ГЛАВА VII.

Все эти распоряжения были приведены к концу в половине декабря. Перед наступлением праздников, я закрыла свою мортонскую школу, взяв меры, чтобы прощанье не было безплодным с моей стороны. Богатство и счастье удивительно как располагают к благотворительности, по-крайней-мере чувствительныя сердца: уделят от своих избытков, значит только-давать простор необыкновенно-сильным порывам своих чувств. Уже давно я с удовольствием замечала, что некоторыя из моих учениц любили меня искренно, душевно, и теперь, когда мы разставались, это сознание утвердилось во мне еще глубже: добрыя крестьянки выказывали свою привязанность открыто и энергическими знаками. Мысль, что я действительно нашла прочное место в этих младенческих сердцах, служила для меня источником глубоких наслаждений. Я обещала навещать школу один-раз в неделю, и употреблять один час для преподавания урока своим прежним ученицам.

Мистер Риверс застал меня на пороге школы с ключом в руках, когда я запирала дверь, окруженная всеми своими воспитанницами, которых число возрасло теперь до шестидесяти. Отдавая им полную справедливость, я должна сказать, что все эти девочки, с весьма-немногими исключениями, скромны, послушны, прилежны, и по своим чувствам делают честь английским крестьянкам. Впрочем не будет никаких преувеличений, если, вообще, я отдам в этом отношении решительное преимущество своим землячкам перед крестьянками других европейских государств. Впоследствии видела я и французских paysannes, и немецких Malierinnen: лучшия из них чрезвычайно-грубы, необтесаны и тупоумны в сравнении с моими мортонскими девочками. Когда, наконец, разошлись оне по домам, мистер Риверс, обратясь ко мне, спросил:

— Думаете-ли вы, что эти девочки наградили вас некоторым образом за ваши педагогические труды? Не приятно-ли вам думать, что вы принесли им очевидную пользу, содействуя к перерождению этих грубых натур?

— Без-сомнения.

— А вы лишь трудились несколько месяцев! Что, если бы вся ваша жизнь была посвящена этому благородному груду?

— Последствия, конечно, были бы очень-благодетельны; но я отнюдь не имею намерения, в этом случае, жертвовать собой; я хочу и должна пользоваться своими собственными способностями, чтобы идти вперед на пути развития своих чувств и мыслей. Не говорите мне о школе: нет для меня учебных дней, и меня радует преспектива постоянных каникул.

— Что ж вы станете делать?

— Вот прекрасный вопрос! Как-будто нет в мире других замятий, кроме скучной педагогии! Раздвиньте сутки на сотню часов, и я съумею приискать особое дело для каждаго часа. Прежде всего отпустите ко мне Анну, мистер Риверс, и потрудитесь приискать для себя другую служанку.

— Зачем вам Анна?

— Ей надобно отправиться со мной на Козье-Болото. Через неделю должны быть здесь Мери и Диана: надобно, чтобы все было в порядке перед их приездом.

— Понимаю. Мне, однакожь, казалось, что вы хотите куда-нибудь съездить на несколько дней. Тем лучше: я пришлю к вам Анну.

— Скажите, чтобы она приготовилась к завтрашнему дню. Вот вам ключ от школы, а завтра утром вы получите ключ от моей хижины.

— Вы что-то слишком-весело сдаете свое хозяйство, и я должен прийдти к заключению, что школа вам ужасно надоела, сказал мистер Риверс, нахмурив брови. — Такое легкомыслие с вашей стороны непостижимо для меня, потому-что я не знаю, какия занятия вы имеете в виду взамен школьных уроков. В чем состоят теперь ваши планы, ваша цель, и на какой предмет будут обращены ваши таланты?

— Моя первая цель — вычистить и выхолить (поймите хорошенько эту фразу) усадьбу Козьяго-Болота от парадных комнат до крыльца и погребов; вторая моя цель — перетерет все полы воском, маслом, клеем, так чтобы они лоснились и блистали во всем своем торжественном величии; третья моя цель — разставить и расположить в строжайшем симметрическом порядке стулья, столы, постели, ковры, и прочая, и прочая. Потом, поступит к вам от меня всепокорнейшая просьба относительно углей и торфа для щедраго снабжения всех каминов и печей от кухни до вашей прадедовской гостиной, где будет великолепная иллюминация день и ночь. Наконец, дня за два до приезда ваших сестриц, таланты мои, вместе с кухмистерским гением Анны, будут обращены на смородину, коринку, гвоздику, капусту, корицу, чтобы, вооружась гастрономическим вдохновением, сочинить из этих материалов святочные куличи, коврижки, подовые пирожки и другия творческия произведения, о которых профаны, подобные вам, не могут составить ни малейшей идеи. Коротко и ясно: моя окончательная цель состоит в том, чтобы сообщить Козьену-Бологу праздничный вид к приезду Мери и Дианы, и все эти приготовления, по моим разсчегам, должны быть окончены к следующему четвергу: надобно, чтобы кузины мои видели во мне идеал домовитой хозяйки. Вот чем ограничивается на этот раз честолюбие бывшей начальницы сельской школы.

Сеи-Джол улыбнулся, но я заметила, что мой ответ не совсем приходился по его вкусу.

— Все это, пожалуй, очень-кстати для настоящаго времени, сказал он: — но мне хотелось бы верить, что взор ваш, после этой первой вспышки родственных встреч, будет простираться гораздо-далее всех этих хозяйственных хлопот. Скромныя домашния радости, не должны служить пределом вашего честолюбия.

— Земной мир не знает высших наслаждений! воскликнула я.

— Нет, Дженни, семейная жизнь с ея радостями и горем представляет слишкомь-тесную сферу для людей с возвышенным характером. Горе вам, если вы не поймете себя, и станете вести праздную жизнь, чуждую высших побуждений и целей!

— Кто жь вам говорит, что я собираюсь вести праздную жизнь? Совсем напротив: я презираю леность, и желаю быть деятельною все время своей жизни.

— Это мы увидим. Два месяца вы можете привыкать к своему новому положению, и наслаждаться родственною дружбой; потом, я надеюсь, взор ваш будет обращен далеко за пределы Козьяго-Болота. Смею думать, что заснувшее честолюбие вновь пробудится в вашей груди, и вы, не ограничиваясь обществом сестер, будете искать для себя более приличной деятельности.

Эти выходки, непостижимыя и странныя, начинали меня безпокоить.

— Сен-Джон, сказала я, бросив на него изумленный взгляд: — ваши слова отзываются удивительным безчеловечием. Зачем вам непременно хочется меня разстроить, когда я так счастлива и довольна в эту минуту? Какая у вас цель?

— Одна — обратить к благороднейшей деятельности и на пользу ближних ваши таланты, в которых некогда вы должны будете отдать отчет своему Творцу. Дженни, я стану наблюдать за вами с напряженным и постоянным вниманием — было бы вам это известно. Старайтесь заранее обуздать этот неумеренный жарь, с каким, очертя голову, хотите вы броситься в пошлый омут хозяйственных хлопот. Не опутывайте себя оковами плоти, и старайтесь сберечь свои силы для возвышеннейших целей. Слышите ли, Дженни?

— Слышу, хотя ничего не понимаю. Уж лучше бы говорить вам со мною на еврейском языке: тут по-крайней-мере был бы эффект своего рода. Одно я знаю и чувствую, возлюбленный мой братец: я счастлива, и хочу быть счастливой — было бы вам это известно. Прощайте!

