XIII

 

 Дориан вышел из комнаты и начал подниматься по лестнице.

 Бэзиль Холлуорд вплотную следовал за ним. Оба ступали осторожно, как инстинктивно ступают люди ночью. Лампа бросала причудливые тени на стену и на ступеньки лестницы. На улице поднялся ветер, и стекла задребезжали.

 Достигнув верхней площадки, Дориан поставил лампу на пол, вынул ключ и открыл дверь.

 -- Вы настаиваете на ответе, Бэзиль? -- спросил он тихим голосом.

 -- Да.

 -- Великолепно! -- ответил Дориан, улыбаясь. Потом он прибавил довольно резко: -- Вы единственный человек в мире, который имеет право узнать обо мне все. Вы и сами не знаете, какую большую роль вы играли в моей жизни. -- И, подняв лампу, он открыл дверь и вошел. Струя холодного воздуха налетела на них, и пламя вспыхнуло мутно-оранжевым светом. Дориан вздрогнул.

 -- Закройте за собой дверь, -- шепнул он, ставя лампу на стол.

 Холлуорд с недоумением огляделся по сторонам.

 Комната имела вид, словно в ней не жили много лет. Поблекший фламандский гобелен, занавешенная картина, старый итальянский кассоне [свадебный сундук], почти пустой книжный шкаф, стол и стул -- вот как будто и все, что в ней находилось. Пока Дориан Грей зажигал огарок свечи, стоявший на камине, Бэзиль заметил, что все было покрыто густым слоем пыли, и что ковер был дырявый. За панелью в стене прошмыгнула мышь. Запах сырости стоял в комнате.

 -- Итак, вы думаете, что только Бог может видеть наши души, Бэзиль? Отдерните эту занавеску, и вы увидите мою душу.

 Голос говорившего звучал холодно и жестко.

 -- Вы сошли с ума, Дориан, или притворяетесь сумасшедшим, -- возразил Холлуорд и нахмурился.

 -- Вы не хотите? Ну, тогда я сам... -- сказал молодой человек; и он сорвал покрывало с прута и бросил его на пол.

 Возглас ужаса вырвался из уст художника при виде страшного лица, пристально смотревшего на него с полотна при тусклом свете. В выражении его было что-то такое, что наполнило Бэзиля отвращением и омерзением. Боже милосердный! Ведь это -- лицо Дориана Грея! Ужасная перемена, отчего бы она ни происходила, еще не вполне уничтожила его дивную красоту. Золото еще блестело в поредевших волосах, и чувственные губы еще алели. Тупо смотревшие глаза еще не вполне утратили свой когда- то чудный голубой цвет, благородные линии тонко изваянных ноздрей и пластичной шеи еще сохранились. Да, это был сам Дориан. Но кто же все это сделал? Бэзиль почти узнавал произведение своей кисти, да и рама была сделана по его рисунку. Одна мысль, что это его работа, была чудовищна, и все же он боялся, что это так. Схватив зажженную свечу, он поднес ее к картине. В левом углу он увидел свое имя, выведенное длинными ярко-красными буквами.

 Это была какая-то безумная пародия, какая-то низкая, подлая карикатура. Бэзиль ничего такого никогда не писал. А между тем это было его собственное произведение. Он это знал, и ему казалось, что кровь его из огненной мгновенно сделалась ледяной. Его собственная картина! Что это значило? Почему она изменилась? Бэзиль оглянулся и посмотрел на Дориана Грея глазами больного человека. Рот его судорожно передергивался, сухой язык неспособен был выговорить ни слова. Он провел рукою по лбу. Лоб был покрыт липким потом.

 Юноша, прислонясь к камину, наблюдал за ним с тем странным выражением лица, которое можно наблюдать у людей, увлеченных игрою великого артиста. В нем не было ни истинного горя, ни истинной радости. В нем была только страсть зрителя, да, пожалуй, какая-то тень торжества. Он вынул цветок из петлицы и вдыхал его аромат, или притворялся, что вдыхает.

 -- Что это значит? -- воскликнул наконец Холлуорд.

 Его собственный голос прозвучал странно и резко у него в ушах.

 -- Много лет тому назад, когда я был еще мальчиком, -- сказал Дориан Грей, комкая цветок в руке: -- вы встретились со мной, привязались ко мне, льстили мне и научили меня гордиться моей наружностью. Однажды вы познакомили меня с одним из ваших друзей, который объяснил мне чудо молодости, вы же написали мой портрет, который открыл мне чудо красоты. В миг безумия (нужно ли о нем сожалеть, я и теперь не знаю) я высказал желание, которое, пожалуй, вы назовете молитвой...

 -- Я помню это. О, как хорошо я это помню!.. Нет, это невозможно! Комната сырая, и плесень проникла в полотно. Краски, которыми я писал, заключали в себе какой-нибудь минеральный яд. Говорю вам, что это невозможно.

