Часть I

Глава 1 Эдди

В самом начале, равно как и в самом конце, все сводится к деньгам.

Нью-Йорк приводится ими в действие, как никакое другое место на земле. Все разговоры и мысли здесь – только о «зелени». Сколько и на чем можно срубить. Кто тебя может материально отблагодарить – проще говоря, предложить откат. И чтобы ничего тебе за это не было. Не подмажешь – не поедешь.

И так везде и повсюду.

Прежде чем стать адвокатом, я был профессиональным мошенником. И когда работал в барах, отелях и всяческих коммерческих структурах, выискивая цели для всяких афер, всегда искал людей, которые хотели по-быстрому наварить бабла и не заботились о том, кому они могут понаделать гадостей в процессе. Я преследовал тех, кто в своей жизни как-то раз свернул не туда и никогда не оглядывался назад.

Как адвокат, я подстерегал точно таких же людей.

Как только осознаешь, что в этом городе безраздельно царит бабло, все становится неизмеримо проще и понятней.

На дело, которым я сейчас занимался, требовалось смотреть как раз сквозь подобную призму, характерную для этого города. Как-то поздно вечером мой клиент Джейден Картер и его кореш с погонялом Дымогар ехали по Бронксу на новехоньком «Лексусе» Джейдена. И, что совершенно неудивительно, не успели они отъехать особо далеко, как засекли позади себя полыхание синих и красных мигалок полицейской машины. Джейдену хватило одного-единственного коротенького взвизгивания сирены, чтобы остановиться. Копы объявили, что задняя часть его «Лексуса» грязная, из-за чего номерной знак не читается – вполне себе уважительная причина для остановки. Хотя прямо с утра Джейден заезжал на автомойку. По его мнению, это была полная чушь.

Патрульные Бен Грей и Линтон Коффи, уже обозленные тем фактом, что в райотделе им досталась собачья ночная смена, обыскали автомобиль и обнаружили в нем незарегистрированную единицу огнестрельного оружия. Джейдена задержали, предъявили обвинение, и после того, как он оказался настолько глуп, чтобы таскать с собой «левый» ствол, пусть даже и просто для самозащиты, все-таки принял совершенно верное решение. То бишь позвонил мне.

Это было шесть недель назад.

Теперь Джейден сидел рядом со мной за столом защиты в новеньком темно-синем костюме, белой рубашке и темно-синем галстуке. Двадцать шесть лет, холост. Владелец собственного бизнеса – мебельного магазина в Ист-Тремонте. Дымогар, друг детства Джейдена, расположился на одном из мест для публики рядом с моей ассистенткой и секретаршей Дениз. На нем был его лучший «канадский смокинг», как таковой ансамбль принято именовать в определенных кругах[4]: мешковатая джинсовая куртка и безразмерные голубые джинсы, а под ними белая футболка. На самом деле звали его Филип Мартин, но он предпочитал именоваться Дымогаром, будучи восходящей звездой хип-хопа. И Джейден, и Дымогар окончили колледж, ребятами были умными и начитанными. И после остановки полицией поступили совершенно правильно – беспрекословно выполняли требования патрульных, предоставив все остальные разборки своему адвокату.

Дениз была в черном брючном костюме и белой блузке. Она вообще всегда была одета с иголочки, когда мне требовалась ее помощь в суде, – истинная профи, посообразительней в области юриспруденции и меня, и большинства юристов.

– Мистер Флинн, у вас имеются какие-либо ходатайства к суду? – поинтересовался судья.

Его честь судья Леонард Хайтауэр был одним из лучших судей в городе. Хоть и не был гением. И даже не отличался особо блестящим умом. Уважение, которым он пользовался среди нью-йоркских адвокатов и вообще в юридической среде, объяснялось двумя факторами.

Во-первых, всегда точным следованием букве закона.

А во-вторых, отсутствием какой-либо предвзятости в пользу прокуратуры.

Вообще-то чего-то большего от судьи и не требуется. Но тот факт, что он педантично следовал этим основополагающим требованиям, ставил судью Хайтауэра на первое место в судебной системе Нью-Йорка.

– Да, есть одно ходатайство, ваша честь, – отозвался я, поднимаясь на ноги.

В этот момент помощник окружного прокурора Томас Бейкер выбрался из-за стола обвинения и подошел ко мне.

– Пожалуйста, ваша честь, уделите нам всего одну минутку, – попросил он.

Бейкер был молодым энергичным парнем с тремя годами работы в прокуратуре и множеством осуждений за плечами. Его свежее лицо и дерзкие голубые глаза говорили о явной нацеленности на какую-нибудь руководящую должность.

Он не хотел браться за это дело. Не хотел, чтобы я подавал это ходатайство. Бейкер хотел уладить дело досудебной сделкой.

– Последний раз предлагаю, Флинн, – прошептал он. – Двести долларов штрафа и два года условно, без реального срока.

Незаконное владение огнестрельным оружием является в Нью-Йорке уголовным преступлением. В случае осуждения Джейдена ему предстояла отсидка. Так что сделка была выгодная. Последним предложением, которое я получил от Бейкера, были штраф в пятьсот долларов, девяносто дней лишения свободы и два года под надзором полиции, хотя и это была лучшая сделка, которую мне когда-либо предлагал кто-либо из обвинителей.

Смехотворный штраф… Ни дня за решеткой… Два года условно.

Это, конечно, не полное оправдание, после которого ты свободен, как птица, но почти что. У Бейкера было двое патрульных, которые ждали на низком старте, чтобы засвидетельствовать, что номерной знак был заляпан грязью, из-за чего часть букв и цифр якобы не читалась. Если они сумеют доказать, что остановили эту машину в рамках закона, Джейден отправится в тюрьму.

Запросто. Два ветерана полиции. Их слово против слов Джейдена и Дымогара, которые утверждают, что номер был чистым. Не требовалось быть таким уж экспертом в юриспруденции, чтобы понять, чем все это закончится.

Единственной проблемой было это предложение. Бейкер не просто хотел урегулировать это дело досудебной сделкой. Он очень хотел его урегулировать и поскорее закрыть с концами.

Вот это-то и заставило меня сразу же насторожиться. Мои подозрения подтвердились, как только я получил от Джейдена все документы – протокол его задержания с изъятием незаконного ствола и все прочие бумаги, которые к нему прилагались, в том числе квитанцию на эвакуацию автомобиля на штрафстоянку.

Это было все, что мне требовалось.

– Слышь, а предложение-то вроде неплохое, – шепнул мне Джейден. – Без отсидки, говоришь?

– Тебе решать, – отозвался я, после чего посмотрел на Бейкера. Тот вполголоса разговаривал со своим первым свидетелем. Офицером[5] Беном Греем. Только тот больше не был простым патрульным. Три синие полоски на рукаве его униформы означали, что после того случая он пошел в гору.

Это все и решило.

– Если хочешь моего совета, то мы будем бороться. Да, отсиживать по этой сделке тебе не придется, но судимость никуда не денется. А это целая куча дерьма, которую тебе придется таскать на себе. Ты никогда не сможешь легально владеть огнестрельным оружием, не получишь ссуду или кредитную карту, не сможешь оформить ипотеку, лишишься своих водительских прав – и это еще только начало.