Великим счастьем наслаждалась я на Козьем-Болоте и великие труды обременяли меня от ранняго утра до поздняго вечера. Анна усердно разделяла мои хлопоты, и была вне себя от радости, когда видела, как весь дом, по моей милости, чуть не перевернулся вверх-дном, как я мыла, чистила, ходила, скребла, варила, мела. Приятно было видеть и мне, когда, дня через два, весь этот хаос, произведенный нашими руками, начал постепенно приходить в стройный и совершеннейший порядок. Я заранее распорядилась съездить в город для покупки новой мебели: брат и кузины уполномочили меня на все возможныя видоизменения в нашем фамильном доме, и определили для этого необходимую сумму. Парадная гостиная и все спальни были, впрочем, оставлены мною в их первоначальном виде, потому-что я знала, молодым девушкам гораздо-приятнее будет увидеть в них старинные фамильные столы, кресла, стулья и постели, чем какия-нибудь затейливыя нововведения позднейшей моды. При всем том, здесь как и везде, необходимо было ввести новые предметы, способные привести их в приятное изумление после возвращения в родительский дом. Прекрасные новые ковры и занавесы, тщательно подобранные античныя украшения из бронзы и фарфора, новыя зеркала, шкатулки, рабочьи столики как-нельзя-лучше соответствовали этой цели. Кабинет, столовая и зала были совсем переделаны заново: мебель краснаго дерева и малиновые обои сообщили им чрезвычайно-красивый вид. По лестницам тоже разостланы были ковры. Когда все эти распоряжения были приведены к вожделенному концу, фамильный дом наш, пустынный и печальный снаружи в это время года, представил внутри совершеннейший образчик домашняго комфорта.

Наступил, наконец, полный событиями четверг. Вечером надлежало ожидать их, и я заранее приказала осветить все комнаты вверху и внизу. Кухня была в полном разгаре: Анна и я, в парадных платьях, довершали свои гастрономическия приготовления.

Сен-Джон явился первый. В-продолжение предварительных хлопот я просила его не показывать глаз в свой дом, из опасения, что вся эта суматоха, грязная и пошлая, может произвесть на него весьма-неприятныя впечатления. Теперь он застал меня в кухне, за приготовлением пирожков и масла к чаю.

— Ну, Дженни, спросил он, подходя к очагу: — довольны ли вы, наконец, своими кухмистерскими занятиями?

Вместо ответа, я попросила его идти за мной, и взглянуть на окончательныя последствия моих трудов. На-силу я уговорила его обойдти со мной весь дом. Осмотрев, наконец, с холодным любопытством, все верхния и нижния комнаты, он заметил только, что я должна была употребить безчисленное множество хлопот для произведения всех этих перемен в короткое время; но ни одним словом не обнаружил удовольствия при взгляде на улучшенный вид своего жилища.

Это молчание озадачило меня. Мне показалось, что произведенныя перемены и нововведения разстроили вероятно старинныя воспоминания, которыми он дорожил. Я поспешила спросить его об этом.

— Вовсе нет, отвечал он спокойным тоном: — я замечаю, напротив, что вы слишком-заботливо щадили все, что могло иметь некоторую связь с этими воспоминаниями: дело, по моему мнению, совсем не стоило таких хлопот. Сколько времени, например, вы посвятили изучению стариннаго порядка этой гостиной? Время это погибло даром. Кстати, нет ли здесь какой-нибудь книги?

Я подала ему один из томов его библиотеки. Он преспокойно удалился в амбразуру окна и принялся читать.

Нет, это уже из рук вон. Сен-Джон был конечно добрый человек; но я видела теперь, что он был прав, когда называл себя жестоким и холодным. Тихия радости и наслаждения домашней жизни не имели никакой прелести в его глазах. Без-сомнения, жил он для-того, чтоб безостановочно идти вперед и стремиться к подвигам великим; но покой был несносен для него, и не терпел он в других склонности к покою. Когда таким-образом я смотрела на его высокий лоб, бледный как белый камень, на его прекрасныя черты, сосредоточенныя в одной мысли, я вдруг поняла, что не бывать ему хорошим семьянином, и что жена его будет играть при немь весьма-печальную и, ни в каком отношении, не завидную роль. Я угадала, как-будто по инстинкту, свойство его любви к мисс Оливер, и вполне с ним согласилась, что это было одно только чувственное влечение. Я поняла, что он действительно мог презирать себя за это лихорадочное волнение организма, возмущавшее силы его духа, и был прав, когда говорил, что такая страсть недостойна человека. Нечего тут было думать и гадать о счастьи супружеской жизни: мистер Сен-Джон, по назначению природы, мог быть великим поэтом, юристом дипломатом, завоевателем; но та же природа решительно отказала ему в способности быть хорошим мужем.

— Нет, думала я: — домашний очаг — не его сфера, Гиммалайский-Хребет, каффрские леса и даже гвинейския болота с своими заразительными испарениями, могут представить достойнейшее поприще для его деятельности. Хорошо, что он-сам избегает спокойствия домашней жизни: ум его тут не найдет простора для своих вдохновений, и способности его заглохнут. Там и только там, где нужно постоянно бороться с опасностями и тревогами, где необходимы мужество и присутствие духа, мистер Сен-Джон будет действовать как герой, заслуживающий удивления и громкъи славы; между-тем здесь, у домашняго очага, пятнадцати-летний мальчик будет иметь пред ним очевидный перевес. Теперь я вижу, что из него, в-самом-деле, выйдет отличный миссионер.

— Едут! Едут! закричала Анна, с шумом растворяя дверь гостиной. — В эту же минуту старик Карло залаял и запрыгал, как самый верный и веселый пес. Я выбежала на крыльцо. Уже смерклось, и ночь была совершенно-темна; но в отдалении ясно можно было разслышать громкий стук колес экипажа, скакавшаго по дороге, усыпанной булыжником и щебнем. Анна выскочила с фонарем в руках. Скоро карета остановилась у калитки нашего дома: кучер отворил дверцы и освободил своих прекрасных пассажирок. Через минуту мое лицо очутилось под их дорожными шляпками, попеременно приходя в соприкосновение с нежными щечками Мери и Дианы. Оне смеялись, цаловали меня, цаловали Анну, гладили Карло, полу-съумасшедшаго от диких обнаружений восторга, спросили, все ли благополучно на Козьем-Болоте, и получив утвердительный ответ, поспешили войдти в дом.

Молодыя девицы утомились после продолжительной и тряской езды от Белаго-Креста, и перезябли от холоднаго воздуха зимней ночи; но прекрасныя лица их мгновенно оживились от веселаго огня в затопленных каминах. Когда кучер и Анна выносили из кареты ящики, оне спросили о Сен-Джоне. В эту минуту, мистер Риверс медленным и ровным шагом выступал из своего импровизированнаго кабинета в амбразуре окна. Сестры немедленно бросились к нему на шею, и заключили его в свои объятия. Он перецаловал их, проговорил несколько приветственных слов, и постояв минуты две с величавым и невозмутимым спокойствием, удалился на свое место, дав заметить, что скоро он должен увидеться с ними в общей гостиной.

