базальтовых скал, гранитные валуны, куски пемзы и обсидиана красноречиво рассказывали, что здесь происходило в еще сравнительно недавнюю эпоху. Там, где верхний слой каменистой почвы разрыхлился под влиянием ветров и дождей, росли одиночные хвойные деревья, а несколькими сотнями метров ниже, на дне узких ущелий, деревья образовывали густые рощи, почти непроницаемые для солнечных лучей.

В начале восхождения по нижней гряде отрогов Герберт обратил внимание своих спутников на четкие следы каких-то больших животных, может быть, даже хищных.

– Эти звери, пожалуй, не согласятся добровольно уступить нам свои владения, – сказал Пенкроф.

– Ну и что! – ответил Спилет, охотившийся на тигров в Индии и на львов в Африке. – Когда понадобится, мы их силой заставим сделать это. А пока, во всяком случае, надо быть настороже.

Между тем путники постепенно поднимались в гору. Однако подъем шел гораздо медленнее, чем они предполагали, потому что на пути часто встречались препятствия, которые нужно было преодолевать. Иногда вдруг перед ними оказывалось глубокое ущелье, перебраться через которое было невозможно, и они шли в обход, возвращались назад, искали тропинки, прокладывали новую дорогу там, где, казалось, не могло быть никакой дороги. Все это требовало много времени и сил. В полдень снова сделали привал для завтрака под сенью развесистых сосен, на берегу маленького ручейка, каскадами ниспадавшего с горы. До вершины первого конуса оставалась еще половина пути. Было очевидно, что они могли попасть туда только к наступлению сумерек.

С этого пункта перед ними открывалась уже более обширная панорама. Но с правой стороны большой мыс на юго-востоке, далеко выдававшийся вперед, не давал наблюдателям возможности определить, соединяется ли этот берег с какой-нибудь землей, скрытой от взоров, или нет. Слева видимость простиралась на несколько миль к северу, но с северо-запада им загораживал вид край большого отрога той самой горы, на которую они поднимались. Поэтому исследователи не могли решить интересовавший их вопрос, материк это или остров, до тех пор, пока не поднимутся на вершину горы и оттуда не осмотрят окрестности.

В час дня снова тронулись в путь. Идти прямо в гору было нельзя, поэтому путники свернули на юго-запад и углубились в довольно густой лес. Там с ветки на ветку перепархивало несколько птиц из семейства фазановых. Это были трагопаны с красным мясистым подгрудком на горле и двумя тонкими цилиндрическими наростами позади глаз. Птицы были размером с большую курицу. Самка была скромного темно-коричневого цвета, а самец щеголял красивым нарядом – его ярко-красные перья были точно звездочками усеяны маленькими белыми пятнышками. Гедеон Спилет метким ударом камня убил одного из нарядных самцов-трагопанов, на которого Пенкроф, проголодавшийся на свежем воздухе, поглядывал жадным взором.

Выбравшись из леса, путешественники, помогая друг другу, медленно стали подниматься вверх по очень крутому подъему, к счастью тянувшемуся на расстоянии всего ста футов, и наконец достигли верхней площадки, поросшей редкими деревьями. Почва здесь была, несомненно, вулканического происхождения. Отсюда путешественники снова должны были идти в обход, чтобы облегчить себе путь, они повернули на восток. Но и обходной путь не был безопасным. Склоны горы были почти отвесны, и приходилось тщательно соблюдать все меры предосторожности. Прежде чем поставить ногу на камень, нужно было убедиться, что он крепко держится на своем месте и не увлечет вместе с собой в пропасть неосторожного путника.

Наб и Герберт шли впереди, Пенкроф замыкал шествие, а Сайрес Смит и Гедеон Спилет посередине. Повсюду виднелись свежие следы животных, – судя по следам, их было немало. Эти четвероногие, постоянно обитая в горах, должны были обладать сильными ногами и без страха перепрыгивать с одной скалы на другую, как это делают серны и горные козлы. Несколько таких животных попались на глаза путешественникам.

– Бараны! – вдруг закричал Пенкроф.

Все остановились шагах в пятидесяти от шести рослых животных с большими рогами, круто загнутыми назад и приплюснутыми к концам, с длинным шелковистым руном бурого цвета.

Но это были не обыкновенные бараны. Животные, которых видели перед собой исследователи, принадлежали к родственному баранам виду, который водится только в горных странах умеренного пояса. Герберт назвал их каменными баранами, или муфлонами.

– А годятся они на то, чтобы приготовить из них бараньи котлеты или даже зажарить целую лопатку? – спросил Пенкроф.

– Конечно, – ответил Герберт.

– Ну, значит, это бараны! – авторитетным тоном объявил Пенкроф.

Муфлоны неподвижно стояли среди базальтовых обломков и с удивлением смотрели на появившихся перед ними двуногих существ, словно видели людей в первый раз. Затем под влиянием безотчетного страха они вдруг повернулись и, прыгая по скалам, в одну минуту скрылись из глаз.

– До свиданья! – крикнул им Пенкроф таким комичным тоном, что Смит, Спилет, Герберт и даже Наб не смогли удержаться от смеха.

Восхождение продолжалось. В некоторых местах им по-падались следы лавы, причудливо извивавшиеся по склонам горы. Иногда дорогу преграждали небольшие потухшие вулканчики или отложения кристаллической серы, перемешанные с вулканическим туфом и пеплом, и тогда путники обходили их по краю.

При приближении к первому плато, образовавшемуся вследствие усечения нижнего конуса, исследователям приходилось преодолевать все больше и больше препятствий. Около четырех часов дня верхняя граница лесной зоны осталась позади. Только изредка попадались одинокие искривленные сосны, которые с трудом выдерживали борьбу с непогодой и ветрами, свободно гулявшими на этом открытом и очень высоком месте. К счастью для инженера и его товарищей, погода стояла прекрасная.

Если бы дул сильный ветер, им плохо пришлось бы на этой открытой площадке на высоте трех тысяч футов над уровнем моря. На ясном синем небе не было видно ни одного облачка. Воздух был совершенно прозрачен, и вокруг царила полная тишина. Путники не видели солнца, потому что оно в это время зашло за огромный верхний конус, который закрывал собой горизонт с юго-запада. Тень от этого конуса темным флером тянулась до самого побережья, увеличиваясь по мере того, как дневное светило склонялось ближе к горизонту. На востоке показалась легкая дымка, и маленькие прозрачные облака, окрашенные всеми цветами радуги, медленно поплыли по синей лазури вестниками приближающегося вечера.

Всего пятьсот футов отделяли теперь исследователей от плато, где они предполагали устроиться на ночлег. Но эти пятьсот футов превратились в две тысячи, потому что они не могли подниматься прямо, а должны были идти зигзагами. Почва ускользала у них из-под ног. Склоны были такими крутыми, что они карабкались на почти отвесную стену и скользили по лаве, не находя точки опоры, на которую можно было бы поставить ногу.

Незаметно подкрались сумерки, и было уже почти совсем темно, когда путешественники, сильно уставшие от семичасового восхождения на гору, добрались до вершины первого конуса. Прежде всего необходимо было выбрать удобное место для ночлега, а затем можно было подкрепить силы ужином и сном. Вторая площадка горы покоилась на скалах, потому путешественники легко нашли себе убежище. Здесь чувствовался только недостаток топлива, но можно было развести костер из сухих веток кустарника, травы и мха. Пока Пенкроф устраивал очаг из камней, которые он укладывал в определенном порядке, Наб и Герберт отправились за топливом и уже через несколько минут вернулись с большими охапками. Пенкроф высек огонь с помощью двух камней, зажег тряпку, заменявшую трут, а вслед за ней весело вспыхнул хворост, и яркое пламя осветило мрачные контуры утесов.

Наб решил приберечь фазана на следующий день, и огонь развели для того, чтобы можно было согреться у костра холодной ночью. Остатки кабана и несколько дюжин орехов пинии – вот все, чем повар угостил путешественников за ужином. К половине седьмого скромная трапеза была уже окончена.

После ужина Сайресу Смиту пришла в голову мысль исследовать, пока еще не стемнело, широкую круглую площадку, поддерживавшую верхний конус горы. Прежде чем лечь спать, он хотел узнать, можно ли будет обойти кругом основание конуса в случае, если завтра окажется, что с этой стороны у конуса слишком отвесные склоны и они не смогут взобраться на вершину. Инженер опасался, что с северной стороны плато, где «шляпа» наклонялась, гора может оказаться недоступной. А если нельзя будет ни обогнуть основание конуса, ни подняться на вершину горы, значит, нельзя будет осмотреть западную часть местности, и восхождение не даст тех результатов, на которые они рассчитывали.

Вот почему инженер, не обращая внимания на усталость и предоставив Пенкрофу и Набу заниматься устройством временного лагеря, а Гедеону Спилету записывать в блокнот важнейшие события прошедшего дня, пошел вдоль края круглой площадки, направляясь к северу. Герберт сопровождал его.

Ночь оказалась тихой и довольно светлой. Сайрес Смит и молодой натуралист молча шли рядом. В некоторых местах площадка заметно расширялась, и они свободно двигались вперед. Иногда обломки скал загораживали дорогу, и по узенькой тропинке два человека могли пройти только друг за другом. Минут через двадцать Смиту и Герберту пришлось остановиться, они не могли перебраться здесь через груды камней. Начиная с этого места, склоны обоих конусов почти соприкасались, и между ними нельзя было заметить никаких уступов. Перебираться здесь по скалам с уклоном почти в семьдесят градусов было невозможно не только ночью, но и днем.

Но хотя инженер и юноша должны были отказаться от своего намерения обойти основание конуса, зато им совершенно неожиданно представилась возможность предпринять восхождение на вершину верхнего конуса.

Перед их глазами открывалось глубокое ущелье в массиве горы. Это была расщелина верхнего кратера, нечто вроде гигантского жерла, через которое выливались расплавленные жидкие массы в ту эпоху, когда вулкан еще действовал. Затвердевшая лава и покрытый коркой шлак образовали нечто вроде естественной лестницы с широкими ступенями, которые облегчали подъем на вершину.

Сайресу Смиту достаточно было одного беглого взгляда, чтобы оценить положение. Не колеблясь ни минуты, он направился в огромное отверстие кратера, где было совершенно темно. Герберт от него не отставал.

Для того чтобы достичь вершины конуса, надо было подняться еще на тысячу футов. Окажутся ли удобны для дальнейшего восхождения внутренние склоны кратера? Это, конечно, неизвестно, но инженер решил, что будет продолжать восхождение, пока его не остановит непреодолимое препятствие. К счастью, склоны шли очень отлого и были похожи на винтовую лестницу с большими ступенями, что очень облегчало подъем.

Что касается самого вулкана, то инженер был абсолютно уверен, что он давно уже не действует. Из боковых трещин не просачивался дым. В глубоких впадинах не сверкал огонь. Не слышно было ни грохота, ни гула внутри мрачного бездонного колодца, доходившего, может быть, до самых недр земного шара. Даже воздух внутри кратера не был насыщен серными парами. Вулкан не спал, он угас навсегда.

Попытка Сайреса Смита должна была привести к удаче. По мере того как они поднимались вверх по внутренней стене кратера, отверстие кратера постепенно расширялось над их головами. Круг неба, ограниченный окружностью кратера, становился все больше и больше. С каждым шагом Смит и Герберт видели все новые и новые звезды. В зените ярко сияла звезда Антарес из созвездия Скорпиона, рядом с ней блистала Бета Центавра. Вот появились созвездия Рыб, Южный Треугольник и, наконец, на самом полюсе мира – Южный Крест, который называют Полярной звездой Северного полушария.

Было около восьми часов, когда Сайрес Смит и Герберт ступили на верхний гребень горы на вершине конуса.

Темно было так, что наблюдатели не могли рассмотреть площадь в две мили. Была ли эта неведомая земля окружена со всех сторон морем или она на западе примыкает к какому-нибудь материку Тихого океана? На этот вопрос еще не было ответа. Западная сторона неба была покрыта густыми облаками, которые еще больше увеличивали темноту, и, сколько ни всматривался Сайрес Смит, его глаза не могли увидеть, чем оканчивается оконечность мыса.

Вдруг на этой стороне горизонта показалось бледное пятно света, которое медленно опускалось книзу по мере того, как облака поднимались к зениту.

Этот бледный свет отбрасывал от себя серп луны, уже готовый исчезнуть. Но этого слабого света было достаточно, чтобы на короткое время четко обрисовать линию горизонта, уже совершенно очистившуюся от облаков. Инженеру удалось увидеть колеблющиеся отблески луны на поверхности океана. Он схватил за руку стоявшего рядом Герберта и уверенно сказал:

– Остров!

В ту же минуту последний луч луны угас в волнах.

Глава одиннадцатая

На вершине горы. – Внутренность кратера. – Всюду море. – Вокруг не видно земли. – Остров с высоты птичьего полета. – Гидрография и орография. – Есть ли на острове жители. – Наименование бухт, заливов, мысов, рек и других частей острова. – Остров Линкольна.

Через полчаса Сайрес Смит и Герберт вернулись в лагерь. Инженер кратко сообщил своим спутникам, что земля, на которую их забросила судьба, к сожалению, не материк, а остров, и что завтра утром они это обсудят и решат, как им действовать дальше. Затем каждый из островитян устроил себе поудобнее место для ночлега, и все они спокойно уснули в базальтовой пещере, расположенной на высоте двух тысяч пятисот футов над поверхностью океана.

На другой день, 30 марта, после завтрака, состоящего только из жаренного на вертеле трагопана, инженер решил снова подняться на вершину горы. Он хотел при дневном свете осмотреть остров, на котором им придется остаться надолго и, может быть, провести всю свою жизнь. Ведь это вполне вероятно в том случае, если остров одиноко лежит среди океана, вдали от других земель, и если он значительно удален от морских путей, по которым совершают рейсы корабли, заходящие на архипелаги Тихого океана. Все остальные тоже захотели подняться на вершину. Каждому из них не терпелось собственными глазами взглянуть на остров с высоты птичьего полета.

Около семи часов утра Сайрес Смит, Герберт, Пенкроф, Гедеон Спилет и Наб тронулись в путь. На их лицах не видно было никаких следов тревоги. Они сразу смирились со своим положением и смело смотрели в глаза будущему. Каждый, разумеется, верил в себя, хотя, надо заметить, эта уверенность вызывалась далеко не одними и теми же соображениями у Сайреса Смита и у его спутников. Инженер не боялся за будущее, потому что был твердо уверен, что своим умом и своими знаниями сумеет взять у дикой природы все, что будет нужно для того, чтобы он сам и его товарищи могли существовать, не испытывая серьезных лишений. Спутники его так же смело смотрели в глаза будущему потому, что с ними был гениальный Сайрес Смит. Иначе и быть не могло. Пенкроф, например, после того как инженер развел огонь, не имея ни одной спички, не беспокоился бы ни одной минуты, даже если бы очутился на голой скале, конечно, при условии, чтобы инженер был на этой скале с ним рядом.

– Ничего! – сказал он. – Выбрались же мы из Ричмонда без разрешения властей! А это будет уже черт знает что, если нам не удастся рано или поздно выбраться с острова, где нас никто держать не станет.

Сайрес Смит пошел той же дорогой, что и накануне вечером. Они обогнули конус по краю плато и направились к ущелью, открывавшему вход в кратер вулкана. Погода была отличная. Солнце поднималось к зениту по безоблачному небу и освещало своими яркими лучами всю восточную сторону горы.

Вход в ущелье был именно таким, каким инженер представлял его себе в темноте, то есть обширной воронкой, которая шла, постепенно расширяясь, вверх на высоту примерно тысячи футов. У подножья ущелья начинали змеиться по склонам горы широкие потоки застывшей лавы и покрывали собой огромное пространство до самой долины, избороздив северную часть острова.

Наклон внутренних стенок кратера не превышал тридцати пяти – сорока градусов, и подниматься по ним оказалось совсем не трудно. Инженер обратил внимание своих спутников на уцелевшие местами в воронке следы застывшей лавы, которая, вероятно, изливалась через кратер, пока не проложила себе другую дорогу через боковую трещину.

Что же касается жерла вулкана, поддерживавшего сообщение между недрами земли и кратером, то его глубину нельзя было определить на глаз, потому что оно терялось во мраке. Несомненно было только то, что вулкан не действует с очень давних времен.

Не было еще и восьми часов, когда Сайрес Смит и его спутники выбрались на вершину конического возвышения, господствовавшего над северной оконечностью острова.

– Море! Кругом море! – вскричали все островитяне, не в силах сдержаться.

И в самом деле, огромная водяная пустыня окружала остров со всех сторон. Поднимаясь на вершину при свете дня, Смит, может быть, надеялся увидеть невдалеке какой-нибудь берег, какой-нибудь остров, незаметный в темноте. Но – увы! – надежда его не оправдалась. Кругом, насколько хватал глаз, – а перед ними открывался горизонт более чем на пятьдесят миль в окружности, – они видели только безбрежное синее море, переливавшееся всеми цветами радуги под косыми лучами утреннего солнца. Ни одного клочка земли вблизи, ни одного паруса на горизонте. Вода и только вода до самого горизонта.

Несколько минут все молча стояли на одном месте, рассматривая открывшуюся перед ними картину. Они осмотрели океан во всех направлениях и до крайних пределов видимости. Никто, даже Пенкроф, обладавший необыкновенной остротой зрения, не увидел ничего, кроме волнующейся поверхности моря. Он наверняка различил бы очертания земли, даже самые туманные, потому что природа поместила под его густыми бровями вместо глаз настоящие телескопы.

Насмотревшись на пустынный океан, они перевели глаза на остров, который теперь видели весь целиком как на ладони. Гедеон Спилет первым нарушил молчание, спросив Сайреса Смита:

– Какой величины, по-вашему, этот остров?

С вершины вулкана остров казался небольшим клочком земли, затерянным среди безбрежного океана.

Сайрес Смит внимательным взглядом окинул остров, как бы глазами измеряя его окружность, сделал поправку на высоту горы, с которой он производил свои наблюдения, и затем ответил:

– Друзья мои, по-видимому, я не сделаю большой ошибки, если скажу, что протяженность нашего острова более ста миль.

– Следовательно, его площадь?

– Определить ее очень трудно, – ответил инженер, – по-тому что берега острова очень извилисты.

Если Смит не ошибался, то остров по величине приблизительно равнялся Мальте или Занте в Средиземном море. При этом более неправильный по очертаниям остров не был так богат мысами, выступами, заливами и бухтами. Форма его, действительно странная, поражала с первого взгляда. Когда Гедеон Спилет по предложению инженера нарисовал карту острова в своем блокноте, все решили, что он очень похож на какое-то фантастическое животное, нечто вроде чудовищного птеропода, заснувшего на поверхности Тихого океана.

На восточной стороне, то есть там, где высадились потерпевшие крушение аэронавты, берег имел форму широкого полукруга, окаймляющего довольно большую бухту. На юго-востоке он оканчивался острым мысом. Пенкроф, когда в первый раз осматривал эту сторону побережья, не видел мыса, потому что он был закрыт от него горами. На северо-востоке два других мыса замыкали бухту, а между ними находился узкий залив, имевший очень большое сходство с по-луоткрытой пастью гигантской акулы.

С северо-востока на северо-запад берег закруглялся, как приплюснутый череп хищного животного, а затем вновь выпрямлялся в виде горба. В центре этого горба находился угасший вулкан.

С этой точки берег тянулся довольно ровной линией сначала на север, а потом на юг, образуя небольшую узкую бухту, и заканчивался к северу длинной косой, похожей на хвост гигантского аллигатора. Эта коса представляла собой настоящий полуостров, который выдавался в море более чем на тридцать миль, если считать от юго-восточного мыса, о котором уже говорилось. Его полукруглый берег образовывал широкий открытый рейд, ограниченный с юга.

В самом узком месте, то есть между Гротами и бухтой на противоположном им берегу, остров был шириной не более десяти миль, но его длина, считая от северо-восточной «челюсти» до конца юго-западной косы, составляла не меньше ста миль.

Что касается поверхности острова, то, в общем, она имела следующий вид: в южной его части, от горы до побережья, произрастал густой лес, а северная часть была покрыта песчаными дюнами. Между вулканом и восточным берегом наблюдатели с удивлением увидели довольно большое озеро, окаймленное бордюром зеленых деревьев, о существовании которого они даже не подозревали. С вершины горы казалось, что вода в озере стояла на уровне моря, но инженер объяснил своим спутникам, что озеро выше уровня моря футов на триста, потому что плато, служившее ему бассейном, является продолжением береговой возвышенности.

– Значит, вода в этом озере пресная? – спросил Пенкроф.

– Разумеется, – ответил Смит. – Оно, вероятно, питается водой, сбегающей с горы.

– Я вижу небольшую речку, впадающую в него, – сказал Герберт, указывая на небольшой ручей, исток которого должен был находиться в западных отрогах угасшего вулкана.

– Да, я теперь тоже вижу, только это просто ручей, – ответил Сайрес Смит. – А если этот ручей впадает в озеро, то, возможно, существует где-нибудь и сток, по которому в море сливается излишек воды. Впрочем, мы это потом проверим.

Вновь открытый ручей, надо заметить, очень извилистый, озеро и небольшая река, по которой Герберт и Пенкроф сплавляли дрова, составляли всю гидрографическую систему острова. Так, по крайней мере, казалось с вершины вулкана. Но вполне возможно, что в лесах, занимавших две трети острова, окажутся и другие, пока еще неизвестные исследователям речки и ручьи, которые должны спускаться к морю. Только хорошо орошаемая местность могла быть так густо покрыта растительностью и изобиловать великолепными образцами флоры умеренного пояса. В низменной части на северо-востоке могли быть только озера или болота. А в северной части острова не видно было ни малейших признаков рек или ручьев. Этот район с бесплодными песчаными дюнами резко отличался от остальной части острова, покрытой плодородной почвой.

Вулкан находился не в центре острова. Он одиноко возвышался на северо-западе и, по-видимому, служил границей между двумя так мало похожими и далеко не равными частями острова. На юго-западе, на юге и на юго-востоке подножие горы исчезало под массой зелени. На севере, напротив, можно было заметить все разветвления отрогов, постепенно теряющиеся в песках. В этом же направлении текла и лава во время извержения вулкана, ее следы были ясно видны в виде широкой дороги, тянувшейся до самой оконечности мыса на северо-востоке.

Сайрес Смит и его друзья провели целый час на вершине угасшего вулкана. Остров расстилался у них под ногами, и они с высоты птичьего полета рассматривали его как раскрашенную рельефную карту, на которой лесистые места были выкрашены зеленой краской, пески – желтой, а вода – синей. Они изучали эту землю, как изучает полководец по-дробный, со всеми деталями, план местности, где предполагается военная операция. Их взоры не могли только проникнуть сквозь зеленую листву деревьев и в глубину узких ущелий у подножия вулкана.

Теперь нужно было решить еще один важный вопрос, который мог иметь большое влияние на будущее невольных островитян.

Есть на этом острове жители или нет?

Первым задал этот вопрос Гедеон Спилет, хотя тщательный осмотр острова не дал никаких оснований предполагать, что на острове есть другие жители, кроме пяти человек, занесенных на него ураганом.

Нигде не было видно никаких следов человеческой деятельности, которые опровергали бы это предположение. Если с вершины горы трудно было бы рассмотреть отдельные хижины, то от глаз наблюдателей не укрылось бы селение, как бы мало оно ни было. Нигде не поднимался кверху дымок от костра или из трубы, лучше всех других признаков свидетельствующий о присутствии человека. Впрочем, наблюдатели могли и ошибаться, потому что от того пункта, где они находились, до самой отдаленной точки на юго-западе, то есть до конца косы, было не менее тридцати миль. На таком расстоянии даже глаза Пенкрофа и те не могли бы ничего рассмотреть. Не могли они также приподнять зеленый покров лесов, занимавших две трети острова, и с уверенностью сказать, что где-нибудь под развесистым деревом не приютилась хижина дикаря. Обитатели мелких островов Тихого океана селятся обычно ближе к берегу, потому что все они, за редким исключением, промышляют рыбной ловлей. Но на этом острове все побережье было совершенно пустынно.

Поэтому можно было почти наверняка считать остров необитаемым, хотя подробное исследование впоследствии могло опровергнуть это мнение.

А может быть, этот остров посещают, хотя бы изредка, жители соседних островов? На этот вопрос трудно было ответить. Кругом на пространстве около пятидесяти миль не было видно ни одного клочка земли. Но пятьдесят и даже шестьдесят миль – не такое уж большое расстояние, и большие полинезийские проа и индейские пироги очень часто уходят гораздо дальше от своих островов. Все в этом случае зависело от положения острова, от степени его удаленности от других островов или архипелагов Тихого океана. Удастся ли Смиту, не имея необходимых для этого инструментов, определить широту и долготу острова? Это очень трудно, хотя и не невозможно. Во всяком случае, необходимо принять некоторые меры предосторожности на случай возможной высадки туземцев с соседних островов.

Осмотр острова был закончен, составлена довольно по-дробная карта, более или менее точно определены его размеры и уточнен рельеф местности. Расположение лесов, равнин и рек было в общих чертах отмечено на карте. Оставалось только спуститься вниз и заняться исследованием почвы, чтобы определить, какие минеральные и растительные богатства имеются на острове.

Но прежде чем дать своим спутникам сигнал спускаться, Сайрес Смит сказал им спокойным и серьезным голосом:

– Вот, друзья мои, тот небольшой клочок земли, на котором нам суждено поселиться по воле случая. Здесь нам придется жить, и, возможно, очень долго… Но, может быть, в один прекрасный день мы неожиданно будем спасены, если какой-нибудь корабль случайно пройдет мимо… Я говорю случайно, потому что наш остров невелик и здесь нет гавани, которая могла бы служить удобной стоянкой для океанских кораблей. Кроме того, боюсь, что он лежит в стороне от морских путей, то есть слишком далеко к югу для кораблей, которые направляются в Австралию, огибая мыс Горн. Я ничего не хочу скрывать от вас…

– И вы совершенно правы, дорогой Сайрес, – перебил его Спилет. – Вы имеете дело с мужчинами. Мы верим в вас, и вы вполне можете на нас рассчитывать. Не так ли, друзья мои?

– Я во всем буду вас слушаться, мистер Сайрес, – воскликнул Герберт, пожимая руку инженера.

– Хозяин, я с вами всегда и везде! – воскликнул Наб.

– Что касается меня, – сказал Пенкроф, – то я, со своей стороны, обещаю беспрекословно исполнять все ваши приказания, мистер Сайрес. Я уверен, если только вы захотите, мы сделаем из этого острова маленькую Америку. Мы построим здесь город, железные дороги, телеграф, и в один прекрасный день, когда остров совсем преобразится, мы отправимся в Америку и предложим его правительству Союза! Только у меня есть одна просьба…

– Какая? – спросил Спилет.

– Чтобы мы больше не называли себя потерпевшими крушение, а считались бы колонистами, которые прибыли сюда основать поселение.

Сайрес Смит улыбнулся и сказал, что ничего не имеет против этого. Предложение Пенкрофа было принято. Потом инженер поблагодарил своих товарищей за доверие и сказал, что рассчитывает на их энергию и на помощь свыше.

– Ну а теперь домой, в Гроты! – воскликнул Пенкроф.

– Подождите еще одну минуту, друзья мои! – сказал инженер. – Мне кажется, что, прежде чем уйти отсюда, нам следовало бы как-нибудь назвать этот остров, и еще мы могли бы дать имена всем этим мысам, полуостровам, ручьям и рекам, которые так хорошо видны с горы.

– Отлично, – поддержал его Спилет. – Это даже необходимо и очень пригодится нам в будущем, когда мы будем исследовать ту или другую часть острова…

– Верно, – заметил Пенкроф, – каждому из нас, разумеется, будет проще сказать, куда идешь или откуда пришел. По крайней мере, и сам сразу будешь понимать других, и другие поймут тебя.

– Например, Гроты, – сказал Герберт, – за ними можно было бы сохранить это название.

– Верно! – ответил Пенкроф. – По-моему, это отличное название, оно само пришло мне в голову, когда мы открыли это убежище. Сохраним мы это название, мистер Сайрес?

– Конечно, Пенкроф.

– Отлично! Что касается других мест, то им тоже нетрудно будет придумать подходящие названия, – продолжал развивать свою мысль Пенкроф. – Назовем их теми же именами, какими называли их робинзоны, о приключениях которых мне часто рассказывал и читал Герберт: бухта Провидения, Страна Кашалотов, мыс Обманутой Надежды!

– А почему бы не дать им имена, – возразил Герберт, – например, мистера Смита, мистера Спилета, Наба!..

– Мое имя! – воскликнул Наб, сверкнув ослепительно-белыми зубами.

– Почему же нет? – сказал Пенкроф. – Порт Наб… Это хорошо звучит! Мыс Гедеон…

– Я предпочел бы имена, которые напоминали бы нам нашу родину, – перебил его Спилет.

– Да, конечно, для названия главных пунктов, – сказал Сайрес Смит. – Для бухт и заливов я охотно допускаю такие названия. Например, мы дадим большой бухте на востоке имя бухты Союза, открытому заливу на юге – имя Вашингтона, гору, на которой мы в эту минуту находимся, назовем горой Франклина, озеро, которое виднеется вдали, – озером Гранта. Лучше ничего не может быть, друзья мои. Их названия будут напоминать нам нашу родину и тех великих граждан, которые ее прославили. А для речек, заливов, мысов и выступов, по моему мнению, следовало бы придумать такие названия, которые отражали бы особенности их формы. Таким образом они лучше запомнятся, что, согласитесь, будет гораздо практичнее. Остров имеет очень необычные очертания, и нам, возможно, будет нелегко придумать живописные названия. Что касается ручьев, которых, вероятно, немало в этих огромных лесах, небольших бухточек и заливов, которые мы, вероятно, тоже откроем в недалеком будущем, то предлагаю давать им названия постепенно, по мере необходимости. Как вы находите мое предложение, друзья?

Предложение инженера было единогласно принято. Остров расстилался у них перед глазами, словно развернутая карта, и им оставалось только присвоить имена всем его выступающим углам, заливам и возвышенностям. Гедеон Спилет станет записывать на карте названия, и таким образом географическая номенклатура острова будет окончательно составлена.

Прежде всего, как предложил инженер, они назвали бухту Союза, бухту Вашингтона и гору Франклина.