Он кивнул, сказал:

– Понимаю тебя, братан, но этот белый судья в жизни не поверит, что номерной знак был чистым. Только не тогда, когда два белых копа заявляют, что тот был весь в грязи.

– Согласен, – сказал я.

– Ты… Что?!

– Ты прав. Из-за этих двух белых копов он в жизни тебе не поверит.

– Тогда какой же смысл бороться и что-то доказывать?

– А такой, что я не собираюсь вызывать тебя в качестве свидетеля, чтобы ты заявил, что номерной знак на твоей тачке был чистым. Мы аккуратненько вынудим одного из этих копов сделать это за нас.

Джейден посмотрел на меня так, словно я только что сказал ему, будто купил Бруклинский мост всего за пять центов.

Я попросил его просто довериться мне. Он кивнул.

– Мистер Бейкер, мистер Флинн, – окликнул нас судья. – Вы готовы продолжить?

– Лично я да, ваша честь. Мистер Бейкер согласился вызвать офицера Бена Грея, чтобы осветить единственный спорный момент по данному делу. После этого у меня будут вопросы к свидетелю.

– Тогда приступайте, – распорядился судья Хайтауэр.

Высокий коп с новехонькими сержантскими нашивками вышел вперед, оттарабанил слова присяги, сел и быстро и четко ответил на все вопросы Бейкера. Работая в ночную смену, Грей и его напарник заметили проехавший мимо «Лексус», номерной знак которого был настолько заляпан грязью, что стал частично нечитаем. Они остановили эту машину, сообщили водителю, по какой причине его остановили. Забрали у него права и техпаспорт и провели проверку по базе обоих документов.

– Сержант Грей, в ходе этой проверки не обнаружилось ли еще чего-нибудь подозрительного касательно мистера Картера или его автомобиля? – спросил Бейкер.

– Да, я почувствовал запах марихуаны. Из машины доносился характерный душок. Хотя закон разрешает иметь при себе каннабис для личного пользования, я заподозрил, учитывая интенсивность данного запаха, что в данном транспортном средстве может находиться значительное количество марихуаны – достаточное для применения статьи о незаконном распространении наркотиков.

После легализации марихуаны копы, ищущие предлог для обыска автомобиля, обычно утверждают, что либо им показалось, будто они увидели ствол на заднем сиденье, либо что почувствовали очень сильный запах «дури» из машины. Излишне говорить, что в машине Джейдена не было никаких наркотиков. И неважно, что копы таковых не нашли, – они все-таки нашли ствол.

– Понятно, и поскольку у вас возникли обоснованные подозрения, вы обыскали машину?

– Да, мы вдвоем. И в бардачке я нашел пистолет. У мистера Картера не имелось лицензии на ношение данного оружия, так что мы зачитали ему его права, после чего он был официально задержан. Я сообщил об этом задержании в отдел и организовал эвакуатор, чтобы отбуксировать транспортное средство обвиняемого на штрафстоянку.

– Спасибо, сержант Грей. У мистера Флинна будут к вам кое-какие вопросы.

В данный момент у меня уже могла иметься целая дюжина вопросов. По правде говоря, я уже точно знал, что там произошло.

Действия Грея и Коффи были исключительно расово мотивированы. Вот и всё. Когда они остановили эту машину, никакой грязи на номерном знаке и в помине не было, но я мог предположить, что пока Грей общался с Джейденом, его напарник мог размазать по номерному знаку столько грязи, сколько только душа пожелает. Наркотиками там и не пахло. Они искали причину для задержания Джейдена. И если б не нашли пистолет, то, как я подозревал, оба копа вполне могли перейти к рукоприкладству, а после утверждать, что Джейден начал отбиваться, отчего его пришлось задержать за сопротивление сотрудникам полиции.

Жизнь и смерть уличного копа зиждется на количестве проведенных им задержаний. И этот показатель приходится держать высоким. Короче говоря, то, что начиналось как попытка докопаться до первых встречных на чисто расовой почве, быстро превратилось в возможность срубить малую толику бабла. Есть пять эвакуаторных компаний, у которых имеется официальный контракт с городом. Когда копы кого-то прихватывают за рулем, машину задержанного нельзя попросту бросить на улице – ее нужно отбуксировать на штрафстоянку. В компьютере патрульной машины имеется рандомизатор, так что как только в него вводят необходимость в эвакуаторе, программа случайным образом выбирает одну из этих пяти компаний. И вот к ней-то они и должны обратиться по поводу буксировки[6]. Только вот некоторые копы забывают нажать на нужную кнопку или игнорируют результат. Звонят своему человечку из эвакуаторщиков, который потом откатит копу пятьдесят баксов за вызов – обычно из той компании, у которой есть штрафстоянки где-нибудь на Лонг-Айленде, в Джамейке или Бед-Стай[7], – за счет чего они могут накрутить денег за дополнительный пробег при буксировке и, скорее всего, подольше подержать машину у себя, поскольку владельцу трудней добраться туда из Манхэттена даже на такси.

Не подмажешь – не поедешь.

Даже эти сержантские нашивки – и те своего рода откат.

Сотрудники полиции, на которых заведены материалы внутреннего расследования или на которых поступает большое число жалоб от граждан, обычно получают повышение по службе, а не пинка под зад, как можно было бы подумать. Полицейский трибунал и профсоюз не хотят, чтобы копов привлекали к судебной ответственности или чтобы жалобы общественности были успешными, потому что они терпеть не могут увольнений в коповской среде. Из-за этого о парнях в синем идет дурная слава. Вместо этого проблемных патрульных проще убрать с улиц, усадив их за стойку в дежурке уже с сержантскими нашивками. Прогнивший насквозь нью-йоркский коп с гораздо большей вероятностью получит повышение по службе, а также сопутствующие ему прибавку к зарплате и пенсионные льготы, чем будет отправлен в отставку.

Я не собирался спрашивать сержанта Грея ни о чем из этого. Ни о жалобах на него, ни о повышении. Я собирался сосредоточиться на незаконной остановке и буксировке.

У меня не имелось никаких доказательств какой-либо преступной деятельности Грея, кроме его продвижения по службе и того факта, что дело для прокурора на первый взгляд было вроде верное, однако Бейкер не желал доводить его до суда. Он был готов снять с себя последнюю рубашку, лишь бы уладить это дело миром.

Думаю, он уже заподозрил: я знаю, что произошло на самом деле.

И они знали, что у меня должна была иметься веская причина отказаться от предложенной досудебной сделки. Бейкер подозревал, что имеющихся у меня доказательств вполне хватит, чтобы и камня на камне от них не оставить.

Я встал, подобрал со стола папку и вытащил из нее толстую пачку документов. Около сотни страниц, скрепленных вместе. Я пролистал их, водя глазами по строчкам, а когда нашел, что искал, ткнул туда пальцем и широко улыбнулся сержанту Грею.

– Сержант, когда вы производите задержание водителя остановленной на улице машины, которую требуется отбуксировать на штрафстоянку, – каков при этом стандартный порядок действий, предусмотренный регламентом полиции Нью-Йорка?

– Убедившись в том, что остановленное транспортное средство не создает помех прочим участникам дорожного движения, вы нажимаете кнопку рандомизатора на панели патрульной машины и звоните в эвакуаторную компанию, название и номер которой появляются на экране. А потом вам следует проследить за тем, чтобы транспортное средство было благополучно доставлено на их штрафстоянку.