Я зажгла свечи, чтоб идти наверх; но Диана сделала наперед гостеприимныя распоряжения на-счет своего кучера, и потом обе сестры пошли за мной. Оне были очарованы украшениями и нововведениями в их комнатах: новые обои, красивые ковры, фарфоровые приборы, рабочьи столики, шкатулки: все это поправилось им как-нельзя-больше, и оне не скрывали своего восторга. Я в свою очередь чувствовала невыразимое наслаждение при мысли, что все мои распоряжения вполне соответствовали их собственным желаниям и мыслям, и что таким-образом, возвращение их в родительский дом ознаменовалось живейшим восторгом.

Прекрасен и радостен был весь этот вечер. Мои кузины, упоенныя восторгом свидания и радушной встречи, были так веселы и шумно-красноречивы, что их живые разговоры совершенно покрывали упорное молчание Сен-Джона. Он искренно радовался свиданию с своими сестрами; но не в его натуре было сочувствовать нашим бурным восторгам. Событие нынешняго дня, то-есть, возвращение Дианы и Мери, было для него приятно; но резвая и шумная обстановка нашего свиданья, очевидно раздражала и досадовала его, и не трудно было заметить, что он с нетерпением желал наступления спокойнаго утра. Между-тем, в самом меридиане наслаждений этого вечера, спустя час после чаю, послышался легкий шум около двери. Явилась Анна с докладом о прибытии какого-то беднаго парня:

— У него захворала мать, говорит он, и бедняга пришел просить, не навестиге ли вы ее, мистер Риверс.

— Где она живет?

— Недалеко от Белаго-Креста, мили за четыре отсюда, отвечала Анна. — Дорога лежит через болото, мимо трясины.

— Скажите ему, что сейчас пойду.

— Нет, сэр, ужь лучше бы, я думаю, вам остаться дома: трудно будет пробираться через грязь и тину в эту темную ночь. К-тому же поднялась ужасная мятель, и вы совсем можете сбиться с дороги. Велите лучше сказать, сэр, что вы будете завтра.

Но мистер Риверс надевал уже шинель и шляпу. Никакия увещания и просьбы с нашей стороны не помогли, и через минуту его не стало между нами. Было тогда около девяти часов, и он возвратился только к полуночи. Усталый до истощения сил, он был однакожь весел и счастливь. Не мудрено: он исполнил свою обязанность, и нашел приличное употребление для своей неутомимой деятельности.

Не было, кажется, никакого сомнения, что вся последующая неделя служила весьма-неприятным искушением для его терпения. Это была веселая неделя святок: с общаго согласия, мы решились бросить всякия занятия, и провести это время в домашних развлечениях и удовольствиях. Воздух родины, привольная жизнь, разсвет постояннаго счастья, оказывали на Мери и Диану самое благотворное влияние — как-будто оне упивались жизненным элексиром: игривыя и шумныя, оне беззаботно веселились каждый день от утра до обеда, и от обеда до поздняго вечера. Никогда оне не уставали говорить, и разговор их, остроумный, живой, оригинальный, служил для меня таким очарованием, что, заслушиваясь их, я забывала все свои дела. Не мешая нашим забавам, Сен-Джон тщательно, однакож, избегал общества своих сестер. Все это время весьма-редко сидел он дома: каждый день посещал больных и бедных в своем обширном приходе, разбросанном на все четыре стороны.

Раз поутру, во время завтрака, Диана, бросив печальный взгляд на своего брата, спросила:

— Что твои планы, братец? Остаются неизменными?

— Неизменными и неизменяемыми! был энергический ответ.

И он, с видимым удовольствием, поспешил известить нас, что его отъезд из Англии уже окончательно устроен и определен в начале следующаго года.

— А Розамунда Оливер? воскликнула Мери.

Эти слова, казалось, нечаянно сорвались с ея губ; потому-что вслед за произнесением, она сделала безпокойное движение, как-будто хотела воротить их назад. Должно заметить, что Сен-Джон всегда имел неучтивое обыкновение читать за столом, не обращая внимания на своих собеседниц. На этот раз он закрыл свою книгу и взглянул на нас.

— Розамунда Оливер, сказал он: — выходит замуж за мистера Гренби, внука и наследника сэра Фредерика Гренби. Брак приличный во всех отношениях: мистер Оливер известил меня об этом вчерашний день.

Его сестры и я переглянулись между собою; потом все мы взглянули на него: он был неподвижен как мрамор, и ясен как стекло.

— Партия, подобранная на скорую руку, я не сомневаюсь в этом, заметила Диана: — жених и невеста не имели времени узнать друг друга.

— Они познакомились в октябре, на городском бале, сказал Сен-Джон: — времени, конечно, прошло немного с той поры; но там, где нет никаких препятствий к браку, и где обе стороны желают немедленнаго соединения — отсрочка считается излишним и неуместным делом: молодые люди обвенчаются, как-только сэр Фредерик перестроит для них свой дом.

Когда первый раз Сен-Джон остался со мной наедине после этого известия, мне чрезвычайно-хотелось спросить, был ли он огорчен или нет; но всматриваясь пристальнее в черты его лица, я должна была прийдти к невольному заключению, что он не имел ни малейшей нужды в моем участии: и потому не распространяясь с ним на-счет этого предмета, я даже устыдилась своей прежней смелости, с какою был он вызван мною на откровенную беседу. К-тому же теперь я вовсе не умела говорить с ним: он был ужасно скрытен, и я видела, что всякая откровенность с моей стороны, была бы неуместна. Он далеко не сдержал обещания обходиться со мною, как с своими сестрами: он упорно и постоянно делал различие между нами, обнаруживавшееся даже в ничтожных мелочах — это отстраняло всякую возможность искренности и с моей стороны. Теперь, когда я была признана родственницей мистера Сен-Джона, и жила под одной с ним кровлей, разстояние между нами увеличилось гораздо-больше, нежели когда он был знаком со мною, как с начальницей мортонской школы. Припоминая с ним свои прежния дружеския беседы, я едва могла постигнуть его настоящую холодность.

Сообразив все эти обстоятельства, я была убеждена, что красноречивому молчанию между нами не будет конца; но вдруг, к величайшему моему изумлению, мистер Риверс поднял от конторки свою голову, бросил перо, и сказал:

— Была упорная битва, Дженни, и вы видите, что победа осталась на моей стороне.

Ошеломленная таким внезапным обращением, я не вдруг собралась с своими мыслями; однакож, после минутнаго колебания, я отвечала:

— Уверены ли вы, Сен-Джон, что избежали незавиднаго положения тех победителей, которые слишком-дорого платят за свое торжество? Ведь еще одна такая победа — и вы разоритесь в-конец.

— Не думаю. Это, по всей вероятности, была первая и последняя битва. Путь моей жизни, благодаря Бога, теперь чист и гладок.

Сказав это, он снова возвратился к бумагам, и склонил свою голову на конторку.

Когда взаимное наше счастье (я говорю про себя, Мери и Диану) получило характер более-спокойный и мы воротились к своим обыкновенным привычкам и занятиям, Сен-Джон гораздо-реже начал выходить из дома, и иной-раз, сидел с нами в одной комнате несколько часов сряду. Мери занималась рисованием; Диана постоянно читала самыя разнообразныя книги; я продолжала изучать немецкий язык: Сен-Джон углублялся в свою восточную филологию, столько необходимую для его целей.