 -- Ах, существует ли что-нибудь невозможное? -- прошептал Дориан, отходя к окну и прислоняя лоб к холодному, запотевшему стеклу.

 -- Вы сказали мне, что уничтожили портрет.

 -- Это была неправда. Портрет уничтожил меня.

 -- Я не верю, что это моя работа!

 -- Разве вы не видите в ней своего идеала? -- сказал Дориан с горечью.

 -- Мой идеал, как вы его называете...

 -- Как вы называли его...

 -- В нем не было ничего дурного, ничего позорного. Вы были для меня идеалом, которого я никогда больше не встречу. А это -- лицо сатира!

 -- Это лицо моей души.

 -- Боже! Чему я поклонялся! У него дьявольские глаза.

 -- В каждом из нас есть рай и ад, Бэзиль! -- воскликнул Дориан с диким жестом отчаяния.

 Холлуорд вновь повернулся к портрету и посмотрел на него.

 -- Боже мой, если это правда, -- воскликнул он. -- Если правда, что жизнь ваша такова, так ведь вы должны быть даже хуже, чем о вас говорят.

 Он снова поднес свечу к полотну и стал его рассматривать. Поверхность казалась совсем нетронутой, такой, какой он оставил ее. Очевидно, ужас и мерзость проникли изнутри. Под влиянием какой-то странно ускоренной скрытой жизни, язвы порока медленно разрушали портрет. Тление тела в сырой могиле не было бы так страшно.

 Рука Бэзиля дрогнула, свеча со стуком выпала из подсвечника на пол и лежала на полу, потрескивая. Он затушил ее ногой. Потом он бросился на расшатанный стул у стола и закрыл лицо руками.

 -- Боже милосердный! Дориан, что за кара! Что за ужасная кара!

 Ответа не было, но он слышал, как юноша рыдал у окна.

 -- Молитесь, Дориан, молитесь, -- шептал он. -- Помните, как нас всех учили в детстве? "Не введи нас во искушение. Остави нам долги наши. Избави нас от лукавого". Давайте, прочитаем это вместе. Молитва вашей гордыни была услышана, молитва раскаяния также будет принята. Я боготворил вас. И я за это наказан. Вы же боготворили самого себя. Мы оба наказаны.

 Дориан Грей медленно повернулся и взглянул на Бэзиля затуманенными от слез глазами.

 -- Слишком поздно, Бэзиль, -- пробормотал он.

 -- Никогда не бывает слишком поздно, Дориан. Давайте, станем на колени и попробуем вспомнить молитву. Кажется, где-то сказано: "хотя бы ваши грехи были, как кровь, Я сделаю их белыми, как снег"?..

 -- Эти слова для меня уже ничего не значат.

 -- Молчите, не говорите так! Вы и без того наделали в жизни достаточно зла. Боже мой! разве вы не видите, как глядит на нас этот проклятый портрет?

 Дориан Грей взглянул на картину, и вдруг непобедимое чувство ненависти к Бэзилю Холлуорду овладело им, словно оно было навеяно образом на полотне, подсказано ему этими оскаленными зубами.

 В нем проснулось бешенство загнанного зверя и преисполнило его таким отвращением к сидевшему у стола человеку, какого он еще никогда не испытывал.

 Он дико осмотрелся по сторонам. Что-то блестело на крышке расписного сундука, стоявшего невдалеке от него. Дориан посмотрел туда. Он знал, что это такое: это был нож, принесенный им сюда несколько дней тому назад, чтобы обрезать веревку, и позабытый здесь. Он медленно пошел туда, обходя Холлуорда. Очутившись у него за спиной, он схватил нож и повернулся. Холлуорд сделал движение на стуле, как бы готовясь встать. Дориан бросился на него, вонзил нож в большую артерию позади уха и, пригнув голову Бэзиля к столу, стал наносить удар за ударом.

 Послышался глухой стон и ужасный звук, издаваемый человеком, которого душит кровь. Вытянутые вперед руки трижды конвульсивно вскинулись, странно двигая в воздухе сведенными пальцами. Дориан ударил еще два раза, но тот уже больше не двигался. Что-то начало капать на пол. Он выждал еще минуту, продолжая нагибать его голову. Затем он бросил нож на стол и прислушался.

 Но, кроме капавшей на потертый ковер крови, ничего не было слышно. Отворив дверь, Дориан вышел на площадку лестницы. В доме была полная тишина. Никто не двигался. Несколько секунд он простоял на площадке, глядя через перила лестницы вниз, в бурную, черную бездну мрака. Потом он вынул ключ из замка, вернулся в комнату и заперся в ней изнутри.

 Труп продолжал сидеть за столом в склоненной позе, с согнутой спиной и с фантастически-длинными, простертыми руками. Если бы не багровая, с зубчатыми краями рана в затылке, да не черная лужа сгустившейся крови, медленно разливавшейся по столу, можно было подумать, что человек у стола просто спал.