Я повернулся, кивнул Дениз. Она встала и вышла из зала. Я мог бы сделать это и раньше, но хотел убедиться в том, что сержант Грей видел, как я сигналю Дениз. А также как она выходит за двери.

– Значит, эвакуатор, который приезжает за задержанным транспортным средством, всегда выбирается компьютером случайным образом?

– Не обязательно. Наша первоочередная задача – как можно скорее доставить подозреваемого в изолятор временного содержания. И если мы вдруг видим проезжающий мимо пустой эвакуатор, то останавливаем его.

– И часто такое случается?

– Иногда.

Двери зала суда открылись, и Дениз провела через них каких-то четверых мужиков. Двое из них были в серых комбинезонах, заляпанных грязью и смазкой, двое других – в синих, примерно в таком же состоянии. Все четверо были в грубых рабочих ботинках, с темнеющими на руках разводами машинного масла, всем от сорока до пятидесяти лет. Эта компашка вполне могла бы составлять какую-нибудь индастриал-рок-группу, только вот логотипы на металлических бляхах у них на груди были разными – четырех других одобренных городскими властями компаний, занимающихся эвакуацией автомобилей.

– Имеется ли какого-то рода протокол результатов, выданных рандомизатором?

– Мистер Флинн, это вообще имеет отношение к делу вашего клиента? – вмешался судья. Хайтауэр внимательно слушал, но ему нравилось, чтобы в суде все происходило быстро.

– Если вы позволите мне задать еще несколько вопросов, то я полагаю, это будет иметь решающее значение.

– Продолжайте, но только давайте побыстрей, – поторопил меня судья.

– Сержант Грей, так имеется ли протокол, либо какая-то иная запись результатов включений рандомизатора?

Грей, плотно сжав губы, улыбнулся и сцепил пальцы, прежде чем сказать:

– Такового протокола не имеется.

– Зато у нас имеются протоколы проведенных вами задержаний, – объявил я, воздев вверх увесистую пачку документов, которую держал в правой руке. Левой подхватил со стола еще одну стопку листов, тоже поднял их и добавил: – А еще у нас имеются протоколы буксировок, осуществленных четырьмя другими эвакуаторными компаниями, одобренными городом. Что произойдет, если мы сравним эти отчеты, сержант Грей?

Я не удержался и оглянулся на места для публики. Один из мужиков в комбинезонах улыбался и кивал. Все четверо пристально смотрели на Грея, словно он был сочным свежеподжаренным свиным ребрышком и они собирались сожрать его.

– Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, – проговорил Грей, украдкой переводя взгляд с пачки бумаг у меня в руках на четверых эвакуаторщиков в зале рядом с Дениз. Он выпрямился в кресле, и глаза у него расширились, когда я позволил воцарившейся тишине и его тревоге окончательно завладеть им.

– Я хочу сказать, какова вероятность того, что рандомизатор выдаст вам название одной и той же эвакуаторной компании при каждом из ваших задержаний?

Сержант Грей сильно побледнел. Затем цвет его кожи опять изменился. На сей раз он выглядел почти зеленым, как будто его вот-вот вырвет.

– Прежде чем мы перейдем к подробному изучению данных протоколов, сержант Грей, я хочу спросить у вас еще раз – и в последний раз: возможно ли, что номерной знак машины моего клиента был всего лишь совсем немного запачкан, оставаясь полностью читаемым?

Я услышал, как скрипнула сосновая скамья, когда все четверо мужчин в комбинезонах подались вперед. Их взгляды остановились на Грее.

На лбу у него выступил пот. Он начал покусывать губу, затем сглотнул, приник к стакану с водой. Я предлагал ему выход из положения. Путь, который сразу же поставил бы его в довольно неловкое положение, но это всяко было лучше, чем очередное внутреннее расследование.

– Теперь, стоило мне об этом подумать… – начал сержант, после чего кашлянул и выпрямился в кресле. – Теперь, когда у меня было время хорошенько все обдумать, то, пожалуй, мои воспоминания касательно этого номерного знака были не стопроцентно точными.

– Что-что? – переспросил судья Хайтауэр. – Выражайтесь внятно, сержант! Так был номерной знак ответчика заляпан грязью или нет?

– Я больше не могу быть в этом уверен, – признался Грей, помотав головой.

Судья Хайтауэр откинулся на спинку кресла и пристально посмотрел на меня.

– Мистер Флинн, я понятия не имею, что произошло в данный момент, но этот сотрудник полиции только что подтвердил, что вашего клиента остановили незаконно. А значит, обыск автомобиля вашего клиента тоже был незаконным, а все предметы, обнаруженные при данном обыске, были получены незаконным путем. Обвинение снимается! – объявил судья Хайтауэр, после чего встал и покинул зал суда.

К тому времени, как сержант Грей поднялся на ноги, обвинитель уже сердито запихал свои бумаги в портфель из искусственной кожи и тоже вымелся из зала. Грей вроде как не совсем твердо держался на ногах. Он присоединился к своему напарнику, они о чем-то пошептались, а затем последовали за прокурором к дверям.

Я ощутил у себя на плечах руки Джейдена. Они заметно дрожали.

– Считай, что повезло, – сказал я. – Я знаю, что ты разжился этим стволом для самозащиты, но теперь его нет. Поверь мне: без него тебе будет намного спокойней.

– Я знаю. Прости, Эдди. Спасибо тебе за все.

Мы еще раз обнялись, после чего Джейден с Дымогаром тут же метнулись к выходу из зала.

Дениз и четверых наших эвакуаторщиков я встретил в вестибюле.

– Отлично проделано, – сказал я, вручая каждому по сотне баксов.

– А эти спецовки нам можно оставить себе? – спросил Жучара.

Он был одет в один из серых форменных комбинезонов. Дениз предупредила, что навыки кройки и шитья у нее уже не те, что прежде, – бляха с эмблемой фирмы на нем была пришита кривовато, и с нее свисали черные нитки.

– Конечно. Комбезы и ботинки оставьте себе. Только не изображайте из себя эвакуаторщиков. И снимите эмблемы.

Жучара, Карл, Джонни и Малютка Сакс быстро сорвали бляхи с комбинезонов, которые я купил на «Ибэе» неделю назад. Несколько лет назад я представлял интересы Жучары в деле о попытке кражи со взломом. «Оступился», по его собственным словам, он тогда далеко не первый раз. Хотя пообещал, что если у него будет еще один шанс, то он исправится. Я вызволил его, не взяв с него ни цента, и мы подружились. Я помогал Жучаре и его дружкам, когда только мог. Обычно они тусовались в миссии Бауэри в Трайбеке – приюте для бездомных, который быстро стал для них настоящим домом.

– Если захотите пообедать, ты знаешь, что в «Лексис Дели» на Десятой улице мой счет всегда для тебя открыт.

– Пожалуй, сегодня мы могли бы шикануть и вдарить по жареному сыру – ты не против, Эдди?

– Ни в чем себе не отказывайте, ребятки.

Быть бездомным тяжко в любом городе. В Нью-Йорке это натуральный ад. Но Жучара был человеком гордым. Хоть я и сказал ему, что он и его приятели могут хоть каждый день питаться в этой закусочной за мой счет, заглядывали они туда лишь изредка. Не хотели жить за счет чужих щедрот – и неважно, насколько незначительных.