Занятый таким-образом в своем уединенном углу, он повидимому весь был погружен в свой головоломный предмет; случалось, однакож, и нередко, что голубые глаза его вдруг отпрядывали от индустанских иероглифов, и обращались на нас с напряженным любопытством; замечая потом, что его наблюдают, он принимал свою прежнюю позу, и оставался безмолвным над своей книгой. Всего чаще, казалось, я была предметом его наблюдений, и он находил какое-то страиное удовольствие следить за всеми моими движениями. Верная обещанию, данному своим прежним ученицам, я постоянно, раз в неделю, навешала мортонскую школу и продолжала читать свои уроки. Эта аккуратность с моей стороны особенно нравилась мистеру Сен-Джону. Случалось, что погода не благоприятствовала моему визиту, и кузины уговаривали меня остаться дома; но Сен-Джон упорно настаивал, чтоб, в известный час, я непременно выходила из дома для исполнения того, что считал он моим неизбежным долгом. Снег, дождь, буря, мятели — все это было ни по-чем для него, и я, скрепив сердце, должна была совершить обычное путешествие в мортонскую школу.

— Дженни совсем не так слаба, как вы думаете, обыкновенно говорил он своим сестрам — она может безопасно переносить зной и холод, дождь и бурю. Здоровый организм ея устроен именно так, что для нея даже необходима борьба с стихиями природы.

И когда, по возвращении домой, мои силы иной-раз ослабевали до крайняго изнеможения — я отнюдь не смела жаловаться, понимая очень-хорошо, что малейший ропот с моей стороны был бы для него крайне-неприятен. Мистер Сен-Джон ненавидел все, что отзывалось слабостью: таков был его характер, неизменный и непреклонный.

Раз, однакожь, после обеда, мне удалось выпросить позволение остаться дома, потому-что, в-самом-деле, я была довольно-нездорова. Его сестры отправились в Мортон занять мое место. Я читала Шиллера; мистер Риверс разбирал свои индустанския каракули. Случайно обратившись в его сторону, я заметила, что голубой его глаз пристально следит за мною. Долго ли наблюдал он меня таким-образом, сказать не могу, только взор его на этот раз был так пронзителен и холоден, что мне сделалось страшно.

— Дженни, что вы делаете?

— Учусь по-немецки.

— Бросьте немецкий язык, и учитесь по-санскритски.

— Вы не шутите?

— Ни мало. Сейчас я объясню, зачем вам надобно знать индийский язык.

Дело в том, что он-сам, в настоящее время, занимался изучением индустанскаго языка. Работа, по его словам, была очень-трудная: продолжая идти вперед, он легко мог забывать пройденное. Оказывалось необходимым иметь ученика: объясняя ему первоначальныя основания языка, он тем легче сам мог удержать их в своей голове. Приискивая себе такого ученика, он долго колебался между мной и своими сестрами, и, наконец, выбор его остановился на мне, так-как, по его наблюдениям, я терпеливее других сидела за своей работой.

— Что жь, Дженни, заключил он, наконец: — хотите ли вы мне сделать это удовольствие? Надеюсь, мне весьма-недолго прийдется надоедать вам: через три месяца я еду непременно.

Отказать Ceu-Джону было нелегко, особенно в задушевной его просьбе: всякий предмет, дурной или хороший, производил на него глубокое и постоянное впечатление. Я согласилась. Когда молодыя девицы воротились домой, Диана с удивлением увидела, что ученица ея от немецких поэтов перешла к санскритской грамматике брата. Обе сестры единодушно объявили, что Сен-Джону никогда бы не удалось уговорить их для таких фантастических занятий. Он отвечал спокойным тоном:

— Я знал это.

Был он учитель терпеливый, ласковый, и в то же время взъискательный до мелочей. Он заранее был уверен, что я должна оказывать быстрые успехи, и когда желания его отчасти оправдались, он свидетельствовал свое одобрение открыто, поощряя меня к дальнейшим трудам. Мало-по-малу он приобрел надо мной совершеннейшую власть, лишившую меня произвольной возможности располагать своими мыслями и действиями: его похвалы и замечания стесняли меня гораздо-больше, чем равнодушие его. Я не могла громко говорить или смеяться, когда он был подле, потому-что каждый раз непобедимый инстинкт напоминал мне, что живость моя была для него противна. Вполне уверенная, что ему нравятся только серьёзныя занятия и серьёзное расположение духа, я была в его присутствии смирна как, овечка, и не смела иной-раз перейдти с одного места на другое. Какая-то чарующая сила оковывала мою волю и подчиняла ее чуждой власти. Когда он говорил — «ступай» — я шла; «поди сюда», и я опять приходила к нему. Такое стеснение, равное почти уничтожению личности, было иной-раз невыносимым для меня.

Однажды ночью, перед тем как ложиться спать, кузины и я пришли, по-обыкновению, пожелать ему спокойной ночи. Он, как водится, поцаловал своих сестер, и, как всегда делал, пожал мне руку. Диана, бывшая тогда в веселом расположении духа, вздумала позабавиться над своим степенным братцем:

— Сен-Джон! воскликнула она: — ты называешь Дженни своей сестрой: что жь мешает тебе обходиться с ней, как с нами? Поцалуй ее.

И она толкнула меня к нему. Эта выходка с ея стороны показалась мне верхом безразсудства; но прежде-чем я опомнилась от изумления, Сен-Джон склонил ко мне свою голову, привел свое греческое лицо в уровень с моим, вперил в мои глаза вопросительный взгляд, и — поцаловал меня. Если бы существовали на свете поцалуи мраморные, ледяные или чугунные, я бы не задумавшись причислила к этому разряду тогдашнее приветствие своего глубокомысленнаго кузена; но есть, конечно, или по-крайней-мере, могут быть поцалуи эксперименталъные, и таков был поцалуй мистера Сен-Джона. Чмокнув меня в губы с величавым спокойствием и важностью, он изучал, казалось, на моей физиономии результат своего облобызания, и вскоре убедился, что таковой результат не был сопровождаем явлениями поразительными и резкими: вместо-того, чтоб покраснеть, как маков цвет, я немного побледнела, чувствуя, что этот поцалуи был как-бы печатью, приложенною к моим оковам. С той поры, церемония прощальнаго лобзанья, с одинаковым спокойствием, производилась каждый вечер.

С каждым днем старалась я больше-и-больше приобретать благосклонность мистера Сен-Джона; но для этого мне надлежало почти отказаться от своей собственной природы, задушить способности своей души, сообщить превратное направление своим наклонностям и обречь себя на занятия, к которым я не имела ни малейшаго призвания. Он хотел возвести меня на недосягаемую высоту, и каждый час я должна была выбиваться из сил, чтоб ближе подойдти к идеалу, на который он указал мне; но я чувствовала в то же время, что осуществить этот идеал было для меня столько же невозможно, как сообщить классическую правильность чертам своего лица, или придать голубой цвет своим зеленым глазам.

Но не одна власть неумолимаго профессора-кузена тяжелым бременем давила мою душу: было еще тайное зло, изсушавшее источник моего счастья. Это зло скрывалось для меня в мучительной неизвестности.

Читатель ошибется, если подумает, что, среди всех этих перемен, я забыла мистера Рочестера. Совсем нет: мысль о нем неизгладимо напечатлелась в моей душе, как эпитафия на могильном памятнике, которую рука времени сотрет не иначе как вместе с мрамором, где ее вырезали. Тоскливое желание узнать его судьбу преследовало меня на всяком месте: в Мортоне, одинокая в своей хижине, я думала о нем каждый вечер, и теперь, в доме родственников, свободная по ночам от индийских лекций, мечтала я о нем в своей уединенной спальне.