 Как быстро все это произошло! Дориан чувствовал странное спокойствие; он подошел к двери, открыл ее и вышел на балкон. Ветер разогнал туман, и небо напоминало гигантский павлиний хвост, усеянный мириадами золотых глазков. Он взглянул вниз и увидел полисмэна, который обходил свой участок, освещая фонарем двери безмолвных домов. Красный фонарь проезжавшего кэба мелькнул за углом и скрылся. Какая-то женщина, в развевавшейся на ветру шали, медленно брела по панели и, качаясь, придерживалась за решетки. По временам она останавливалась и озиралась. Раз даже она затянула хриплым голосом песню. Полисмэн лениво подошел к ней и что-то сказал. Она засмеялась и, спотыкаясь, пошла дальше. Порыв ветра пронесся по скверу. Газовые фонари замигали своим голубоватым пламенем, а черные ветви голых деревьев закачались. Дориан вздрогнул, вернулся в комнату и закрыл балкон.

 Подойдя к двери, он открыл ее. На убитого он и не взглянул. Он чувствовал, что не надо давать себе ясный отчет в происшедшем. Друг, написавший портрет -- причину всех его несчастий, -- не стоит уже у него на дороге. И этого было достаточно.

 Потом он вспомнил о лампе. Она была довольно редкая, мавританской работы, темного серебра, с инкрустированными арабесками вороненой стали, вся осыпанная неграненою бирюзой, ее отсутствие могло быть замечено слугой и могло вызвать разные вопросы. Дориан на минуту остановился в нерешительности, затем вернулся и взял лампу со стола. Он не мог преодолеть себя и взглянул на мертвое тело. Как тихо оно сидело! Как ужасно бледны казались длинные руки! Оно напоминало собою какую-то страшную восковую фигуру.

 Заперев за собой дверь, Дориан крадучись стал спускаться по лестнице. Деревянные ступеньки жалобно, словно от боли, стонали. Он несколько раз останавливался и ждал. Но все было тихо. Это был только отзвук его собственных шагов.

 Войдя в кабинет, он увидел пальто и дорожную сумку. Их следовало куда-нибудь спрятать. Дориан нажал пружинку в обшивке стены, открыл потайной шкаф, где он хранил свои костюмы для ночных прогулок, и положил туда вещи. После их легко можно было сжечь. Затем он взглянул на часы. Было без двадцати два.

 Он сел и принялся думать. Ежегодно, почти ежемесячно в Англии вешали людей за такие же самые поступки. В воздухе носилось безумие убийства. Вероятно, какая-нибудь алая звезда подошла слишком близко к земле... Но какие же могли быть улики против него? Бэзиль Холлуорд в одиннадцать часов вышел из его дома. Никто не видел, как он снова вернулся. Большая часть прислуги была в Сельби-Рояль. Камердинер его уже спал... Париж! Да, конечно, Бэзиль уехал в Париж с ночным поездом, как и собирался. Благодаря его забавной привычке скрытничать, целые месяцы пройдут, прежде чем возникнет какое-либо подозрение. Месяцы! А до тех пор все могло быть уничтожено.

 Вдруг его осенила мысль. Он надел свою шубу и шляпу и вышел в переднюю. Там он остановился, услышав тяжелые шаги полисмена и увидев отражение его фонаря в окне. Он переждал, затаив дыхание.

 Несколько мгновений спустя он выскользнул на улицу, бесшумно затворив за собою дверь. Потом позвонил. Минут через пять появился его полуодетый, заспанный слуга.

 -- Простите, что пришлось вас разбудить, Френсис, -- сказал Дориан, входя: -- но я забыл ключ. Который теперь час?

 -- Десять минут третьего, сэр, -- ответил слуга, взглянув заспанными глазами на часы.

 -- Десять минут третьего? Ужас, как поздно! Завтра разбудите меня в девять. У меня есть дело.

 -- Слушаю, сэр.

 -- Заходил кто-нибудь вечером?

 -- Мистер Холлуорд, сэр. Он ждал до одиннадцати, а потом ушел, потому что торопился на поезд.

 -- Жаль, что я не видел его. Велел он что-нибудь мне передать?

 -- Нет, сэр, только то, что он вам напишет, если не застанет вас в клубе.

 -- Хорошо, Френсис. Не забудьте же меня разбудить в девять часов.

 -- Слушаю, сэр.

 Слуга ушел, шлепая туфлями.

 Дориан Грей сбросил шубу и шляпу на желтый мраморный стол и прошел в кабинет. С четверть часа он прохаживался взад и вперед по комнате, размышляя и покусывая губы. Потом взял с одной из полок адрес-календарь и стал его перелистывать. "Алан Кэмпбелл. 152, Хертфорд-стрит, Мейфэр". Да, именно этот человек был ему теперь нужен.