– Спасибо, ребята. Мы без вас не справились бы, – сказала Дениз.

Мы проследили, как Жучара и его кореша, попрятав по карманам наличные, выходят из здания суда, явно пободрей переставляя ноги.

– Швея из тебя никудышная, – заметил я.

– Тебе стоит попробовать мою стряпню, – парировала Дениз.

– Нет уж, спасибо. В прошлом месяце ты принесла мне остатки мясного рулета. Помнишь?

– Это не мое коронное блюдо.

– Я не согласен. Он просто супер. Кастрюля из-под него до сих пор подпирает тяжеленную дверь офисной кладовки, чтоб не закрывалась.

Дениз рассмеялась и хлопнула меня по руке. Вслед за Жучарой мы двинулись к выходу.

– Я хотела спросить: откуда у тебя протоколы задержаний сержанта Грея и сведения о буксировке? – спросила она.

Открыв свою кожаную сумку, я достал из нее два толстых скоросшивателя. Воздел оба над головой, а затем вывалил их содержимое в корзину для мусора, когда мы проходили мимо, – две ксерокопии «Телегида» за прошлый декабрь.

В этот момент Дениз остановилась и полезла в карман куртки. Звонил ее телефон. Мой все еще был выключен.

Ответив на звонок, она немного послушала, потом отключилась и сказала:

– Кейт нужно, чтобы ты срочно вернулся в офис. Она зацепила кита.

Кит, с адвокатской точки зрения, – это клиент с поистине бездонными карманами.

– И на предмет чего зацепила? Развод?

Дениз покачала головой.

– Убийство.

Глава 2 Эдди

Китов среди наших клиентов не так чтобы и много.

Адвокатское бюро «Флинн и Брукс» не располагает того рода офисом, который обычно привлекает состоятельную клиентуру. Базируемся мы не на Уолл-стрит. У нас нет стеклянных перегородок и пятисотдолларовых кресел. У нас нет фирменных жестяных коробочек с мятными леденцами на ресепшене, стойки с зонтиками с нашим собственным логотипом в вестибюле и даже веб-сайта.

Наша юридическая контора находится в Трайбеке, неподалеку от приюта для бездомных. Мы занимаем весь верхний этаж здания. Прямо под нами расположен тату-салон под названием «Прикольные наколки». Джоко, который рулит этим заведением, забирает нашу почту, когда нас нет в офисе. Очень даже неплохое соседство. Единственный его недостаток начинаешь ощущать, когда проводишь совещание с клиентом, а Джоко набивает наколку у кого-нибудь на заднице. Каким бы крутым ты ни был, обязательно хотя бы разок взвизгнешь как резаный, пока с тобой это проделывают, а здание у нас старое, шумоизоляция тут никакая.

Забросив сумку в свой кабинет, я позволил себе минутку полюбоваться обстановкой нашего нового конференц-зала, с длинным столом по центру и тремя стульями с каждой из сторон. Перед Кейт Брукс лежал ее большой блокнот с желтыми линованными листами, без которого трудно представить себе любого юриста; в нем она что-то быстро записывала своей любимой гелевой ручкой «Мудзи» – прямо наискосок страницы. На ней был строгий черный деловой костюм, волосы забраны на макушке, а в узел воткнута еще одна ручка. Гарри Форд, бывший старший судья Манхэттенского окружного суда, а ныне консультант нашей фирмы, сидел рядом с ней. На нем был темно-серый твидовый пиджак поверх красного шерстяного кардигана и синей рубашки. Стильным кожаным заплаткам на локтях этим утром приходилось работать по своему прямому назначению. Когда Гарри задумывался, его пальцы обычно начинали двигаться. Даже когда он крепко переплетал их на животе, его большие пальцы продолжали безостановочно крутиться, словно лотерейные барабаны. Теперь его локти были крепко уперты в стол, а руки сложены домиком, прижатые друг к другу пальцы слегка постукивали друг о друга. Он был моим наставником и лучшим другом. Седина теперь окончательно поглотила его волосы, и он все чаще полагался на помощь очков. Сейчас на груди у него на тонких золотых цепочках висели сразу две пары: одна для чтения, другая для вождения.

От двери мне не было видно ни лица клиента, ни лица мужчины, сидящего рядом с ним. Были видны только их затылки. Оба были в темных костюмах. Темноволосые.

Я толкнул дверь, заходя внутрь.

Кларенс, пес Гарри, сидел у его ног, как и всегда. Он встал с пола, когда я вошел, и потерся носом о мои ноги. Я наклонился, чтобы погладить его.

– Эдди, очень хорошо, что ты подошел, – сказала Кейт. – Это Джон Джексон и его адвокат, Эл Пэриш.

Про Эла Пэриша я не раз слышал, хотя никогда с ним не встречался. На лице у него тут и там проглядывали морщины, хотя характерная припухлость явственно намекала на инъекции ботокса вокруг щек и в нижней части лба. За цвет волос явно отвечала краска. На нем был темно-синий костюм с плотным шелковым галстуком, который наверняка стоил дороже, чем переоборудование этой комнаты под конференц-зал. Стареющие старшие партнеры в старых фирмах с Уолл-стрит все выглядят одинаково. Слишком много часов на поле для гольфа… Слишком много пластических операций… Слишком много денег и отсутствие желания что-либо делать, кроме как загрести еще больше. Даже трем бывшим женам не удалось пробить ощутимую брешь в его состоянии.

– Эдди… – поприветствовал меня Пэриш, протягивая загорелую руку со стодолларовым маникюром.

– Рад познакомиться, – отозвался я. Он изо всех сил стиснул мою руку, как это обычно делают люди, неспособные похвалиться внушительными габаритами.

– А это мой клиент, Джон Джексон, – добавил Эл.

Мужчина, сидящий рядом с ним, обладал теми же атрибутами богатства, что так явно и напоказ демонстрировал его адвокат. Костюм… Рубашка… Стрижка… И все же ничто из этого вроде не имело для него никакого значения. Свою роскошную одежду он носил столь же легко и непринужденно, с какой другие носят футболку с шортами. Я дал бы ему в районе тридцати пяти. Стройный, подтянутый. Пахнущий чистотой, с легким намеком на некий едва уловимый больничный запах – медицинского спирта или чего-то в этом роде. Рука у него была мягкой, но пожатие крепким. В отличие от Пэриша, он не прилагал к рукопожатию особых усилий – у него были просто сильные руки. Не припомню, чтобы встречал кого-нибудь, кому приходилось работать руками, не заработав ни единой мозоли.

Затравленное выражение у него на лице было мне хорошо знакомо – выражение лица обвиняемого. Это трудно описать. Это не ужас. И даже не обычный страх – хотя этого его еще ждало в избытке. Гарри как-то сказал, что быть обвиненным в преступлении – это все равно что иметь дело с призраком, который таскается за тобой по пятам. Ты его не видишь. Каким-то образом он постоянно оказывается у тебя за спиной или просто за пределами твоего периферийного зрения, но ты знаешь, что он там. И он всегда настигает тебя.

– Кейт и Гарри очень хорошо нас приняли, – сообщил мне Пэриш.

– Ну, это у них получается куда лучше, чем у меня, – ответил я, усаживаясь во главе стола – Гарри и Кейт справа от меня, Пэриш и Джексон слева.