В-продолжение деловой корреспонденции с мистером Бриггсом насчет завещания покойнаго дяди, я осведомлялась, не знает ли он чего-нибудь о местопребывании мистера Рочестера и о состоянии его здоровья; но Бриггс, как догадывался Сен-Джон, ничего не знал о владельце Торнфильдскаго-Замка. Тогда я написала к мистрисс Ферфакс, требуя от нея таких же известий. Я разсчитывала немедленно получить от цея удовлетворительный ответ; но прошло две недели, и, к величайшему изумлению, не было ответа от доброй старушки! Два месяца прошло, почта приходила и уходила — не было ответа от мистрисс Ферфакс!

Не затерялось ли мое письмо? Очень может быть. Я написала в другой раз. Возобновленная надежда светилась слабым заревом в-продолжение нескольких недель, и потом опять мрак отчаяния последовал за ней: ни одной строчки, ни одного слова не привезли ко мне на Козье-Болото. Я страдала невыразимо.

Наступила весна — не на радость для меня. Благотворные лучи весенняго солнца, оживлявшие всю природу, не могли возстановить ослабевших сил души моей и тела. Диана старалась развлечь меня, развеселит, говорила, что у меня болезненный вид, и желала отправиться вместе со мною к приморским берегам. Сен-Джон утверждал, что это ни к-чему не поведет: разсеяние, говорил он, безполезно для меня; что серьёзныя занятия, лучше всяких ванн и всякаго воздуха, могут возстановить мой ослабевший организм. До-сих-пор не было у, меня никакой цели впереди: надобно чем-нибудь наполнить и осмыслить мою жизнь. И вот, индустанские уроки, с каждым днем принимали обширнейший размер: я трудилась как безумная, ломая свою голову над тарабарскою грамотою, которой предназначено было восполнить предполагаемую пустоту моей души. Мистер Сен-Джон считал теперь своей обязанностью быть учителем взъискательным и строгим.

Однажды принялась я за свои занятия в самом мрачном и тоскливом расположении духа. Поутру в этот день Анна доложила, что почтальйон принес ко мне письмо: сбегая вниз из своей спальни, я не сомневалась, что получу вожделенныя известия от мистрисс Ферфакс; но вышло на-поверку, что то была ничтожная записка от мистера Бриггса. Горькое отчаяние стеснило мою грудь, и теперь, когда я, в смертельной тоске, сидела за размашистыми каракулями индийскаго писца, слезы насильно прорывались из моих глаз,

Сен-Джон призвал меня к себе, и заставил читать вслух: голос изменял мне на каждом слове, и, наконец, санскритские звуки слились нераздельно с моими горькими рыданиями. Он и я сидели одни. Диана занималась музыкой в гостиной, Мери поливала цветы в саду. Был прекрасный майский день, ясный, светлый и прохладный. Учитель мой не обнаружил никакого изумления, и не думал спрашивать о причине моих слёз. Он сказал только:

— Надо повременить несколько минут, пока вы успокоитесь, Дженни.

И между-тем-как я старалась подавить пароксизм своей тоски, мистер Сен-Джон сидел спокойно и терпеливо, облокотясь рукою на конторку, и представляя из себя искуснаго врача, наблюдающаго опытным и ученым глазом известный перелом в болезни пациента. Заглушив, наконец, свои рыдания, и пробормотав несколько безсвязных слов относительно своей мирной болезни, я снова принялась за урок, и с удовлетворительным успехом вытвердила заданную страницу. Отозвавшись с похвалою о способностях и прилежании своей ученицы, Сен-Джон взял мои книги, уложил их в конторку, и сказал:

— Теперь, Дженни, вам не мешает погулять: вы пойдете со мною.

— Очень-хорошо: я позову Диану и Мери.

— Нет. Сегодня мне нужен только один товарищ, и этим товарищем будете вы: наденьте шляпку, бурнус, и выходите через кухонную дверь за ворота — я буду вас ждать.

Что тут делать? Приходя в соприкосновение с решительными и настойчивыми характерами, я в жизнь свою не знала середины между безпрекословным повиновением и окончательным возмущением против них. Не было на этот риз положительных причин возставать против спокойных распоряжений мистера Сен-Джона, и я спешила исполнить его волю: минут через десять, мы оба, рядом, друг подле друга, шли по дороге к живописной долине, недалеко от нашего дома.

Западный ветерок приветливо подувал через холмы, распространяя в безпредельном пространстве благоухание свежей травы и цветов. На лазурном горизонте не было ни одного пятна; поток, образовавшийся в ближайшем овраге от весенних проливных дождей, гордо вздымал свои валы, позлащенные лучами блистательнаго солнца, и окрашенныя сапфирной краской небесной тверди. Подвигаясь вперед, и своротив с большой дороги, мы шли по мягкой и пушистой зелени, испещренной самыми разнообразивши цветами. Наконец мы очутились в долине, окруженной высокими холмами со всех сторон: эта долина была целью нашей прогулки.

— Отдохнем здесь, сказал Сен-Джон, осматриваясь вокруг себя, и прислушиваясь к шуму водопада, пробивавшагося через узкия ущелья между гранитными скалами, окаймлявшими один из высоких, холмов с южной стороны.

Я села, и Сен-Джон стал подле меня. Его взоры пробегали по разным направлениям, от водопада к холмам, и от холмов к безоблачному небу. Погруженный в таинственныя размышления, он снял шляпу, и с жадностью, казалось, вдыхал в себя ароматический ветерок, игравший его волосами. Мне почудилось, будто ведет он разговор с одним из тех духов, которыми народная фантазия населила эти места.

— И опять я увижу тебя, журчащий поток, проговорил он громко: — увижу в своих мечтах, когда буду спать на берегу Ганга!

Странныя слова странной любви!.. Он сел, и с полчаса не говорил ни слова; я смотрела на него и тоже хранила глубокое молчание.

— Дженни, сказал он, наконец; — я еду через шесть недель: корабль, где взято для меня место, отправляется двенадцатаго июня.

— Бог будет вашим защитником и покровителем, отвечала я: — вы решились подвизаться для прославления имени Его.

— Да, сказал он; — в этом моя честь и слава. С радостию готов я стать под знамена своего верховнаго владыки, и положить за Него свою жизнь. Странно, что другие люди не горят, подобно мне, желанием подвизаться на этом святом поприще истины и блага.

— Не всем даны такия же способности, как вам, Сен-Джон: — безразсудно слабому идти по одной дороге с сильным.

— Я не говорю здесь о слабых, и не думаю о них: я разумею людей достойнейших и способных к совершению великаго дела.

— Таких людей очень-мало, и трудно их открыть.

— Справедливо; но как-скоро судьба указывает на них, наше дело — развивать силы их собственнаго духа, и обозначить для них приличное место в ряду избранников верховнаго владыки.

— Но если они способны к великому делу, собственное сердце прежде всего должно внушить им, в чем состоит их великое призвание.

Какое-то странное очарование собиралось вокруг меня и овладевало моим сердцем: я трепетала и вместе ожидала, что услышу роковое слово, сильное поразить и уничтожить все надежды моей жизни.

— Что, например, вам, Дженни, внушает ваше сердце? спросил Сен-Джон.,

— Оно молчит, о, да! молчит мое сердце, отвечала я, как-будто пораженная громом.

— Пусть в таком случае буду я говорить за него, продолжал непреклонный голос, — Дженни, идите со мной в Индию: будьте моею сотрудницею и товарищем в деле благодати.