– Теперь, – сказал Спилет, – я, со своей стороны, предложил бы назвать этот длинный полуостров на западе Змеиным полуостровом, а его загнутую кверху оконечность – мысом Аллигатора, потому что она очень похожа на хвост крокодила.

– Согласны, – объявил инженер.

– Теперь, – сказал Герберт, – и я предложу назвать заливом Акулы длинный залив на северо-востоке, который так удивительно похож на открытую пасть прожорливой акулы.

– Молодец мальчик, отлично придумал! – одобрил Пенкроф. – И чтобы сразу завершить картину, назовем Челюстью эти два мыса…

– Но ведь мысов два, – заметил Спилет.

– Ну и что? – возразил Пенкроф. – Один из них будет мыс Северная Челюсть, а другой – мыс Южная Челюсть.

– Записано, – ответил Гедеон Спилет.

– Остается дать еще название мысу на юго-восточной оконечности острова, – сказал Пенкроф.

– То есть оконечности бухты Союза, – уточнил Герберт.

– Мыс Когтя! – объявил Наб, который очень хотел принять участие в наименовании какой-нибудь части своих владений.

Наб очень удачно придумал название юго-восточному мысу, потому что он и в самом деле был очень похож на громадную когтистую лапу фантастического животного, каким казался весь этот странный остров.

Пенкроф был в восторге, да и все остальные воодушевились, и всевозможные названия следовали одно за другим.

Реку, которая снабжала колонистов пресной водой и по которой Пенкроф с Гербертом сплавляли хворост, они назвали рекой Милосердия.

Островок, на который высадились потерпевшие крушение, получил название острова Спасения.

Плато, венчающее высокую гранитную стену над Гротами, назвали плато Дальнего Вида, потому что с этого пункта открывался вид на всю бухту Союза.

И, наконец, вся масса непроходимых лесов, покрывающих Змеиный полуостров, получила название лесов Дальнего Запада.

На этом пока закончилось наименование всех видимых и известных частей острова. Остальные места получат названия потом, по мере того как будут делаться открытия.

Сайрес Смит тут же по высоте и положению солнца на небе приблизительно определил и положение острова относительно стран света. При этом оказалось, что бухта Союза и все плато Дальнего Вида находятся на востоке. Впрочем, на следующий день инженер намеревался еще раз проверить свои определения стран света, отметив по часам время восхода и захода солнца.

Теперь колонистам оставалось только спуститься с горы Франклина, чтобы вернуться в Гроты, как вдруг Пенкроф вскричал:

– Эх! Какие же мы рассеянные, однако!

– Почему? – спросил Гедеон Спилет, который уже закрыл свою записную книжку и собрался уходить.

– А острову-то мы забыли дать название! Неужели он так и останется безымянным?

Герберт хотел предложить назвать остров именем инженера, и все охотно дали бы на это свое согласие, но Сайрес Смит сказал:

– Назовем его, друзья мои, именем нашего великого гражданина, который теперь борется за освобождение рабов и за единство американской республики! Назовем его островом Линкольна!

Троекратное «ура» было ответом на предложение инженера.

В этот вечер, прежде чем заснуть, колонисты долго говорили о своей далекой родине и об ужасной войне, заливающей ее кровью. Никто из них не сомневался, что скоро южане будут побеждены, и дело Севера, дело гуманное и справедливое, восторжествует благодаря Гранту и Линкольну!

Они вели эту беседу вечером 30 марта 1865 г. Колонисты, конечно, даже предполагать не могли, что через шестнадцать дней в Вашингтоне будет совершено страшное преступление, и Авраам Линкольн падет от пули фанатика.

Глава двенадцатая

Регулирование часов. – Пенкроф доволен. – Подозрительный дым. – Красный ручей. – Флора острова Линкольна. – Фауна. – Горные фазаны. – Охота на кенгуру. – Агути. – Озеро Гранта. – Возвращение в Гроты.

Колонисты острова Линкольна окинули последним взглядом море, обошли вокруг отверстия кратера по узкому гребню и через полчаса уже спустились на первое плато, где накануне провели ночь.

Пенкроф почувствовал голод и объявил, что пора завтракать. Это привело к необходимости сверить часы Сайреса Смита с часами Гедеона Спилета. Часы Спилета не пострадали от морской воды, потому что журналист упал на песок вдали от морских волн. Это были замечательные часы, настоящий хронометр, и Гедеон Спилет с педантичной аккуратностью заводил их ежедневно, даже на острове.

А часы инженера, конечно, остановились еще в то время, когда он умирающий лежал в песчаной пещере, где его нашел Наб.

Когда зашла речь о часах, инженер вспомнил, что его часы стоят, завел их и, определив по высоте солнца, что должно быть около девяти часов утра, перевел стрелки на это время.

Гедеон Спилет собрался последовать его примеру, но инженер остановил его, сказав:

– Нет, нет, дорогой Спилет, подождите! Ваши часы идут по ричмондскому времени, не так ли?

– Да, Сайрес.

– Это значит, что ваши часы поставлены по меридиану этого города. А вы, конечно, знаете, что меридиан Ричмонда почти совпадает с меридианом Вашингтона?

– Конечно, знаю.

– Ну, так и не переводите стрелки. Не забывайте только заводить их аккуратно каждый день и не трогайте стрелки. Это может нам еще пригодиться…

«Зачем?» – подумал Пенкроф, принимаясь за завтрак.

Все ели с таким аппетитом, что не оставили ни кусочка дичи про запас и даже уничтожили все орехи. Но Пенкроф ничуть не огорчился, он надеялся раздобыть свежей провизии на обратном пути. Топ, на долю которого досталось меньше всех, наверное, сумеет найти какого-нибудь зверька в лесу, и охотники, уже успевшие доказать свое искусство, конечно, не выпустят его живым. Впрочем, Пенкрофу не нравился способ охоты с дубинками, и он был намерен попросить инженера изготовить им запас пороха и одно или два охотничьих ружья. Для такого человека, как Сайрес Смит, по мнению Пенкрофа, это не могло представлять особого труда.

Спускаясь с вершины, Сайрес Смит предложил своим спутникам идти к Гротам по другой дороге. Ему очень хотелось поближе взглянуть на озеро Гранта, окруженное красивой рощей зеленеющих деревьев. Все охотно согласились и стали спускаться по восточным отрогам горы, где, вероятно, брал начало ручей, впадавший в озеро. В разговоре колонисты уже употребляли новые названия различных частей острова, что, как они сразу заметили, было очень удобно. Герберт и Пенкроф, – один еще совсем юный, а другой, хотя и взрослый, но в душе такой же ребенок, – были в восторге, и, продолжая идти, моряк говорил:

– Ну, Герберт, это здорово! Мы теперь, мой мальчик, даже не сможем заблудиться, потому что, пойдем ли мы по дороге к озеру Гранта или выйдем к реке Милосердия через леса Дальнего Запада, мы обязательно окажемся у плато Дальнего Вида, а значит, возле бухты Союза!

По совету инженера решили по дороге держаться поблизости друг от друга. Этого требовала простая предосторожность. В густой чаще леса могли водиться хищные животные, и нападение одного из них на одинокого путника, вооруженного только дубинкой, могло быть опасно.

Как обычно, впереди шли самые пылкие – Пенкроф, Герберт и Наб, предшествуемые Топом, который тщательно обнюхивал каждый кустик и каждую ямку. Гедеон Спилет и Сайрес Смит шли рядом, как бы в резерве. Журналист в руке держал записную книжку и карандаш, готовый записать любой заслуживающий внимания случай. Инженер шел молча, изредка наклоняясь, чтобы поднять с земли какой-нибудь камешек, или останавливаясь, чтобы сорвать веточку с заинтересовавшего его растения. Все это он с самым серьезным видом клал в карманы.

– Что это он, черт возьми, собирает? – ворчал про себя Пенкроф. – Сколько я ни смотрю, ничего такого не нахожу, что стоило бы прятать в карманы!

Часов около десяти маленький отряд спустился с горы Франклина. Почва здесь все еще была очень бедна растительностью. Редкие деревья и кустарник – вот и вся флора этой местности. Они шли по желтоватой высохшей равнине, тянувшейся на целую милю до самой окраины леса. Земля, изрытая большими ямами, была усеяна большими глыбами базальта, которым, чтобы остыть, понадобилось не менее трехсот пятидесяти миллионов лет. Однако не было видно следов лавы, которая изливалась из кратера по северным склонам горы.

Смит надеялся, что очень скоро они подойдут к ручью, который, по мнению инженера, должен был протекать где-нибудь под деревьями, вдоль опушки. Вдруг он увидел, что Герберт чуть ли не бегом спешит к нему, а Пенкроф и Наб спрятались за утесами.

– Что там случилось, милый юноша? – спросил Гедеон Спилет.

– Дым, – ответил Герберт. – Мы видели дым, который поднимается из-за скал в ста шагах от нас.

– Значит, тут есть люди? – воскликнул журналист.

– Надо быть осторожнее и не показываться этим людям, пока не узнаем, с кем имеем дело, – сказал Сайрес Смит. – Признаюсь вам, я не очень-то буду рад встрече с туземцами, если они существуют на этом острове, и даже до некоторой степени боюсь этого. Где Топ?

– Топ впереди.

– Он не лает?

– Нет.

– Странно. На всякий случай надо подозвать его к себе.

Через несколько минут Смит, Спилет и Герберт подошли к Пенкрофу и Набу и тоже притаились за глыбами базальта.

С этого места всем хорошо был виден желтоватый дым, который, извиваясь, поднимался столбом к небу. Инженер легким свистом подозвал к себе Топа и, сделав товарищам знак дождаться здесь его возвращения, стал осторожно пробираться между скалами.

Остальные колонисты неподвижно застыли на своих местах, с беспокойством ожидая результата разведки. Вскоре они услышали крик Сайреса Смита, который звал их к себе. Все бегом устремились в ту сторону, откуда слышался крик, и через минуту были уже возле инженера, сразу почувствовав резкий неприятный запах.

Ощутив этот запах, инженер догадался, что означает этот дым, который сначала так сильно его встревожил.

– Этот огонь, – сказал он, – или, скорее, этот дым обязан своим происхождением самой природе. Здесь недалеко находится серный источник, который поможет нам при лечении ларингитов.

– Отлично! – воскликнул Пенкроф. – Как жаль, что у меня нет насморка!

Вслед за тем колонисты направились к тому месту, откуда вырывался дым. Там они увидели обильный серный источник, который катил свои воды между скалами, распространяя вокруг характерный запах сернистого водорода.

Сайрес Смит опустил руку в воду и сказал, что она немного маслянистая на ощупь. Попробовав воду на вкус, он нашел ее сладковатой. Что касается температуры воды в источнике, то, по мнению инженера, она равнялась 95° по Фаренгейту (35° по Цельсию). Герберт с удивлением спросил его, как он смог с такой точностью определить температуру воды.

– Очень просто, мой мальчик, – ответил инженер. – По-грузив свою руку в воду, я не ощутил ни холода, ни жара. Значит, температура воды соответствует температуре человеческого тела, которая приблизительно равна 95° по Фаренгейту.

Так как серный источник не представлял в данный момент для них ничего интересного, колонисты направились к густой опушке леса, находившейся в нескольких сотнях шагов.

Там, как они и предполагали, протекала быстрая речка, вернее, большой ручей. Его прозрачные воды струились между высокими берегами красного цвета, что служило доказательством присутствия в земле железа. Из-за этой окраски ручей немедленно получил название Красного ручья.

Красный ручей брал начало в горах и довольно глубоким потоком стремился к озеру. Длина его была около полутора миль, ширина – от тридцати до сорока футов. Он то пробивал себе дорогу в скалах и бурливо пенился по камням, образуя водопады, то спокойно струился по песчаному ложу. На всем протяжении вода в ручье была чистая и совершенно пресная, что давало возможность предполагать, что озеро тоже пресноводное. Это обстоятельство могло оказаться очень полезным в том случае, если на берегу озера найдется какое-нибудь место для устройства более удобного жилья, чем Гроты.

Деревья, которые росли по обоим берегам ручья, преимущественно принадлежали к породам, распространенным в умеренном поясе Австралии и Тасмании. Они не были теми хвойными деревьями, которых так много видели колонисты в исследованной ими части острова, недалеко от плато Дальнего Вида. В это время года, в апреле, который в Южном по-лушарии соответствует октябрю Северного полушария, деревья были еще покрыты зеленой листвой. Из лиственных пород здесь чаще всего встречались казуарины и эвкалипты, листья которых следующей весной дадут им сладковатую манну, – обстоятельство, очень полезное для колонистов.

Группы австралийских кедров окружали прогалины, по-росшие жесткой высокой травой. Но, сколько ни искали колонисты, они не нашли ни одной кокосовой пальмы, которые, видимо, не росли на острове Линкольна, расположенном ниже пояса распространения пальм, различными породами которых изобилуют все архипелаги Тихого океана.

– Какая жалость! – сказал Герберт. – Пальма очень полезное дерево, а орехи кокосовой пальмы и питательны, и очень вкусны.

Зато здесь было изобилие птиц. Они во множестве порхали по ветвям эвкалиптов и казуарин. Редкая листва этих деревьев не мешала им распускать крылья, да и сами они были на виду. Черные, белые и серые какаду, большие и маленькие попугаи, окрашенные во все цвета радуги, ярко-зеленые корольки с красным хохолком, голубые лори, или райские попугаи, носились взад и вперед, наполняя воздух оглушительным щебетанием.

Вдруг из зарослей донеслись какие-то странные нестройные голоса – настоящий концерт. Колонисты услышали одновременно пение птиц, крики животных и какое-то странное щелканье, похожее на бормотанье туземцев. Наб и Герберт, забыв мудрые советы инженера о необходимости соблюдать осторожность, бросились к кусту, откуда доносились эти звуки. К счастью, они там увидели не страшных хищников и не опасных туземцев, а всего лишь с полдюжины пересмешников, в которых Герберт с первого взгляда узнал горных фазанов. Несколько ловких ударов палкой сразу прекратили веселую болтовню пересмешников и доставили колонистам прекрасную дичь на обед.

Герберт заметил также красивых голубей с бронзовыми крыльями. Одни из них были украшены роскошным гребешком, а другие отличались зеленым оперением на всем теле. Но подобраться к голубям было невозможно, по крайней мере, так же трудно, как к стаям ворон и сорок, улетавших при малейшем приближении людей. Один выстрел из охотничьего ружья, заряженного мелкой дробью, уложил бы на месте не один десяток этих птиц, но охотникам, к сожалению, приходилось пока действовать только примитивными дубинками и камнями.

Необходимость обзавестись более совершенным оружием стала особенно актуальной, когда неожиданно в зарослях пробежало целое стадо четвероногих животных. Подпрыгивая и взлетая в воздух почти на тридцать футов, они быстро скрылись в чаще. Животные прыгали так проворно и высоко, что можно было подумать, что они перелетают с дерева на дерево, как белки.

– Кенгуру! – вскричал Герберт.

– А их едят? – в ту же минуту спросил Пенкроф.

– Особенно они хороши тушеные, – ответил журналист, – я не знаю дичи лучше кенгуру…

Гедеон Спилет еще не закончил свою фразу, как Пенкроф в сопровождении Наба и Герберта бросился следом за кенгуру. Сайрес Смит пытался их остановить, но они не послушались. Впрочем, за свое старание охотники не получили желаемой награды, да оно и понятно: проворный кенгуру прыгает, как резиновый мяч, и догнать его невозможно. После пяти минут погони охотники совсем запыхались и не могли бежать, а кенгуру в это время были уже далеко. Топ тоже по-пытался их преследовать, но и ему не посчастливилось.

– Мистер Сайрес, – сказал Пенкроф, когда инженер и журналист подошли к ним, – вы теперь и сами видите, как нам необходимы ружья. Надеюсь, что вы сможете их сделать.

– Может быть, – ответил инженер, – но только не теперь. Пока мы начнем с того, что сделаем лук и стрелы, и я убежден, что вы научитесь владеть этим оружием так же ловко, как и австралийские охотники.

– Стрелы, луки!.. – бормотал Пенкроф, делая презрительную гримасу. – Это годится только для детей!

– Не следует особенно привередничать, друг Пенкроф, – возразил Спилет. – Вспомните, сколько человеческой крови проливалось много веков, когда люди и понятия не имели о другом оружии, кроме лука и стрел. Порох изобретен сравнительно недавно, а война, к несчастью, так же стара, как и род людской!

– Это правда, мистер Спилет, – ответил Пенкроф. – Я по-торопился и теперь беру свои слова обратно и прошу меня извинить.

В это время Герберт, для которого не было большего удовольствия, чем поговорить о своей любимой науке – естествознании, опять заговорил о кенгуру:

– Имейте в виду, что на этот раз нам встретились представители вида самых быстроногих кенгуру. Это были так называемые большие серые кенгуру с длинной серой шерстью. Если я не ошибаюсь, существуют еще черные и красные кенгуру, горные кенгуру, болотные и, наконец, кенгуру-крысы, овладеть которыми будет не так трудно. Натуралисты насчитывают более дюжины видов кенгуру…

– Герберт, – возразил ему Пенкроф, – для меня существует только один вид – «кенгуру на вертеле», и это именно тот вид, которого нам будет не хватать сегодня вечером.

Все невольно рассмеялись, услышав эту новую, так сказать гастрономическую, классификацию мистера Пенкрофа. Храбрый моряк и не думал скрывать своего сожаления, что весь его обед должен состоять из одного фазана. Но судьба и на этот раз была к нему благосклонна.

Топ, по-видимому, отлично понимал, что неудачная охота затрагивает и его собственные интересы и что он может остаться почти без ужина. И Топ со всем пылом голодной охотничьей собаки рыскал по лесу, жадно обнюхивая воздух. Его возбужденное состояние, впрочем, было вполне понятно, и, если бы ему удалось что-нибудь найти, Топ, вероятно, в ту же минуту растерзал бы добычу, потому что он, главным образом, охотился для себя. Но Наб хорошо знал собаку и внимательно следил за ней.

Часов около трех Топ скрылся в кустах, и раздавшееся вслед за тем ворчание послужило доказательством, что Топ нашел себе обед и теперь поглощает его с большим аппетитом.

Наб бросился в кусты и увидел, что Топ жадно пожирает какое-то четвероногое животное. Через десять секунд от него не осталось бы и кусочка, и Наб не смог бы даже узнать, чем собака утолила свой голод. Но, к счастью, Топ наткнулся на целый выводок этих животных, и около него лежали на земле еще два грызуна.

Наб с торжественным видом вышел из кустов, держа в каждой руке по грызуну величиной немногим больше зайца. Их желтый мех был усеян зелеными пятнами, а хвоста почти совсем не было.

Уроженцы Северной Америки могли, не колеблясь, определить породу этих грызунов. Эти были так называемые агути, представители одноименного семейства из многочисленного отряда грызунов – настоящие американские кролики с длинными ушами, с четырьмя коренными зубами с каждой стороны челюсти, что и составляло все их отличие.

– Ура! – приветствовал Пенкроф Наба. – Жаркое приехало! Теперь можно и домой возвращаться!

Колонисты снова двинулись в путь. Красный ручей медленно струил свои прозрачные воды под зеленой сенью эвкалиптов, казуарин, банксий и гигантских камедных деревьев. Роскошные лилии поднимались на высоту в двадцать футов. Некоторые виды деревьев, неизвестные молодому натуралисту, склонялись над ручьем, скрывая его, и тогда только неумолчное журчание воды обозначало место, где течет ручей.

Поток заметно расширился, и Смит на этом основании предположил, что скоро они достигнут устья ручья. И в самом деле, когда колонисты вышли из лесной чащи, они увидели перед собой и устье ручья, и озеро.

Исследователи подошли к западному берегу озера Гранта. Здесь было на что посмотреть. Озеро занимало пространство окружностью около семи миль и площадью двести пятьдесят акров¹¹. По берегу озеро окаймлял бордюр из разнообразных лиственных деревьев. На востоке, сквозь просветы зеленого занавеса, живописно приподнятого в некоторых местах, виднелась сверкающая поверхность моря на горизонте. На севере озеро образовывало небольшой залив, а на юге оно острым углом врезалось в берег. И на воде, и на берегах этого маленького Онтарио виднелось бесчисленное множество водяных птиц. «Тысячу островов» американского озера здесь заменяла одинокая скала, возвышавшаяся над поверхностью воды в нескольких сотнях футов от южного берега. Скалу эту облюбовали зимородки, они парами сидели на камнях, важные, неподвижные, карауля проплывающую рыбу, и вдруг с резким криком бросались в воду и выплывали с добычей в клюве. По берегам и по островку расхаживали дикие утки, пеликаны, водяные курочки и филероны с длинным языком в виде кисточки, и один или два вида тех роскошных лирохвостов, или менур, у которых хвосты развеваются наподобие лир.

Вода в заливе, как и предполагал инженер, была пресная, прозрачная, но немного черноватого цвета. При этом, судя по кипению воды в некоторых местах и по концентрическим кругам, которые то и дело расходились по поверхности воды, в озере должно было водиться много рыбы.

– А знаете, это озеро очень красивое, – сказал Гедеон Спилет. – По-моему, было бы очень неплохо поселиться здесь на берегу.

– Почему бы и нет! – ответил Сайрес Смит.

Затем колонисты решили идти домой самой кратчайшей дорогой и пошли вокруг озера до того места, где его берега сходились углом. С большим трудом прокладывая себе путь сквозь заросли кустарника, которые до сих пор еще ни разу не раздвигала рука человека, они направились к морскому побережью, желая выйти к плато Дальнего Вида. Еще две мили путники пробирались густым лесом, и наконец сквозь зеленую завесу вдали показалось плато, покрытое густой травой, а за ним виднелось безбрежное море.

Для того чтобы попасть в Гроты, им оставалось пересечь наискосок плато на расстоянии одной мили и спуститься до первого поворота реки Милосердия. Но инженер хотел узнать, как и куда изливался избыток воды в озере, поэтому исследователи прошли под сенью деревьев еще полторы мили к северу. Инженер предполагал, и не без основания, что где-нибудь непременно должен быть сток, вероятнее всего, вода изливалась через расщелину в граните. По мнению инженера, озеро Гранта представляло собой огромный бассейн, постепенно наполнявшийся водой из Красного ручья, и поэтому обязательно должно было существовать место стока. Может быть, они увидят даже водопад. Если бы это действительно оказалось так, то можно было бы использовать силу этого водопада для практической пользы. Вслед за инженером колонисты прошли еще милю вдоль берега озера Гранта, но Сайресу Смиту так и не удалось открыть место водостока, хотя он, несомненно, существовал.

Было уже половина пятого. Пора было заняться приготовлением обеда, и колонистам следовало поторопиться домой. Поэтому маленький отряд повернул обратно и по левому берегу реки Милосердия дошел до Гротов.

Сразу же развели огонь. Наб и Пенкроф приняли на себя обязанности поваров и занялись приготовлением жаркого из агути, которое имело большой успех.

После обеда, когда все собирались прилечь отдохнуть, Сайрес Смит достал из карманов собранные им образцы различных минералов и, показывая их своим товарищам, сказал:

– Друзья мои, вот железная руда, вот серный колчедан, вот глина, вот известь, вот уголь. Все это дает нам природа, и такова ее доля участия в общей работе. А мы завтра же примемся за дело.

Глава тринадцатая

Что нашли на шее Топа. – Изготовление луков и стрел. – Кирпичный завод. – Печь для обжига. – Различные кухонные принадлежности. – Первый суп. – Чернобыльник. – Южный Крест. – Важное астрономическое наблюдение.

Итак, мистер Сайрес, с чего мы начнем сегодня? – спросил утром на другой день Пенкроф у инженера.

– С самого начала, – ответил Смит.

И в самом деле, колонисты были вынуждены, как сказал инженер, начинать именно «с начала». У них не было даже самых необходимых орудий и инструментов, и они должны были все это сделать сами. При этом они не могли откладывать начало работ и должны были приниматься за дело немедленно. Благодаря приобретенным знаниям и опыту, им не надо было ничего изобретать, но у них не было ни машин, ни заводов, чтобы начать обработку природных богатств. Железо и сталь еще лежали в земле в виде руды, вместо посуды у них была пока только глина, а одежда еще «росла» в виде волокнистых растений.

Но это нисколько не пугало колонистов – это были мужчины в самом лучшем смысле этого слова. Сайрес Смит при всем своем желании не мог бы подобрать себе более разумных, преданных и энергичных товарищей. Он уже успел по-говорить со всеми и знал, на что способны эти люди.

Гедеон Спилет, очень талантливый журналист, который всему учился, чтобы иметь возможность говорить обо всем, должен был помогать в колонизации острова своей головой и руками. Он не отказывался ни от какой работы. К тому же Спилет был страстным охотником, охотился почти во всех странах земного шара, и притом на самую разнообразную дичь, и теперь легко мог обратить в ремесло то, что раньше считал только забавой.

Герберт, несмотря на свои юные годы, обладал солидными познаниями в естествознании, а это много значило для колонистов. Кроме того, благородный и честный мальчик по мере сил старался помочь всем и каждому.

Наб был сама преданность. Умный, ловкий, неутомимый, сильный человек, железного здоровья, он был отличным по-варом и немного знал кузнечное дело. Польза, которую он мог принести общему делу, была несомненна.

Пенкроф, старый морской волк, плавал по всем морям и океанам, работал плотником на судостроительных верфях в Бруклине, обучился портняжному искусству во время службы на военных кораблях, занимался садоводством и огородничеством во время отпусков и т. д. Словом, как и все моряки, он знал обо всем понемногу и все умел делать.

Трудно было собрать в одном месте пять человек, более подходящих друг к другу, более приспособленных для борьбы с жизненными невзгодами и более уверенных в своей по-беде.

«С самого начала», – сказал Сайрес Смит. «Начало», о котором говорил инженер, заключалось в том, что нужно было изготовить орудия для преобразования, главным образом, естественных богатств острова. Известна роль, которую играет при этом высокая температура. Но топливо – дрова и каменный уголь – имелось в изобилии и могло быть использовано хоть сейчас. Значит, оставалось заняться строительством печи, специально приспособленной для этой цели.

– А зачем будем мы складывать такую печь? – спросил Пенкроф.

– Для того чтобы обжигать в ней горшки, миски и кружки, которые нам так необходимы, – ответил Смит.

– Из чего же сложим мы печь?

– Из кирпичей.

– А кирпичи из чего сделаем?

– Из глины. Идем, друзья мои! Чтобы не таскать на себе глину, мы устроим мастерскую на месте нахождения глины. Наб будет доставлять нам туда провизию, а огонь, конечно, мы сумеем и там развести. В этом недостатка не будет.

– Согласен, – сказал Спилет. – А вот провизии, пожалуй, нам может не хватить, ведь у нас нет оружия.

– Эх! Если бы у нас был хоть один нож! – воскликнул матрос.

– И что тогда? – спросил Сайрес Смит.

– Тогда я мигом вырезал бы лук и стрелы, и в нашем буфете было бы сколько угодно дичи!

– Да, нож, острое лезвие… – повторил инженер, как будто говоря сам с собой.

В эту минуту глаза его остановились на Топе, который недалеко от них бегал по берегу.

Вдруг взгляд Смита оживился.

– Топ, сюда! – крикнул он.

Собака быстро прибежала на зов своего хозяина. Смит взял в руки голову Топа, расстегнул ошейник, снял его и сломал пополам. Обломки он отдал Пенкрофу со словами:

– Вот вам два ножа, Пенкроф!

Моряк ответил на это громким «ура». Ошейник Топа был сделан из тонкой полоски закаленной стали. Поэтому нужно было только сначала хорошо поточить каждое лезвие на песчанике, чтобы заострить края, а потом осторожно выправить на более мягком камне. Песчаник в изобилии встречался на побережье, и два часа спустя инвентарь колонистов состоял уже из двух острых ножей, к которым удалось легко приделать крепкие деревянные ручки.

Изготовление этих первых инструментов было ценным достижением, и колонисты с веселыми лицами поздравляли друг друга.

Смит предполагал пройти к западному берегу озера, к тому месту, где накануне нашел глину, образчик которой вечером показывал своим товарищам. Поэтому, выйдя из Гротов, колонисты пошли по левому берегу реки Милосердия, пересекли плато Дальнего Вида и, сделав около пяти миль по лесу, вышли на лужайку, от которой до озера Гранта было уже не больше двухсот шагов.

По дороге Герберт увидел дерево, из ветвей которого индейцы Южной Америки делают луки. Оно принадлежало к семейству пальмовых и не приносило съедобных плодов. Ножом срезали длинные и прямые ветви, очистили их от листьев и обстругали так, чтобы в середине они были потолще, а на концах потоньше. Теперь оставалось лишь найти растение, из которого можно бы было свить тетиву. Для этого отлично подошел гибискус коноплевый, или кенаф, из семейства мальвовых, обладающий необыкновенно крепкими волокнами. Так Пенкроф получил наконец несколько мощных луков. Не хватало только стрел. Стрелы, конечно, нетрудно было сделать из прямых и твердых веток без сучков, но к ним следовало приделать наконечники из материала такого же твердого, как железо. Ничего подобного пока под руками не было, но Пенкроф надеялся, что и наконечники найдутся, а если нет – инженер, наверное, придумает, из чего их сделать.

Колонисты пришли как раз к тому месту, которое заметил накануне инженер. Почва здесь состояла из той самой глины, которая идет на изготовление кирпичей и черепицы, а следовательно, глина годилась и для того, что задумал сделать инженер. Для работы не требовалось никаких инструментов, достаточно было сформовать глину в кирпичи и обжечь их на огне.

Обычно кирпичи делаются в формах, но инженер за неимением форм лепил их просто руками. Так что остаток этого дня и весь следующий день были посвящены производству кирпичей. Глину слегка смачивали водой, месили ногами и руками и потом резали на части, по возможности одинаковой величины.

Опытный рабочий может вручную изготовить до десяти тысяч штук кирпича-сырца за двенадцать часов, но пятеро кирпичников-островитян за два рабочих дня сделали всего лишь около трех тысяч кирпичей, которые затем сложили правильными рядами на просушку. Через три-четыре дня, когда кирпичи просохнут, можно будет приступить к их обжигу.

На следующий день, 2 апреля, Сайрес Смит решил определить положение острова относительно стран света.