– Мистеру Джексону предъявлено обвинение в умышленном убийстве, – начала Кейт. – Полиция Нью-Йорка прихватила его два дня назад. Мистер Пэриш…

– Прошу вас – просто Эл, – поправил ее Пэриш, широко улыбнувшись и продемонстрировав настолько отбеленные зубы, что они должны были светиться в темноте.

– Эл присутствовал при допросе в полиции и добился освобождения мистера Джексона под залог, – сказала Кейт.

– Выторговать залог при умышленном убийстве – задача не из простых, – заметил я.

– Все гораздо проще, когда можешь внести залог в два миллиона долларов, – ответил Эл, стрельнув в Джексона откровенно восхищенным взглядом.

Кейт продолжила вводить меня в курс дела:

– Потерпевшая – Маргарет Блейкмор, пятидесяти девяти лет. Она жила на той же улице, что и мистер Джексон. Они являлись соседями, но официально не были представлены друг другу. Миссис Блейкмор была застрелена в собственном доме две недели назад. Ее муж находился за пределами штата – твердое алиби. Копы сразу же исключили его из списка подозреваемых. Полиция провела обычный в таких случаях подомовой обход. В тот вечер в одном из домов проводился светский раут, на котором присутствовало большинство жителей этой улицы. Все допрошены на предмет алиби. Никто ничего не слышал и не видел. Полиция побеседовала с мистером Джексоном. В ночь убийства остальные члены его семьи были в отъезде, навещали родственников. Мистер Джексон был дома один. Всю ночь. Так что никакого алиби. А пару дней назад ситуация обострилась. Полиция получила анонимное сообщение о том, что стрелял именно мистер Джексон.

– Анонимное сообщение? – переспросил я.

– Они отследили звонок с таксофона в центре города. Другой информации нет. Того, о чем их поставили в известность, оказалось достаточно для получения ордера на обыск. Полиция обнаружила в доме мистера Джексона пистолет, который забрала для проверки вместе с одеждой. Никаких результатов пока не обнародовано, но обвинение уже предъявлено, – сообщила Кейт, выразительно глянув на меня.

Я хорошо знал этот взгляд. Копы пока не собирались раскрывать карты. Либо у них были четыре туза с неопровержимыми вещественными доказательствами, связывающими этот пистолет с убийством, либо на руках у них имелся от силы валет, а это обвинение в убийстве было не более чем блефом, ставящим целью хоть что-то скормить прессе.

– Помню, что слышал об этом в новостях, – сказал я.

Гарри кивнул, добавил:

– В данной части Западной Семьдесят четвертой улицы это первое убийство за очень долгое время.

– Вроде как окружной прокурор живет всего в квартале оттуда? – припомнил я.

Гарри кивнул.

– На копов явно давили на предмет скорейшего ареста. Так что наверняка это блеф. Обвинение может рассыпаться само по себе, – сказал я.

Стоило мне произнести эти слова, как голова Джона Джексона втянулась в плечи, глаза расширились, а рот приоткрылся. Как будто я только что одарил его перспективой сбросить у него с груди камень размером с «Фольксваген-жук».

– Неужели такое и в самом деле возможно? – взволнованно спросил он.

– Это обвинение в убийстве, – сказал Гарри. – Тут все возможно.

Джексон посмотрел на Кейт. Она кивнула, сказала:

– Гарри и Эдди правы. Когда в хорошем районе случается что-то плохое, полиция Нью-Йорка сначала производит аресты, а уже потом задает вопросы. Есть только один момент: ни Эл, ни вы так ничего и не сказали нам про пистолет, который полиция нашла в вашем доме.

– Пистолет не мой. У меня нет оружия. В жизни к нему даже не прикасался, – ответил Джексон. – Когда я еще был молодым ординатором в больнице Святого Луки, то видел, что оружие способно сотворить с людьми. Мне уже довелось иметь дело как минимум с полусотней огнестрельных ранений. Я бы ни за что на свете не взял в руки ствол.

– Джон – ведущий нейрохирург в больнице Нью-Йоркского университета, – просветил меня Эл.

Это и объясняло руки.

– Так откуда же взялся этот пистолет? – спросил Гарри.

Именно этот вопрос я и хотел задать, но в устах Гарри он прозвучал гораздо лучше. Благодаря его мягкому тону даже самые жесткие вопросы падали, как капли дождя на пуховую подушку.

– Понятия не имею, откуда он взялся. Все, что я знаю, это что он не мой и что я никогда раньше его даже не видел, не говоря уже о том, чтобы прикасаться к нему, – сказал Джексон.

– Вот тут-то и начинается ваша епархия, Эдди, – вступил в разговор Эл. – В нашей фирме есть уголовный отдел, но, как вы знаете, я адвокат по гражданским делам и никто из нашей команды никогда не вел дел об убийстве. Джон заслуживает самого лучшего, поэтому мы и обратились к вам. Прошу без обид, но вы не такая уж крупная структура. Поэтому Джон также хотел бы, чтобы вы использовали наши значительные ресурсы. Под вашим и вашей команды чутким руководством, естественно.

– И вы не пробовали вести машину с заднего сиденья? – поинтересовался я.

Эл поднял ладони:

– Не стоит этого опасаться, даю вам честное слово. Это целиком и полностью ваше шоу, и у нас достаточно людей, чтобы поддержать каждое ваше выступление, – вот что мы предлагаем. Кроме того, мы собираемся подать иск против города за незаконный арест. Как раз сейчас готовим все необходимые документы для передачи в суд.

– Вам не кажется, что еще рановато? – вмешалась Кейт. – Мы еще не добились оправдания мистера Джексона.

– Подать иск никогда не рано, – ответил Эл, подмигивая Кейт.

Все это мне не понравилось.

Раньше я всегда практиковал в одиночку. Когда-то давным-давно у меня был партнер, хотя с самого начала было ясно, что это не приведет ни к чему путному. Впрочем, последнюю пару лет мне доставляло удовольствие работать с Кейт и Гарри. Кейт просто потрясающий юрист, но более того – она совершенно бесстрашна. Ну а Гарри… В общем, я просто люблю, когда он рядом. Он не позволяет мне сбиться с пути истинного – как в рамках закона, так и вне его. И нет на свете человека, который знал бы о судебном праве больше Гарри Форда, одного из первых чернокожих судей высшей инстанции, когда-либо представлявших закон и правосудие в судебных залах Манхэттена.

Хотя кое-что мне все-таки понравилось. Вернее, кое-кто.

Джон Джексон.

Обычно я могу сразу определить, виновен клиент или невиновен, – просто посмотрев на него.

– Прежде чем мы продолжим, у меня есть один вопрос, – сказал я. – Мистер Джексон, Джон, это вы убили Маргарет Блейкмор?

Этот вопрос подействовал на него как ушат холодной воды. Так это всегда поначалу. Те, кого обвиняют в преступлении, которого они не совершали, выглядят так, словно тонут. Каждый такой вопрос – это очередная ледяная волна, которая вызывает у них панику, заставляет их бороться, чтобы выбраться на поверхность. Пока им не вернут честное имя, они так и обречены всю жизнь бултыхаться, чтобы держать голову над водой.

– Я никогда в жизни никого не убивал, – ответил он. – И никогда бы не смог.