Небо, долина, холмы померкли в моих глазах: мне показалось, будто голос свыше изрекал надо мной свой грозный приговор.

— О Сен-Джон, Сен-Джон! закричала я. — Пощадите меня!

Но я обращалась к человеку, который, ревнуя о исполнении своего долга, не знал ни милости, ни пощады, ни угрызении. Он продолжал:

— Бог и природа назначили вам быть женой миссионера. За отсутствием физических совершенств, необходимых для героинь большаго света, вы с избытком наделены душевными дарами; самый организм ваш создан для труда, но не для любви, вы можете и должны быть женою миссионера: в этом — назначение и цель вашей жизни. Вам суждено быть моей женою, Дженни Эйр, и я требую вас к себе не ради суетных удовольствий чувств и греховных наслаждений: вы должны быть сотрудницей человека, призваннаго на великия дела.

— Но я не чувствую в себе ни малейшаго призвания к таким делам.

Разсчитывая заранее на возражения этого рода, он ни мало не был оскорблен моим ответом. Скрестив руки на груди, и вперив в меня свой взор, он приготовился к упорной и продолжительной борьбе, уверенный наперед, что победа, во-всяком-случае, должна остаться на его стороне.

— Смирение, Дженни, великая добродетель, сказал он: — и вы имеете полное право говорить, что не считаете себя способною к великому делу. Да и кто способен к нему в истинном, безусловном смысле слова? Где тот счастливый избранник, который, положа руку на сердце, мог бы считать себя вполне достойным высокаго призвания? Дрянь и тряпка стал человек в нынешнем веке, и я с своей стороны готов открыто признать себя ничтожной тварью; но это чувство глубокаго смирения не мешает мне сознавать свое истинное призвание. Пусть я прах и пепел; но тем не менее известно мне, что всемогущий промысл может выбирать и слабыя орудия для совершения своей неисповедимой воли. Думайте, Дженни, так же, как и я, если хотите, чтоб грубая повязка тьмы спала с вашего умственнаго взора.

— Но я не понимаю миссионерской жизни: я даже не задавала себе вопроса, в чем состоят труды миссионера.

— В этом случае, Дженни, несмотря на собственную немощь, я берусь помочь вам, и навести вас на истинный путь. Мне известны ваши силы, и я знаю, как руководить вас: следуя моим правилам, вы приучитесь мало-по-малу сознавать свою высокую цель, и потом можете даже обойдтись без моего руководства.

— Но где жь мои способности для такого труднаго подвига? Я не чувствую в себе их, и ничто не шевелит моего сердца, когда вы говорите. Моя душа в эту минуту подобна мрачной тюрьме, куда, вместо лучей света, проникает только страшное опасение быть убежденной вашими словами. О, еслиб вы могли видеть это!

— Вижу и понимаю; но у меня готов ответ. Слушайте. Я наблюдал вас почти с первой нашей встречи, и потом, десять месяцев сряду вы были постоянным предметом моего изучения. С намерением я подвергал вас разным испытаниям, и следствием их было — совершенное постижение вашей природы. Прежде всего я открыл, что в деревенской школе вы могли, с величайшей аккуратностью, исполнять обязанности, противоречившия вашим наклонностям и привычкам: это значило, что тем ревностнее и успешнее вы можете трудиться на высоком поприще, приспособленном к вашим талантам. Услышав неожиданную весть о своем огромном богатстве, вы не оторопели и не смутились духом: значит, блага мира сего не могут иметь над вами сокрушающей власти. Решительная готовность, с какою вы, следуя исключительно внушениям собственнаго сердца, согласились разделить свое законное наследство на четыре равныя части, послужила для меня несомненным доказательством, что душа ваша способна к великому подвигу самоотвержения в пользу человечества. Наконец последний опыт, сделанный над вами, увенчал все мои желания. Из угождения ко мне, вы отказались от своих любимым занятий, и принялись за дело скучное, трудное, утомительное, способное испугать всякую слабую женщину: не обличает ли это в вас характера твердаго, и той удивительной энергии, которая требуется самой природой для приведения в исполнение смелых и многосложных предприятий? Вот вам окончательный результат моих наблюдений, Дженни: вы послушны, прилежны, безкорыстны, верны, постоянны, мужественны, великодушны, и, словом, владеете всеми совершенствами, необходимыми для истинной героини на поприще мира. Бросьте всякую недоверчивость к себе, и верьте безусловно моей опытности, которая есть плод глубокаго анализа человеческой души. Как надзирательница индийских школ и наставница индийских женщин, вы можете принести мне неизмеримую пользу.

Медленным и верным шагом убеждение прокрадывалось в мою грудь, и последния его слова уже начинали колебать мою решимость. В-самом-деле, почему не принять под свой надзор индийския школы? На это, по всей вероятности, достанет моих сил. Он ждал ответа. Мне надлежало подумать, сообразить подробности этого неожиданнаго предприятия, и я попросила отсрочки на четверть часа.

— Очень-охотно даю вам этот срок: я не буду вам мешать.

Сказав это, он удалился от меня на несколько шагов, и лег на траве.

— Нельзя не согласиться, думала я: — что он совершенно прав, когда считает меня способною к труду: я могу исполнить все эти обязанности, если только буду жива. Нет, однакожь, никакого сомнения в том, что существование мое не может долго продолжаться под влиянием жгучих лучей индийскаго солнца. Что ж за бъда? Сен-Джон не задумается над этим пунктом: как-скоро пробьет мои роковой час, он, с чистою и спокойною совестью, может предать земле мое тело, уверенный, что смерть моя нисколько не нарушает общаго закона природы. Обстоятельства мои теперь совершенно приведены в известность. Оставляя Англию, я должна буду разстаться с любимою, но вместе опустелою страной: мистера Рочестера нет здесь, да если бы и был — какая мне нужда? Тем необходимее может-быть бежать дальше и дальше от лица его. Нет ничего нелепее мысли и надежды — дожидаться в его обстоятельствах каких-нибудь случайных перемен, в-следствие которых было бы возможно мое соединение с ним. Сен-Джон, конечно, прав опять, когда говорит, что я должна искать других интересов жизни, способных заменить утраченныя надежды, и в-самом-деле, предлагаемое им занятие не представляет ли самаго высшаго интереса, вполне достойнаго великой души? Не способно ли оно наполнить эту пустоту, произведенную в моей жизни разрывом сердечных склонностей и уничтожением всех моих надежд? Да, я уверена, что в этом случае мне можно дать себе утвердительный ответ — и, однакожь, тем не менее трепет обнимает все мои члены. Что это значит? Увы! Отъезд в Индию неизбежно грозит мне преждевременною смертью — а я молода, здорова, и душная могила пугает меня. Да и чем для меня будет наполнен промежуток между Англией и Индией, между Индией и могилой?.. Как чем? я это знаю очень-хорошо. Я должна буду удовлетворять всем требованиям Сен-Джона до истощения последних сил, до последней капли крови в моих жилах. Если уже суждено мне принести себя в жертву — у жертва будет принесена: я брошу на алтарь сожжения свои нравственныя и физическия силы, свое сердце и ум. «Любить меня он не будет никогда — это ясно как день; но он будет меня одобрять, поощрять, и — увидит, что я превзошла даже самыя смелыя его ожидания: я обнаружу перед ним такую энергию, какой никогда он не видал, и такия силы, которых он неспособен подозревать во мне. Да, я могу трудиться так же как и он, и притом трудиться без малейшаго ропота и сожалений.

Выходит, следовательно, что мне можно согласиться на его просьбу — но не иначе как с одним, весьма-важным ограничением. Он хочет, чтобы я была его женою, хотя супружескаго сердца в нем не более, как в этом гигантском утесе, под которым весенний поток катит свои пенистыя волны. Он готов хвалить меня и гордиться мною, как солдат своим оружием, ни больше, ни меньше. Оставаясь девицей, я никогда бы не огорчилась этим; но должна ли я идти с ним под венец, единственно для-того, чтобы привести в исполнение его холодные разсчеты? Могу ли я принять от него супружеское кольцо, подчиниться всем формам любви (он будет исполнясь их аккуратно, в этом я уверена), и знать в то же время, что дух его нисколько не участвует в них? Могу ли я воображать и сознавать хладнокровно, что всякая ласка жене есть для него жертва, сделанная в пользу известнаго принципа? Нет, такое мученичество принимает чудовищные размеры, и безумно подчинять ему свою волю. Как сестра, я могу с ним ехать на тот край Света; но женой его мне нельзя быть. Надобно ему сказать это.

Мистер Сен-Джон, как опрокинутый столб, продолжал лежать на траве, с лицом, обращенным ко мне. Когда я взглянула на него, он встал и подошел ко мне.

— Я готова, ехать в Индию, если при мне останется моя свобода.

— Ответ ваш темен, сказал он: — объяснитесь.

— Мы были до-сих-пор моим братом, я и — вашею сестрой. Этих отношений изменять не должно ни в Индии, ни в Англии: я не могу быть вашей женой.,

Он наморщил лоб, и отрицательно кивнул головой.

— Такия отношения между нами существовать не могут, сказал он: — если бы вы были моей родною сестрой — я бы взял вас, и не искал для себя жены; но при настоящих обстоятельствах, соединение наше должно принять характер супружескаго союза, или оно не может состояться. Непреоборимыя препятствия возникают сами-собой, как-скоро дело идет о всяком другом плане. Не-уже-ли вы этого не видите, Дженни? Можете подумать еще несколько минут,

И он опять отошел в сторону, уверенный, без всякаго сомнения, что я переменю свои образ мыслей. Вдумываясь, однакожь, в эту трудную задачу, я видела только то, что мы не любим и не можем любить друг друга как муж и жена: следовательно, нечего нам думать о супружеской жизни.

— Сен-Джон, сказала я, когда он поворотился в мою сторону: — мы должны навсегда оставаться братом и сестрою: других отношений между нами быть не может.

— Заблуждение, предразсудок, вздор! отвечал он решительным и несколько-сердитым тоном. — Вы сказали, что готовы ехать со мною в Индию: — помните хорошенько, вы сказали это.

— Да, но с известным ограничением.

— Пусть так. Относительно главнейшаго к существеннаго пункта, то-есть, относительно отъезда из Англии, с целью содействовать моим трудам, вы не делаете никаких возражений. Уже рука ваша совсем готова ухватиться за плуг, и не в вашей натуре — отказаться от задуманнаго предприятия. Стало-быть вопрос идет теперь только о том, как искуснее взяться за дело, чтобы получить в нем вернейший успех. Упрощая свои многосложные интересы, мысли, чувства и желания, вы будете иметь перед собой только одну цель — выполнить, с достоинством и силою, то высокое призвание, которое вдруг открылось перед вашим умственным взором. Для всего этого нужен вам сотрудник, а не брат — связь этого рода слишкомеслаба — супруг вам нужен. Я, в свою-очередь, отнюдь не нуждаюсь в какой-нибудь сестре для успешнаго достижения своих целей: сестру могут взять от меня во всякое время. Жена мне нужна, и в ней только могу я найдти единственную сотрудницу, которую могу удержать в своей безграничной власти, пока смерть не разлучит нас.

Я задрожала при этих словах, и смертельный ужас переполнил мою душу.

— Ищите себе другую сотрудницу, Сен-Джон, вполне пригодную для ваших целей.

— Вполне пригодную для моих целей, то-есть, для моего высокаго призвания, хотите вы сказать. Я должен повторить вам еще, что слабая и ничтожная женщина, с обыкновенными наклонностями и страстями, не может быть сотрудницей миссионера.

— Я готова посвятить свои способности миссионеру — оне только и нужны для него; но для-чего стану я жертвовать ему собой? Это значило бы — прибавить только шелуху к ядру. в ней он не имеет нужды, и потому мне позволительно удержать ее за собою.

— Нет, непозволительно. Думаете ли вы, что Бог будет доволен половиной жертвы? Вы, кажется, забываете, под чьими знаменами я должен сражаться во благо и на пользу человечества. Нет, вы должны пожертвовать всею душою и всем своим сердцем!

— О, я охотно отдаю свое сердце Богу, но не вам, любезный мой кузен.

Не могу ручаться, точно ли не было признаков подавленнаго сарказма в моем голосе, с каким произнесла я эту сентенцию, и в чувстве, сопровождавшем ее. До-сих-пор я боялась Сен-Джона, потому-что не совсем понимала его, и благоговела перед ним, потому, может-быть, что не вполне постигала его планы. Но теперь его характер больше и больше начал выясняться в моих глазах. Я увидела его слабую сторону и могла разглядеть, под утонченной маской, истинныя черты его характера. Я понимала, что передо мной стоял человек прекрасный и умный, но способный заблуждаться так же как и я. Убедившись таким-образом в его несовершенствах, я сделалась смелее, и теперь уже мне не страшно было оспоривать его доказательства и мнения.

Между-тем он молчал после и оследней моей сентеиции, и я скоро отважилась бросить смелый взгляд на его лицо. Глаза его, обращенные на меня, выражали вместе суровое изумление и пытливость. Казалось, он спрашивал сам-себя: — Не-уже-ли, в-самом-деле, она смеется — надо мной смеется? Что бы это значило?»

— Не забывайте, сказал он: — что между нами идет речь о предмете священном, где нет и не может быть места человеческому легкомыслию. Охотно верю, что вы не шутите, Дженни, когда говорите, что готовы пожертвовать споим сердцем Богу: только это мне и нужно. Постоянное возвышение в силах души и постепенное приближение к духовному владычеству истины и блага на земле будет для вас неизреченным наслаждением и высокою наградой. И чем, в-самом-делеу не может человек пожертвовать для такой награды? Поразмыслив основательнее, вы неизбежно должны будете увидеть, какой полет будет придан общим нашим силам посредством физическаго и умственнаго нашего соединения в супружеской жизни: одна только эта связь может придать характер постояннаго стремления — общим нашим предприятиям. Если вы постараетесь одержать верх над пошлыми затруднениями со стороны чувства и своими личными наклонностями, я не сомневаюсь, вы немедленно и без всяких отговорок приступите к предлагаемому союзу.

— Не-ужь-то!

И проговорив этот лаконический ответ, я еще раз взглянула на его черты, прекрасныя в их гармонической совокупности, но дико-страшныя в их суровом и невозмутимом покое; взглянула на его чело, повелительное, но не открытое; на его глаза, светлые, проницательные, глубокомысленные, но лишенные в то же время всякаго нежнаго чувства. Не-ужь-то быть мне его женой? О, нет, никогда, никогда! Как помощница его, товарищ и сотрудница, я готова лететь с ним за моря, работать с ним до истощения сил под жгучим влиянием восточнаго солнца и диких пустынь Азии; готова удивляться ему, соревновать его трудам, самоотвержению, переносить спокойно его самовластие и капризы, улыбаться над его безмерным честолюбием и прощать ему все слабости. Нет сомнения, трудно мне будет сносить это иго; но, по-крайней-мере, я буду знать, что душа и сердце все-еще неотъемлемо принадлежат мне одной. В часы уединения и скорби я буду иметь право обращаться, повременам, к себе-самой, и вести беседу с собственными чувствами. В душе моей еще останется убежище, недоступное для него; останутся свежия чувства, которых не изсушит его непреклонная суровость. Но быть его женой, всегда с ним и подле него, отказаться от своей личности и потерять всякое право на самостоятельный образ мыслей, сгарать внутренним огнем тайных стремлений я желаний, и при всем том, не сметь жаловаться на свое мученичество — нет, нет, это нестерпимо!

— Сен-Джон! воскликнула я, когда все эти мысли перекипели в моей голове.

— Что скажете? отвечал он с ледяного холодностью.

— Мне надобно повторить сделанное предложение: я охотно соглашаюсь ехать с вами в качестве помощницы, но не жены миссионера? я не могу за вас выйдти.

— Вы должны сделаться неотъемлемою частью моей собственной природы, отвечал он, или — наш договор прекращается. Могу ли я, мужчина, которому еще нет тридцати лет, взять с собою в Индию девушку девятнадцати лет, не имея намерения вступить с нею в законное супружество? Каким образом, не обвенчанные, не соединенные неразрывными узами, мы будем бродить по пустыням, или жить вместе между дикими племенами?

— Очень-просто: вы будете моим братом, я — вашей сестрой, точь-в-точь как теперь. Или, пожалуй, можете себе вообразить, что я мужчина, и притом, такой же пастор как вы.

— Но всем известно, что вы не сестра мне, и я не могу рекомендовать вас как девицу: Это значило бы навлекать обидныя подозрения на себя и на вас. К-тому же, несмотря на энергию мужчины, в груди вашей бьется женское сердце и… вы понимаете, что нельзя вам быть всегда с молодым мужчиной.

— О, это вздор, можете быть в этом совершенно уверены! воскликнула я с презрительным негодованием. — Мое женское сердце бьется не для вас, и ваше присутствие не волнует моей крови. Я могу быть с вами откровенна как солдат, верна и постоянна как добрый товарищ, почтительна и покорна как подчиненный своему начальнику; но — ничего больше. Не бойтесь!

— Вот что мне нужно, и чего я добиваюсь, проговорил он, как-будто обращаясь к самому-себе: — и, однакожь, есть препятствия на этом пути: надобно покончить с ними, во что бы ни стало. Дженни, вы не будете раскаяваться, как-скоро сделаетесь моей женою: за это могу я поручиться. Вы непременно должны выйдти за меня: других средств нет и быть не может для общей нашей цели. Любовь, которая последует за этим браком, будет весьма-скромна и удовлетворительна даже с вашей точки зрения.

— Я презираю ваши понятия о любви, милостивый государь! воскликнула я с величайшим негодованием, быстро вскочив с своего места, и выпрямившись перед ним, во весь рост. — Я презираю фальшивое, низкое чувство, которое вы предлагаете: да, Сен-Джон, я презираю и вас-самих в эту минуту.

Он бросил на меня пристальный взгляд, и закусал нижнюю губу. Был ли он разсержен, изумлен, взбешон, угадать я не могла: его физиономия ничего не выражала.

— Этого я никак не ожидал услышать от вас, сказал он наконец: — чем я мог заслужить ваше презрение, Дженни?

Его ласковый тон и невозмутимое спокойствие обезоружили меня. Я раскаялась.

— Простите меня, Сен-Джон: вы-сами отчасти виноваты в моей безразсудной вспышке. Нам никак не следует разсуждать с вами о предмете, где мнения наши всегда будут противоречить одно другому. Пусть это обстоятельство образумит вас, Сен-Джон. Видите ли: если ужь самое имя любви служит между нами яблоком раздора — что станем мы делать, если измененныя отношения потребуют от нас применения к делу наших понятий? Какими глазами станем мы смотреть друг на друга? Полноте, любезный братец: оставьте и забудьте свой супружеский план.

— Не оставлю и не забуду: это план, давно взлелеянный в моей душе, и только он один может безопасно привести меня к высокой цели; но теперь я действительно не намерен больше разсуждать с вами об этом предмете. Завтра поутру я еду в Кембридж, проститься с своими университетскими товарищами и друзьями. Мое отсутствие будет продолжаться около двух недель: воспользуйтесь этим временем, обдумайде мое предложение, и не забывайте при этом случае, что, сопротивляясь мне, вы противитесь самому Богу. Перед вашими глазами открывается высокая, благородная карьера: вы можете на нее вступить не иначе как моей женою. Отказавшись от моего предложения, вы должны будете обречь себя на пустую, пошлую и безцветную жизнь. Берегитесь, чтоб современем не включили вас в число неверующих, и признанных недостойными стоять одесную праведнаго Судии!

Этим кончилась грозная речь миссионера. Отворотившись от меня, он еще раз взглянул на водопад и на высокий холм; но теперь все чувства замкнулись в его груди, и он уже не хотел сообщать их своей недостойной слушательнице. При возвращении домой, он молчал во него дорогу, но я легко могла читать его тайныя мысли. Нет сомнения, он был огорчен и раздосадован неожиданным сопротивлением, и холодный ум его уже произнес надо мной свой неумолимый приговор. Давая мне время для размышления и раскаяния, он поступал уже не как сострадательный человек, но как пастор, обязанный своим званием употреблять все возможныя меры для спасения своих заблуждших чад.

Прощаясь: в эту ночь с своими сестрами, он счел за нужное не обратить на меня никакого внимания. Мери и Диана, как всегда, удостоились получить от него братский поцалуй; но мне теперь он даже не протянул своей руки. Эта убийственная холодность поразила меня до-того, что из глаз моих невольно выступили слезы: все же был он брат мой, и я любила его как сестра!

— Я вижу, вы поссорились с Сен-Джоном в-продолжение нынешней прогулки, сказала Диана: — ступай к нему, Дженни: он стоит в сенях и, вероятно, ждет тебя.

Оставляя в-сторону всякую гордость, я побежала за ним, и действительно нашла его в сенях на лестничной ступени.

— Спокойной ночи вам, Сен-Джон! сказала я.

— Спокойной ночи! повторил он холодным тоном.

— Прощайте, Сен-Джон!

— Прощайте!

— Что жь вы не даете мне вашей руки? прибавила я.

Нехотя протянул он свою руку, и слегка притронулся до моих пальцев. Ясно, что он глубоко огорчился событием нынешняго дня: ни ласковая предупредительность, ни слезы не могли иметь успокоительнаго влияния на его сердце. О счастливом примирении нечего было и думать: ни улыбки на устах, ни великодушнаго слова! Но как практический философ, был он снисходителен и терпелив: отвечая на мою просьбу о прощении, он сказал, что не имеет обыкновения таить и лелеять обиды в своем сердце, и что он обязан прощать даже своих врагов.

С этим ответом Сен-Джон оставил меня. Ужь было бы гораздо лучше и сноснее, еслиб он просто оттолкнул меня.