Накануне он точно установил время, когда солнце скрылось за горизонтом, принимая в расчет преломление лучей. Утром он с такой же точностью определил время восхода солнца. Оказалось, что между заходом и восходом солнца прошло двенадцать часов без двадцати четырех минут. Следовательно, в этот день через шесть часов двенадцать минут после восхода солнце пересечет меридиан, и точка пересечения будет находиться на севере ¹².

В назначенное время Сайрес Смит тщательно определил нужную ему точку, затем отметил в качестве ориентиров два дерева, стоявших как раз на одной линии с меридианом, и таким образом получил постоянный меридиан для последующих вычислений.

Два дня, оставшиеся до начала обжига кирпичей, были потрачены на заготовку топлива. Колонисты нарезали свежих веток с деревьев, окружавших поляну, и подобрали весь хворост, который только могли найти в траве под деревьями. При этом они успели довольно удачно поохотиться, по-тому что у Пенкрофа появилось теперь несколько дюжин стрел с очень острыми наконечниками. Наконечники обеспечил Топ, притащивший откуда-то дикобраза. Животное, конечно, мало подходило для еды, но колонисты ему очень обрадовались, потому что иглы дикобраза отлично решали вопрос о наконечниках для стрел. Пенкроф очень тщательно вставил иглы в тонкие концы стрел и, чтобы они летели более точно, оперил каждую стрелу перьями какаду. Спилет с Гербертом очень быстро научились метко стрелять из лука, и теперь в кладовой Гротов уже не было недостатка в провизии: кабаны, голуби, агути, глухари то и дело становились жертвами искусных охотников. Большая часть птиц и животных была застрелена в лесу, расположенном на левом берегу реки Милосердия. С общего согласия этот лес назвали лесом Якамара в память о птице, которую так неудачно преследовали Пенкроф и Герберт в тот день, когда отправились в первый раз на разведку.

Дичь ели свежей в жареном виде, а окорока диких свиней заготовляли впрок, прокоптив их в дыму над огнем из сырых зеленых ветвей и приправив благовонными листьями. Пища была питательной, но однообразной. Есть каждый день жареную дичь на завтрак, обед и ужин колонистам уже начинало надоедать, и они очень хотели бы иметь на первое хотя бы небольшую порцию супа. Но приходилось ждать, пока будет готова обжигательная печь и у них появится горшок.

Во время прогулок в окрестностях кирпичной фабрики охотники, между прочим, заметили свежие следы каких-то крупных животных с мощными когтистыми лапами. Герберт, несмотря на свои познания в зоологии, не мог определить, что это были за животные. Смит посоветовал им на всякий случай держаться вместе и не заходить далеко в лес, где они могли встретить крупных хищников.

Инженер оказался совершенно прав. В один прекрасный день Спилет и Герберт встретили животное, очень похожее на ягуара. К счастью, хищник не напал на них, и они остались целы и невредимы. Из лука они не смогли бы убить зверя и, наверное, получили бы серьезные ранения. Но Гедеон Спилет дал себе слово, что, как только у него в руках будет одно из тех ружей, которых так настойчиво требует от инженера Пенкроф, он станет беспощадно преследовать хищников и очистит от них остров.

Все эти дни благоустройством Гротов никто не занимался и никто даже не заводил разговор о более рациональном приспособлении их для жилья. Инженер надеялся найти или построить, если понадобится, более удобное жилище. Пока ограничились только тем, что на песчаный пол в Гротах по-ложили свежий настил из мха и сухих листьев. На этом примитивном ложе усталые труженики с наслаждением отдыхали после рабочего дня.

Сайрес Смит подсчитал, сколько дней провели колонисты на воздушном шаре и на острове Линкольна, и они решили в дальнейшем отмечать по календарю в записной книжке Гедеона Спилета каждый прожитый день. В среду, 5 апреля, исполнилось ровно двенадцать дней с тех пор, как ураган выбросил потерпевших крушение на это побережье.

Ранним утром 6 апреля инженер и его спутники собрались на полянке, где предполагалось производить обжиг кирпичей. Так как у них не было специальной печи, предназначенной для этой цели, вся операция должна была происходить на открытом воздухе. Кирпичи сами должны были образовать огромную печь, которая затем сама себя обожжет. Связки сухого хвороста разложили на земле и окружили их несколькими рядами кирпичей в виде большого куба с отдушинами для выхода дыма наружу. Работа эта заняла весь день, и только вечером они смогли наконец поджечь валежник.

В эту ночь никто не ложился спать, и все тщательно заботились о том, чтобы огонь не уменьшался.

Процесс обжига сырца продолжался сорок восемь часов и превосходно удался. После этого нужно было еще дать остыть дымящейся раскаленной массе кирпичей. Тем временем Наб и Пенкроф по указанию Сайреса Смита притащили на носилках, сплетенных из веток, довольно большое количество известковых камней, в изобилии обнаруженных на северном берегу озера Гранта. Прокаленные на огне, эти камни превратились в так называемую негашеную известь, очень жирную и такую же чистую, какую получают от обжига алебастра или мрамора. После гашения водой известь разбухла, жидкий известковый раствор смешали с известным количеством песка и получили великолепный цемент.

В результате всех этих работ к 9 апреля инженер имел в своем распоряжении довольно большой запас готовой извести и несколько тысяч кирпичей.

Вслед за тем, не теряя времени, колонисты приступили к кладке печи для обжига глиняной посуды, необходимой в домашнем обиходе. Печь удалось сложить без особого труда. Еще через пять дней печь наполнили тем самым каменным углем, залежи которого инженер открыл около Красного ручья, и первые столбы дыма поднялись из трубы высотой двадцать футов. Так на лужайке вырос настоящий завод, и Пенкроф уже начал думать о том, что в их печи можно будет изготовить все изделия современной промышленности.

Прежде всего колонисты слепили несколько обыкновенных горшков, вполне пригодных для варки пищи. Материалом послужила та же самая глина, к которой Сайрес Смит добавил немного извести и кварца, и смесь стала представлять собой настоящую «трубочную», или «гончарную», глину. Из нее вылепили вручную много горшков, кувшинов, чашек, мисок, тарелок и ведер для хранения воды. Все эти предметы не отличались особенно красивой формой и выглядели несколько неуклюже, но после того, как их обожгли в печи, колонисты оказались обеспечены достаточно большим количеством разнообразной посуды, которая ценилась ими так же дорого, как если бы она была сделана из фарфора.

Пенкроф, желая проверить, насколько эта глина заслуживает названия «трубочной», вылепил для себя несколько трубок, правда, довольно неказистых. Он нашел их превосходными, но, к сожалению, у него не было ни крошки табака! А как бы хорошо было выкурить трубочку после обеда! Да, это было большим, очень большим лишением для Пенкрофа!

«Ну да ничего, и табак появится в свое время, как и все остальное!» – утешал он себя в те минуты, когда находился в благодушном настроении.

До 15 апреля колонисты, став горшечниками, ничего другого не делали, кроме глиняной посуды. Когда Сайрес Смит прикажет прекратить эту работу и заняться кузнечным делом, они так же охотно станут кузнецами. Но 16 апреля было воскресеньем и даже первым днем Пасхи, поэтому с общего согласия решили этот день посвятить отдыху. Колонисты были люди религиозные и усердно исполняли библейские заповеди, а вынужденное пребывание на пустынном острове еще больше усиливало в них чувство веры в Бога.

К вечеру 15 апреля колонисты окончательно вернулись в Гроты. Последние горшки были вынуты из печи, огонь в печи потушен до особого распоряжения инженера. Этот день ознаменовался одним счастливым обстоятельством: инженер совершенно случайно открыл вещество, которое могло заменить собой трут. Всем хорошо известны эти грибы из рода полипор, или бархатистые и ноздреватые наросты, похожие на губку, употребление которых вместо трута дает очень хорошие результаты, если эти грибы хорошо высушить и натереть порохом и прокипятить в растворе азотнокислой соли или хлористокислого калия. До сих пор никому из колонистов не удавалось найти хотя бы один такой гриб или несколько сморчков, которые до известной степени могут их заменить. Но инженер в этот день увидел кое-что лучше грибов, а именно – растение рода полынь, полынь обыкновенную, или полынь полевую. Инженер сорвал несколько пучков этого растения и, подавая их Пенкрофу, сказал, улыбаясь:

– Взгляните на это растение, Пенкроф! Надеюсь, вы останетесь довольны моей находкой.

Пенкроф внимательно стал рассматривать растение, по-крытое длинными шелковистыми волосками; узкие листья были покрыты мягким пушком.

– А что это такое, мистер Сайрес? – спросил Пенкроф. – Боже мой! Неужели это табак?

– Нет, – ответил Смит, – это полынь полевая, или артемизия, как ее называют ученые, а нам она заменит трут.

Действительно, сухая полынь хорошо воспламеняется и сама по себе, а инженер к тому же еще пропитал ее раствором хлористокислого калия, или попросту селитрой. Инженер нашел на острове довольно большие залежи селитры и очень был рад этому обстоятельству, потому что селитра могла впоследствии пригодиться и для других целей.

Вечером колонисты, собравшиеся в центральной комнате Гротов, наконец поужинали как следует. Наб приготовил суп потафе из агути, затем были поданы окорок дикой свиньи, приправленный благовонными травами, и вареные клубни каладиума – травянистого растения из семейства ароидных, которое в тропическом поясе растет в виде кустарника. Клубни были очень вкусны, очень питательны и очень похожи на продукт, который в Англии продается во всех магазинах под громким названием «портландское саго». До некоторой степени они могли заменить собой хлеб, которого пока еще не было у обитателей острова Линкольна.

После ужина все колонисты вышли перед сном подышать воздухом на песчаное побережье. Было восемь часов вечера. Ночь обещала быть великолепной. Полнолуние было пять дней назад, и луна еще не взошла, но на горизонте уже серебрились нежные и бледные лучи, которые можно назвать лунной зарей. На юге в зените сияли созвездия Южного по-лушария, и между ними Южный Крест, которым несколько дней тому назад инженер любовался с вершины горы Франклина.

Сайрес Смит долго смотрел на это яркое созвездие, состоящее на вершине и у основания из двух звезд первой величины, звезды второй величины слева и звезды третьей величины справа. Потом инженер повернулся к Герберту и, словно желая проверить самого себя, спросил:

– Послушай, Герберт, ведь сегодня пятнадцатое апреля?

– Да, мистер Сайрес.

– В таком случае, если я не ошибаюсь, завтра будет один из тех четырех дней в году, когда истинное время совпадет со средним временем, то есть завтра с точностью до нескольких секунд солнце пройдет через меридиан как раз в то время, когда на часах будет полдень. И, если погода будет хорошая, я надеюсь, что мне удастся определить долготу нашего острова с приближением до нескольких градусов.

– Без инструментов, без секстанта? – спросил Гедеон Спилет.

– Да, – ответил инженер. – А так как ночь ясная, я попытаюсь сейчас определить широту острова, вычислив высоту Южного Креста, то есть Южного полюса, над горизонтом. Вы ведь и сами прекрасно знаете, друзья мои, что, для того чтобы предпринимать серьезные работы по благоустройству нашего жилья, недостаточно знать, что мы находимся на острове. Я считаю крайне необходимым установить координаты нашего острова и расстояние, отделяющее его от Америки, или от Австралии, или от одного из архипелагов Тихого океана.

– Да, вы, как и всегда, правы, – сказал Спилет. – Вместо того чтобы строить дом, нам, может быть, выгоднее будет заняться постройкой лодки, если окажется, что мы не больше чем в ста милях от обитаемой земли.

– Вот почему, – продолжал Сайрес Смит, – я попытаюсь сегодня же определить широту острова Линкольна, а завтра в полдень постараюсь определить и его долготу.

Если бы у инженера был секстант – инструмент, с помощью которого можно с большой точностью измерять угловое расстояние между предметами, – определение географической широты и долготы острова не представляло бы ни малейшего труда. В этот вечер он определил бы широту, а завтра днем, в момент прохождения солнца через меридиан, узнал бы долготу и, таким образом, имел бы координаты острова. Но секстанта не было, и изобретательному уму инженера нужно было придумать, чем его заменить.

Сайрес Смит вернулся в Гроты и при ярком свете очага выстругал две маленькие плоские дощечки и соединил их концы так, что получилось нечто вроде циркуля, ножки которого могли раздвигаться и сдвигаться. Болтик для скрепления отлично заменила колючка акации, найденная среди заготовленного хвороста.

Когда инструмент был готов, инженер снова вышел на берег. Так как ему необходимо было определить высоту полюса над резко очерченной линией горизонта, то есть над морем, а мыс Когтя закрывал от него южную сторону горизонта, нужно было выбрать другое, более подходящее для этой цели место. Лучшим местом, конечно, был бы берег, обращенный прямо на юг, но для этого надо было переправиться через реку Милосердия, что оказалось невозможным вследствие начавшегося прилива – в это время уровень воды был очень высок.

Сайрес Смит решил произвести все необходимые наблюдения на плато Дальнего Вида, приняв, конечно, во внимание высоту плато над поверхностью моря, – высоту, которую он рассчитывал вычислить на следующий день с помощью самых простых теорем линейной геометрии.

Колонисты пошли по левому берегу реки Милосердия и, взобравшись на плато, расположились на опушке, выходящей на северо-запад и юго-восток, то есть как раз по направлению линии причудливо очерченных утесов, которые окаймляли берега реки. Эта часть плато поднималась футов на пятьдесят над холмами правого берега, которые полого спускались с одной стороны до мыса Когтя, а с другой – к южному берегу острова. Благодаря такому возвышенному положению наблюдательного пункта с него видно было все полукружие горизонта, начиная от мыса Когтя и до мыса Аллигатора. На юге линия горизонта отчетливо вырисовывалась на небе, что было очень удобно для произведения самых точных наблюдений.

В эту минуту созвездие Южного Креста представлялось наблюдателю в опрокинутом положении, причем звезда Альфа находилась в основании созвездия, приближенном к южному полюсу. Это созвездие не так близко расположено к антарктическому полюсу, как Полярная звезда к полюсу арктическому, то есть к северному. Звезда Альфа отстоит от южного полюса приблизительно на двадцать семь градусов. Смит это знал и, конечно, должен был принять во внимание, производя нужные вычисления. Наблюдая за этой звездой, он старался не пропустить момент ее прохождения через меридиан, что должно было значительно облегчить дальнейшие вычисления по определению широты.

Смит направил одну ножку своего деревянного циркуля на морской горизонт, другую – на звезду Альфа и по расстоянию между ними определил угол наклона звезды к горизонту. Чтобы зафиксировать полученный угол, он наложил на концы циркуля третью дощечку и закрепил их твердыми колючками акации. Таким образом, инженер получил треугольник, один из углов которого равнялся угловому расстоянию звезды Альфа от горизонта.

Когда это было сделано, оставалось только определить величину измеренного угла, приняв во внимание высоту над уровнем моря. А для этого нужно было вычислить высоту плато. После этого не представляло уже ни малейшего труда определить высоту звезды Альфа, а следовательно, и высоту полюса над горизонтом, то есть широту острова, потому что широта какой-либо точки земного шара всегда равна высоте полюса над горизонтом в этой точке.

Вычисления были отложены до завтра, и в десять часов вечера все уже спали глубоким сном.

Глава четырнадцатая

Определение высоты гранитной стены. – Теорема о по-добных треугольниках. – Широта острова. – Экскурсия к северу. – Устричная отмель. – Планы на будущее. – Прохождение солнца через меридиан. – Координаты острова Линкольна.

На следующий день, 16 апреля, в пасхальное воскресенье, колонисты вышли на рассвете из Гротов и принялись за стирку белья и чистку одежды. Инженер пообещал сварить мыло, как только удастся найти сырье, необходимое для его приготовления: соду или поташ, жир или масло. Важный вопрос об обновлении гардероба пока пришлось отложить. Во всяком случае, новая одежда им понадобится месяцев через шесть, не раньше, потому что старая была сшита из прочной ткани и не могла быстро износиться. Впрочем, решение по-добных вопросов в значительной степени зависело от положения острова по отношению к обитаемым землям. А это должно было выясниться в этот же день, если только позволит погода и солнце в полдень не будет закрыто тучами.

Но солнце всходило на безоблачном небе, обещая прекрасный день, один из тех ясных осенних дней, которые словно нарочно появляются для того, чтобы напомнить о скором приближении зимы и дать возможность сказать по-следнее «прости» теплому лету. Такое хорошее утро давало надежду, что в полдень удастся благополучно закончить вычисления, начатые накануне при таких благоприятных обстоятельствах.

– А вам не понадобится тот инструмент, которым вы вчера определяли высоту звезды? – спросил Герберт у инженера.

– Нет, мой мальчик, – ответил Смит, – мы теперь будем вычислять высоту другим способом, но с такой же точностью.

Герберт, всегда стремившийся узнать что-нибудь новое, последовал за инженером, который, отойдя от подножия гранитной стены, направился к самому краю берега. В это время Пенкроф, Наб и Спилет занимались каждый своим делом.

Сайрес Смит захватил с собой гладко обструганный прямой шест длиной двенадцать футов, который он предварительно тщательно разметил по сравнению с собственным ростом, который знал с точностью до одного миллиметра. Герберт нес доверенный ему Смитом отвес, роль которого исполнял небольшой камень, привязанный к концу длинной веревки, сплетенной из гибкой лианы.

Примерно в двадцати шагах от края берега и в пятистах шагах от отвесной гранитной стены, возвышавшейся перпендикулярно, Сайрес Смит остановился и воткнул шест ровно на два фута в песчаный грунт. Основательно укрепив шест, инженер с помощью отвеса установил его перпендикулярно к плоскости горизонта. После этого он отошел на такое расстояние, чтобы, лежа на песке, луч зрения, исходящий из его глаза, верхушка шеста и гребень гранитной стены находились на одной линии. Точка эта была аккуратно отмечена небольшим колышком, воткнутым в землю.

Затем инженер спросил:

– Ты хорошо знаешь геометрию, Герберт?

– Немного, мистер Сайрес! – ответил юноша, не желая хвастаться своими знаниями.

– В таком случае ты, конечно, помнишь свойства подобных треугольников?

– Да. У них соответственные стороны пропорциональны и углы между ними равны.

– Так вот, дитя мое, я только что построил два подобных прямоугольных треугольника. Первый, меньший, имеет своими катетами перпендикулярный шест и расстояние от основания шеста до колышка, а его гипотенуза – мой луч зрения. Катеты второго, большего треугольника – перпендикулярная стена, высоту которой следует измерить, и расстояние от колышка до подножия этой стены, мой луч зрения также образует его гипотенузу, которая, таким образом, оказывается продолжением гипотенузы первого треугольника…

– А, мистер Сайрес, я понял! – воскликнул Герберт. – Расстояние от колышка до основания шеста относится к расстоянию от колышка до подножия стены так же, как высота шеста относится к высоте стены.

– Молодец, Герберт, – ответил инженер. – После того как мы с тобой определим расстояние между колышком и подножием стены, нам нетрудно будет, зная высоту шеста, определить и высоту стены. Это избавит нас от необходимости измерять ее непосредственно.

Оба горизонтальных расстояния были измерены с помощью того же шеста, длина которого, как известно, равнялась ровно двенадцати футам, причем над поверхностью земли он возвышался ровно на десять футов.

Расстояние между колышком и местом, где шест был воткнут в песок, оказалось равным пятнадцати футам.

Затем они измерили расстояние между колышком и основанием стены, и оказалось, что оно равняется пятистам футам.

Закончив измерения, Сайрес Смит и его юный помощник направились в Гроты. Там инженер взял плоский камень из черного сланца, который отлично мог заменить собой аспидную доску. Вместо грифеля он использовал небольшую острую раковину и написал следующую пропорцию:

15: 500 = 10: Х

500 × 10 = 5000

5000/15

Таким способом Смит определил, что высота гранитной стены равняется тремстам тридцати трем футам¹³.

После этого он взял треугольник, сделанный накануне, две стороны которого обозначали угол наклона звезды Альфы к горизонту. Величину угла инженер измерил очень точно по окружности, разделенной на триста шестьдесят равных частей. Оказалось, что угол равен десяти градусам. Прибавив к этому двадцать семь градусов, отделяющих Альфу от полюса, и, соответственно, уменьшив высоту плато, где производилось наблюдение, до уровня моря, оказалось, что полное угловое расстояние между полюсом и горизонтом равняется тридцати семи градусам. На этом основании Сайрес Смит заключил, что остров Линкольна расположен на тридцать седьмом градусе южной широты. Но, принимая в расчет возможность ошибки из-за несовершенства инструментов, правильнее было бы считать, что остров находится между тридцать пятой и сороковой параллелями.

Оставалось еще определить долготу острова, чтобы полностью определились его координаты. Это инженер и хотел сделать в полдень, то есть в тот момент, когда солнце пересечет меридиан.

Еще накануне было решено посвятить этот воскресный день прогулке или, вернее, обследованию части острова, расположенной между северным берегом озера и заливом Акулы, и, если погода позволит, то продолжить разведку до оконечности мыса Южной Челюсти. Позавтракать колонисты решили в дюнах, а вернуться домой только к вечеру.

В половине девятого утра маленький отряд колонистов, выйдя из Гротов, направился к северу по берегу пролива. На противоположной стороне, на острове Спасения, важно разгуливали многочисленные птицы из рода пингвинов, которых очень легко было узнать по их резким неприятным крикам, напоминающим рев осла. Пенкроф заинтересовался ими лишь с кулинарной точки зрения и не без удовольствия узнал, что их мясо хотя и темное, но вполне приятно на вкус.

Кроме птиц, колонисты видели также ползавших по берегу больших земноводных. Это были, вероятно, тюлени, избравшие островок местом, куда они выбирались из воды погреться на солнышке. Несмотря на весьма солидные размеры, тюлени не заинтересовали Пенкрофа, потому что их жирное мясо отвратительно на вкус. Зато Сайрес Смит с видимым интересом внимательно наблюдал за ними, а потом, не объясняя, зачем ему это нужно, сказал своим спутникам, что в скором времени они отправятся на островок.

Берег, по которому шли колонисты, был усеян бесчисленным множеством ракушек разнообразных видов. Некоторые из них доставили бы большое удовольствие любителям малакологии, изучающей мягкотелых животных, или моллюсков. Но для колонистов гораздо интереснее была случайная находка Наба. Милях в четырех от Гротов, идя по берегу и рассматривая попадавшиеся по дороге раковины, он вдруг повернул направо и направился к скалам, обнажившимся по-сле отлива. Камни и песок там были сплошь покрыты устрицами.

– Молодчина, Наб! Хороший тебе выдался денек! – воскликнул Пенкроф, глядя на устричную отмель, которая уходила далеко в море.

– Да, это и в самом деле приятное открытие, – сказал Спилет. – И если верно, как рассказывают, что каждая устрица дает ежегодно от пятидесяти до шестидесяти тысяч себе по-добных, то у нас будет неисчерпаемый запас.

– Но мне кажется, что устрицы не особенно питательны, – сказал Герберт.

– Да, – подтвердил Сайрес Смит. – В устрице содержится очень мало азотистых веществ, и человек, который стал бы питаться одними устрицами, должен съедать их не меньше пятнадцати-шестнадцати дюжин ежедневно…

– Отлично! – перебил его Пенкроф. – Мы можем глотать их дюжину за дюжиной и все-таки никогда не съедим всех устриц на отмели. А что, не захватить ли нам с собой немного устриц к завтраку?

И, не дожидаясь ответа, Пенкроф вместе с Набом вошли в воду и набрали довольно много моллюсков. Устриц бросили в сетку, которую Наб сплел из волокон гибискуса и в которую уже был уложен запас провизии для завтрака и обеда. Затем все снова тронулись в путь дальше по берегу между дюнами и океаном.

Сайрес Смит то и дело смотрел на часы, для того чтобы успеть вовремя подготовиться к наблюдению, которое необходимо было произвести ровно в полдень.

Вся эта часть острова была совершенно безводна и бесплодна до самой оконечности бухты Союза, которой дали название мыса Южной Челюсти. Здесь были только песок и раковины, смешанные с остатками лавы. Несмотря на такой пустынный вид, здесь все-таки водились некоторые птицы. Изредка попадались поморники, большие альбатросы и даже дикие утки, вид которых возбудил охотничьи инстинкты Пенкрофа. Он попробовал даже подстрелить хотя бы одну из них из лука, но только зря потерял стрелу. Осторожные птицы, увидев людей, не садились на землю, и бить их нужно было на лету.

– Вот видите, мистер Сайрес, пока у нас не будет хотя бы одного или двух ружей, мы никогда не будем как следует обеспечены провизией.

– Вы правы, Пенкроф, – сказал Спилет, – но отчасти вы сами виноваты в этом. Дайте нам железо, из которого можно было бы сделать стволы, сталь для курков, селитру, уголь и серу, чтобы приготовить порох, и, наконец, свинец для пуль – и я уверен, Сайрес сделает нам отличнейшие ружья. Тогда и утки будут попадать к нам на жаркое.

– О! – проговорил инженер. – Все это – и железо, и уголь, и селитру – мы, конечно, найдем на острове, но я не думаю, что мне удастся сделать вам ружья. Прежде всего для этого нужно иметь точные инструменты, а у нас их нет. Мы подумаем об этом потом…

– Зачем же в таком случае, – воскликнул Пенкроф, – зачем, скажите, пожалуйста, нужно было выбрасывать из корзины все оружие? Почему мы не оставили при себе хотя бы перочинные ножи?..

– Но ведь если бы мы их не выбросили, Пенкроф, мы утонули бы со всеми этими сокровищами в океане! – возразил Герберт.

– А ведь ты, мальчик, прав! – заметил Пенкроф и, успокоившись, изменил тему разговора.

– Знаете, о чем я думаю? – спросил он. – Как, должно быть, удивились Джонатан Форстер и его приятели, когда утром увидели, что шара нет на площади.

– А мне это совершенно не интересно, – заметил Спилет.

– А все-таки мне первому пришла в голову эта идея, – с гордостью сказал Пенкроф.

– Да, прекрасная мысль, Пенкроф, – заметил Гедеон Спилет, улыбаясь. – Благодаря этому мы и попали на необитаемый остров.

– По-моему, гораздо лучше быть здесь, чем в руках южан, – с жаром сказал Пенкроф. – Особенно с тех пор, как мистеру Сайресу угодно было к нам присоединиться!

– И я тоже так считаю, уверяю вас! – успокаивал его журналист. – Да и чего нам здесь не хватает? Ничего!

– Если не… всего! – ответил Пенкроф, громко смеясь. – Но рано или поздно мы найдем способ убраться отсюда.

– Может быть, даже гораздо скорее, чем вы думаете, друзья мои, – сказал инженер, – если только окажется, что остров Линкольна находится не очень далеко от обитаемого острова или от континента. Через час мы это узнаем. У меня нет карты Тихого океана, но я и так хорошо представляю его южную часть. Вчера я определил широту и на этом основании могу сказать вам, что остров Линкольна лежит почти на одной параллели с Новой Зеландией на западе и чилийским побережьем на востоке. Но расстояние между этими двумя пунктами равняется, по крайней мере, шести тысячам миль. Нам необходимо еще определить, в какой именно точке этого огромного пространства находится наш остров, и это я надеюсь узнать сегодня же, определив долготу острова с достаточной точностью.

– А правда, – спросил Герберт, – что ближе всего к нам по широте лежат острова Туамоту?

– Да, – подтвердил инженер, – но от нас до этого архипелага, наверное, не меньше, если не больше тысячи двухсот миль.

– А там что? – указывая рукой на юг, спросил Наб, с большим вниманием следивший за разговором.

– Там ничего, – ответил Пенкроф.

– Да, это правда, там нет ничего, – подтвердил его слова инженер.

– Послушайте, Сайрес! – сказал Спилет. – Предположим, что остров Линкольна находится всего в двух-трех сотнях миль от Новой Зеландии или Чили…

– Тогда, – перебил его инженер, – вместо того, чтобы строить дом, мы построим лодку, и мистер Пенкроф будет ею управлять…

– С удовольствием, мистер Сайрес! – воскликнул моряк. – Я согласен, если пожелаете, стать капитаном… как только вы придумаете способ построить судно, которое могло бы выдержать плавание по океану!

– Если понадобится, мы построим и такое судно! – ответил Сайрес Смит.

Пока эти бесстрашные люди беседовали, незаметно подошло время наблюдения. Как Сайрес Смит установит прохождение солнца через меридиан, не имея необходимых для этого инструментов? Эта мысль не давала Герберту покоя.

Колонисты находились больше чем в шести милях от Гротов, недалеко от той части дюн, где Сайрес Смит был найден в пещере после своего загадочного спасения. Здесь сделали остановку и решили позавтракать, потому что было уже половина двенадцатого. Герберт пошел за пресной водой к ближайшему ручью и принес ее в кувшине, который захватил с собой Наб.

Наб готовил завтрак, а Сайрес Смит занялся приготовлениями к предстоящему астрономическому наблюдению. Он выбрал на побережье совершенно чистое, ровное место, где все шероховатости были сглажены морским отливом. Слой мелкого песка был гладким, как стекло, песчинки лежали одна к другой, как на подбор. Впрочем, это обстоятельство не имело никакого значения для успеха наблюдений точно так же, как не было никакой необходимости, чтобы воткнутая в землю палка длиной в шесть футов стояла перпендикулярно к поверхности. Наоборот, инженер даже немного наклонил ее к югу, то есть в сторону, противоположную солнцу, так как обитатели острова Линкольна находились в южном полушарии и видели лучезарное светило не на южной, а на северной стороне горизонта.

Только теперь понял Герберт, каким образом инженер собирается уловить момент кульминации солнца или его прохождения через меридиан, то есть, другими словами, время полудня для данной местности. Он хотел это узнать с помощью тени, отбрасываемой на песок палкой. Такой способ при отсутствии астрономических приборов до известной степени мог дать достаточно точные результаты.

И в самом деле, когда тень от палки достигнет минимума своей длины, будет ровно двенадцать часов дня. Внимательно наблюдая за уменьшением тени, нетрудно будет заметить момент, когда тень, сначала все уменьшавшаяся, постепенно начнет снова удлиняться. Отклоняя палку в сторону, противоположную солнцу, Сайрес Смит тем самым делал тень длиннее, чтобы легче было следить за ее изменениями. Ведь чем больше стрелка часов, тем заметнее ее движение. Тень от палки на песке была в этом случае стрелкой солнечных часов.

Когда полдень стал приближаться, Сайрес Смит опустился на колени и начал отмечать постепенное уменьшение тени от палки, втыкая в песок маленькие деревянные колышки. Его спутники, нагнувшись, с большим интересом следили за этой операцией.

Гедеон Спилет держал в руке свой хронометр, чтобы отметить время, когда палка будет отбрасывать самую короткую тень. Так как наблюдение проводилось 16 апреля, то есть в тот день, когда истинное время совпадает со средним временем, то время на часах Спилета соответствовало истинному времени в Вашингтоне, что значительно упрощало вычисления.

Между тем солнце медленно двигалось к зениту, тень от палки постепенно становилась все короче, и, когда Смиту показалось, что она достигла своего минимума и стала удлиняться, он спросил:

– Который час?

– Пять часов одна минута, – тотчас же ответил Спилет.

Оставалось только произвести несложные вычисления. Наблюдение показало, что разница во времени между Вашингтоном и островом Линкольна составляет пять часов, или, иначе говоря, когда на острове Линкольна был полдень, в Вашингтоне было уже пять часов вечера. Солнце в своем кажущемся движении вокруг Земли проходит один градус в каждые четыре минуты, или пятнадцать градусов в час. Пятнадцать градусов, умноженные на пять часов, дают семьдесят пять градусов.

Известно, что Вашингтон лежит на 77°3′ 11'', или, округленно, на 77-м градусе западной долготы по Гринвичскому меридиану, который американцы, точно так же, как и англичане, принимают за нулевой меридиан. А так как остров Линкольна западнее Вашингтона на семьдесят пять градусов, значит, он расположен на семьдесят семь плюс семьдесят пять градусов к западу от Гринвича, то есть на 152 градусах западной долготы.

Сайрес Смит сообщил этот результат своим спутникам. Принимая во внимание возможность ошибки, как и при из-мерении широты, он тем не менее мог с уверенностью сказать, что остров Линкольна находится между тридцать пятой и сороковой параллелями и между сто пятидесятым и сто пятьдесят пятым меридианами к западу от Гринвича. Возможное отклонение вследствие погрешностей наблюдений составляло, по его мнению, пять градусов в обоих направлениях, что, считая шестьдесят миль на градус, могло дать ошибку в триста миль по широте или долготе.

Но эта ошибка, конечно, не имела серьезного значения для колонистов. Они теперь точно знали, что остров Линкольна находится так далеко от всякого материка или архипелага, что нечего было и пытаться переплыть это расстояние на простой хрупкой лодке.

И в самом деле, по расчетам инженера, остров Линкольна находился в тысяче двухстах милях от Таити и островов Туамоту, больше чем в тысяче восьмистах милях от Новой Зеландии и больше чем в четырех тысячах миль от берегов Америки.

Сколько ни напрягал Сайрес Смит свою великолепную память, он не мог припомнить в этой части Тихого океана ни одного острова, широта и долгота которого соответствовали бы, хотя бы приблизительно, широте и долготе острова Линкольна.

Глава пятнадцатая

Решение зимовать. – Металлургический период. – Исследование острова Спасения. – Охота на тюленей. – Кула. – Что такое каталонский способ? – Плавка железной руды. – Сталь.

На следующий день, 17 апреля, Пенкроф первым делом обратился к Спилету:

– Ну, сэр, кем же мы будем сегодня?

– Кем пожелает Сайрес, – ответил журналист.

До сих пор колонисты были кирпичниками и горшечниками, а теперь они должны были превратиться в металлургов.

Накануне после обеда экскурсию продлили до оконечности мыса Челюсти, отстоявшей от Гротов примерно на семь миль. Там оканчивалась длинная полоса дюн и начиналась вулканическая почва. Здесь уже не было высоких стен, как на плато Дальнего Вида, – причудливые скалы неровным бордюром окаймляли узкий залив между двумя мысами, образованными из различных минеральных веществ, изверженных вулканом. Дойдя до конца мыса, колонисты повернули назад и еще до наступления ночи вернулись в Гроты. Однако, несмотря на усталость, они не ложились спать до тех пор, пока не был окончательно решен вопрос: предпринимать теперь попытки покинуть остров Линкольна или нет.

Тысяча двести миль отделяли остров от архипелага Туамоту – расстояние немалое. Никакая лодка не выдержала бы такого длинного плавания по океану, особенно осенью в плохую погоду. Пенкроф, как моряк, счел своим долгом объяснить это остальным. Кроме того, построить хорошую лодку – дело вообще нелегкое, даже если имеются все необходимые инструменты, а у островитян инструментов не было, кроме двух ножей из ошейника Топа. Прежде чем думать о постройке лодки, нужно было изготовить топоры, пилы, молотки, буравы, рубанки и другие инструменты. На все это требовалось много времени. Поэтому было решено провести наступающую зиму на острове и подыскать для жилья более удобное помещение, чем Гроты.

Прежде всего надо было использовать железную руду, залежи которой инженер обнаружил в северо-западной части острова, и превратить эту руду в железо или в сталь.

Обычно металлы не содержатся в земле в чистом виде. В большинстве случаев они встречаются в соединении с кислородом или серой. Два образца, принесенные Смитом, представляли собой магнитный железняк, или магнетит, и серный колчедан, или сернистое железо. Чтобы получить из первого, окиси железа, чистый металл, пригодный для дальнейшей обработки, нужно было освободить из руды кислород. Это освобождение кислорода, или восстановление металла, производится двумя способами. При первом, так называемом каталонском, способе руду смешивают с углем и плавят при высокой температуре. Преимущество этого способа в том, что руда в один прием превращается непосредственно в железо. Второй способ – доменная плавка, при этом руду прокаливают в доменных печах и получают сначала чугун, а потом уже железо, отнимая у чугуна примешанные к нему три-четыре процента углерода.

Но что было нужно Сайресу Смиту? Ему требовалось железо, а не чугун, и поэтому он выбрал самый простейший способ получения железа. К тому же найденная им руда отличалась замечательной чистотой и высоким процентным содержанием железа. Это была окисленная руда, которая встречается в виде масс темно-серого цвета и дает черный порошок, кристаллизующийся правильными октаэдрами. Она представляет собой естественный магнит и употребляется для изготовления первосортного железа. Недалеко от залежей железной руды находилось месторождение каменного угля, откуда колонисты уже добывали уголь. Это значительно облегчало обработку руды, так как все средства производства находились поблизости.

– Значит, мистер Сайрес, – спросил Пенкроф, – мы будем обрабатывать железную руду?

– Да, друг мой, – ответил инженер. – Однако сначала, – надеюсь, вы ничего не будете иметь против – мы отправимся на островок охотиться на тюленей.

– Охотиться на тюленей! – удивился Пенкроф. – Зачем нам нужны тюлени для обработки железа?

– Значит, нужны, если так говорит Сайрес! – сказал Спилет.

Но инженер уже вышел из Гротов, и Пенкроф стал готовиться к охоте, не дождавшись другого объяснения.

Вскоре Сайрес Смит, Герберт, Гедеон Спилет, Наб и Пенкроф собрались на песчаном побережье в том месте, где во время отлива можно было перейти пролив вброд. Как раз в это время вода в проливе опустилась до самого низкого уровня, и охотники смогли перейти через него, не замочив ног выше колен.

В этот день Сайрес Смит впервые вступил на островок Спасения, а его спутники были здесь уже во второй раз, по-тому что именно в этом месте и упал воздушный шар.

Выйдя на берег, они увидели несколько сотен пингвинов, которые, не трогаясь с места, внимательно рассматривали вновь прибывших. У колонистов были в руках палки, и они легко могли перебить этих птиц, но бесполезное избиение не привлекало охотников, кроме того, они старались не спугнуть тюленей, гревшихся на песке на расстоянии нескольких кабельтовых. По той же причине не тронули они и других птиц с короткими, словно обрубленными, крыльями, больше похожими на плавники, покрытые жесткими, как чешуя, перьями.

Медленно и осторожно пробирались охотники к северной оконечности островка по земле, изрытой маленькими ямками, в которых гнездились водяные птицы. Там, недалеко от края острова, виднелись большие черные точки, плававшие на поверхности воды. Издали они напоминали верхушки подводных рифов. Странно было только то, что эти рифы двигались. Эти движущиеся рифы и были те самые тюлени, которых надо было поймать. Но, прежде чем начать охоту, надо было дать им выбраться на землю, потому что таких прекрасных пловцов, как тюлени, трудно поймать в их родной стихии – в воде. А на земле тюлени лишь медленно ползают на коротких перепончатых лапах и становятся легкой добычей для охотника.

Пенкроф хорошо знал привычки тюленей и посоветовал своим товарищам дождаться, пока тюлени вылезут на берег и заснут на песке, греясь на солнце. Тогда легко будет отрезать тюленям дорогу к морю и оглушить их палками.

Охотники притаились за береговыми скалами и, соблюдая тишину, стали ждать, когда тюлени выйдут на берег.

Лишь через час тюлени начали выползать на берег. Охотники насчитали их с полдюжины. Как только последний тюлень растянулся на песке, Пенкроф и Герберт вышли из засады и стали медленно двигаться к берегу, чтобы напасть на тюленей сзади и отрезать им отступление. Тем временем Сайрес Смит, Гедеон Спилет и Наб под прикрытием скал ползком стали пробираться к театру будущей битвы.

Вдруг Пенкроф выпрямился во весь свой высокий рост и громко крикнул. Инженер и его спутники поспешно бросились к морю, чтобы преградить дорогу тюленям. Из полдюжины тюленей удалось убить только двух, а остальные, ловко увертываясь от ударов, успели добраться до моря и нырнуть в воду.

– Вот вам и тюлени, мистер Сайрес! – сказал Пенкроф, подходя к инженеру.

– Отлично, – ответил Смит. – Мы сделаем из них кузнечные мехи.

– Кузнечные мехи! – воскликнул Пенкроф. – Ага! Теперь понимаю! Тюлени как раз для этого годятся!

Инженер и в самом деле предполагал сделать из шкур тюленей простейшую воздуходувную машину – раздувательные мехи, необходимые для обработки руды. Убитые тюлени были не особенно крупные, их длина не превышала шести футов. Тащить с собой тяжелых тюленей в Гроты не было смысла, поэтому Пенкроф и Наб решили разделать их на месте и сразу же принялись сдирать с них кожу и срезать жир, пока Сайрес Смит и Спилет исследовали островок.

Моряк и негр быстро и ловко справились со своим делом, и три часа спустя Смит имел в своем распоряжении две тюленьи шкуры, которые он рассчитывал использовать в естественном виде, не подвергая дублению.

Дождавшись отлива, колонисты снова перешли через пролив и вернулись к себе в Гроты.

Пришлось немало потрудиться, пока удалось натянуть шкуры тюленей для просушки на деревянные рамки, чтобы они не сморщились, а затем сшить их растительными волокнами так, чтобы они не пропускали воздух и действовали как настоящие мехи. Приходилось все переделывать по несколько раз. У Сайреса Смита не было никаких инструментов, кроме двух стальных лезвий, сделанных из ошейника Топа, однако он действовал очень умело. Его товарищи помогали ему с таким усердием, что три дня спустя инвентарь колонистов пополнился уже двумя кузнечными мехами, которые предназначались для того, чтобы вдувать воздух в массу руды в то время, когда она будет подвергаться воздействию высокой температуры, – необходимое условие для успеха операции.

С самого утра 20 апреля начался «металлургический период», как в своих заметках назвал его журналист. Инженер решил, как известно, работать непосредственно на месте залежей угля и руды. Но залежи эти находились у подножия северо-восточных отрогов горы Франклина, то есть почти в шести милях от Гротов. Ходить каждый день туда и обратно было невозможно, и колонисты решили построить себе хижину из веток, чтобы иметь возможность днем и ночью следить за процессом плавления руды.

Действуя по плану, островитяне рано утром вышли из Гротов. Наб и Пенкроф несли на плетеных носилках мехи и небольшой запас взятой на всякий случай провизии, который предполагалось пополнить в дороге.

Маршрут колонистов пролегал по лесу Якамара, который они пересекли наискосок, с юго-запада на северо-восток, в самой густой его части. Приходилось прокладывать себе дорогу, в будущем она будет служить кратчайшим путем между плато Дальнего Вида и горой Франклина. Кроме известных уже колонистам пород деревьев, Герберт нашел еще несколько новых видов и, между прочим, драконово дерево, вид драцены, которое Пенкроф назвал «пореем с большой претензией», потому что, несмотря на свои большие размеры, она принадлежала к тому же семейству лилейных, что и лук-по-рей, чеснок и спаржа. Вареные корни драцены довольно питательные и вкусные, а если их подвергнуть брожению, по-лучается очень приятный напиток. Пенкроф на всякий случай захватил с собой немного этих корней.

Лесом пришлось идти очень долго, почти целый день. Но как ни утомителен был этот переход, он имел и хорошую сторону: колонисты познакомились с фауной и флорой этой части острова. Топ, которого очень мало интересовала ботаника, бегал среди кустов, спугивая дичь, приютившуюся в зарослях. Благодаря этому охота шла очень удачно. Герберт и Гедеон Спилет убили из лука двух кенгуру и еще одно животное, очень похожее и на ежа, и на муравьеда. Подобно ежу, оно точно так же сворачивалось в клубок, выставив острые иглы. С муравьедом его роднили такие же длинные когти, как бы специально приспособленные для рытья земли, длинная и тонкая мордочка, заканчивавшаяся птичьим клювом, откуда высовывался длинный язык, усеянный небольшими колючками, которые служили для того, чтобы лучше ловить мелких насекомых.

– Ну, а когда он попадет в горшок с супом, – спросил молодого натуралиста Пенкроф, – на что он будет похож?

– На хороший кусок говядины, – ответил Герберт.

– Больше нам от него ничего и не нужно, – заметил моряк.

Во время перехода через лес колонисты заметили диких кабанов, торопливо скрывшихся в чаще и, видимо, не желающих вступать в близкое знакомство с человеком. Островитяне не предполагали, что в лесу водятся хищные животные, но вдруг Спилет увидел между деревьями в нескольких шагах от себя какого-то большого зверя, которого он принял за медведя, и спокойно начал зарисовывать его в свою записную книжку. К счастью для журналиста, это животное не принадлежало к опасной семье стопоходящих. Это был просто ленивец, размером с большую собаку, покрытый лохматой шерстью грязно-серого цвета. Длинные острые когти позволяли ему легко лазить по деревьям, чтобы питаться листьями. Колонисты не нуждались больше в провизии и по-этому не стали беспокоить животное, а Гедеон Спилет, зачеркнув слово «медведь», написал вместо него под рисунком «ленивец», и затем все отправились дальше.

В пять часов вечера Сайрес Смит подал сигнал к остановке. Он уже вышел из леса и стоял у подножия тех могучих отрогов, которые как бы поддерживали гору Франклина с восточной стороны. В нескольких сотнях шагов от этого места протекал Красный ручей, и, следовательно, ходить за питьевой водой было недалеко.

Прежде всего занялись устройством лагеря. Уже меньше чем через час на опушке леса под деревьями появилась хижина из веток, перевязанных лианами и обмазанных глиной, и колонисты получили хотя и не презентабельное, зато надежное убежище. Геологические исследования были отложены до следующего дня. Перед хижиной развели яркий огонь, насадили выпотрошенную дичь на вертел и по-сле сытного ужина в восемь часов вечера колонисты уже легли спать, поручив одному из товарищей поддерживать огонь для защиты от хищных животных в случае, если бы они вздумали бродить поблизости.

На следующий день, 21 апреля, Сайрес Смит в сопровождении Герберта отправился исследовать те слои древней формации, где он нашел образцы железной руды. Вскоре они обнаружили месторождение руды, находившееся почти у самых истоков Красного ручья, у подножия одного из северо-восточных отрогов. Эта руда с очень высоким процентным содержанием железа отлично подходила для того, что-бы получить из нее чистый металл самым простым и легким способом, то есть каталонским способом. Но инженер намеревался еще более упростить этот способ.

Дело в том, что при использовании каталонского способа все-таки необходимо устраивать особые плавильные печи, в которые насыпают слоями руду и уголь. Но Сайрес Смит не имел намерения устраивать плавильную печь, он предполагал возвести из слоев руды и угля довольно большой куб и с помощью мехов направить в его середину струю воздуха. Знаменитый потомок Каина Фовел, первый положивший начало обработке металлов, вероятно, применял этот же способ. То, что удавалось первым потомкам Адама и давало хорошие результаты в странах, богатых рудой и углем, не могло, конечно, не удаться и жителям острова Линкольна.

Каменный уголь, как и руду, они без особого труда собрали прямо на поверхности земли. Большие глыбы руды и каменного угля колонисты разбивали на мелкие куски и руками очищали от посторонних примесей. Работа шла медленно, но рудокопы работали очень усердно. Затем уголь и руду слоями сложили в кучу, подражая угольщикам, которые точно так же складывают хворост и дрова для получения древесного угля. При этом способе уголь под действием воздуха, нагнетаемого мехами, сначала должен был превратиться в углекислоту, а потом в окись углерода, которая, в свою очередь, должна была восстановить магнитный железняк, или окись железа, иначе сказать – освободить из него кислород.

Мехи из тюленьих шкур, снабженные на конце трубкой из огнеупорной глины, заранее изготовленной в печи для обжига глиняной посуды, были установлены возле кучи руды. Приводимые в действие механизмом, состоявшим из рам, веревок из растительных волокон и камней, которые заменяли противовесы, мехи начали с силой нагнетать в центр кучи воздух, который, повышая температуру, в то же время содействовал химическому превращению смеси угля и руды в чистое железо.

Это был очень тяжелый труд. Понадобилось все терпение, вся изобретательность колонистов, чтобы довести его до конца. Наконец все было кончено, и в результате получилась большая железная болванка, ноздреватая, в виде губки, которую нужно было еще ковать, то есть бить молотом для того, чтобы выгнать из нее жидкий шлак. Но у новоявленных кузнецов не было самого главного, не было молота, чтобы ковать железо, как не было молота и у первого кузнеца Фовела, и они в этом случае поступили точно так же, как по-ступил, вероятно, и тот, первый, металлург.

Первая выплавленная железная болванка, привязанная к палке, послужила молотом для ковки следующей, которую положили на гранитную наковальню. Таким образом получили настоящее железо, годное для обработки.

После долгих усилий и трудов 25 апреля колонисты выковали несколько железных полос и превратили их в различные инструменты: щипцы, тиски, ломы, кирки, лопаты. По мнению Пенкрофа и Наба, они были так хорошо сделаны, что лучшего и желать нельзя.

Но, конечно, не все инструменты можно было сделать из железа, для некоторых была необходима сталь. А известно, что сталь состоит из железа и углерода, и ее получают или из чугуна, отнимая у последнего избыток углерода, или из железа, прибавляя к нему известное количество углерода. Первый способ дает так называемую пудлингованную, или натуральную, сталь, а вторым способом получают сталь цементованную, или томленую.

Сайрес Смит для получения стали использовал второй способ, потому что у него не было чугуна, а было чистое железо. Первый же опыт удался отлично. Ему удалось получить сталь, нагревая железо до высокой температуры вместе с мелко истолченным углем в плавильном тигле, сделанном из огнеупорной глины.

Затем эту сталь, ковкую как в холодном, так и в горячем состоянии, он проковал еще молотком. Наб и Пенкроф под руководством инженера изготовили из этой стали лезвия для топоров и придали им твердость с помощью закалки. Для этого они сначала докрасна раскалили их в горне, а потом сразу быстро погрузили в холодную воду.

Таким же образом были изготовлены и другие инструменты, конечно, не отличавшиеся изяществом отделки. Тем не менее у колонистов теперь были топоры, топорики, лопаты, сделанные собственными руками, а также тонкие стальные полоски, которые должны были превратиться в пилы, стамески, мотыги, резцы, молотки, гвозди.

5 мая первый металлургический период был окончен, и кузнецы смогли вернуться в Гроты. Вскоре им предстояла совершенно другая работа.

Глава шестнадцатая

Обсуждение вопроса о жилище. – Фантазии Пенкрофа. – Исследование северной стороны озера. – Северная окраина плато. – Змеи. – Беспокойство Топа. – Топ в воде. – Битва под водой. – Дюгонь.

Было 6 мая – число, соответствующее 6 ноября в странах Северного полушария. Небо хмурилось уже несколько дней, и необходимо было поспешить с устройством жилища на зиму. Впрочем, температура воздуха понижалась почти незаметно, и если бы на острове Линкольна был стоградусный термометр, он показал бы от десяти до двенадцати градусов выше нуля. Впрочем, в такой сравнительно высокой температуре почти в начале зимы не было ничего удивительного, потому что остров Линкольна, лежавший, по определению инженера, между тридцать пятой и сороковой параллелями, находился в Южном полушарии в тех же климатических условиях, что Сицилия и Греция в Северном полушарии. Но даже в Греции и Сицилии бывают очень сильные холода, выпадает снег и замерзают реки. Вероятно, и на острове Линкольна в середине зимы температура значительно понизится, и поэтому колонистам нужно было, не откладывая, принять соответствующие меры, чтобы не замерзнуть в зимнюю стужу.

Но если они могли еще некоторое время не бояться холодов, то вскоре должен был начаться сезон дождей, а на этом уединенном островке, затерянном среди водной пустыни Тихого океана и открытом всем ветрам, бури должны особенно свирепствовать. Колонисты в этом уже успели убедиться.

Следовало серьезно обсудить вопрос об устройстве жилища, более уютного и благоустроенного, чем Гроты, и немедленно заняться отделочными работами.

Пенкрофу, естественно, было жаль расставаться с открытым им убежищем, но он отлично сознавал его непригодность для зимовки и понимал, что необходимо подыскать другой дом. Гроты однажды уже заливало морской водой, и подобное наводнение могло повториться еще не раз, поэтому оставаться здесь на зиму было рискованно.

– Кроме того, – добавил Сайрес Смит, который на этот раз принимал деятельное участие в беседе своих товарищей, – нам необходимо принять некоторые меры предосторожности.

– Зачем? Остров необитаем, – возразил журналист.

– Весьма возможно, – ответил инженер, – хотя мы и не исследовали его до конца. Но если на нем и нет людей, то должны водиться опасные хищные животные. Поэтому, устраиваясь на зиму, мы должны также подумать о том, чтобы обезопасить себя от нападения диких зверей и не бодрствовать поочередно каждую ночь, поддерживая огонь. Да и потом, друзья мои, надо все предвидеть. Мы находимся в той части Тихого океана, которую довольно часто посещают пираты…

– Неужели? – воскликнул Герберт. – Они рискуют уходить так далеко от обитаемой земли?

– Да, дитя мое, – ответил инженер. – Эти пираты – смелые моряки и в то же время свирепые разбойники, и потому, я повторяю еще раз, мы должны принять меры предосторожности и против них.

– Ну что же, – сказал Пенкроф, – мы постараемся защитить себя как против четвероногих, так и против двуногих зверей. Но знаете что, мистер Сайрес? Мне кажется, следовало бы подробно исследовать весь остров, прежде чем что-нибудь предпринимать.

– Это, конечно, было бы всего лучше, – поддержал его Гедеон Спилет. – Кто знает, может быть, мы найдем на противоположном берегу как раз такую пещеру, какую мы до сих пор не нашли здесь.

– Да, это так, – ответил инженер, – но вы забываете, друзья мои, что нам нужно устроиться недалеко от источника с пресной водой, а с вершины горы Франклина мы не заметили на западе ни одного ручья, ни одной реки. Здесь же, наоборот, у нас с одной стороны река Милосердия, а с другой – озеро Гранта, – это важное преимущество, которым, по моему мнению, не следует пренебрегать. Еще одна причина, по которой нам не следует покидать этот берег, – он обращен на восток и потому меньше подвержен действию пассатных ветров, дующих в этом полушарии с северо-запада.

– В таком случае, мистер Сайрес, – сказал Пенкроф, – по-строим дом на берегу озера. Теперь у нас есть и кирпич, и инструменты. После того как мы были кирпичниками, горшечниками, рудокопами, литейщиками и кузнецами, нам уже ничего не стоит превратиться в каменщиков и плотников!

– Да, друг мой, но пока я не вижу крайней необходимости строить дом из кирпича. Сначала поищем где-нибудь поблизости большую удобную пещеру в скалах, которую без особого труда можно будет приспособить для жилья. Я, конечно, предпочел бы воспользоваться таким помещением, устроенным для нас самой природой, если, конечно, оно будет надежно защищать нас от внутренних и внешних врагов.

– Это верно, Сайрес, – ответил Спилет, – но мы уже осматривали весь этот гранитный массив и не нашли в нем ни одной пещеры!

– Да, ни одной, – добавил Пенкроф. – Если бы мы могли выдолбить себе жилище в этой стене на порядочной высоте, чтобы оно было недоступным, – это бы нам подошло! Хорошо бы, право, устроить себе жилье в скале, фасадом к морю… комнат пять или шесть…

– И обязательно с окнами, чтобы было светло! – смеясь, сказал Герберт.

– И с лестницей, чтобы взбираться туда! – добавил Наб.

– Вы смеетесь? – рассердился Пенкроф. – А, по-моему, смеяться нечему! Что невозможного в том, что я предлагаю? Разве у нас нет ломов и лопат? Разве мистер Сайрес не сумеет сделать порох, чтобы взорвать гранит? Скажите, пожалуйста, мистер Сайрес, этим господам, что вы сделаете по-рох, как только он нам понадобится.

Смит внимательно слушал энтузиаста Пенкрофа, развивавшего свои фантастические проекты. Взорвать эту гранитную массу даже с помощью пороха было бы работой, достойной Геркулеса. Очень жаль, что природа не взяла на себя эту тяжелую работу. Но, не желая расстраивать Пенкрофа, инженер предложил ему внимательнее осмотреть стену, начиная от устья реки до угла, которым она оканчивалась на севере.

Все тотчас же последовали этому совету и, выйдя из Гротов, принялись тщательно осматривать стену на протяжении почти двух миль. Но на гладкой и ровной поверхности стены нигде не было видно ни малейшего углубления. Гнезда горных голубей, порхавших над плато, были устроены в небольших ямочках, выдолбленных природой в самом гребне причудливо изрезанной гранитной верхушки, или в расщелинах по краям гранитного утеса.

Это было досадно, тем более что не приходилось и мечтать продолбить стену, как предлагал Пенкроф, ломами и кирками или силой взрыва. Только счастливый случай по-мог Пенкрофу открыть на этой части побережья единственно пригодное для жилья убежище в Гротах. Но это помещение представляло так мало удобств, что его нужно было по-кинуть как можно скорее.

Закончив осмотр, колонисты очутились у северного угла стены, откуда она пологими уступами спускалась к песчаному побережью до самой воды. Начиная с этого места, до своей западной границы стена образовывала нечто вроде откоса, состоявшего из беспорядочно нагроможденных камней, земли и песка, скрепленных корнями растений, кустарников и травой, и наклоненного под углом не более сорока пяти градусов. Местами острыми углами выступал гранит. На уступах густым ковром зеленела трава и росли деревья. Но дальше, у самого основания откоса и до самой воды тянулась песчаная равнина. Насколько весело и оживленно смотрелся откос, настолько же грустную картину представляло пустынное побережье.

Смит не без основания предполагал, что именно здесь и должен был изливаться в виде водопада излишек воды из озера. Не могла же избыточная вода, приносимая Красным ручьем, исчезать бесследно. Но инженеру еще не удалось найти место слива, хотя он исследовал все окрестности, от устья ручья на западе и до плато Дальнего Вида.

Поэтому инженер предложил своим спутникам подняться по откосу, на который они в то время смотрели, и вернуться в Гроты поверху, чтобы по дороге исследовать северный и восточный берега озера.

Предложение это было принято единогласно, и через несколько минут Герберт и Наб уже были на верхнем плато. Менее проворные Сайрес Смит, Гедеон Спилет и Пенкроф следовали за ними.

В нескольких шагах от них среди листвы деревьев сверкала на солнце гладкая поверхность озера. Вид был действительно замечательный! Начавшие желтеть листья своими нежными оттенками еще больше увеличивали красоту пейзажа. Несколько огромных старых стволов, поваленных ветром и потемневших от времени, резкими черными пятнами выделялись на зеленом ковре, покрывавшем землю. Множество разноцветных какаду с громкими характерными криками перепархивали с ветки на ветку. Солнечный свет, пронизывая их причудливое оперение, казалось, преломлялся и разлагался на все цвета радуги.

Колонисты, вместо того чтобы направиться прямо к северному берегу озера, прошли по краю плато и направились к устью Красного ручья по левому берегу. Таким образом, они сделали крюк мили в полторы. Прогулка не была утомительной, потому что колонисты могли свободно идти под ветвистыми деревьями, которые росли довольно редко. Инженер обратил внимание своих спутников, что ручей служил границей плодородной зоны, и растительность на левом берегу ручья была уже не такой обильной, как на всем пространстве между правым берегом ручья и рекой Милосердия.

Сайрес Смит и его спутники, соблюдая осторожность, двигались по этой новой для них части острова. Все их оружие составляли луки со стрелами и копья, то есть большие палки с острыми стальными наконечниками. Однако ни одного хищного зверя не попалось им навстречу, вероятно, эти животные водились в густых лесах на юге. Зато колонисты были очень неприятно поражены, увидев, как Топ сделал стойку перед большой змеей длиной четырнадцать-пятнадцать футов. Наб убил ее одним ударом палки. Смит осмотрел это пресмыкающееся и объявил, что эта змея не ядовита и что туземцы Нового Южного Уэллса употребляют их в пищу. Конечно, это не исключало возможности существования на острове ядовитых змей, укус которых смертелен, например глухих гадюк с раздвоенным хвостом, которые вдруг поднимаются из травы и бросаются на жертву, или крылатых змей с двумя придатками, дающими им возможность бросаться вперед с чрезвычайной быстротой. Топ после первой минуты удивления принялся охотиться за змеями с таким остервенением, что инженеру пришлось удерживать пса.

Вскоре колонисты достигли устья Красного ручья в том месте, где он впадал в озеро. Исследователи рассмотрели на противоположном берегу место, где они уже побывали, спускаясь с горы Франклина. Сайрес Смит между прочим заметил, что ручей приносит в озеро значительное количество воды, поэтому где-нибудь непременно должен существовать естественный выход для всей этой массы воды, иначе озеро давно бы вышло из берегов. Вот этот сток и надо было разыскать, потому что он, наверное, образовывал водопад, механическую силу которого можно было бы использовать для нужд колонии.

По предложению инженера исследователи начали обходить озеро, стараясь не очень удаляться один от другого. Первоначальное предположение, что в озере много рыбы, подтвердилось, и Пенкроф заявил, что, вернувшись домой, непременно сделает несколько удочек и будет ловить рыбу.

Сначала колонисты исследовали северо-восточную сторону озера. Можно было предположить, что сток воды находится именно в этом месте, потому что берег озера здесь доходил почти до самого края плато. Но это предположение оказалось неверным, и они продолжали исследовать берег, который, сделав небольшой изгиб, дальше шел снова параллельно морскому побережью.

С этой стороны берег был менее лесист, но редкие группы деревьев оживляли печальный пейзаж. Озеро Гранта было видно на всем своем протяжении, и ни малейшее дуновение ветерка не рябило спокойную и гладкую поверхность воды, ровную, как зеркало. Топ, бегая по кустам, поднимал стаи птиц, а Гедеон Спилет с Гербертом встречали их выстрелами из луков. Одна из птиц была довольно удачно задета стрелой Герберта и упала в траву. Топ сразу же побежал за добычей и принес превосходную водяную птицу аспидного цвета, с коротким клювом, лысинкой на голове, фестончатыми перепонками на лапах и крыльями, окаймленными белой полосой. Это была черная лысуха, птица величиной с утку, принадлежащая к семейству пастушковых, которое является промежуточным между голенастыми и лапчатоногими. Дичь была, в сущности, незавидная и к тому же не особенно вкусная. Но Топ был менее привередлив, чем его хозяева, и поэтому лысуху решили оставить ему на ужин.

Теперь колонисты следовали по восточному берегу озера и вскоре должны были дойти до уже исследованных ими мест. Инженер был очень удивлен, не находя нигде никаких признаков водостока. Беседуя с Пенкрофом и Спилетом, он не мог скрыть от них свое удивление.

В эту минуту Топ, до тех пор довольно спокойный, начал проявлять признаки волнения. Умный пес бегал взад и вперед по берегу, резко останавливался и смотрел на воду, подняв одну лапу, как будто делал стойку на какую-то невидимую дичь, потом принимался яростно лаять, как лают гончие, идя по следу, и неожиданно умолкал.

Сначала ни Смит, ни его спутники не обращали внимания на поведение Топа, но вскоре взрывы лая стали так часты, что инженер забеспокоился и заинтересовался их причиной.

– Что там, Топ? – спросил он.

Топ подбежал к хозяину, проявляя сильное волнение, по-том снова кинулся к берегу и вдруг бросился в озеро.

– Топ! Ко мне! – крикнул Сайрес Смит, который не хотел, чтобы собака рисковала собой в этих подозрительных водах.

– Что же это там, внизу, происходит? – спросил Пенкроф, вглядываясь в поверхность озера.

– Наверное, Топ почуял какое-нибудь животное, – предположил Герберт.

– Вероятно, аллигатора, – сказал журналист.

– Не думаю, – возразил Сайрес Смит. – Аллигаторы очень редко встречаются в этих широтах.

Между тем Топ, повинуясь приказу своего хозяина, вернулся на берег, но ни на минуту не оставался спокойным. Он прыгал по высокой траве и, руководимый своим инстинктом, казалось, следил за невидимым существом, которое плыло под водой недалеко от берега. А между тем поверхность озера была совершенно спокойна, и на воде не было видно даже ряби. Несколько раз колонисты останавливались и внимательно смотрели на зеркальную гладь озера. Ничего не по-являлось. Здесь, очевидно, была какая-то тайна.

Инженер был очень озадачен, но предложил довести исследование до конца. Через полчаса они дошли до юго-восточного угла озера и снова оказались на плато Дальнего Вида. Осмотр берегов озера можно было считать законченным, а инженеру так и не удалось обнаружить, где и как вытекает из озера излишек воды.

– А между тем этот сток существует, – твердил он, – и раз мы не могли его найти снаружи, значит, он должен находиться внутри этой гранитной стены.

– Почему вы придаете такое большое значение этому обстоятельству, дорогой Сайрес? – спросил Гедеон Спилет.

– Потому что, если вода стекает сквозь тоннель в граните, то, возможно, там существует какая-нибудь пещера, которую легко сделать обитаемой, направив воду в другую сторону.

– А не может быть так, мистер Сайрес, что вода уходит в трещину в самом дне озера, – спросил Герберт, – а затем она изливается в море по подземному проходу?

– Очень может быть, что так, – ответил инженер. – В таком случае нам придется самим строить себе дом, потому что природа не захотела взять на себя эту работу.

Колонисты хотели перейти плато, чтобы вернуться в Гроты, так как было уже пять часов вечера, но вдруг Топ снова заволновался. Он начал яростно лаять и, не слушая своего хозяина, опять бросился в озеро.

Все подбежали к берегу. Топ уже отплыл футов на двадцать от берега, и только Сайрес Смит открыл рот, чтобы по-звать собаку, как вдруг на поверхности озера, которое казалось неглубоким в этом месте, показалась огромная голова.

Герберт тотчас узнал, какому именно животному принадлежит эта конусообразная голова с большими глазами.

– Ламантин! – закричал он.

Но Герберт ошибся. Это был не ламантин, а представитель отряда сирен, так называемый дюгонь, у которого ноздри находятся на верхней части морды.

Огромное животное бросилось на собаку, которая, пытаясь от него ускользнуть, спешила теперь к берегу. Инженер ничем не мог помочь Топу, и не успели Гедеон Спилет и Герберт натянуть луки, как бедняжка Топ, схваченный дюгонем, исчез под водой.

Наб, размахивая копьем, которое он держал в правой руке, хотел броситься на помощь собаке и сразиться с дюгонем в его стихии.

– Не надо, Наб, – сказал инженер, останавливая своего храброго слугу.

Между тем под водой происходила борьба – борьба необъяснимая, потому что бедняга Топ был не в состоянии бороться с таким врагом. Нет, там сражался не Топ, а кто-то другой. Над тем местом, где происходила битва, вода клокотала и кипела, как на огне. Там шла борьба не на жизнь, а на смерть, и если это сражался Топ, он неминуемо должен был погибнуть! Вдруг на кипевшей поверхности воды показался Топ. Подброшенный какой-то невидимой силой, он поднялся на воздух футов на десять над поверхностью озера, снова упал в воду и вскоре благополучно подплыл к берегу. На всем теле собаки не было видно ни одной серьезной раны.

Сайрес Смит и его спутники смотрели, ничего не понимая. Еще одно необъяснимое обстоятельство! С бегством Топа битва под водой, по-видимому, не закончилась. Вероятно, какое-нибудь другое могучее животное напало на дюгоня, и он, выпустив собаку, теперь сражался с этим невидимым врагом.

Но битва продолжалась недолго. Вода окрасилась кровью, затем тело дюгоня, окруженное все более расширяющимся пурпурным пятном, выплыло на поверхность и через несколько минут было прибито к небольшой отмели в южной части озера.

Колонисты подбежали к этому месту. Дюгонь был мертв. Это было огромное животное длиной от пятнадцати до шестнадцати футов, которое должно было весить от трех до четырех тысяч фунтов. На шее его зияла рана, которая была, по-видимому, нанесена каким-то острым оружием.

Какое земноводное могло таким ужасным ударом убить страшного дюгоня? Никто из колонистов не мог ответить на этот вопрос, и, сильно встревоженные происшедшим, они вернулись в Гроты.

Глава семнадцатая

Прогулка к озеру. – Подземный сток. – Планы Сайреса Смита. – Жир дюгоня. – Сланцеватый колчедан. – Железный купорос. – Глицерин. – Мыло. – Селитра. – Серная кислота. – Азотная кислота. – Новый водопад.

На следующий день, 7 мая, Сайрес Смит и Гедеон Спилет, оставив Наба готовить завтрак, поднялись на плато Дальнего Вида, а Герберт и Пенкроф отправились вверх по реке, что-бы пополнить в лесу запас топлива.

Инженер с журналистом вскоре подошли к южному берегу озера, где на отмели лежал убитый дюгонь. Множество птиц покрывали громадную тушу животного, их пришлось отгонять камнями, потому что Сайрес Смит не хотел уступать прожорливым птицам жир дюгоня и намерен был использовать его для нужд колонии. Впрочем, не следовало пренебрегать и мясом дюгоня, которое очень высоко ценится туземцами, а на некоторых островах Малайского архипелага его подают только к столу вельмож.

Голова Сайреса Смита в это время была занята совершенно другими мыслями. Вчерашнее происшествие так сильно его заинтересовало и одновременно встревожило, что он не мог думать ни о чем другом. Ему хотелось проникнуть в тайну подводной битвы и узнать, какое животное своим ужасным бивнем нанесло дюгоню смертельную рану.

Он долго стоял на берегу озера, пристально всматриваясь в его спокойные воды, сверкавшие в лучах утреннего солнца, но не увидел ничего подозрительного.

Вокруг маленькой отмели, где лежал дюгонь, было неглубоко, и с берега виднелось даже дно озера, но дальше оно постепенно понижалось. Можно было предположить, что в середине озера глубина очень значительная. Это озеро представляло собой большой бассейн, наполняемый водой Красного ручья.

– Послушайте, Сайрес, – сказал журналист, – мне кажется, что в озере нет ничего подозрительного! А вы какого мнения на этот счет?

– Я тоже ничего не вижу, дорогой Спилет, – ответил инженер. – Я совершенно не могу объяснить себе вчерашний случай!

– Признаюсь, – продолжал Гедеон Спилет, – меня тоже очень удивила рана, полученная этим чудовищем, и потом я никак не могу понять, как могло случиться, что Топ был с такой силой выброшен из воды. Можно подумать, что его подкинула чья-то мощная рука, которая затем, действуя кинжалом, прикончила дюгоня. Взгляните-ка! Такую рану можно нанести только большим кинжалом или очень похожим на него оружием…

– Да, – задумчиво ответил инженер. – Здесь есть какая-то тайна, которую я до сих пор не могу отгадать. А как вы думаете, Спилет, мог ли я сам выбраться на берег и добрести до той пещеры в дюнах, где вы меня нашли? Нет, ответите вы, и, конечно, будете правы. Вот почему я чувствую здесь тайну, которую мы, несомненно, раскроем в один прекрасный день. Подождем – увидим, будем наблюдать и непременно узнаем то, что нас так интересует. Но о наших подозрениях пока не надо ничего говорить нашим товарищам. Будем хранить при себе наши мысли и спокойно продолжать нашу работу.

Инженеру еще не удалось обнаружить, где именно вытекает вода из озера, но, так как вокруг не было видно никаких признаков, доказывающих, что озеро временами выступало из берегов, значит, сток непременно должен был быть. Вдруг Смит с удивлением заметил, что у отмели вода в озере не стояла спокойно, а куда-то текла, причем довольно быстро. Инженер бросил на воду несколько сухих веточек, и они в ту же минуту поплыли по течению к югу. Смит пошел по берегу к тому месту, куда плыли сухие ветки, и достиг южной оконечности озера.

Там уровень воды вдруг понижался, словно она уходила в какую-то подземную трещину.

Сайрес Смит опустился на колени и приложил ухо к земле, прислушиваясь. Совершенно отчетливо он услышал шум подземного водопада.

– Так вот где, – сказал он, поднимаясь, – вытекает из озера вся лишняя вода! Вероятно, она течет по тоннелю, который пробила в гранитном массиве, и выливается в море. Там, наверное, должны быть и пещеры, которые нам очень пригодились бы. Я все это очень скоро узнаю! Если я не ошибаюсь, здесь мы найдем как раз то, что нам нужно!

Инженер срезал длинную ветку, оборвал с нее листья и опустил в воду. Оказалось, что на глубине всего одного фута в гранитном берегу озера имелось широкое отверстие. Это отверстие и было началом тоннеля, по которому вода из озера стекала в море. Течение здесь было таким сильным, что ветку вырвало из рук инженера, и она исчезла под водой.

– Теперь уже не может быть никакого сомнения, – повторил Сайрес Смит. – В этом месте находится отверстие водостока, и я обязательно исследую его.

– Каким образом? – спросил Спилет.

– Надо будет только понизить уровень воды в озере на три фута.

– Каким образом?

– Открыть ей другой выход, более широкий, чем этот.

– В каком же месте, Сайрес?

– Там, где берег ближе всего подходит к стене.

– Но ведь стена гранитная! – заметил журналист.

– Это ничего не значит, – ответил Смит. – Я взорву гранит, и вода в озере спадет, и обнажится отверстие тоннеля…

– …и образуется водопад, – добавил Спилет.

– Да, водопад, силу которого мы используем! – воскликнул Сайрес. – Идем скорее!

Инженер увлек журналиста, который так доверял способностям своего друга, что даже не сомневался в успехе. И все же каким образом мог инженер осуществить свой смелый проект и взорвать гранитную стену, не имея даже щепотки пороха? Можно ли было придавать серьезное значение словам инженера, даже если он говорил это убежденным тоном?

Когда Сайрес Смит и Спилет вернулись в Гроты, Герберт и Пенкроф занимались там разгрузкой дров.

– Дровосеки скоро закончат свою работу, мистер Сайрес, – сказал моряк, смеясь, – и если вам понадобятся каменщики…

– Каменщиков пока не нужно, а нужны химики, – ответил инженер.

– Да, – добавил Спилет, – мы хотим взорвать остров…

– Взорвать остров! – вскричал Пенкроф.

– Не весь, успокойтесь! Только часть острова, – успокоил его Спилет.

– Выслушайте меня, друзья мои, – сказал инженер, обращаясь к своим товарищам.

И он сообщил им результаты своих наблюдений. По его мнению, в гранитном массиве плато Дальнего Вида должна существовать обширная впадина, и он хотел проникнуть в нее. Для этого необходимо было прежде всего направить вытекающую воду в другом направлении и, устроив более широкий сток, понизить уровень воды в озере, чтобы обнажить отверстие тоннеля. Но для того чтобы все эти операции удались, следовало приготовить взрывчатое вещество и с его по-мощью проделать отводной канал на другом участке берега. Приготовлением такого взрывчатого вещества и хотел заняться Сайрес Смит, употребив в дело минералы, предоставленные природой в его распоряжение.

Слушатели, а особенно легко увлекающийся Пенкроф, с огромным энтузиазмом отнеслись к этому проекту. Изготовить сильновзрывчатые вещества, взорвать гранит, создать искусственный водопад – все это пришлось моряку по душе. Он выразил готовность стать химиком, как был уже кирпичником и кузнецом, или сапожником, или каменщиком – кем угодно, даже учителем танцев и хороших манер, если это по-надобится инженеру.

Наб и Пенкроф получили задание снять жир с дюгоня и срезать все мясо, пригодное в пищу. Оба они, не требуя никаких объяснений, немедленно отправились на эту работу. Они доверяли инженеру и беспрекословно выполняли его задания.

Несколько минут спустя следом за ними из Гротов вышли Сайрес Смит, Герберт и Гедеон Спилет, захватив с собой носилки, сплетенные из прутьев. Они стали подниматься вверх по реке, направляясь к угольным копям, где инженер нашел серный колчедан.

Весь этот день они занимались тем, что таскали на носилках колчедан в Гроты, и к вечеру его набралось уже несколько тонн.

На следующий день, 8 мая, инженер приступил к работе. Серный колчедан состоит в основном из сернистого железа, угля, кремнезема и алюминия. Задача заключалась в том, чтобы извлечь из руды сернистое железо, затем превратить его в железный купорос, а из него получить серную кислоту. Такова была конечная цель всей процедуры.

Серная кислота считается одним из наиболее употребительных химических веществ. Серная кислота в дальнейшем могла пригодиться колонистам для изготовления свечей и дубления кожи, но в данный момент инженеру она была нужна для других целей.

Сайрес Смит выбрал недалеко от Гротов большую площадку и тщательно разровнял ее. На этом месте он разложил груду сухих веток и толстых поленьев, а на дрова горкой по-ложил крупные куски колчедана. Затем все это сверху было засыпано тонким слоем предварительно измельченного колчедана.

Когда все приготовления были закончены, подожгли дрова, которые, в свою очередь, воспламенили колчедан, потому что он содержал в себе горючие вещества – уголь и серу. Как только огонь начал пробиваться наверх, добавили еще толстый слой мелко истолченного колчедана, а сверху огромную кучу прикрыли землей и травой, оставив несколько отдушин для тяги, как это делают угольщики при обжигании штабеля дров, чтобы превратить их в уголь.

Теперь оставалось только дождаться результата химической реакции. Дней через десять инженер будет иметь железный купорос и сернокислый алюминий. Эти вещества отлично растворяются в воде, тогда как кремнезем, уголь и зола в воде нерастворимы.

Пока совершался этот химический процесс, Сайрес Смит занялся другими делами. Все усердно и даже с азартом ему помогали. Наб и Пенкроф сняли жир с дюгоня и сложили его в большие глиняные кувшины. Из этого жира надо было выделить один из входящих в его состав элементов, а именно – глицерин. Чтобы извлечь глицерин, достаточно было обработать жир содой или известью. Оба эти вещества, действуя на жир, образуют мыло и отделяют от него глицерин. Именно глицерин и нужен был инженеру для того, чтобы иметь возможность изготовить взрывчатое вещество посильнее обыкновенного пороха. В извести недостатка не было, но при обработке мыла известью получается так называемое известковое мыло, нерастворимое в обыкновенной воде, а следовательно, бесполезное для колонистов. Наоборот, жир, обработанный содой, дает хорошо известное всем мыло, растворимое в холодной воде. Поэтому Сайрес Смит, как человек практичный, предпочел добыть соду. Это было не трудно, так как на берегу в изобилии попадались морские водоросли с большим содержанием соды, выброшенные на землю приливами. Химики, как называл теперь себя и своих товарищей Пенкроф, набрали большое количество этих растений, просушили их на солнце, а затем сожгли в ямах на открытом воздухе. Горение водорослей поддерживалось в течение нескольких дней, пока вся зола не расплавилась от жара. Когда наконец огонь потушили, в ямах оказалась плотная сероватая масса, известная под названием натуральной соды.

Получив соду, инженер стал обрабатывать ею жир и в результате получил, во-первых, необходимое для них растворимое мыло, а во-вторых, нейтральное вещество – глицерин.

Но это было еще не все. Смиту был необходим еще азотнокислый поташ, который часто называют селитрой. Он мог бы получить это вещество, обрабатывая азотной кислотой углекислый поташ, или углекалиевую соль, которую очень легко извлечь из растительной золы. Но азотной кислоты у него не было, и как раз ее он хотел в конце концов добыть. Получился заколдованный круг. К счастью, ему на помощь пришла сама природа – залежи селитры, в которой инженер так нуждался, Герберт нашел на северной стороне острова, у подножия горы Франклина, и ее требовалось лишь очистить.

Все эти работы продолжались дней восемь и закончились раньше, чем завершилось превращение сернистого колчедана в железный купорос. В оставшиеся дни колонисты успели изготовить несколько тиглей из огнеупорной глины, обжечь их и сложить печь особого устройства из огнеупорного кирпича для перегонки железного купороса при высокой температуре. Обжиг тиглей и устройство печи были закончены к 18 мая, почти одновременно с окончанием химического превращения колчедана. Гедеон Спилет, Герберт, Наб и Пенкроф под опытным руководством инженера стали ловкими и умелыми работниками. Впрочем, известно, что необходимость – лучший учитель, которого к тому же все прекрасно слушаются.

Когда куча колчедана окончательно разложилась под действием высокой температуры, землю сняли, а получившиеся вещества – железный купорос, сернокислый алюминий, кремнезем, остатки угля и даже золу – тщательно подобрали и сложили в большие глиняные тазы с водой. Затем Сайрес Смит хорошо размешал всю эту смесь, дал ей отстояться, потом осторожно слил воду, и получился прозрачный раствор, содержащий железный купорос и сернокислый алюминий. Все остальные вещества, как нерастворимые, в твердом состоянии осели на дно, потому что были гораздо тяжелее воды. Раствор немного прокипятили на небольшом огне, и, когда он частично испарился, на дне и стенках сосуда образовались кристаллики железного купороса, затем оставшийся раствор, содержавший сернокислый алюминий, осторожно слили в другой сосуд.

Наконец Сайрес Смит имел в своем распоряжении довольно большое количество кристаллов железного купороса и мог извлечь из него серную кислоту.

При получении серной кислоты промышленным путем требуются различные дорогостоящие аппараты. Строится специально предназначенное для них здание, приобретаются специальные приборы, платиновые тигли, камеры, в которых происходит преобразование, изнутри покрываются свинцом, который не поддается разрушительному действию кислот. У инженера не было ничего подобного, но он знал, что в некоторых местах, в частности в Богемии, серную кислоту изготовляют более простым способом, причем она получается даже более концентрированной. Таким именно простым способом получается дымящаяся серная кислота, известная под названием нордгаузенской, или олеума.

Для того чтобы получить серную кислоту, Смит должен был провести еще одну операцию: подвергнуть действию высокой температуры в герметически закрытом сосуде кристаллы сернокислого железа, или железного купороса, чтобы серная кислота выделилась в виде паров. Сгустившись, эти пары превратятся в серную кислоту.

Для прокаливания сернокислого железа и понадобились огнеупорные тигли, в которые положили кристаллы, затем герметически закупорили крышками и поставили в печь, где поддерживалась очень высокая температура, для перегонки. Операция и на этот раз удалась, и 20 мая, через двенадцать дней после начала работ, инженер имел уже довольно большое количество серной кислоты, которую он рассчитывал применять довольно часто.

Но зачем ему была нужна серная кислота? Ответ простой: для того чтобы получить азотную кислоту. Сделать это оказалось легко, потому что селитра под действием серной кислоты дает не что иное, как азотную кислоту путем простой перегонки.

Но как инженер хотел использовать азотную кислоту? Этого товарищи инженера не знали, потому что он не открыл им до конца свои планы.

Между тем инженер приближался к своей цели. Оставалась только одна химическая операция, и он будет иметь продукт, который потребовал столько труда для своего изготовления.

Полученную азотную кислоту Смит смешал в известной пропорции с глицерином, предварительно сконцентрированным, то есть сгущенным посредством выпаривания на водяной бане, и получил, не применяя никаких охлаждающих смесей, несколько пинт маслянистой желтоватой жидкости.

Последнюю операцию Сайрес Смит проделал один, на довольно большом расстоянии от Гротов, потому что мог произойти взрыв с весьма серьезными последствиями. Когда все было закончено, он принес своим товарищам небольшой сосуд, наполненный маслянистой жидкостью, и кратко сказал:

– Вот вам нитроглицерин.

Это и в самом деле был нитроглицерин, взрывчатая сила которого, по крайней мере, в десять раз больше силы обыкновенного пороха и который со времени своего открытия был уже главным виновником стольких несчастий. Впрочем, с тех пор, как нашли способ превращать его в динамит, смешивая с каким-нибудь твердым пористым веществом – глиной или сахаром, – способным удержать опасную жидкость, им стало можно пользоваться с гораздо меньшим риском. Но динамит еще не был известен в то время, когда колонисты жили на острове Линкольна.

– Неужели эта водичка взорвет наши скалы? – спросил Пенкроф, недоверчиво качая головой.

– Да, мой друг, – ответил инженер. – Кроме того, этот нитроглицерин произведет большой эффект, потому что твердый гранит окажет большое сопротивление взрыву.

– А когда мы это увидим, мистер Сайрес?

– Завтра, как только просверлим отверстие для заряда.

На следующий день, 21 мая, на рассвете минеры направились на западный берег озера Гранта, находившийся всего в пятистах шагах от морского побережья. В этом месте плато было ниже уровня воды в озере, которую сдерживал только один гранитный утес. Если взорвать этот гранитный гребень, вода устремится в отверстие, потечет по наклонной поверхности плато и низвергнется на песчаное побережье. В результате уровень воды в озере заметно понизится и обнажится отверстие водостока, чего, собственно, и добивался инженер.

Итак, необходимо было разрушить гранитную преграду. Под руководством инженера Пенкроф, ловко и энергично действуя киркой, усердно принялся долбить верхний слой гранита. Отверстие, которое нужно было пробить в граните, должно было начинаться на горизонтальной грани стены и углубляться в косом направлении, чтобы подкоп шел значительно ниже уровня воды в озере Гранта. При этом условии сила взрыва, обрушив скалу, откроет воде широкий выход наружу, и она водопадом хлынет вниз по стене.

Работа оказалась трудной и медленной. Инженер, в надежде произвести взрыв страшной силы и сразу добиться желаемого результата, предполагал заложить не менее десяти литров нитроглицерина. И Пенкроф, и сменявший его Наб работали так усердно, что к четырем часам дня подкоп был готов.

Теперь следовало найти способ воспламенения взрывчатого вещества. Обычно нитроглицерин поджигают с помощью так называемой затравки из гремучего пороха, детонация которого при поджоге вызывает взрыв нитроглицерина. Дело в том, что для взрыва нитроглицерину необходим толчок, иначе он просто сгорает не взрываясь.

Сайрес Смит, конечно, мог приготовить затравку. Вместо пороха, не имея гремуче-кислой соли, он без труда изготовил бы заменяющее его вещество, сходное с гремучей хлопчатой бумагой, или пироксилином, потому что у него была азотная кислота. Надо было только зарядить этим веществом патрон, положить его в нитроглицерин и поджечь фитиль, что и вызовет взрыв.

Но инженер, кроме того, знал, что нитроглицерин обладает еще свойством взрываться от детонации. Поэтому он решил использовать это свойство, готовый в случае неудачи применить какой-нибудь другой способ.

И в самом деле, удара молотком по нескольким каплям нитроглицерина, разлитого на твердой поверхности, достаточно, чтобы вызвать взрыв. Но это было очень рискованно для того, кто наносит этот удар. Если бы и нашелся желающий провести такой эксперимент, то его ждала бы неминуемая гибель.

Сайрес Смит придумал поставить над отверстием подкопа треножник и подвесить к нему на толстой веревке из растительных волокон тяжелую железную болванку. Затем он взял другую такую же веревку, предварительно пропитанную серой, и одним концом привязал ее к середине первой веревки, а саму веревку с помощью подставок и колышков разложил по земле так, что ее свободный конец находился в нескольких футах от края подкопа. Если поджечь свободный конец второй веревки, она будет медленно гореть до тех пор, пока не догорит до места соединения с первой веревкой. Первая веревка, в свою очередь, загорится и разорвется, а железная болванка при этом, конечно, всей массой упадет в нитроглицерин и вызовет взрыв.

Наконец все приготовления были окончены: треножник с подвешенной к нему железной болванкой стоял над подкопом, и серная веревка готова была загореться каждую минуту. Инженер приказал своим товарищам отойти подальше, налил в отверстие до самых краев нитроглицерин и, кроме того, побрызгал этой жидкостью железную болванку.

После этого Сайрес Смит поджег свободный конец веревки, пропитанной серой, и вернулся к своим товарищам, все вместе они побежали в Гроты.

Веревка должна была гореть двадцать пять минут. Действительно, ровно через двадцать пять минут раздался сильный взрыв. Колонисты не могли даже представить себе ничего подобного. В первую минуту им показалось, что это дрожит и рушится весь остров. Множество камней снопом, как ракеты, полетели в воздух, как при извержении вулкана. Сотрясение воздуха было настолько сильным, что стены Гротов закачались, как при землетрясении. Колонисты не смогли удержаться на ногах и попадали на землю, хотя находились более чем в двух милях от места взрыва.

Когда прошла первая минута оцепенения, инженер, а за ним и все остальные вскочили на ноги, взобрались на плато и побежали к месту взрыва…

Троекратное «ура» сорвалось с их уст. В гранитной стене зияла широкая брешь. В образовавшееся отверстие широким потоком стремилась вода, бурля и пенясь, она бежала по гладкой поверхности плато, а затем низвергалась вниз с высоты трехсот футов.

Глава восемнадцатая

Пенкроф ни в чем уже не сомневается. – Старый водосток. – Подземный ход. – Исчезновение Топа. – Центральная пещера. – Подземный колодец. – Тайна. – Пенкроф работает киркой. – Возвращение.

Проект Сайреса Смита удался, но он не любил громко торжествовать победу и, словно ничего особенного не случилось, молча смотрел на дело рук своих, плотно сжав губы. Герберт ликовал и громко выражал свой восторг, Наб прыгал от радости, а Пенкроф, стоя на одном месте, качал головой и вполголоса бормотал про себя:

– Нечего сказать, молодец наш инженер!

Нитроглицерин совершил чудеса, все подвиги Геркулеса ничто по сравнению с могущественной силой этой маслянистой жидкости. Пролом в гребне плато был так велик, что количество воды, выливавшейся через новый сток, или, как назвал его инженер, отводный канал, было, по крайней мере, в три раза больше того, которое выливалось из озера по старому водостоку. Вследствие этого уровень воды в озере вскоре должен был понизиться не меньше чем на два фута.

Колонисты вернулись в Гроты и, захватив с собой кирки, копья с железными наконечниками, веревки, огниво и трут, снова направились к месту взрыва. Топ на этот раз сопровождал их.

По дороге Пенкроф не мог сдержаться, чтобы не сказать инженеру:

– Знаете что, мистер Сайрес? Мне кажется, что этой прелестной жидкостью, которую вы так удачно составили, можно было бы взорвать весь наш остров…

– Без всякого сомнения, и не только наш остров, а целый континент и даже весь земной шар, – ответил Смит. – Весь вопрос только в количестве.

– А нельзя ли употреблять этот нитроглицерин вместо по-роха для огнестрельного оружия? – спросил моряк.

– Нет, Пенкроф, потому что нитроглицерин обладает слишком большой разрушительной силой и разорвет даже самые лучшие ружейные стволы. Но мы можем приготовить так называемую гремучую бумагу или даже обыкновенный порох, потому что у нас есть азотная кислота, селитра, сера и уголь. К несчастью, у нас нет самого главного – ружей!

– О, мистер Сайрес, – возразил, не унимаясь, моряк, – если бы вы только захотели!..

Пенкроф, по-видимому, окончательно вычеркнул слово «невозможно» из лексикона колонистов острова Линкольна.

Взобравшись на плато Дальнего Вида, колонисты тотчас же направились к той части озера, где находилось отверстие прежнего водостока. Подводный тоннель, должно быть, уже обнажился и теперь стал доступен для исследования.

Вскоре островитяне подошли к озеру и сразу убедились, что их труды не пропали даром и что они достигли желаемого результата.

В гранитном береге озера немного выше уровня воды зияло отверстие тоннеля, на поиски которого они потратили так много времени. Узкий выступ, образовавший нечто вроде бордюра вокруг отверстия, позволял без особого труда проникнуть в тоннель. Ширина отверстия была около двадцати футов, но высота его не превышала двух футов. По своему виду оно очень напоминало верхнее отверстие водосточной трубы на мостовой, у края тротуара. Проникнуть в такой проем было невозможно даже ползком, но Наб и Пенкроф вооружились кирками и примерно через час настолько увеличили высоту входного отверстия, что колонисты могли пройти в него, немного согнувшись.

После этого инженер подошел к отверстию и стал внимательно исследовать внутренность тоннеля. Он установил, что тоннель шел книзу довольно отлого, под уклоном тридцать – тридцать пять градусов. Значит, тоннель, по крайней мере в верхней части, вполне доступен для исследования, а если спуск идет так же отлого и дальше, то колонисты могут спуститься по тоннелю до самого моря. А если при этом окажется, что внутри этого гранитного массива существует пещера или глубокая впадина, то инженер обязательно исследует эту пещеру и решит, можно ли будет ее использовать.

– Ну, мистер Сайрес, чего мы ждем? – спросил моряк, которому не терпелось поскорее войти в узкий проход. – По-смотрите-ка, Топ нас уже опередил и осматривает тоннель!

– Хорошо, сейчас, – ответил инженер. – Надо запастись факелами, чтобы не бродить в потемках… Наб, ступай, нарежь нам смолистых веток.

Наб с Гербертом бросились на берег, поросший соснами и другими хвойными деревьями, исполнять приказ и через несколько минут уже вернулись с охапками веток. Все вместе стали придавать этим веткам вид факелов, затем высекли огонь, зажгли факелы, и с Сайресом Смитом во главе углубились в темный тоннель, по которому еще недавно бежала вода из озера.

По мере того как исследователи двигались вперед, диаметр тоннеля, вопреки предположениям, постепенно увеличивался. И уже через несколько десятков шагов колонисты смогли выпрямиться во весь рост и идти, подняв факелы высоко над головой. За много столетий вода смыла и сгладила все шероховатости, все неровности, стены и пол были гладкими и скользкими, как хорошо натертый воском паркет, и колонисты скользили, как конькобежцы на льду. Упасть на наклонной скользкой поверхности, еще не успевшей просохнуть, было очень легко. Чтобы не случилось ничего подобного, колонисты привязали себя друг к другу веревкой по примеру путешественников в горах, где падение одинокого путника очень часто грозит ему свержением в бездонную пропасть. К счастью, пол тоннеля не везде был ровным и гладким, – местами попадались выступы вроде настоящих ступеней, и это значительно облегчало спуск. Капли воды, покрывающие стены тоннеля, сверкали и переливались при свете факелов. Инженер внимательно рассматривал черный гранит и не заметил в нем никаких признаков слоистости или трещин. Гранитная масса представляла собой одно целое и казалась отшлифованной. По-видимому, тоннель был такого же древнего происхождения, как остров, а не возник постепенно под напором озерной воды. Это Плутон, а не Нептун создал его, и местами на стенах еще были заметны следы работы вулканических сил, до сих пор не уничтоженные водой.

Колонисты спускались очень медленно. Не без волнения углублялись они все дальше в недра массива, где до них никогда не бывали человеческие существа. Они шли молча, занятые своими мыслями. Кто знает, может быть, дальше, из какой-нибудь внутренней впадины, сообщающейся с морем, на них набросится гигантский осьминог или какое-нибудь другое страшное головоногое, устроившее там свою квартиру. Поэтому двигаться вперед надо было осторожно, чтобы опасность не застигла их врасплох.

Впрочем, во главе исследователей шел Топ, на замечательное чутье которого можно было положиться. В случае опасности верный пес поднял бы тревогу.

Спустившись футов на сто по довольно извилистой дороге, Сайрес Смит, шедший впереди, остановился. К нему тотчас же подошли остальные колонисты. В том месте тоннель расширялся и образовал нечто вроде небольшой пещеры. Сверху на них падали капли воды, но это были просто последние остатки потока, который так долго бурлил в этом канале. Верхние своды пещеры, как и стены, не имели трещин, а воздух в пещере, хотя и влажный, был очень свежим, и в пещере дышалось легко.

– Ну что же, дорогой Сайрес? – заговорил Гедеон Спилет. – Эта пещера так хорошо изолирована, что посторонним было бы трудно проникнуть в нее… но, к сожалению, жить в ней невозможно.

– Почему? – спросил моряк.

– Потому что, во-первых, она слишком мала, а во-вторых, здесь очень темно.

– А разве мы не сможем, если понадобится, увеличить пещеру до нужных нам размеров? Кто нам запретит пробить в стене окно? – горячо возразил Пенкроф, которому теперь все препятствия казались устранимыми.

– Пойдем дальше, – сказал Сайрес Смит, – и продолжим осмотр. Может быть, мы еще найдем как раз то, что нам нужно, и не надо будет ни расширять пещеру, ни пробивать окна в граните.

– Мы и прошли-то всего лишь третью часть пути, – заметил Герберт.

– Да, около трети, – подтвердил Смит. – Мы опустились всего футов на сто ниже отверстия тоннеля, возможно, что еще сотней футов ниже…

– А где Топ?.. – спросил вдруг Наб, перебивая своего хозяина.

Колонисты осветили факелами все углы пещеры, но собаки нигде не было.

– Он, наверное, побежал вперед, – сказал Пенкроф.

– Идемте в таком случае за ним, – проговорил Сайрес Смит.

Колонисты снова тронулись в путь, соблюдая все предосторожности. Инженер внимательно следил за всеми отклонениями тоннеля от прямой линии и, несмотря на множество поворотов, довольно ясно представлял себе геометрический план водостока, направленного к морю.

Колонисты спустились еще футов на пятьдесят, как вдруг их внимание было привлечено отдаленными звуками, доносившимися из глубины массива. Все тотчас остановились и стали прислушиваться. Звуки были отчетливыми и такими громкими, словно сам тоннель выполнял роль рупора.

– Это лает Топ! – воскликнул Герберт.

– Да, – подтвердил Пенкроф. – Что-то он лает очень сердито.

– Во всяком случае, у нас есть оружие!.. – сказал Сайрес Смит. – Держитесь все вместе – и вперед!

– Становится все интереснее и интереснее, – прошептал Гедеон Спилет на ухо Пенкрофу, ответившему утвердительно кивком головы.

Сайрес Смит и его товарищи бросились на помощь Топу. Лай собаки слышался все громче. Разозленное животное просто захлебывалось от ярости. Может быть, он напал на какое-нибудь чудовище и, не обращая внимания на его силу, вступил в неравный бой? Странное поведение Топа до такой степени разожгло любопытство колонистов, что они забыли все мудрые советы о необходимости соблюдать осторожность. Впрочем, первым забыл об опасности сам Сайрес Смит. Колонисты уже быстро спускались, вернее, скользили по наклонному полу тоннеля и через несколько минут на шестьдесят футов ниже увидели Топа.

В этом месте проход примыкал к обширной великолепной пещере. Топ, яростно лая, метался во все стороны. Пенкроф и Наб, размахивая факелами, старались осветить все углы пещеры. Сайрес Смит, Спилет и Герберт с оружием в руках приготовились встретить нападение.

Огромная пещера была пуста. Колонисты обошли ее во всех направлениях и не увидели не только никакого животного, но и следов недавнего пребывания живого существа. А между тем Топ продолжал неистово лаять. Ни ласки, ни угрозы не могли его успокоить.

– Где-то здесь должно быть отверстие, через которое вода из озера уходила в море, – сказал инженер.

– В самом деле, – воскликнул Пенкроф, – надо быть осторожнее, а не то провалимся в какую-нибудь дыру!

– Топ, ищи! – крикнул Сайрес Смит.

Собака, повинуясь приказу хозяина, побежала на противоположный конец пещеры и там залаяла еще громче.

Колонисты направились в ту сторону и при колеблющемся свете факелов увидели широкое отверстие колодца. В этот колодец и сливалась вода, бежавшая по тоннелю. Спуститься в этот колодец было совершенно невозможно, потому что стенки его шли отвесно, причем неизвестно на какую глубину.

Колонисты попробовали осветить колодец, наклонив над отверстием факелы, но ничего не увидели. Дна колодца не было видно. Смит оторвал горящую ветку и бросил ее вниз. Ярко пылавшая смолистая ветка, еще больше разгоревшаяся от быстрого падения в пропасть, на мгновение осветила мрачную внутренность колодца, но дна его все-таки не удалось увидеть. Затем вдруг пламя погасло с легким треском: ветка достигла поверхности воды, то есть уровня моря.

Инженер по продолжительности падения ветки определил глубину колодца. По его расчету, она оказалась равна примерно девяноста футам. Таким образом, пещера находилась на высоте девяносто футов над уровнем моря.

– Вот наше жилище, – сказал Сайрес Смит.

– Но ведь оно кем-то занято, Сайрес! – возразил Гедеон Спилет, считая необходимым напомнить об этом инженеру.

– Ну и что? Какое нам дело до того, кто жил в этой пещере раньше? – ответил Сайрес Смит. – Тот, кто жил здесь, убежал и без боя уступил нам место.

– Само собой, – вмешался моряк. – А я, признаюсь вам, очень жалею, что не мог быть на месте Топа четверть часа тому назад. Ведь не без причины он так свирепо лаял.

Сайрес Смит задумчиво посмотрел на свою собаку, и, если бы кто-нибудь из колонистов подошел в эту минуту к инженеру поближе, он услышал бы, как тот почти шепотом произнес следующие слова:

– Да и мне кажется, что Топ знает больше нашего и, если бы умел говорить, мог бы рассказать много интересного.

Колонисты могли считать свое желание полностью исполненным. Мечты сменялись действительностью. Случай и чудесная проницательность инженера предоставили им то, в чем они в данный момент нуждались. Теперь они имели в своем распоряжении громадную пещеру, точные размеры которой они не могли еще определить при неверном свете факелов. Во всяком случае, пещера была настолько велика, что ее без труда можно было разделить кирпичными стенами на несколько комнат, и, если ее нельзя было превратить в отдельный дом, зато можно было использовать как очень удобную большую квартиру. Вода из нее вытекла, и нового наводнения бояться было нечего. Место было свободно.

Однако сначала колонисты должны были, во-первых, придумать способ освещения этой пещеры, а во-вторых, облегчить доступ в нее или же устроить новый вход. Верхнее освещение устроить было нельзя, потому что потолком являлась гранитная глыба в несколько десятков, если не сотен, футов толщиной, но можно было попытаться пробить переднюю стенку пещеры, обращенную к морю. Сайрес Смит, успевший во время спуска довольно точно определить наклон, а следовательно, и длину водостока, предполагал, и не без основания, что передняя часть стены не должна быть очень толстой. Если удастся пробить ее, то свет будет проникать в пещеру, кроме того, это же отверстие можно было бы использовать вместо дверей. А может быть, будет нетрудно пробить даже несколько окон и дверь и пристроить снаружи лестницу.

Сайрес Смит поделился своими мыслями с товарищами. Все с восторгом приняли этот проект.

– В таком случае, мистер Сайрес, примемся за работу! – предложил нетерпеливый Пенкроф. – Я захватил с собой кирку и, если только стена не очень толстая, сумею пробить окно. Где нужно долбить?

– Здесь, – ответил инженер, указывая рукой матросу на довольно значительное углубление в толще стены.

Пенкроф взмахнул киркой, и удары посыпались один за другим. Целых полчаса при свете факелов он отбивал куски гранита, засыпая пол мелким щебнем. Наконец он остановился и сказал, что устал. Его сменил Наб, а после Наба за кирку взялся Гедеон Спилет.

Работа продолжалась уже два часа, а отверстие все еще не было сделано. Может быть, стена здесь гораздо толще, чем они думали? Вдруг при последнем ударе кирка, пробив стену, вырвалась из рук Спилета и, проскочив в отверстие, вылетела наружу.

– Ура! Ура! – в восторге закричал Пенкроф.

В этом месте стена была всего в три фута толщиной.

Сайрес Смит приложил глаз к отверстию, находившемуся в восьмидесяти футах над землей. Прямо перед собой он увидел край берега, канал, остров Спасения, а за ним необозримый океан.

Как ни мало было пробитое отверстие, его все-таки было вполне достаточно, чтобы в ту же минуту устранить потребность в факелах. Пробитое отверстие имело форму воронки, обращенной широким концом внутрь пещеры, и поэтому свет, проникая снаружи, расходился лучами, как свет от фонаря с рефлектором. Благодаря этому вся пещера была залита волнами дневного света, которые освещали даже самые укромные уголки. Левая половина пещеры имела не более тридцати футов в высоту и столько же в ширину при длине в сто футов, зато правая половина просто поражала своими грандиозными размерами. Ее своды смыкались на высоте не менее восьмидесяти футов. В некоторых местах их поддерживали беспорядочно расставленные гранитные столбы. Не придерживаясь какого-нибудь одного стиля, как это делают архитекторы, сооружая здания, природа капризно и в то же время очень удачно смешала здесь все элементы византийской, романской и готической архитектуры. Своды пещеры то низко опускались, опираясь на колонны, то арками уходили в недосягаемую высь, а оттуда, с потолка, переливаясь и сверкая, спускались стрельчатые сталактиты. Как много человеку требуется труда и знаний и для чего? Для того что-бы построить слабое подобие того, что природа способна создать без всякого плана или чертежа!..

Колонисты в восторге любовались этой сказочной Альгамброй, найденной ими там, где они рассчитывали найти всего лишь небольшую пещеру. Наб даже снял шапку: он чувствовал себя здесь как в храме! Даже Сайрес Смит не смог сохранить обычное хладнокровие и громко выражал свое восхищение. Более пылкие кричали «ура», которое подхватывало эхо и разносило по подземным галереям.

– Друзья мои, – воскликнул Сайрес Смит, – мы впустим яркий свет в этот грот и устроим на левой половине спальни, кладовые и кухню, а на правой половине сделаем кабинет, роскошную гостиную и музей!

– А как мы назовем эту пещеру? – спросил Герберт.

– Гранитный дворец, – ответил Смит.

Всем очень понравилось это название, и они громкими криками «ура» ответили на это предложение.

Между тем факелы почти догорели, а так как для того, чтобы вернуться в Гроты, надо было сначала подняться вверх по тоннелю и выйти на вершину плато, то колонисты решили все работы по обустройству нового помещения отложить на следующий день.

Перед уходом Сайрес Смит еще раз наклонился над мрачным отвесным колодцем, который вел к морю, и внимательно прислушался. Из глубины колодца не доносилось ни малейшего звука. Не слышно было даже плеска воды. Инженер бросил в колодец еще одну зажженную ветку. Стенки колодца на минуту осветились, но и на этот раз не удалось заметить ничего подозрительного. Если какое-нибудь морское чудовище и было застигнуто врасплох спадом воды, то теперь оно, наверное, успело уплыть в открытое море по подземному ходу, который тянулся под морским берегом.

Между тем инженер продолжал неподвижно стоять, наклонившись над колодцем, напрягая слух и не произнося ни слова.

Пенкроф подошел к нему и, дотронувшись до его руки, сказал:

– Мистер Смит!

– Что случилось, друг мой? – спросил инженер, возвращаясь из страны грез на землю.

– Факелы скоро погаснут.

– Идем! – ответил Смит.

Маленький отряд вышел из пещеры и начал подниматься по темному тоннелю. Топ замыкал шествие, продолжая ворчать. Подъем оказался довольно трудным. Колонисты даже сделали короткую остановку в верхней небольшой пещере, служившей своего рода площадкой на середине этой длинной гранитной лестницы. Отдохнув, они продолжили подъем.

Вскоре воздух стал заметно свежее. Капли воды уже не сверкали на стенах, они успели высохнуть и испариться. Факелы догорали, а факел Наба погас совсем, и надо было по-торопиться, чтобы не оказаться в полном мраке.

Наконец, часов около четырех, как раз в ту минуту, когда в руках у моряка догорел последний факел, Сайрес Смит и его товарищи вышли из тоннеля.

Глава девятнадцатая

Проект Сайреса Смита. – Фасад Гранитного дворца. – Веревочная лестница. – Мечты Пенкрофа. – Ароматические травы. – Крольчатник. – Водопровод для нового жилища. – Вид из окон Гранитного дворца.

На следующий день, 22 мая, с самого утра начались работы по приспособлению Гранитного дворца для жилья. Колонисты очень спешили перебраться из ненадежного и неуютного убежища в Гротах в большую сухую пещеру в гранитной скале. Впрочем, они не имели намерения совсем покинуть Гроты, и Сайрес Смит, разрабатывая проект устройства колонии, предполагал превратить их в большую мастерскую.

Прежде всего Смит решил установить, в каком месте скалы находится фасад Гранитного дворца. Для этого он направился на берег к подножию гранитной стены. Кирка, выскользнувшая из рук Спилета, должна была упасть на землю перпендикулярно, поэтому ему достаточно было найти кирку, чтобы определить место, где было пробито отверстие.

Отыскать кирку удалось без труда. Наверху в скале, прямо над тем местом, где кирка вонзилась в песок, приблизительно на высоте восьмидесяти футов виднелось небольшое отверстие. Горные голуби тоже обратили на него внимание, и снизу было видно, как они вились вокруг него, то залетая внутрь, то вылетая наружу. Можно было подумать, что колонисты сделали это отверстие только для того, чтобы голуби могли вить гнезда под сводами Гранитного дворца.

Инженер предполагал разделить правую половину пещеры на несколько комнат, устроив перед ними узкий коридор, и проделать в гранитной стене по фасаду пять окон и дверь. Пенкроф ничего не имел против окон, но не понимал, зачем нужна дверь, раз прежний водосток представлял собой естественную лестницу, по которой всегда будет легко войти в Гранитный дворец.

– Друг мой, – сказал ему Сайрес Смит, – если нам с вами нетрудно попасть в наше жилище по водостоку, то так же легко и другим было бы добраться до нас. Я намерен, наоборот, загородить этот водосток, все отверстия герметически заделать и даже, если понадобится, совсем замаскировать вход, подняв уровень воды с помощью плотины.

– А как же мы будем попадать туда? – спросил моряк.

– По наружной лестнице, – ответил Сайрес Смит. – Мы сделаем веревочную лестницу. Когда мы будем ее поднимать, наш дворец окажется совершенно недоступным для посторонних.

– Но зачем столько предосторожностей? – возразил Пенкроф. – До сих пор нам не попалось ни одного хищного зверя, которого стоило бы так бояться. Что же касается до туземцев, то ведь их нет на нашем острове.

– Вы в этом совершенно уверены, Пенкроф? – спросил инженер, пристально глядя в глаза моряку.

– Окончательно мы в этом убедимся только после того, как обследуем весь остров, – ответил Пенкроф.

– Вы правы, – сказал Смит. – Мы пока знаем только очень небольшую его часть. Но если предположим, что у нас нет врагов на острове, то они могут явиться к нам извне, потому что эта область Тихого океана пользуется самой дурной репутацией. Поэтому нам следует на всякий случай принять меры предосторожности.

Сайрес Смит рассуждал вполне убедительно, и поэтому Пенкроф, прекратив спор, заявил, что он готов выполнять приказания инженера и ждет, чтобы ему сказали, что надо делать.

На фасаде Гранитного дворца было решено пробить пять окон, одну дверь и, кроме того, несколько слуховых окошек, которые позволили бы свету в изобилии проникать в эту великолепную квартиру и устроить совершенно отдельные и в то же время светлые помещения. Особенно много света должно было быть в центральном отделении пещеры, которое инженер в своем проекте назвал гостиной и музеем. Фасад Гранитного дворца был обращен на восток, и восходящее солнце будет приветствовать его обитателей своими первыми лучами.

Расположенный на высоте восьмидесяти футов над землей, фасад пещеры занимал ту часть гранитного массива, которая находилась между выступом, образующим острый угол над устьем реки Милосердия с одной стороны, и перпендикулярной линией, проведенной с вершины плато к Гротам, – с другой. Благодаря такому расположению пещеры колонисты не должны были ощущать действие ненастных северо-восточных ветров, которые задевали ее лишь только сбоку, разбиваясь о скалистые выступы. Для защиты от ветра, дождя и холода до тех пор, пока не будут сделаны оконные рамы и вставлены стекла, инженер предполагал закрыть все оконные отверстия плотными ставнями и замаскировать их.

Но все это потом, а теперь в первую очередь необходимо было пробить в гранитной стене отверстия для окон и дверей. Как ни усердно работали колонисты, все-таки, действуя одними кирками, они слишком долго долбили бы прочный гранит. А Сайрес Смит, наоборот, любил, чтобы все делалось быстро. У него оставалось еще немного нитроглицерина, которым он и решил воспользоваться. Действие взрывчатой силы было сосредоточено в определенных точках, и отверстия образовались именно в тех местах, где это требовалось. Затем с помощью кирки и лома отверстиям для пяти окон, слуховых окошек и двери придали готический рисунок. При этом ни инженер, ни его помощники не следили за строгой правильностью линий, что значительно усложнило бы работу. Напротив, им даже понравились прихотливые очертания получившихся отверстий. Спустя несколько дней после начала работ волны света уже заливали всю пещеру, проникая в самые укромные уголки!..

По проекту Сайреса Смита, квартира должна была состоять из пяти комнат с видом на море. Справа намечалась передняя с большой входной дверью, которая будет сообщаться с берегом подъемной веревочной лестницей, далее шли кухня шириной тридцать футов, столовая шириной сорок футов, общая спальня таких же размеров и, наконец, гостиная, на устройстве которой особенно настаивал Пенкроф, примыкавшая к большому залу.

Эти комнаты занимали лишь часть пещеры. Вдоль комнат тянулся длинный коридор, устроенный посередине, с другой стороны к нему примыкало несколько кладовых для хранения инструментов, провизии и различных припасов. Все продукты флоры и фауны, собранные на острове, могли храниться там, надежно защищенные от жары и сырости. Места было очень много, и даже громоздкие предметы можно было разместить довольно удобно. Кроме того, при необходимости колонисты могли воспользоваться и верхней маленькой пещерой, которую можно было назвать чердаком их новой квартиры.

Проект дворца был окончательно утвержден, и колонистам оставалось только привести его в исполнение. Недавние химики и минеры снова превратились в кирпичников, а затем стали переносить изготовленные кирпичи и складывать их на берегу около фундамента Гранитного дворца.

До сих пор Смит и его спутники проникали в пещеру только через старый водосток. При таком способе сообщения им приходилось сначала подниматься на плато Дальнего Вида, делая крюк по крутому берегу реки, спускаться на двести футов по узкому тоннелю и вновь подниматься опять на такую же высоту, чтобы выйти из пещеры. Все это было утомительно и требовало очень много времени. Поэтому Сайрес Смит решил немедленно приступить к изготовлению крепкой веревочной лестницы, подняв которую можно сделать Гранитный дворец совершенно недоступным.

Лестница шла снизу до самых дверей дворца. Веревки, заменявшие перила, были сплетены с помощью ворота из тонких и гибких волокон одного волокнистого растения, очень тщательно обработанного, и по прочности не уступали самому толстому корабельному канату. Что касается ступенек, то их выстругали из легких, но прочных веток красного кедра, как бы специально предназначенных для этой цели. Вся работа была выполнена искусными руками Пенкрофа.

Так же тщательно моряк сплел еще несколько бухт более тонких веревок, с помощью которых устроили нечто вроде подъемной машины с блоком у самой двери. Таким образом, кирпичи можно было легко поднимать до самой двери Гранитного дворца. Благодаря устройству подъемной машины значительно упрощалась доставка в пещеру разных строительных материалов, и поэтому решено было немедленно приниматься за внутреннюю отделку. В извести недостатка не было, а кирпичей изготовили несколько тысяч штук. Кладка перегородок шла очень быстро, и вскоре все помещение разделили в соответствии с проектом на комнаты и кладовые.

Все работы выполнялись под руководством инженера, который не оставался праздным и не хуже заправского каменщика клал свой участок стены. Сайрес Смит не отказывался ни от какой работы и служил примером своим понятливым и усердным помощникам. Они работали спокойно, дружно, весело, перебрасываясь шутками и остротами. Особенно отличался Пенкроф, у которого, казалось, был неистощимый запас каламбуров и смешных словечек. То плотник, то канатчик, то каменщик, он просто заражал своим хорошим расположением духа всю маленькую компанию. Доверие его к инженеру было безгранично, и ничто не могло его изменить. Он считал Смита способным на все и заранее был уверен, что все будет непременно так, как хотел инженер. Вопрос об одежде и обуви, бесспорно, вопрос очень важный, освещение дворца зимними вечерами, обработка плодородных земель и выращивание культурных растений, в том числе хлебных злаков, – все это казалось ему делом очень легким, если только Сайрес Смит возьмется за него. Мечты его шли гораздо дальше. Он уже превратил реки в каналы, вырыл новые и использовал их для перевозки богатств земли, разрабатывал каменоломни, сооружал фабрики и заводы с паровыми и водяными двигателями и даже строил железные дороги!.. Да, именно железные дороги, которые должны были в один прекрасный день густой сетью покрыть остров Линкольна.

Инженер не мешал Пенкрофу фантазировать и не старался охладить пыл преданного моряка. Пенкроф, правда, хватал через край, но ведь в нем говорило его преклонение перед гением инженера. Сайрес Смит так это и понимал и даже улыбался, слушая моряка, но, конечно, и не думал рассказывать о том, как он беспокоится о будущем их колонии. А между тем опасения инженера были вполне основательны: их остров лежал в стороне от курса кораблей, в мало посещаемой части Тихого океана, и колонисты могли умереть, так и не дождавшись спасения. Поэтому они должны были рассчитывать только на самих себя и больше ни на кого. Остров Линкольна находился так далеко от любого материка, что любая попытка доплыть до обитаемой земли на самодельной лодке была бы очень рискованной и опасной. Кроме того, их лодка, вероятно, не выдержала бы такого длительного плавания.

Но, как говорил моряк, они могли дать сто очков вперед прежним робинзонам, которые считали чудом, когда им удавалось сделать какую-нибудь самую простую вещь. И в самом деле, колонисты и сами многое «знали», а кроме того, с ними был человек, который не только «все знал», но и «все умел» делать.

Во время работы особенно отличался Герберт. Умный и трудолюбивый, он быстро все схватывал и прекрасно выполнял задания инженера. Сайрес Смит с каждым днем все больше привязывался к симпатичному мальчику, как к сыну. Герберт относился к инженеру с уважением и любовью. Пенкроф, конечно, видел, что его воспитанник и инженер подружились, но нисколько не ревновал.

Наб оставался верен себе. Как всегда, он был олицетворением храбрости, усердия, самоотвержения и преданности своему господину. Он также слепо верил в инженера, как и Пенкроф, но выражал свой восторг не так шумно. Когда моряк в порыве энтузиазма принимался кричать «ура», Наб всем своим видом словно говорил ему: «Не понимаю, что вы находите тут такого необыкновенного!.. По-моему, иначе и быть не могло!..» Впрочем, Пенкроф и Наб очень подружились и даже незаметно для себя быстро перешли на «ты».

Что касается Гедеона Спилета, то он тоже охотно принимал участие в общей работе и оказался ловким и умелым, что немного удивляло Пенкрофа. Этот «газетчик» не только понимал, что именно нужно сделать, но, кроме того, умел и работать не хуже других.

Лестницу окончательно установили 28 мая. В ней было не меньше ста ступеней при общей длине восемьдесят футов. Сайресу Смиту удалось, к счастью, разделить ее на две части, воспользовавшись тем, что как раз посередине, на высоте сорока футов над землей, в стене имелся выступ. Этот выступ немного расширили и разровняли киркой, так что образовалась маленькая площадка. К ней прикрепили нижнюю по-ловину лестницы. Благодаря этому она стала гораздо меньше раскачиваться, а при необходимости ее с помощью остроумно приспособленных веревок можно было поднимать наверх, до уровня Гранитного дворца. Вторую половину лестницы прикрепили нижним концом к площадке, а верхним – к двери. Таким образом подниматься по лестнице стало значительно легче. Впрочем, Сайрес Смит рассчитывал со временем построить гидравлический подъемник, чтобы не тратить силы и время, взбираясь по лестнице.

Колонисты быстро научились пользоваться лестницей. Все они были сильными и ловкими, и Пенкроф, привыкший карабкаться по вантам, преподал им несколько практических уроков. Топ тоже нуждался в обучении. Бедное животное не было приспособлено для лазанья по веревочным лестницам, но Пенкроф так усердно занимался с собакой, что Топ смог самостоятельно, без посторонней помощи, так же быстро и проворно подниматься и спускаться по лестнице, как это делают его родичи на представлениях в цирке. Моряк, конечно, гордился успехами своего ученика. Впрочем, очень часто он на своих плечах поднимал его наверх, на что умный Топ никогда не жаловался.

Следует заметить, что во время производства строительных работ, которые надо было закончить до наступления периода дождей, не был забыт и вопрос о заготовке больших запасов провизии. Ежедневно Спилет и Герберт, добровольно принявшие на себя обязанности поставщиков колонии, посвящали несколько часов охоте. Они пока еще охотились в лесу Якамара, на левом берегу реки Милосердия, потому что за неимением лодки или моста не могли перебраться на другой берег реки. Поэтому огромные леса Дальнего Запада до сих пор оставались неисследованными, и пернатая дичь с левого берега перебиралась на правый, где могла не бояться никаких охотников. По совету инженера экспедицию в леса Дальнего Запада отложили до первых хороших дней будущей весны. Но охотники пока не жаловались: в лесах Якамара водилось немало кенгуру и диких кабанов, а короткие со стальными наконечниками копья, луки и стрелы охотников великолепно справлялись со своим делом. Кроме того, Герберт обнаружил недалеко от юго-западной оконечности озера довольно большую, немного болотистую лужайку, по-росшую ивами и ароматическими травами, распространявшими в воздухе благоухание. Здесь росли тимьян, чабрец, базилик, чабер, – словом, все виды ароматических растений семейства губоцветных, которые так любят кролики.

Гедеон Спилет, выслушав рассказ Герберта, заметил, что, если там «для кроликов накрыт стол, значит, они должны быть где-то поблизости».

Охотники тщательно осмотрели всю лужайку. Молодой натуралист очень любил это место и собирал здесь растения и для гербария, и для лекарственных целей. Дома у него уже имелся порядочный запас базилика, розмарина, мелиссы, буквицы и других трав, которые обладают различными терапевтическими свойствами: одни оказывали вяжущее, другие жаропонижающее действие, третьи употреблялись против грудных болезней, лихорадки и ревматизма, а четвертые помогали от судорог. Пенкроф как-то спросил Герберта, зачем ему нужна эта куча травы.

– Как на что? Лечиться, если кто-нибудь из нас заболеет…

– Как же мы можем заболеть, если на всем острове нет ни одного доктора? – с самым серьезным видом возразил Пенкроф.

На это ответить было нечего, но юноша тем не менее продолжал собирать различные травы, к большому удовольствию обитателей Гранитного дворца. Кроме чисто лекарственных растений, он разыскал и принес довольно большое количество листьев монарды, широко известной в Северной Америке, из которых получается превосходный напиток со вкусом бергамота под названием «чай Освего».

После долгих поисков охотники наконец нашли место, где водились кролики. Почва у них под ногами была вся изрыта небольшими норками.

– Норки! – закричал Герберт.

– Да, – ответил Спилет, – я тоже их вижу.

– Но живет ли там кто-нибудь?

– В этом-то и весь вопрос.

Вопрос очень скоро решился сам собой. Не успели охотники сделать еще десять шагов, как вдруг сотни маленьких зверьков, очень похожих на кроликов, выскочили из норок и разбежались в разные стороны так быстро, что даже Топу не удалось догнать ни одного из них. Однако Гедеон Спилет твердо решил не уходить с лужайки до тех пор, пока не будет иметь по крайней мере полдюжины этих грызунов. Ему хотелось принести в Гранитный дворец несколько экземпляров новой дичи, а потом он думал заняться приручением кроликов. Для этого надо было только расставить ловушки и разложить силки у самых норок. Но у него не было с собой силков, и сделать их было не из чего. Поэтому охотники принялись осматривать норки одну за другой и раскапывать их палкой. Наконец, после целого часа работы, они добились того, чего хотели. Четыре грызуна лежали в их охотничьих сумках. Это были так называемые американские кролики, очень похожие на своих европейских сородичей.

Охотники с торжеством принесли добычу в Гранитный дворец, и вечером на ужин подали кроликов, приготовленных по всем правилам кулинарного искусства. Жаркое оказалось очень вкусным, поэтому пренебрегать кроликами отнюдь не следовало. Благодаря открытию Герберта колония могла считать себя обеспеченной на многие годы.

31 мая кладка перегородок была закончена. Оставалось только меблировать комнаты, и это должно было занять обитателей дворца в длинные зимние вечера.

В первой комнате, отведенной под кухню, поставили печь. Печникам пришлось немало потрудиться над устройством дымохода. Не имея возможности вывести трубу вверх, через крышу, Сайрес Смит решил, что проще всего сделать ее из обыкновенной глины и в наклонном положении вывести в небольшое отверстие, пробитое в стене над кухонным окном. Снаружи трубу не было видно, потому что ее довели только до отверстия и в этом месте тщательно обмазали глиной. При сильном восточном ветре, дующем прямо на фасад Гранитного дворца, печь, вероятно, будет дымить, и даже очень сильно. Но восточный ветер в этой полосе дует не очень часто, к тому же повар колонии Наб не обращал внимания на такие пустяки, как дым.

Когда работы по внутренней отделке помещения были закончены, инженер решил загородить внешнее отверстие старого водостока, чтобы совершенно закрыть доступ в пещеру со стороны озера. Отверстие тоннеля завалили большими камнями и скрепили их цементом. Смит пока еще не мог привести в исполнение свое намерение скрыть это отверстие под водой, подняв уровень воды в озере с помощью плотины. Он ограничился тем, что засыпал это место землей, прикрыл дерном и посадил кустарник. С наступлением весны растения должны были пышно разрастись.

Тем не менее инженер воспользовался старым водостоком для того, чтобы провести пресную воду из озера в Гранитный дворец. Небольшое отверстие, пробитое ниже уровня озерной воды, доставляло колонистам ежедневно не менее двадцати пяти – тридцати галлонов¹⁴ воды в день. Благодаря этому жители Гранитного дворца избавились от необходимости носить воду и никогда не испытывали в ней недостатка.

Наконец все самые необходимые работы были закончены, и как раз вовремя, потому что наступала ненастная пора. Но колонисты могли теперь не бояться зимы. В ожидании, по-ка инженер примется за изготовление стекол, окна закрывали на ночь толстыми ставнями, которые смастерил Пенкроф. Гедеон Спилет очень артистично расположил на выступах скалы, вокруг окон, разные красивые растения и длинные стебли травы, что очень украсило внутренний вид помещения.

Из окон открывался прекрасный вид на море, которое на горизонте сливалось с небом и ограничивалось слева, на севере, мысом Челюстей, а справа, на юге, – мысом Когтя. Вся бухта Союза расстилалась перед взорами колонистов во всем своем великолепии.

Да, обитатели Гранитного дворца имели полное право гордиться собой и своим надежным жилищем. Пенкроф бурно расхваливал это чудесное помещение, которое он в шутку называл «квартирой на пятом этаже под антресолями».

Глава двадцатая

Дождливое время года. – Вопрос об одежде. – Охота на тюленей. – Свечной завод. – Внутренняя отделка Гранитного дворца. – Два мостика. – Возвращение с устричной отмели. – Что нашел Герберт у себя в кармане.

Зимний сезон наступил в июле, который в этом поясе соответствует европейскому декабрю. Он начался непрерывными ливнями и штормами. Обитатели Гранитного дворца теперь смогли оценить по достоинству все преимущества своего жилища, защищенного от ненастья. Временное убежище в Гротах, конечно, не спасло бы их от холода в такую плохую погоду, кроме того, сильный ветер мог пригнать громадные волны и затопить их на более или менее продолжительное время. Сайрес Смит, впрочем, на всякий случай предпринял некоторые меры предосторожности, чтобы защитить от разрушения кузницу и печи для обжига, устроенные в Гротах.

Весь июнь колонисты занимались самой разнообразной работой, включая охоту и рыбную ловлю, благодаря чему кладовые были обильно снабжены провизией. Пенкроф, кроме того, собирался воспользоваться первым свободным днем и заготовить ловушки, в которые он рассчитывал ловить даже крупных животных. Он сделал силки из растительных волокон, и не проходило дня, чтобы в них не попалось несколько кроликов. Наб целый день коптил или солил их мясо, заготовливая его впрок.

С приближением холодов наступило время серьезно подумать об одежде. У колонистов не было другой одежды, кроме той, что была надета на них в момент крушения шара. Одежда, правда, была теплая и еще прочная, – они бережно о ней заботились, точно так же, как и о белье, – но все же требовала замены. К тому же, если зима будет суровой, колонистам понадобится зимняя одежда, чтобы не замерзнуть.

Сайрес Смит, при всей своей изобретательности, упустил это из виду. Он должен был заботиться об удовлетворении самых неотложных потребностей: устроить жилище, обеспечить продовольствие, а холода могли наступить гораздо раньше, чем будет окончательно решен вопрос об одежде. Приходилось смириться и как-нибудь перезимовать без теплой одежды и, может быть, немного померзнуть во время сильных холодов. Но колонисты острова Линкольна были не такие люди, чтобы горевать о «таких пустяках», как говорил Пенкроф. Как только прекратятся дожди и стихнет ветер, они устроят большую охоту на горных баранов, которых видели во время восхождения на гору Франклина, и, если охота будет удачна, инженер, наверное, сумеет изготовить из шерсти теплую и прочную материю… Каким образом? Это будет ясно потом.

– Ну, а пока будем отогреваться у камина в Гранитном дворце! – сказал Пенкроф. – Топлива у нас в запасе много, и беречь его нечего… А понадобится – привезем еще!

– Кроме того, – заметил Гедеон Спилет, – остров Линкольна лежит на такой широте, что зима здесь, вероятно, не очень суровая. Сайрес, вы как-то говорили, что в Северном полушарии на тридцать пятой параллели лежит Испания?

– Совершенно верно, – ответил инженер. – Но ведь и в Испании бывают иногда очень холодные зимы! Там бывает и снег, и лед, – словом, я думаю, что и на острове Линкольна может быть такая же суровая зима. Но так как мы на острове, то климат здесь, вероятно, более теплый.

– А почему, мистер Сайрес? – спросил Герберт.

– Видишь ли, мой мальчик, океан можно рассматривать как огромный резервуар, в котором летом скапливаются запасы тепла. С наступлением зимы океан возвращает это тепло, и поэтому в местностях, расположенных по берегам морей или даже близких к ним, летняя температура ниже, а зимняя выше, чем в глубине материка.

– Посмотрим, – сказал Пенкроф. – Я, во всяком случае, с этого момента перестану думать о зимнем холоде – будет он или нет. Холод не беда, а вот скверно, что дни стали очень короткими, а вечера чертовски длинными. Не пора ли обсудить вопрос об освещении?

– Нет ничего проще, – ответил Сайрес Смит.

– Обсудить? – спросил моряк.

– Нет, решить этот вопрос.

– А когда же мы займемся этим делом?

– Да, пожалуй, завтра. Только сначала устроим охоту на тюленей.

– Вы хотите делать сальные свечи?

– Что вы, Пенкроф! Зачем нам сальные свечи, когда мы можем сделать стеариновые!

Действительно, план инженера был вполне осуществим, потому что у него имелись известь и серная кислота, а тюлени могли дать ему жир, необходимый для изготовления стеариновых свечей.

На следующий день, 5 июня, несмотря на плохую погоду, они отправились на островок. Опять пришлось ждать отлива, чтобы перейти пролив вброд, и поэтому Пенкроф решил непременно построить лодку, которая облегчит сообщение с островом. Кроме того, на этой лодке можно будет подняться вверх по реке Милосердия, когда они отправятся на исследование юго-западной части острова, которое было отложено до первых ясных дней.

Тюленей на острове оказалось очень много, и охотники, вооруженные копьями с железными наконечниками, убили не меньше полдюжины. Наб и Пенкроф сняли с тюленей шкуры и жир и перенесли все это в Гранитный дворец. Жир предназначался для отливки свечей, а из шкур можно было сшить крепкие сапоги.

По самым скромным подсчетам, колонисты получили около трехсот фунтов жира, который инженер решил потратить исключительно на свечи.

Процесс изготовления свечей оказался довольно простым, и, хотя полученные изделия не отличались совершенством, они были вполне пригодны к употреблению. Если бы Сайрес Смит имел в своем распоряжении только серную кислоту, даже тогда, нагревая ее вместе с нейтральным жиром, – в данном случае с тюленьим, – он мог бы отделить глицерин. Затем уже совсем легко было бы выделить олеин, маргарин и стеарин, использовав для этого кипящую воду. Но, желая еще более упростить эту и без того нехитрую операцию, инженер предпочел превратить жир в мыло с помощью извести. В результате он получил известковое мыло, легко разлагающееся под действием серной кислоты, которая осадила известь в виде сернокислой соли и освободила жирные кислоты. Из этих кислот – олеиновой, маргариновой и стеариновой, – первая, как самая жидкая, была удалена сильным давлением на массу. Что касается двух остальных кислот, то они и были нужны для отливки свечей.

Весь процесс производства продолжался не более двадцати четырех часов. Фитили после нескольких неудачных опытов были сделаны из растительных волокон, затем их обмакивали в растопленную массу и получали настоящие стеариновые свечи ручной формовки. От свечей фабричного производства они отличались грязно-желтоватым цветом и тем, что не были отшлифованы. Кроме того, фитили не были пропитаны борной кислотой, как это делается на свечных заводах для того, чтобы на свечах не образовывался нагар и что-бы фитили сгорали полностью, но это были уже такие пустяки, о которых и говорить не стоило. Сайрес Смит собственноручно сделал пару отличных щипцов для снятия нагара, и колонисты уже не сидели в потемках длинными зимними вечерами, которые иначе показались бы им очень скучными.

Теперь работа в новом жилище не прекращалась даже по вечерам. Особенно много дел было у столяров. Они то переделывали старое, то по чертежам инженера делали новые вещи. Слесари пополнили набор инструментов и усовершенствовали старые. Между прочим, удалось изготовить ножницы, и колонисты смогли наконец постричься и если не сбрить, то хотя бы подкоротить свои бороды. У Герберта и у Наба бород не было, зато остальным товарищам ножницы очень пригодились.

Больших трудов стоило им сделать ручную пилу типа ножовки из тонкой стальной пластинки, но в конце концов и это было сделано, и колонисты могли теперь распиливать брусья на доски. В Гранитном дворце появились столы, скамейки, шкафы и, конечно, кровати в виде рам, на которые вместо матрацев положили сухие водоросли. Кухня выглядела очень уютно. На полках в строгом порядке была расставлена глиняная посуда. Огонь в печи пылал с утра до ночи, и Наб торжественно расхаживал от печки к столу и обратно, точно ученый химик в своей лаборатории.

Впрочем, столярами пришлось работать не очень долго, потому что вскоре опять понадобились плотники. С появлением нового водостока потребовалось построить два мостика для перехода через поток: один – наверху, на плато, а другой – внизу, между подножием скалы и берегом моря. Теперь плато и берег были перерезаны потоком, и для того чтобы попасть на северную часть острова, нужно или идти вброд по воде, или же идти к западу и огибать истоки Красного ручья. Чтобы не делать такой большой крюк, проще было по-строить мостики длиной от двадцати до двадцати пяти футов. Пенкроф и Наб принялись за дело и за два-три дня смастерили два прочных мостика из довольно толстых бревен, обтесанных топором. Закончив работу, они первыми обновили один из мостиков и посетили устричную отмель, где не были очень давно. Отправляясь за устрицами, они захватили с собой маленькую тачку вместо неудобных носилок и привезли несколько тысяч устриц, которых решили разводить на отмели среди скал в естественных садках возле устья реки Милосердия. Устрицы быстро обжились, и теперь колонисты ели их почти ежедневно.

Несмотря на сравнительно небольшие размеры острова, который к тому же был не до конца исследован, колонисты теперь имели почти все необходимое. Пенкроф как-то заметил, что, когда они отправятся в леса Дальнего Запада и дойдут до мыса Аллигатора, то, вероятно, найдут там новые богатства и уже не будут испытывать ни в чем нужды.

Одного только важного продукта пока еще не было у колонистов. Белковой и растительной пищи у них было достаточно. Волокнистые корни драцены, распаренные и перебродившие, давали им кисловатый напиток вроде пива, который они пили вместо холодной воды. Не имея ни тростника, ни свеклы, они добывали сахар, собирая сок, вытекающий из надрезов в стволе сахарного клена, который в изобилии рос на острове. Вместо чая они пили вкусный настой из листьев монарды, собранных в первый раз на лужайке, где водились кролики. У них даже была соль, этот единственный минеральный продукт, необходимый для питания человека, но… но хлеба у них не было ни крошки.

Может быть, впоследствии колонистам удастся заменить его каким-нибудь суррогатом, например мукой саговой пальмы или крахмалистым содержимым плодов хлебного дерева. И хотя до сих пор эти ценные деревья им не попадались, возможно, они встречаются в лесах на юге острова.

Однако и тут, как и раньше, сама судьба пришла на по-мощь колонистам в ту минуту, когда они меньше всего этого ожидали. Помощь эта могла показаться ничтожной, но Сайрес Смит при всем своем гениальном уме и изобретательности никогда не мог бы создать то, что совершенно случайно Герберт нашел однажды в подкладке своей куртки.

В этот день шел проливной дождь, и колонисты собрались в большом зале Гранитного дворца. Вдруг Герберт радостно воскликнул:

– Взгляните-ка, мистер Сайрес!.. Вот так находка!.. Хлебное зерно!..

И он показал своим товарищам зернышко, одно-единственное зернышко, которое сквозь дырку в кармане попало за подкладку его куртки. В Ричмонде Герберт имел привычку кормить голубей, которых ему подарил Пенкроф.

– Хлебное зерно? – быстро переспросил инженер.

– Да, мистер Сайрес, одно-единственное зернышко!

– Эх, дитя мое, – с улыбкой сказал Пенкроф, – немного же ты нашел!.. Что можно сделать из одного хлебного зерна?

– Мы испечем из него хлеб, – ответил Сайрес Смит.

– Хлеб, пироги, торты! – подхватил моряк. – Все это хорошо на словах, а на самом деле нам еще очень и очень долго придется ждать, когда станем печь хлеб из этого зерна!..

Герберт тоже не придал особого значения своей находке и хотел выбросить зерно за окно, но Смит не позволил ему этого, взял зерно у него из рук и, внимательно осмотрев, убедился, что зерно прекрасно сохранилось и не утратило своей всхожести. Затем, пристально глядя на моряка, спросил:

– Пенкроф, знаете ли вы, сколько колосьев может дать одно хлебное зерно?

– Один, я думаю! – ответил моряк, удивленный этим вопросом.

– Целых десять, Пенкроф! А знаете ли вы, сколько бывает в одном колосе зерен?

– Откуда же мне это знать?

– В среднем – восемьдесят зерен, – торжественно объявил Смит. – Значит, если мы посадим это зерно, то после первой же жатвы будем иметь восемьсот зерен. После второй жатвы эти восемьсот зерен дадут нам шестьсот сорок тысяч, после третьей – пятьсот двенадцать миллионов и после четвертой – более четырехсот миллиардов зерен. Вот в какой пропорции будет возрастать количество зерен.

Товарищи инженера Смита слушали его молча. Цифры эти их ошеломили.

– Да, друзья мои, – продолжал инженер. – Вы поражены, а между тем это действительно так. Природа умеет щедро вознаграждать за труды. Но вы еще больше удивитесь, когда я вам скажу, что урожай в восемьсот зерен ничто по сравнению с одним маковым зернышком, приносящим тридцать две тысячи семян. А каждое табачное зернышко дает свыше трехсот шестидесяти тысяч зерен. За несколько лет эти растения заполнили бы собой всю землю, если бы только их размножению не мешали тысячи разных причин.

Инженер, видимо, решил поразить в этот день своих слушателей цифрами и, обращаясь к моряку, снова спросил:

– А не знаете ли вы, Пенкроф, сколько выйдет мер из четырехсот миллиардов зерен?

– Нет, не знаю, – сердито отвечал моряк, – зато я отлично знаю, что сам я просто-напросто осел!

– Ну, так я вам скажу! Это составило бы больше трех миллионов мер, считая по сто тридцать тысяч зерен в мере.

– Три миллиона мер! – воскликнул Пенкроф.

– Да, три миллиона.

– За четыре года?

– За четыре года, даже за два года, если, как я надеюсь, нам удастся в этих широтах собирать по два урожая в год.

На это развеселившийся Пенкроф по своему обыкновению мог ответить только громким «ура».

– Итак, Герберт, – добавил инженер, – ты совершенно случайно сделал чрезвычайно важную для нас находку. В тех условиях, в каких мы находимся, друзья мои, нам все может пригодиться. Пожалуйста, не забывайте этого.

– Не беспокойтесь, мистер Сайрес, мы этого не забудем, – ответил за всех Пенкроф. – Если я где-нибудь найду то самое табачное семечко, из которого получится триста шестьдесят тысяч семян, даю вам слово, что я не брошу его на ветер. А теперь знаете, что нам остается делать?

– Нам остается посадить это зерно, – сказал Герберт.

– Да, – вмешался в разговор Гедеон Спилет, – и притом со всеми подобающими ему почестями, потому что от него зависит наше будущее.

– Лишь бы оно только взошло! – воскликнул Пенкроф.

– Оно взойдет! – успокоил его Сайрес Смит.

Было 20 июня – время как раз подходящее для посева единственного драгоценного хлебного зернышка. Сначала хотели посадить его в горшок, но, подумав, решили положиться на природу и посадить его прямо в землю в тот же день. Конечно, приняли все меры для того, чтобы зерно не пропало.

Погода немного прояснилась, и колонисты отправились на крышу Гранитного дворца, точнее, поднялись на вершину плато. Там они тщательно выбрали местечко, защищенное от ветра и доступное солнечным лучам, расчистили его, выпололи и даже разрыхлили, чтобы удалить насекомых и червей. Затем на это место насыпали слой хорошей земли, удобренной небольшим количеством фосфорнокислой извести, огородили «поле» и, наконец, посадили драгоценное зернышко в слегка влажную землю.

Можно было подумать, что колонисты закладывают здесь фундамент своего благосостояния. Это напомнило Пенкрофу тот день, когда он зажигал единственную спичку и дрожал от страха, что она может погаснуть. Но на этот раз дело было гораздо серьезнее. И в самом деле, островитянам все равно удалось бы добыть огонь тем или иным способом, но никакие человеческие силы не могли бы воссоздать новое хлебное зерно, если бы оно, к несчастью, погибло.

Глава двадцать первая

Несколько градусов ниже нуля. – Исследование болот на юго-востоке острова. – Лисицы. – Вид на море. – Беседы о будущем Тихого океана. – Непрестанная работа инфузорий. – Будущее земного шара. – Охота. – Болото Казарок.

С этой минуты не проходило и дня без того, чтобы Пенкроф не отправлялся взглянуть на местечко, которое он с самым серьезным видом называл своим «хлебным полем». И горе насекомым, которые вздумали бы туда забраться! Им нечего было ждать помилования.

К концу июня после беспрерывных дождей окончательно установилась холодная погода, и 29 числа термометр Фаренгейта, наверное, показал бы не больше двадцати градусов выше нуля (6,67° ниже нуля по Цельсию).

На следующий день, 30 июня, который соответствовал 31 декабря в Северном полушарии, была пятница. Суеверный Наб заметил, что старый год кончается тяжелым днем. Но Пенкроф с усмешкой возразил ему:

– Зато новый год начинается легким днем, а это гораздо важнее.

Несмотря на легкий день, новый год не очень любезно отнесся к колонистам и встретил их сильным морозом. В устье реки громоздились большие льдины, а озеро совсем замерзло, и можно было ходить по льду.

Из-за наступивших холодов запас топлива расходовался очень быстро, и колонистам пришлось несколько раз путешествовать в лес за сухим валежником. Пенкроф не стал дожидаться, пока река замерзнет, и плот за плотом сплавлял дрова по течению к устью реки. Там дрова выгружали на берег, а затем на тележке доставляли к подъемной машине и перетаскивали в одно из отделений кладовой, превращенной в дровяной сарай. Сплав леса производился до тех пор, по-ка реку не сковало льдом. К обильным запасам древесного топлива добавили и несколько тележек каменного угля, который добывали у подножия горы Франклина. Сильный жар от каменного угля был оценен по достоинству, когда температура понизилась еще на несколько градусов, – 4 июля было не больше восьми градусов по Фаренгейту (13° ниже нуля по Цельсию). Кроме печи в кухне, поставили еще камин в столовой, где обычно собирались все вместе в свободное время.

В эти морозные дни колонисты не раз хвалили Сайреса Смита за то, что ему пришла в голову остроумная мысль провести из озера Гранта небольшую струю воды прямо в Гранитный дворец. Эта маленькая струйка не замерзала всю зиму и, вытекая из-подо льда, бежала сначала по руслу старого водостока, а затем собиралась в небольшом резервуаре, вырытом в углу за кладовой. Избыток воды стекал в колодец, а оттуда – в море.

Погода в это время стояла сухая, и колонисты решили, закутавшись как можно теплее, посвятить один день исследованию юго-восточной части острова, между рекой Милосердия и мысом Когтя. Местность эта привлекала их обширными болотистыми пространствами, и они рассчитывали хорошо там поохотиться на водяных птиц.

Колонисты предполагали, что им придется пройти около восемнадцати миль – около девяти миль туда и столько же обратно, – так что прогулка должна была занять весь день. Кроме охоты, они рассчитывали еще исследовать эту неизвестную им часть острова, поэтому в экспедиции приняла участие вся колония. И вот 5 июня все колонисты поднялись еще до рассвета, и в шесть часов утра, едва только начала разгораться заря на востоке, Смит, Спилет, Герберт, Наб и Пенкроф, вооружившись копьями, луками и стрелами, вышли из Гранитного дворца и тронулись в путь. Топ с громким лаем весело бежал впереди отряда. Для утоления голода захватили с собой провизию, а Пенкроф на всякий случай взял с собой силки.

Путешественники выбрали кратчайший путь и решили идти напрямик, то есть перейти реку Милосердия по льдинам. Но, как справедливо заметил журналист, льдины, к сожалению, не всегда могут заменить собой настоящий мост. Поэтому постройка «настоящего» моста была включена в план будущих работ.

В этот день колонисты впервые вступили на правый берег реки Милосердия и вошли в прекрасный хвойный лес, по-крытый снегом.

Не успели они пройти и полмили, как из густой чащи выскочило целое семейство четвероногих – вероятно, их по-тревожил лай Топа.

– А! Да это, кажется, лисицы! – воскликнул Герберт, смотря вслед убегающей стае.

Это и в самом деле были лисицы, но только очень крупные. Они заливались резким лаем, который удивил даже Топа, потому что он перестал их преследовать и дал этим быстроногим животным возможность скрыться.

Топ имел полное право удивляться, потому что он не знал естественной истории. Но эти лисицы своим лаем, похожим на собачий, рыжевато-серым цветом шерсти и длинными хвостами с белой кисточкой на конце, сами выдавали свое происхождение. Вот почему Герберт, не колеблясь, верно определил, каких именно животных он видел перед собой. Лисицы этой породы часто встречаются в Чили, на Фолклендских островах и на Американском континенте между тридцатой и сороковой параллелями. Герберт очень сожалел, что Топу не удалось поймать хотя бы одну лисицу.

– А их едят? – спросил Пенкроф, которого все животные на острове интересовали только с одной точки зрения: можно их есть или нельзя.

– Нет, – ответил Герберт. – Между прочим, зоологи до сих пор еще не определили, какой именно зрачок у этих лисиц: дневной или ночной, и не следует ли их отнести к роду собак.

Сайрес Смит не мог не улыбнуться, слушая рассуждения Герберта, высказываемые с таким серьезным видом. Что касается Пенкрофа, то после того, как он узнал, что мясо лисиц не годится в пищу, они перестали его интересовать. Однако он заметил, что, когда в Гранитном дворце будет устроен птичник, придется принять известные меры предосторожности против посещения этих четвероногих грабителей. Конечно, никто не стал ему возражать.

Обогнув оконечность небольшого мыса, выдававшегося почти посередине побережья, колонисты очутились на песчаном берегу, омываемом безбрежным океаном. Было еще только восемь часов утра. На ясном небе не было ни одного облачка, как это бывает во время продолжительных холодов. Но Сайрес Смит и его товарищи, разгоряченные ходьбой, почти не чувствовали холода. К тому же не было ветра, а при этом условии низкая температура переносится легче. Яркое, но почти не греющее солнце выплывало из-за синеющей глади океана, купаясь в волнах на горизонте. Благодаря полному штилю океан был удивительно спокоен в этот день. Синея, как небесная лазурь, он чуть колыхался, искрясь и переливаясь под косыми лучами утреннего солнца, напоминая средиземноморский залив. Мыс Когтя, изогнутый в виде ятагана, отчетливо виднелся не дальше чем в четырех милях к юго-востоку. Немного левее, прерывая линию болот, виднелся небольшой выступ вроде мыса. На этом берегу бухты Союза не было ни одного места, хотя бы немного защищенного от ярости морских волн, не было даже песчаной отмели, за которой мог бы укрыться корабль, гонимый восточным ветром.

Все указывало на то, что океан очень глубок у этих берегов. Позади, на западе, но не ближе чем в четырех милях, начинались леса Дальнего Запада. В этом месте колонисты сделали остановку для завтрака, развели костер из хвороста и сухих водорослей, и Наб подал холодную говядину и горячий чай освего.

Во время завтрака колонисты продолжали осматривать окрестности. Эта местность была совершенно бесплодна в противоположность западной части острова. Спилет заметил, что если бы воздушный шар упал на это побережье, то они получили бы самое печальное представление о своем будущем местожительстве.

– А мне кажется, что мы не смогли бы даже добраться до берега, – сказал инженер, – потому что море здесь глубоко и нет ни одной скалы. Вспомните, перед Гранитным дворцом тянется мель, и довольно большая, затем этот маленький островок… Нет, там было гораздо больше шансов на спасение, а здесь никаких!

– Странно только, – заметил Гедеон Спилет, – что на этом небольшом острове такая разнообразная почва. Подобная неоднородность характерна скорее для обширных материков. Право, можно подумать, что западная часть острова Линкольна, такая богатая и плодородная, омывается теплыми водами Мексиканского залива, а вдоль северного и юго-восточного берегов как будто бы проходит течение Ледовитого океана.

– Вы совершенно правы, дорогой Спилет, – сказал Сайрес Смит. – Я и сам думаю точно так же. И природа, и очертания нашего острова кажутся мне очень необычными. Здесь сплетаются все характерные особенности материка. Он совсем не похож на обычный остров, и я не был бы удивлен, если бы мне сказали, что некогда он был частью континента.

– Что! Континент среди Тихого океана? – с удивлением спросил Пенкроф.

– А почему бы и нет? – ответил инженер. – Разве нельзя допустить, что Австралия, Новая Зеландия – весь комплекс, который английские географы называют Австралазией, – вместе со всеми архипелагами Тихого океана составляли когда-то шестую часть света, такую же большую, как Европа или Азия, Африка или обе Америки. Я лично считаю, что все острова, поднявшиеся со дна этого обширного океана, в сущности – верхние точки материка, который существовал в доисторическую эпоху.

– Вроде Атлантиды, – заметил Герберт.

– Да, дитя мое… если только она когда-нибудь существовала.

– И остров Линкольна, значит, часть этого материка? – спросил Пенкроф.

– Возможно, – ответил Сайрос Смит, – и это вполне объясняло бы разнообразие почвы, флоры и фауны, которое мы замечаем на его поверхности.

– И изобилие всевозможных животных!.. Я просто не верю своим глазам, открывая чуть не каждый день все новые и новые виды, – прибавил Герберт.

– Да, дитя мое, – ответил инженер. – Этим ты даешь еще один довод в пользу моего предположения. За время пребывания на острове мы успели убедиться, что животный мир здесь очень разнообразен. На это, конечно, должны быть причины, и самая главная из них заключается в том, что остров Линкольна когда-то составлял часть обширного континента, который мало-помалу опустился в Тихий океан.

– Значит, в один прекрасный день, остаток этого древнего материка тоже может исчезнуть под водой, и тогда в этих местах не будет ни одного островка между Америкой и Азией? – спросил Пенкроф, скептически относившийся к этим умным рассуждениям.

– Нет, – ответил Сайрес Смит. – Наоборот, появятся новые континенты, которые строят миллиарды миллиардов микроскопических животных даже в эту минуту.

– Что это за каменщики? – спросил Пенкроф.

– Коралловые полипы, – ответил Сайрес Смит. – Непрерывному труду этих микроскопических животных обязаны, между прочим, своим существованием остров Клермон-Тонер, все атоллы и бесчисленное множество коралловых островов и островков, разбросанных по Тихому океану. Сорок семь миллионов коралловых полипов весят всего один гран¹⁵. Между тем, работая день и ночь и поглощая минеральные и другие твердые вещества из морской воды, микроскопические кораллы перерабатывают их и отлагают в виде известковой массы, которая быстро сохнет и делается такой же твердой, как гранит. Одни поколения кораллов сменяются другими, и незначительный вначале кусок коралловой массы разрастается все больше и больше как в высоту, так и в ширину. Когда-то, в начале существования нашей планеты, природа создавала острова и континенты с помощью подземного огня, а теперь она возложила этот труд на микроскопических животных. Динамические силы подземного огня внутри нашего сфероида, вероятно, значительно уменьшились, что доказывается, между прочим, тем, что многие вулканы в настоящее время уже потухли. Пройдут века, одни поколения коралловых рифов будут сменяться другими, и там, где сейчас плещутся волны Тихого океана, появится обширный континент, который заселят новые поколения людей…

– Ну, этого еще придется долго ждать! – заметил Пенкроф.

– Природа долговечнее нас и не любит торопиться, – ответил инженер.

– Все это прекрасно! – воскликнул Пенкроф, внимательно слушавший инженера. – Но скажите, пожалуйста, мистер Сайрес, наш остров тоже построен коралловыми полипами?

– Нет, – ответил Смит, – он чисто вулканического происхождения.

– Значит, в один прекрасный день он исчезнет?

– Возможно.

– Надеюсь, что нас здесь к тому времени не будет.

– Успокойтесь, Пенкроф, конечно, не будет, потому что ни у кого из нас нет ни малейшего желания умирать на этом острове, и я думаю, что рано или поздно нам все-таки удастся выбраться отсюда.

– А до тех пор, – сказал Гедеон Спилет, – будем устраиваться на нем, как если бы нам предстояло провести здесь всю нашу жизнь. Никогда ничего не следует делать наполовину.

На этом и прекратился разговор. Завтрак был окончен. Наб быстро уложил в сумку остатки провизии и посуду. Колонисты снялись с бивуака и пошли к болотам.

Это была сплошная топь, тянувшаяся примерно на двадцать квадратных миль. Почва здесь состояла из глинистого ила, смешанного с песком и перегнившими остатками болотных растений. Все болото было покрыто мхом, ряской, камышом и осокой, и только кое-где, как оазисы, виднелись небольшие пространства, покрытые зеленым ковром мягкой густой травы. Местами блестели под лучами солнца замерзшие лужи. Такое огромное болото не могло образоваться ни от дождя, ни от внезапного разлива реки. Могло быть только одно объяснение причины возникновения этого болота: вода просачивалась на поверхность сквозь почву. Так и было в действительности. А раз это так, то было основание опасаться, что во время летней жары воздух в этой местности наполняется миазмами, которые вызывают болотную лихорадку.

Над болотом носились тысячи водяных птиц. Такое место – настоящая находка для охотника, и хороший стрелок здесь не потратил бы даром ни одного выстрела. Дикие утки, чирки, бекасы и болотные кулики то и дело взлетали стаями чуть не из-под ног охотников, которых подпускали к себе очень близко.

Одним выстрелом дробовика можно было бы уложить дюжину этих птиц, – так много было дичи на болоте. Но у охотников, к сожалению, не было ни одного ружья, и они ограничились стрельбой из лука, убивая птиц стрелами.

Такая охота, конечно, не дала особенно блестящих результатов, но имела и свое преимущество – бесшумные стрелы не распугали пернатых, которые при первом же выстреле из ружья разлетелись бы во все концы болота. Охотники удовольствовались на этот раз дюжиной уток, белых с коричневым пояском, зеленой головой, пятнистыми крыльями и плоским клювом. Герберт сказал, что это казарки. Топ тоже принимал деятельное участие в охоте, подбирая подбитых уток, названием которых охотники окрестили эту болотистую часть острова.

Еще одно важное открытие. Колонисты могли в любое время раздобыть здесь дичь, которая считается очень вкусной. Кроме того, можно было надеяться, что многие виды птиц удастся приручить или хотя бы акклиматизировать в окрестностях озера, что значительно приблизит их к потребителям.

Часов около пяти Сайрес Смит и его спутники двинулись в обратный путь и, миновав болото Казарок, опять пересекли реку Милосердия по ледяному мосту. В восемь часов вечера они были уже дома, в Гранитном дворце.

Глава двадцать вторая

Западни. – Лисицы. – Пекари. – Северо-западный ветер. – Снежная буря. – Корзинщики. – Самые сильные морозы. – Кристаллизация кленового сахара. – Таинственный колодец. – План исследований. – Дробинка.

Сильные холода продолжались до 15 августа, однако температура не опускалась ниже 15 градусов. В тихую безветренную погоду колонисты переносили мороз довольно легко, но, когда начинал дуть холодный ветер, он пронизывал колонистов насквозь, потому что у них не было теплой зимней одежды. Пенкроф очень жалел, что на острове им до сих пор не встретились медведи вместо тюленей и лисиц, шкурки которых его не вполне устраивали.

– Медведям, – рассуждал он, – нечего бояться холодов: у них теплые шубы, и я с удовольствием позаимствовал бы хотя бы одну…

– Но, – возразил, улыбаясь, Наб, – сначала нужно бы спросить медведей, согласятся ли они уступить нам свои шубы… Это ведь не кроткие овечки, с которых можно снимать шубу, не спрашивая их согласия!..

– Если бы они не согласились отдать нам свои шубы добром, мы заставили бы их это сделать силой, – ответил Пенкроф таким уверенным тоном, словно и в самом деле собирался привести в исполнение свою угрозу.

Но, по-видимому, этих хищников не было на острове, по крайней мере, до сих пор они еще не встречались.

Но если на острове не было медведей, зато водились другие животные, и Герберт, Пенкроф и Спилет решили поставить западни на плато Дальнего Вида и на лесной опушке. Моряку так хотелось обзавестись шубой, что он готов был сшить ее из любого меха, даже из шкуры грызунов вместе с лисьим мехом. Пусть это будет пестро, некрасиво – ему все равно, лишь бы было тепло.

Западни устраивали очень просто: рыли довольно глубокие ямы с отвесными стенками, сверху прикрывали их ветками и травой и в каждую яму клали приманку, запах которой должен был привлекать животных. Вот и все. Остается только добавить, что места для ям выбирали очень тщательно, по возможности там, где было больше следов, указывавших на частые визиты четвероногих. Пенкроф сам ежедневно осматривал все ловушки, в первое время даже по три раза в день, причем каждый раз находил в ямах добычу. К сожалению, пока попадались только лисицы, которых они уже видели на правом берегу реки Милосердия.

– Тьфу, пропасть! Тут, должно быть, нет никаких других зверей, кроме лисиц! – рассердился Пенкроф, когда в третий раз вытащил одного из этих зверьков из ямы. – На что нам эти негодные твари? Герберт говорил, что есть их нельзя, а на одну шубу их нужно чуть ли не целую сотню!

– Напрасно вы сердитесь, Пенкроф! – сказал Гедеон Спилет. – Эти лисицы нам могут пригодиться.

– Интересно бы знать, на что они могут сгодиться.

– А хотя бы на приманку для других плотоядных животных!

Журналист был прав, и, начиная с этого дня, в ямы опускали в виде приманки трупы лисиц.

Моряк, кроме того, сплел много силков из тростникового волокна, и эти силки оказались гораздо полезнее ловушек. Не проходило почти ни одного дня, чтобы в какой-нибудь силок не попался кролик из числа тех, что водились на лужайке. Кролики, правда, немного приелись, но Наб был такой хороший повар и с таким искусством готовил кроликов под различными соусами, что колонисты не жаловались на однообразие пищи.

Однако в конце первой половины августа в западню раза два попали уже не лисицы, а другие, более полезные животные. Это были кабаны, которых колонисты уже видели на северном берегу озера. Пенкроф теперь никого не спрашивал, можно этих животных есть или нет. Это и так было ясно по сходству кабана с американской или европейской свиньей.

– Но ведь это не свинья, – сказал ему Герберт, – предупреждаю тебя, Пенкроф.

– Мне все равно, мой мальчик, – ответил моряк, наклонясь над ямой и вытаскивая за маленький хвостик одно из этих животных семейства свиней. – Не все ли тебе равно – свинья это или нет? Я, по крайней мере, намерен считать, что это свинья.

– Почему?

– Потому что это доставляет мне удовольствие.

– Значит, ты очень любишь свинину, Пенкроф?

– Да, очень люблю, – ответил моряк, – особенно свиные ножки. Если бы у них было по восемь ног вместо четырех, я любил бы их вдвое больше.

Пойманное животное принадлежало к одному из видов пекари, или «мексиканских свиней», отличающемуся от своих сородичей темным цветом кожи и отсутствием длинных клыков, украшающих пасти. Пекари живут обычно довольно большими стадами, поэтому можно было предположить, что они в изобилии водятся в лесистых районах острова. Но много или мало пекари на острове, это будет известно потом, а теперь самым важным для Пенкрофа было знать, что они съедобны с головы до ног.

Около 15 августа погода совершенно неожиданно изменилась под влиянием северо-западного ветра. Температура поднялась на несколько градусов, и сгустившиеся в воздухе пары превратились в снег. Весь остров покрылся белой пеленой и предстал перед колонистами в новом облике. Снегопад продолжался несколько дней, и вскоре высота снежного покрова достигла почти двух футов.

Ветер дул с огромной силой, и колонисты, сидя у себя дома, прислушивались к шуму моря, бившегося о береговые утесы. Там, где сталкивались воздушные течения, образовались вихри, и снег, подхваченный ветром, воронкообразно завивался кверху и стремительно несся по снеговой равнине наподобие тех водяных смерчей, которые морякам приходится разбивать выстрелами из корабельных пушек. Ураган, налетевший с северо-запада, всей силой обрушивался на остров с этой стороны, но обитатели Гранитного дворца были защищены с тыла скалистыми стенами их жилища, обращенного фасадом на восток.

Впрочем, все время, пока продолжалась эта страшная снежная буря, колонисты не могли, как им ни хотелось, выйти из своего убежища и оставались в нем, как в заключении, с 20 до 25 августа. Слышно было, как свирепствовала буря в лесу Якамара, который, наверное, сильно пострадал. Вероятно, ураган повалил там немало деревьев, впрочем, эта мысль даже понравилась Пенкрофу, который говорил, что это избавляет его от необходимости самому рубить деревья на дрова.

– Ветер вздумал стать дровосеком, ну и пусть работает, – повторял он.

Как должны были быть благодарны судьбе обитатели Гранитного дворца за то, что она послала им это крепкое и несокрушимое убежище! Часть заслуги в этом отношении, конечно, принадлежала Сайресу Смиту, но он только нашел эту пещеру и приспособил для жилья, а все остальное сделала сама природа. В Гранитном дворце все они были в безопасности, и никакие бури не могли никому повредить. Если бы колонисты построили на плато Дальнего Вида дом из бревен и кирпичей, он, наверное, не выдержал бы ярости этого урагана. Что касается Гротов, то, судя по грохоту волн, отчетливо доносившемуся до колонистов, можно было с уверенностью сказать, что там совершенно нельзя было бы жить. Море залило островок еще в первый же день бури и теперь бушевало по всему побережью, а следовательно, и в Гротах. Но в Гранитном дворце, устроенном в толще громадной скалы, куда не достигали ни вода, ни ветер, колонистам не грозила никакая опасность.

В течение этих нескольких дней невольного заключения колонисты не оставались без дела. В дровяной кладовой было достаточно распиленных досок, и столяры воспользовались этим, чтобы пополнить меблировку дома, изготовив еще несколько столов и стульев, главное достоинство которых заключалось в их прочности. Все эти столы и стулья, правда, были грубоваты, громоздки и довольно неуклюжи, но Наб и Пенкроф очень гордились своими изделиями и не променяли бы их на самую дорогую мебель Буля.

Затем столяры превратились в корзинщиков и справились со своим новым ремеслом даже лучше, чем с мебелью. У северного берега озера обнаружили густой ивняк, где оказалось много пурпурной ивы. Еще до начала периода дождей Пенкроф и Герберт набрали запас этого полезного кустарника и перетащили его в одну из кладовых. Теперь как раз было удобное время, чтобы заняться плетением корзин. Первая проба была неудачна, но благодаря ловкости и сообразительности работников дело быстро пошло на лад, и в Гранитном дворце появились корзины и корзиночки различных размеров и форм. Их поставили в кладовую, и Наб стал хранить в них запасы съедобных корешков, корнеплодов, орехов и корней драцены.

В последнюю неделю августа погода опять переменилась. Температура немного понизилась, и буря утихла. Колонисты могли выйти из дома и сейчас же решили воспользоваться этим. На берегу слой снега был толщиной не меньше двух футов, но по его отвердевшей поверхности можно было легко ходить. Смит и его спутники прежде всего поднялись на плато Дальнего Вида.

Как все изменилось! Леса, еще недавно зеленые, особенно там, где преобладали хвойные деревья, исчезли под однообразным белым покрывалом. Все было бело, начиная от вершины горы Франклина и до самого океана: леса, луга, озеро, река, песчаное побережье. Воды реки Милосердия струились под ледяным сводом, который при каждом приливе и отливе вскрывался и с треском ломался. Над замерзшим озером носилось множество уток, бекасов, куликов и других водяных птиц. Скалы у подножия плоскогорья, между которыми низвергался водопад, тоже были покрыты льдом. Судить о разрушениях, произведенных ураганом в лесу, было еще нельзя, и нужно было ждать, пока растает снег.

Гедеон Спилет, Пенкроф и Герберт, полюбовавшись видом острова, покрытого снегом, отправились осматривать ловушки. Не сразу удалось им, однако, найти их под снегом. Кроме того, искать нужно было осторожно, чтобы самим не провалиться в какую-нибудь яму, что было и опасно и унизительно: попасть в свою собственную ловушку! Но все обошлось благополучно, все западни были осмотрены, и все они оказались пустыми. Это было странно, так как вокруг виднелось множество следов с отчетливыми отпечатками когтей. Герберт не колеблясь заявил, что они оставлены когтями какого-то крупного хищника семейства кошачьих. А если это так, значит, инженер был прав, утверждая, что на острове водятся опасные животные. Вероятно, эти хищники обитали в густых лесах Дальнего Запада и только зимой, когда им гораздо труднее стало добывать себе пищу, забирались на плато Дальнего Вида. А может быть, они почуяли запах людей в Гранитном дворце?

– А ты не можешь сказать, что это за кошачьи? – спросил Пенкроф.

– Это тигры, – ответил Герберт.

– Я думал, что тигры водятся только в жарких странах.

– В Новом Свете, – ответил юноша, – их встречают от Мексики до Аргентины. А так как остров Линкольна лежит примерно на широте Ла-Платы, то не удивительно, если на нем окажутся тигры.

– Ладно, примем это к сведению и будем смотреть в оба, – ответил Пенкроф.

Между тем температура заметно повысилась, и снег начал таять. Потом пошел дождь, и вскоре от снега не осталось и следа. Несмотря на ненастье, колонисты занялись пополнением съестных припасов: нарвали орехов, накопали корней драцены и других съедобных корнеплодов, собрали кленовый сок и добыли кроликов, агути и даже кенгуру. Для того чтобы запастись всем этим, потребовалось несколько походов в лес, где они собственными глазами увидели, что ураган повалил массу деревьев. Пенкроф с Набом ухитрились даже добраться со своей тележкой до угольных копей и привезли запас каменного угля. Проходя мимо бывшего кирпичного завода, они увидели, что труба печи сильно пострадала от ветра и даже уменьшилась, по крайней мере, футов на шесть.

Отлично удалась и доставка дров. Река Милосердия уже очистилась ото льда, и плоты нетрудно было сплавить по течению. Топливом колонисты спешили запастись, потому что зима еще не закончилась, и холода могли возобновиться.

Осмотрев Гроты, колонисты могли только порадоваться, что их не было там во время бури. Море оставило в Гротах видимые следы своего разрушительного пребывания. Гонимые ветром волны, перекатываясь через островок, врывались в коридоры Гротов, которые теперь были наполовину засыпаны песком и покрыты водорослями. В то время как Наб, Герберт и Пенкроф охотились или возобновляли запасы топлива, Сайрес Смит и Гедеон Спилет занялись очисткой Гротов. Оказалось, что кузнечный горн и печи почти не пострадали, так как были защищены засыпавшим их толстым слоем песка.

Недаром колонисты так торопились запастись топливом и провизией. Зима не собиралась расстаться с ними так скоро. Известно, что в Северном полушарии для февраля характерно резкое понижение температуры. То же самое наблюдается и в Южном полушарии, и август, соответствующий февралю Северного полушария, не уклонился от этого климатического закона.

Около 25 августа начал идти снег с дождем, затем подул ветер с северо-востока, и опять наступили холода. По мнению инженера, ртутный столбик термометра Фаренгейта по-казал бы не меньше восьми градусов ниже нуля (22,22° ниже нуля по Цельсию). Сильный мороз вместе с пронзительным северо-восточным ветром заставили плохо одетых колонистов на несколько дней снова запереться в стенах Гранитного дворца и, кроме того, герметически закупорить все окна и двери, оставив лишь небольшое отверстие для вентиляции. Свечей в эти дни расходовали очень много. Желая, по возможности, соблюдать экономию, колонисты часто ограничивались тем светом, который давало пламя каминов, для которых не жалели топлива. Почти ежедневно кто-нибудь спускался на побережье, но, побродив немного между льдинами, которые море выбрасывало на берег с каждым приливом, спешил возвратиться домой, с трудом взбираясь по обледеневшей лестнице.

У невольных пленников Гранитного дворца снова оказалось много свободного времени. И Сайрес Смит решил провести еще один эксперимент, который можно было выполнить в закрытом помещении.

Колонисты вместо сахара употребляли сок сахарного клена, для чего делали глубокие надрезы на древесных стволах. Сладкая жидкость собиралась в чашки и затем уже в этом виде употреблялась в пищу. Простоявший несколько дней кленовый сок делался белее и становился густым, как сироп. Но можно было улучшить его качество, и однажды Смит объявил своим товарищам, что они должны превратиться в сахароваров.

– В сахароваров? – переспросил с удивлением Пенкроф. – Сахароварам, кажется, приходится жариться у огня?

– И даже очень! – ответил инженер.

– Ну, так это будет как раз по сезону!

Слово «сахароварение» не должно вызвать у читателя представление о сахарных заводах со сложными машинами и множеством рабочих. Нет, для того чтобы кристаллизовать кленовый сок, достаточно было его очистить путем очень несложного процесса. Сок налили в большие глиняные горшки и поставили на огонь, чтобы выпарить воду. Вскоре на поверхности образовалась пена. Как только сок начал густеть, Наб принялся размешивать сироп деревянной лопаткой, что усиливало испарение воды и не давало сахару пригореть, отчего он приобрел бы слегка горьковатый привкус хорошо знакомого всем жженого сахара.

После нескольких часов кипячения на сильном огне, который был приятен сахароварам и полезен сладкому древесному соку, последний превратился в густой сироп. Этот сироп горячим перелили в глиняные сосуды разнообразной формы, заранее обожженные в той же кухонной печи. К утру следующего дня сироп застыл в виде небольших сахарных голов и плиток. Да, это был настоящий сахар, слегка желтоватый, но зато почти прозрачный и очень вкусный.

Морозы продолжались до половины сентября, и пленники Гранитного дворца начали уже тяготиться таким долгим заключением. Правда, за это время они почти ежедневно выходили из дома на «вольный воздух», как говорил Пенкроф, но сразу же возвращались обратно греться у камина, а затем снова принимались за работу, главным образом, по благоустройству жилища. За работой, конечно, вели оживленную беседу. Смит читал своим товарищам популярные лекции, обращая внимание на вопросы практического приложения научных знаний. У колонистов не было библиотеки, но их лектор был одновременно и библиотекой и энциклопедическим словарем, который открывался каждый раз именно на той странице, которая была нужна в данную минуту. Эта волшебная книга давала самые обстоятельные ответы на все вопросы, и теперь они читали ее ежедневно. Время благодаря этому проходило незаметно, без скуки, и колонисты с каждым днем смотрели все смелее в глаза будущему.

А между тем пора было уже прекратиться этому томительному, несмотря ни на что, заключению. Все с нетерпением ожидали, когда же наконец настолько потеплеет, что можно будет выйти из дома и не дрожать от холода. Будь у них теплая одежда, колонисты, конечно, не обращали бы никакого внимания на этот, в сущности, небольшой мороз и целые дни проводили бы на воздухе, совершая походы в дюны и на болота Казарок. К дичи, наверное, нетрудно было бы подобраться, и охота оказалась бы очень удачной. Но Смит, которого они сами выбрали своим главой, настойчиво требовал, чтобы никто не рисковал своим здоровьем и категорически запрещал все отступления от установленного им самим режима. Товарищи, конечно, слушались его, находя такие требования вполне обоснованными.

Надо заметить, что самым нетерпеливым после Пенкрофа, конечно, был Топ. Собаке как будто не хватало места в Гранитном дворце. Топ целыми днями расхаживал из одной комнаты в другую, как бы отыскивая выход из этой гранитной тюрьмы на свежий воздух.

Сайрес Смит не раз замечал, что когда Топ подходил в кладовой к отверстию темного колодца, сообщавшегося с морем и закрытого досками, то начинал сердито рычать. Иногда Топ бегал вокруг колодца, иногда он даже пытался просунуть лапы под доски, словно желая их приподнять. При этом Топ отрывисто лаял, точно в колодце было что-то такое, что его раздражало и чего он боялся.

Инженер неоднократно наблюдал за маневрами Топа. Что такое могло быть в этой бездне? Почему так волнуется умное животное? Колодец сообщался непосредственно с морем – в этом не было никакого сомнения. Может быть, он разветвлялся где-нибудь в недрах острова на ряд узких тоннелей? Может быть, там были проходы в какие-нибудь другие внутренние пещеры? А вдруг какое-то морское чудовище приплывает время от времени отдохнуть в глубине колодца? Инженер терялся в догадках, и у него невольно возникали самые мрачные предположения. По складу ума он принадлежал к числу людей, для которых истинно только то, что имеет под собой реальную основу, и, казалось бы, вовсе не должен был давать волю своему воображению. Между тем странное поведение Топа ставило его в тупик, и он готов был начать верить даже в привидения… Но как объяснить, по-чему Топ – умная собака, которая не лаяла попусту на луну и ни разу не поднимала тревоги без причины, – так упорно облаивает этот колодец, если там не происходит ничего особенного? Если ему позволить, он, пожалуй, даже прыгнет в эту мрачную бездну, в этот колодец с морской водой… И Сайрес Смит так и не смог найти причину интригующего поведения Топа.

Своими соображениями инженер поделился только с Гедеоном Спилетом. Он не считал пока нужным говорить об этом остальным своим спутникам, которые, наверное, встревожились бы еще больше, чем он сам. А может быть, такое странное поведение собаки объясняется просто капризом?

Наконец холода прекратились. Пошли дожди, за ними опять снег, ветер, опять дождь со снегом, град… Но каждый раз ненастье продолжалось недолго. Лед вскрылся, снег растаял, его остатки смыла дождевая вода, и земля стала просыхать. Озеро так же, как и прежде, сверкало на солнышке, по реке Милосердия опять можно было сплавлять плоты, а еще недавно непроходимые леса весело смотрелись в своем зеленом уборе. Колонисты, как дети, радовались наступлению весны и вскоре стали возвращаться в Гранитный дворец только для того, чтобы поесть и поспать.

Во второй половине сентября колонисты много охотились, и Пенкроф опять начал настойчиво требовать от Сайреса Смита ружья, которые, как уверял моряк, он ему обещал. Смит, хорошо зная, что без специальных станков и инструментов почти невозможно сделать приличное ружье, которое удовлетворяло бы своему назначению, под разными предлогами откладывал исполнение навязанного ему обещания. Он сказал, что в ружьях пока нет необходимости. Герберт и Гедеон Спилет научились отлично стрелять из лука и почти без промаха убивали агути, кенгуру, диких свиней, голубей, дроф, диких уток и других пушных и пернатых, по-этому с ружьями можно подождать. Но упрямый моряк не хотел ничего слушать и заявил, что будет приставать к инженеру до тех пор, пока тот не исполнит его просьбу. Пенкрофа поддерживал и Гедеон Спилет:

– Если на нашем острове водятся большие хищные животные, – а мы уже не раз видели следы их когтистых лап, – мы должны вступить с ними в борьбу и истребить их. Кто знает, может быть, нам очень скоро придется иметь с ними дело…

Но Сайреса Смита занимал в это время совершенно другой вопрос и к тому же гораздо более важный – вопрос об одежде. Одежда колонистов выдержала зиму и еще не совсем износилась, но, наверное, не уцелеет до следующей зимы. Им нужно сделать себе платье из звериных шкур или же приготовить материю из шерсти животных с длинным руном. Они видели на горе Франклина муфлонов, или горных баранов, и надо было поймать их живыми и, приручив, сделать домашними животными. Тогда колония была бы обеспечена мясом, салом и шерстью. За лето им предстояло осуществить два важных проекта: устроить загон для домашних животных и птичник для пернатых – словом, нечто вроде фермы. Колонисты с восторгом одобрили этот план, а пылкий Пенкроф уже начал фантазировать на эту тему, заранее описывая яркими красками блестящее состояние будущей фермы.

Для выполнения этих проектов необходимо было совершить экспедицию в неисследованные части острова Линкольна, то есть проникнуть под зеленые своды густых лесов Дальнего Запада, которые тянулись по правому берегу реки Милосердия, от ее устья и до оконечности Змеиного полуострова, а также исследовать все западное побережье. Однако нужно было подождать хотя бы еще месяц, пока установится хорошая погода и можно будет проводить ночи под открытым небом или в шалаше из древесных ветвей.

Колонисты с нетерпением ждали этого времени, как вдруг произошло событие, после которого им еще сильнее захотелось обследовать свои владения.

24 октября Пенкроф, как обычно, отправился осматривать ловушки, в которые он постоянно подкладывал какую-нибудь приманку. В одной из ям он нашел трех животных – добычу, которая должна была обрадовать повара. Это была самка пекари с двумя детенышами.

Пенкроф закинул свинью и поросят, как он их называл, на плечи и с гордым видом победителя направился в Гранитный дворец, где сразу начал хвастаться своей добычей.

– Мистер Сайрес! Посмотрите, что я раздобыл сегодня к обеду! – закричал он еще у двери. – Мистер Спилет! Надеюсь, и вы не откажетесь от этого блюда?..

– С большим удовольствием, – ответил журналист. – Чем же таким особенным вы хотите нас угостить?

– Молочным поросенком!

– А! Молочным поросенком! Что же, это очень недурно! А только вы сказали это таким торжественным тоном, Пенкроф, что мне показалось, будто вы предлагаете куропатку с трюфелями!

– Что такое? – удивился Пенкроф. – Вы, кажется, не очень-то рады тому, что за обедом у нас будет поросенок?

– Нет, отчего же! – ответил Гедеон Спилет, не проявляя особого энтузиазма. – Если только не очень налегать на по-росенка…

– Ладно-ладно, господин журналист! – огрызнулся моряк, недовольный, что так хладнокровно отнеслись к его охотничьему подвигу. – Вы становитесь очень разборчивым! А семь месяцев тому назад, когда мы высадились на остров, вы были бы счастливы, если бы вам предложили кусочек жареного поросенка!..

– Верно, верно! – ответил Спилет улыбаясь. – Человек в этом случае самое неблагодарное создание и ничем не бывает доволен!

– Ага! Сами сознаетесь!.. – продолжал Пенкроф. – Теперь все зависит от Наба… Надеюсь, он не ударит лицом в грязь… Взгляните-ка! Этим двум маленьким поросятам нет даже и трех месяцев! Они будут нежны, как перепелки! Эй, Наб, поди-ка сюда, приятель!.. Смотри – не испорти… Я сам по-слежу, чтобы они хорошо изжарились…

И Пенкроф в сопровождении Наба отправился на кухню и занялся вместе с ним кулинарией.

В этот день у колонистов был роскошный обед, приготовленный двумя поварами, – жаркое из двух поросят, суп из кенгуру, копченый окорок, сосновые орешки, пиво, как его называл Пенкроф, из сока драконового дерева и в заключение чай освего, – словом, все самое лучшее. Но первое место, конечно, принадлежало двум подрумянившимся поросятам.

За стол сели ровно в пять часов в большой столовой Гранитного дворца. От супа из кенгуру шел душистый пар. Все нашли это кушанье превосходным.

После супа Наб подал пекари. Пенкроф объявил, что он сам их разрежет, и затем каждому положил на тарелку по громадной порции «поросенка».

«Молодые поросята» оказались очень вкусными, и Пенкроф с увлечением уничтожал свою порцию. Вдруг он громко вскрикнул, перестал есть и разразился проклятиями.

– Что такое случилось? – спросил Сайрес Смит.

– Случилось… то… что я сломал себе зуб! – ответил Пенкроф.

– А-а! Значит, ваши пекари вместо трюфелей начинены камнями? – спросил Гедеон Спилет.

– Видимо, да! – ответил Пенкроф, доставая изо рта камешек, который чуть не стоил ему коренного зуба.

Но это вовсе не был камешек… Это был свинцовый шарик… дробинка…