В этот момент встрял Эл:

– Эдди, за неделю до того, как убили Маргарет Блейкмор, этот парень провел сорок два часа в операционной, удаляя опухоль размером с косточку авокадо из мозга четырнадцатилетнего парнишки. Да он настоящий герой, черт возьми!

Джексон опустил голову, пряча выступившие на глазах слезы. Борясь с паникой и замешательством, которые переполняют людей в его ситуации.

Я посмотрел на Кейт и Гарри. Они кивнули.

Мы не беремся представлять на суде клиента, если не верим в его невиновность.

– Ну что ж, Джон, – произнес я, – похоже, что теперь число ваших адвокатов несколько прибавилось. Нам нужно будет немного покопаться в этом деле.

Я повернулся и посмотрел сквозь стеклянное окно в задней стене конференц-зала, увидев там одну только Дениз, сидящую за своим письменным столом.

– А где же Блок? – спросил я.

Кейт адресовала свой ответ всем собравшимся:

– Наша оперативница в настоящее время помогает другому частному детективу в поисках Дьяни Сэндовал.

– Девочки, которую похитили в Саратога-Спрингс? – уточнил Эл.

– Да, утром Блок прислала мне сообщение. Она пробыла там все выходные. Она думает, что они близки к тому, чтобы найти ее, – сказала Кейт.

– И кто же этот частный детектив? – спросил я.

– Наш общий друг Габриэль Лейк, который только что вернулся из Лондона. Он сказал, что Блок нужна ему с дипломатическими целями.

– Дипломатическими? Блок? Наша Блок? – изумился я.

Кейт кивнула.

– По-моему, его понимание дипломатии несколько отличается от нашего.

Глава 3 Блок

Блок пробыла в северной части штата Нью-Йорк уже три дня. Ей не нравилось находиться вдали от Кейт, но сейчас Дьяни Сэндовал куда больше нуждалась в Блок, чем ее подруга детства. Семь дней назад Джон Сэндовал ухаживал за лошадьми на территории своего участка. Его дочь Дьяни тренировалась перед предстоящими отборами в школьную команду болельщиц примерно в двухстах футах от него. Он иногда посматривал, как она ходит колесом и выплясывает в своих выцветших голубых джинсах. Раньше в команде никогда не было болельщицы индейского происхождения – коренной американки, как с некоторых пор их принято называть, – но Джон Сэндовал просто знал, что его маленькая Дьяни справится. Упорства ей было не занимать. Температура была за тридцать по Цельсию, футболка на спине у нее потемнела от пота, темные волосы блестели, а она все танцевала и отрабатывала ободряющие приветствия. Всегда в движении.

Но одно из таких размашистых движений увело ее еще дальше от конюшен, чуть ли не вплотную к забору из белого штакетника, отделяющему участок от дороги.

Завидев на этой дороге белый фургон, Джон особо не встревожился. Ему стало немного не по себе, лишь когда тот замедлил движение, тоже приблизившись к забору.

Когда машина остановилась, а с пассажирского сиденья выбрался какой-то крупный мужчина, Джон уже бежал в ту сторону. Он видел, как этот мужчина обхватил Дьяни сзади за талию. Видел, как он поднял ее и она задрыгала ногами в воздухе. Видел, как он перебросил ее через забор, словно мешок с мусором. Видел, как здоровяк опять подхватил ее, бросил в грузовой отсек фургона и запрыгнул туда вслед за ней. Задние двери захлопнулись, и фургон резко сорвался с места, когда Джон еще только подбегал к забору.

Вот то, что он сообщил полиции, согласно первому рапорту. По всему штату и в соседних Нью-Гэмпшире, Коннектикуте, Массачусетсе и Вермонте был объявлен план-перехват. Каждый год пропадает огромное количество детей коренных американцев. Что отличало Дьяни, так это что ее отец, Джон, разводил породистых скаковых лошадей и у него были связи среди влиятельных людей. Один его хороший знакомый позвонил другому знакомому, тот – кому-то еще, и Габриэлю Лейку было поручено найти Дьяни.

Он был бывшим специалистом ФБР, одной из самых ярких звезд подразделения поведенческого анализа – пока его не вынудили досрочно уйти на пенсию. Одним из этих хороших знакомых Сэндовала был бывший «морской котик»[8], ушедший в охранный бизнес. Он знал про Лейка благодаря своим связям с бывшими коллегами, которые теперь работали в правоохранительных органах.

Для поисков Дьяни не было лучшей кандидатуры.

Габриэль Лейк был человеком, который посвятил всю свою жизнь охоте на монстров.

И прямо в этот момент, в полдень жаркого понедельника на севере штата Нью-Йорк, Лейк искал один листок бумаги. Блок приехала на «Джипе», который взяла напрокат в аэропорту Олбани. Лейк заранее прибыл на место автобусом и встретил Блок в аэропорту. Сказал, что предпочитает ездить с ней за пассажира, сидя справа от нее. Это давало ему время подумать. И время привести в порядок свои бумаги.

На коленях у Лейка лежал пластиковый пакет из какого-то магазина, битком набитый всякими бумажками – газетными вырезками, обрывками карт, заметками, полицейскими рапортами, распечатанными на принтере фотографиями, салфетками, исписанными синими чернилами, и чуть ли не сотней разноцветных липучих листочков для заметок, которые сыпались из пакета как конфетти всякий раз, когда он шарил рукой внутри.

– Ну что, не нашел еще? – спросила Блок.

– Это точно здесь. У меня система, – отозвался он.

– Бардак у тебя, а не система, – буркнула она.

– Не отвлекай, пока я навожу порядок, – сказал Лейк.

Его правая нога так и подпрыгивала на коврике «Джипа». Может, он нервничал, а может, просто был из тех людей, мотор у которых не умолкает ни на секунду.

– Есть! – наконец объявил Лейк, извлекая из недр пакета порядком измятую салфетку. – Грейди Бэнкс, – зачитал он нацарапанное на ней имя, причем нацарапанное так поспешно, что кое-где ручка прорвала мягкую бумагу.

– Где-то я уже слышала это имя, – заметила Блок. Помимо своей частной работы для Кейт и Эдди, она время от времени помогала полиции Нью-Йорка в сфере своих особых интересов – к которой относились дети, ставшие жертвами сексуальной эксплуатации на всей территории США. У самой Блок детей не было, но она питала особую ненависть к мужчинам, которые эксплуатировали женщин и детей. – Я не знала, что он орудует и здесь.

– Его банда замешана вообще во всем, что запрещено законом в этих краях, – не исключено, что и в торговле людьми. А этот бар называется… Погоди-ка…

– Что, не можешь разобрать свой собственный почерк? – поинтересовалась Блок.

– Чернила расплылись, – объяснил Лейк, вертя салфетку в руках. Потом поднес ее к свету, падавшему из окна. – «Виски из миски»?

Блок забила это название в навигационную систему автомобиля. Программа поиска автоматически исправила его на несколько другое.

– Ага, точно, – подтвердил Лейк.

Через сорок минут Блок подъехала к стоянке заведения под названием «Сиськи и киски» – одноэтажному строению из шлакобетона. Стены его были выкрашены в серый цвет, над двустворчатыми дверями красовалась треснувшая неоновая вывеска. Здание одиноко стояло на совершенно пустынном участке шоссе.

– Давай-ка для начала объедем вокруг, – предложил Лейк.

Блок обогнула приземистое строение по периметру, поняв, что Лейк хочет получить представление о размерах строения. Объезжая его, она что-то прикидывала в уме, производя свои собственные расчеты. Стоянка была почти пуста. Несколько пикапов – в основном фордовских, несколько «Харлеев» и один белый фургон. Глаза Лейка быстро пробежались по номерным знакам, отметив регион регистрации фургона.

Машина остановилась, и они выбрались из нее. Блок влезла в кожаную куртку, прикрыв ею устрашающего вида револьвер «Смит и Вессон» пятидесятого калибра, висящий в кобуре у нее под мышкой. Осмотрела свои высокие ботинки «Доктор Мартенс», подтянула шнурки и натянула поверх них штанины черных джинсов.

Лейк попытался затолкать рубашку в свои серые брюки и натянул черный костюмный пиджак, чтобы прикрыть «Глок», который носил на ремне. Небрежно скомканный пиджак вчера вечером был брошен на заднее сиденье. Лейк попытался кое-как разгладить его, охлопав себя по бокам. Гарри однажды описал подход Лейка к жизни как «тщательно организованный бардак», и это описание тогда застряло у Блок в голове, теперь сразу припомнившись.

– По-моему, ты вполне соответствуешь здешнему дресс-коду, – заметила она. – Хотя тебе не мешало бы подстричься.

Лейк провел руками по голове, словно чтобы оценить состояние своих вьющихся спутанных волос. Создавалось впечатление, будто он целый месяц не смотрелся в зеркало. Что, вероятно, соответствовало истине. В голове у Лейка происходило столько всего, что у него просто не было времени подумать о химчистке, собственной внешности или даже о таких обыденных повседневных делах, как оплата счетов или покупка продуктов. Главное – принять душ и почистить зубы. И этого было вполне достаточно.

Всё его недюжинной остроты внимание всегда было сосредоточено на чем-то со стороны. В последние несколько дней – исключительно на поисках Дьяни Сэндовал.

– Я вот о чем хотела у тебя спросить, – сказала Блок. – Что конкретно ты имел в виду, когда спрашивал о моих дипломатических способностях?

Блок не шутила. Говорила она мало. И редко говорила больше, чем это было абсолютно необходимо. Что вызывало у нее некоторые проблемы межличностного характера, когда она работала в правоохранительных органах. Коллеги-копы считали Блок холодной и бездушной. Это выходило у нее ненамеренно – люди как таковые были ей просто неинтересны. В отличие от друзей – ее подруги детства Кейт, Эдди Флинна, Гарри, Дениз, а теперь и Лейка. Теперь эта небольшая группа людей была ее семьей.

Несмотря на то, что ее начальство в полиции называло «недостаточными социальными навыками», Блок была одним из самых популярных и пользующихся уважением людей в органах. По двум причинам. Во-первых, она подмечала мелкие детали, которые все остальные запросто могли упустить. В этом она была сильна, как никто более. И это приводило к успешному закрытию дел. Во-вторых, в рукопашной Блок могла разделать под орех чуть ли не каждого в своем отделе. Пытаясь разозлить ее, обязательно следовало держать в голове возможные последствия.

Именно поэтому она и спросила Лейка, что же он ожидает от нее по дипломатической части.

– Ты умеешь очень прямо разговаривать с людьми. К тому же мне нужен кто-то, кто в случае чего прикрыл бы мне спину, плюс я знаю, что в подобного рода делах у тебя личная заинтересованность.

Блок кивнула и последовала за Лейком в здание.

Полдень понедельника – не самое лучшее время для стрип-клуба. Несколько откровенно жлобского вида типов в клетчатых рубашках потягивали пиво, сидя вокруг круглой сцены с алюминиевым шестом, привинченным к полу. Музыки не было. Танцев тоже. В глубине зала в кабинках виднелось еще несколько фигур, но было слишком темно, чтобы разглядеть лица.

Лейк направился к барной стойке. Блок последовала за ним по пятам.

На бармене была основательно заляпанная клетчатая рубашка без рукавов. Трудно было сказать, была ли она специально сшита таким образом или же как-то вечером он решил оторвать у нее рукава в рамках некоего портновского эксперимента. Руки у него бугрились от мышц – толстые, с поблекшими татуировками. Блок еще с шести футов ощутила исходящий от него едкий запах застарелого пота. Опершись руками о стойку бара, она едва переборола стремление немедленно отшатнуться.

Лейк улыбнулся ему, ожидая, что бармен сам начнет разговор. Тот вытер свою всклокоченную бороду мокрой тряпкой и ничего не сказал.

– Мне бы стакан водички, пожалуйста, – произнес Лейк.

– Воду не подаем, – отрезал бармен.

Блок ощутила сзади какое-то движение, после чего услышала скрежет металлических ножек по деревянному полу. За множеством бутылок на полке бара было зеркало.

Двое мужчин, намного крупнее бармена, в котором было около шести футов трех дюймов роста, поднялись со своих мест. Один из них, самый здоровенный, направился в темную часть бара. Другой, в стетсоне, скрестил руки на груди, наблюдая за Лейком.

Тот указал на раковину за стойкой, сказал:

– У вас тут ведь есть кран. Я и вправду выпил бы сейчас стакан водички.

Бармен чуть отступил назад, ухватившись пятерней за промежность.

– У меня есть еще и вот это, но и из этого я тебе тоже пить не позволю.

Жлобского вида охранник за спиной у Блок громко расхохотался.

– Вы мне не нравитесь, – сказал Лейк.

Бармен шагнул вперед, сунул руку под стойку и вытащил оттуда помповое ружье. Прижал его к груди и сказал:

– Ты мне тоже не нравишься. А теперь проваливай.

Жлоб в зеркале даже не успел расплести сложенные на груди руки. Лейк одним быстрым движением перегнулся через стойку, одной рукой ухватился за ствол дробовика и дернул его к себе, перевернув в воздухе на сто восемьдесят градусов. Какая-то секунда, и ружье оказалось у него в руках. Все дело было в правильной точке приложения силы и в скорости. Пощелкав скользящим затвором, Лейк освободил трубчатый магазин от всех пяти патронов, которые со звоном разлетелись по полу, после чего аккуратно положил себе под ноги разряженное ружье.

– Думаю, мы здесь еще немножко побудем. Это там часом не мистер Грейди? – Он указал на мужчину, в полном одиночестве сидящего в одной из кабинок.

Бармен ничего не ответил. Так все и стоял с отвисшей челюстью.

– Я так и думал, – удовлетворенно произнес Лейк.

Блок последовала за ним к мужчине в кабинке, одетому в кожаный жилет поверх черной футболки. Тот вроде подходил под описание Грейди Бэнкса, владельца этого утонченного увеселительного заведения. Его маленькие пухлые руки лежали ладонями вниз на столе по бокам от маленькой стопки с виски. Окончательно выдавала его татуировка в виде свастики на шее. Хотя Блок предположила, что в подобном месте может найтись далеко не один такой вот деятель с нацистскими татуировками.

Другой охранник, похожий на борца-тяжеловеса, сидел в одиночестве за маленьким столиком, придвинутым к дальней стене. Находился он футах в десяти от Грейди. К стене позади него был прикреплен большой, ржавый и изрешеченный пулями дорожный знак скоростной автомагистрали. В этом заведении такая вещь явно считалась украшением интерьера.

Блок увидела, что Лейк заметил крупного мужчину, сидящего возле дорожного знака. Слишком далеко от своего босса, чтобы обеспечить хоть сколько-то эффективную охрану.

Они обменялись понимающими взглядами.

– Мистер Бэнкс, меня зовут Габриэль Лейк. Я хотел бы немного побеседовать с вами.

Грейди не двинулся с места. Вид у него был совершенно спокойный и уверенный в себе. Его ответ прозвучал лаконично и ничуть не заинтересованно:

– Вы похожи на копов. Или когда-то были копами. Мы здесь не любим копов. Чего надо? – спросил он.

– Сами знаете, чего нам надо, – ответил Лейк. – За этим зданием припаркован белый фургон. Точно такой же, как тот, с помощью которого похитили Дьяни Сэндовал. Длина этой комнаты – сто футов, хотя здание с этой стороны имеет длину сто тридцать футов. Ваш человек вон там не слишком-то сумеет вас защитить, сидя в самом конце зала. Блок успеет нанести вам довольно серьезный ущерб, прежде чем этот парень оторвет задницу от стула. Так что охраняет он не вас. Он охраняет дверь, скрытую за старым дорожным знаком. Мы уйдем, как только вы отдадите нам Дьяни. Вы не ожидали такого внимания прессы, когда похитили девушку из коренных американцев, поэтому я предположил, что тот, у кого она сейчас, будет прятать ее до тех пор, пока буря в прессе не утихнет и ее лицо не исчезнет с экранов телевизоров. А потом передаст ее покупателю. Теперь такого уже не случится. Сейчас вы ее отпустите.

– Проваливай на хрен отсюда, пока… – начал было Грейди, но продолжения Блок уже не слышала. В кармане у нее зазвонил телефон. Вытащив его, она просмотрела текстовое сообщение.

– Лейк, – сказала она, – это от Эдди. Мы нужны ему. Надо поскорей тут заканчивать. Дай-ка я тоже попробую – чисто дипломатически.

Блок быстро шагнула мимо Лейка, а когда опустилась за столик напротив Грейди, послышался какой-то слабый звук. Характерный звук. Шумок, который издает ствол, выдернутый из кожаной кобуры.

Под прикрытием стола Блок приставила дуло своего револьвера к колену Грейди. Выражение лица у того внезапно изменилось.

– Ты знаешь, что происходит, если тебе прострелят колено из малокалиберного оружия? – поинтересовалась она.

Грейди не пошевелился. Не произнес ни слова. Его взгляд остановился на Блок. Через пару секунд он покачал головой.

– После замены коленного сустава и года физиотерапии ты опять сможешь ходить, даже почти не прихрамывая. Но вот о чем реально стоит беспокоиться, так это насчет инфекции. В рану обязательно попадут мелкие волокна из твоих штанов. Если хирург не удалит их все до единого, они загноятся и вызовут заражение крови. А это уже чревато ампутацией.

Кадык на тощей шее Грейди заходил вверх-вниз.

– У меня есть хорошая и плохая новости, – продолжала Блок. – Хорошая новость в том, что насчет инфекции ты можешь не переживать. А плохая – это что сейчас у меня в руке пятисотый «Смит и Вессон», и в верхней каморе ствола у него патрон «Магнум» с пулей в четыреста сорок гран[9], которая мгновенно оторвет тебе ногу по колено. Если ты или кто-нибудь из твоих дружков не в курсе, как правильно пережать бедренную артерию, которая находится у тебя за коленной чашечкой, то ты полностью истечешь кровью уже примерно через девяносто секунд.

По щеке у Грейди скатилась тонкая капелька пота.

– Вот тебе выбор. Слушай внимательно. Попроси своего человечка открыть дверь и вывести оттуда Дьяни – целой и невредимой, – и мы дадим тебе полтора часа, прежде чем вызвать полицию. К тому времени ты успеешь добраться до соседнего штата. Так что решай. Девочка и девяносто минут. Или девяносто секунд. Думай быстрее.

Боковым зрением Блок заметила, как Лейк вдруг напрягся и обернулся в сторону барной стойки. Услышала топот тяжелых ботинок по деревянному полу позади себя.

Лейк откинул полу пиджака, чтобы не мешала выхватить висевший у него на бедре «Глок», не спеша произнес:

– Ну давай, подбери свой дробовик… Заряди его.

Второй охранник, судя по всему, двинулся к валяющемуся на полу ружью. Шаги умолкли. Видать, он передумал.

Однако Лейк продолжал:

– Подбери его! Я хочу, чтобы ты это сделал!

Несмотря на всю его эксцентричность, интеллект и причуды, у Габриэля Лейка была и другая сторона. И вот она проявилась на всеобщее обозрение. Лицо у него потемнело. Глаза стали мертвыми, как у акулы. Блок почувствовала, как волоски у нее на затылке встают дыбом. Ей уже доводилось видеть этот взгляд – прямо перед тем, как Лейк нашпиговал одного человека пулями прямо у нее на глазах. Он был талантливым следователем и оперативником, но также и убийцей. Наверное, именно поэтому у него так хорошо получалось ловить убийц.

Никто так и не пошевелился.

Блок еще сильней вдавила дуло пистолета в колено Грейди. Тот подхватил стопку, одним махом опрокинул ее и прохрипел:

– Бутч, приведи девчонку!

– Какого хера? – вопросил здоровенный охранник, сидевший у дорожного знака, после чего встал. Тот, кого Блок теперь знала как Бутча, весил больше трехсот фунтов. И жира в нем было совсем немного. Руки у него напоминали якорные цепи на военном корабле.

– Просто приведи эту долбаную девчонку, Бутч! – рявкнул Грейди.

Бутч врезал по дорожному знаку кулаком. Тот скользнул назад. Здоровяк скрылся в темной комнате за знаком. И почти сразу же вернулся, волоча за собой за руку Дьяни Сэндовал. Девушка была вся в грязи и в поту и плакала.

Бутч уперся своей огромной ручищей ей в поясницу и подтолкнул вперед. Вскрикнув, она неловко упала, крепко ударившись левым плечом об пол. Лейк направился прямо к ней.

Глаза у Блок недобро вспыхнули.

– Я сказала, целой и невредимой! – напомнила она.

После чего встала, ухватила Грейди за длинные, растрепанные волосы и как следует приложила его физиономией об стол. Послышался влажный хруст, за которым последовали жалобные стоны.

Потом Блок вышла из кабинки и с невероятной ловкостью проделала две вещи.

Убрала здоровенный револьвер в кобуру.

Подобрала пустую стопку со столика Грейди.

Бутч лишь заржал, когда Блок направилась к нему.

– Ну и что вы такое задумали, дамочка? – насмешливо поинтересовался он.

* * *

Вскоре Блок уже стояла на парковке стрип-клуба и, прикрыв глаза от солнца, смотрела, как Дьяни обнимает своего отца. Джон Сэндовал опустился на колени и тоже обнял свою дочь. Они плакали, не в силах отпустить друг друга. Начали прибывать фургоны передвижных телевизионных станций, а фургон-«воронок» шерифа был уже почти полон. Из бара вывели Грейди, нос которого расплющился чуть ли не на всю физиономию. Потом на каталке из «скорой» вывезли Бутча.

– Хорошая новость, – сказал Лейк. – Я тут поговорил с одним из медиков… