ЛОМОНОСОВ

В конце книги своей Радищев поместил слово о Ломоносове. Оно писано слогом надутым и тяжелым. Радищев имел тайное намерение нанести удар неприкосновенной славе росского Пиндара. Достойно замечания и то, что Радищев тщательно прикрыл это намерение уловками уважения и обошелся со славою Ломоносова гораздо осторожнее, нежели с верховной властию, на которую напал с такой безумной дерзостью. Он более тридцати страниц наполнил пошлыми похвалами стихотворцу, ритору и грамматику, чтоб в конце своего слова поместить следующие мятежные строки:

«Мы желаем показать, что в отношении российской словесности тот, кто путь ко храму славы проложил, есть первый виновник в приобретении славы, хотя бы он войти во храм не мог».

Ломоносов был великий человек. Между Петром I и Екатериною II он один является самобытным сподвижником просвещения. Он создал первый университет. Он, лучше сказать, сам был первым нашим университетом. Но в сем университете профессор поэзии и элоквенции не что иное, как исправный чиновник, а не поэт, вдохновенный свыше, не оратор, мощно увлекающий.

Эта схоластическая величавость, полуславянская, полулатинская, сделалась было необходимостию; к счастию, Карамзин освободил язык от чуждого ига и возвратил ему свободу, обратив его к живым источникам народного слова. В Ломоносове нет ни чувства, ни воображения. Оды его, писанные по образцу тогдашних немецких стихотворцев, давно уже забытых в самой Германии, утомительны и надуты. Его влияние на словесность было вредное и до сих пор в ней отзывается.

Высокопарность, изысканность, отвращение от простоты и точности, отсутствие всякой народности и оригинальности — вот следы, оставленные Ломоносовым. Ломоносов сам не дорожил своею поэзиею и гораздо более заботился о своих химических опытах, нежели о должностных одах. Зато с каким жаром говорит он о науках, о просвещении! Ничто не может дать лучшего понятия о Ломоносове, как следующий рапорт, поданный им Шувалову, о своих упражнениях с 1751 года по 1757.

В 1751 году — в химии: произведены многие опыты для исследования натуры цветов; говорена «Речь о пользе химии»; вымышлены новые инструменты для физической химии. В физике — опыты в большие морозы о сжатии и расширении воздуха, летние опыты зажигательным стеклом и термометром, способы отделять олово от свинца. В истории — чтение Нестора, законов Ярославли, летописцев и прочих источников для Российской истории. В словесных науках — сочинена трагедия «Демофонт», стихи на иллюминации, начата грамматика, даваны лекции по стихотворству.

В 1752 году — продолжены химические опыты для теории цветов; студентам диктованы пролегомены по физической химии; изысканы способы составлять мусию; обучали составлению разноцветных стекол. В физике — электрические наблюдения и зимние опыты о протяжении воздуха. В истории — чтение Кранца, Претория, Муратория, Иорнанда, Прокопия, Зонары, Феофана и других. В словесных науках — ода на восшествие на престол, «Письмо о пользе стекла», проекты иллюминаций и вторая часть «Красноречия».

В 1753 году — продолжались опыты для исследования натуры цветов; по окончании лекций делались новые химико-физические опыты и составлялись таблицы. В физике — опыты с Рихманом, наблюдения электрической силы на воздухе, речь о воздушных явлениях, опыты, показывающие яркость цветов на морозе. В истории — чтение летописцев. В словесных науках — приведены в порядок глаголы для грамматики, приготовлены проекты со стихами на иллюминации и фейерверки.

В 1754 году — разные химические опыты и поверка таблиц; в физике — способы к сысканию долготы и ширины, опыты над морскою водою и опыт машины, подымающей термометр на высоту. В истории — «Опыт истории славянского народа до Рурика». В словесных науках — ода на рождение Павла Петровича и проекты иллюминаций.

В 1755 году — разные физико-химические опыты; диссертация о должности журналистов; письмо о северном ходе в Ост-Индию Сибирским океаном; опыт описания владений первых князей Рурика, Олега и Игоря; похвальное слово Петру Великому, грамматика и письмо о сходстве и переменах языков.

В 1756 году — опыты в заплавленных сосудах, доказавшие ложность мнения Бойля, и опыты с воздушным насосом; изобретена никтоптическая труба, сделаны новые пендула, говорена речь о цветах; собраны исторические манускрипты; сочиняется поэма «Петр Великий», а также различные диссертации и проекты.

Сумароков был шутом у всех тогдашних вельмож; Ломоносов был иного покроя. Он везде был тот же: дома, где все его трепетали; во дворце, где он дирал за уши пажей; в Академии, где не смели при нем пикнуть. Со всем тем Ломоносов был добродушен. Вдова старого профессора, услыша, что речь идет о Ломоносове, спросила: «Не о Михайле ли Васильевиче? То-то был пустой человек! бывало, от него всегда бегали к нам за кофейником. Вот Тредьяковский — вот этот был почтенный и порядочный человек».

Тредьяковский был, конечно, почтенный и порядочный человек. Его филологические и грамматические изыскания очень замечательны. Он имел о русском стихосложении обширнейшее понятие, нежели Ломоносов и Сумароков. В «Тилемахиде» находится много хороших стихов и счастливых оборотов. Вообще изучение Тредьяковского приносит более пользы, нежели изучение прочих наших старых писателей.

Радищев укоряет Ломоносова в лести и тут же извиняет его. Дело в том, что расстояние от одного сословия до другого в то время еще существовало. Ломоносов, рожденный в низком сословии, не думал возвысить себя наглостию и запанибратством с людьми высшего состояния. Но зато умел он за себя постоять и не дорожил ни покровительством своих меценатов, ни своим благосостоянием, когда дело шло о его чести или о торжестве его любимых идей.

Послушайте, как пишет он Шувалову: «Я, ваше высокопревосходительство, не только у вельмож, но ниже́ у господа моего бога дураком быть не хочу». В другой раз, заспоря с тем же вельможею, Ломоносов так его рассердил, что Шувалов закричал: «Я отставлю тебя от Академии!» — «Нет, — возразил гордо Ломоносов, — разве Академию от меня отставят».

Patronage до сей поры сохраняется в обычаях английской литературы. В своих посвящениях английские поэты почтительно упоминают о милостях и покровительстве, коих они удостоились. В России вы не встретите ничего подобного. У нас словесностию занимались большею частию дворяне. Это дало особенную физиономию нашей литературе; у нас писатели не могут изыскивать милостей у людей, которых почитают себе равными. Но значит ли это, что нынешние писатели благороднее мыслят и чувствуют? Позвольте в том усумниться.

Нынче писатель, краснеющий при одной мысли посвятить книгу человеку, который выше его двумя или тремя чинами, не стыдится публично жать руку журналисту, ошельмованному в общем мнении, но который может повредить продаже книги или хвалебным объявлением заманить покупщиков. Как бы то ни было, повторяю, что формы ничего не значат; Ломоносов и Кребб достойны уважения всех честных людей, несмотря на их смиренные посвящения.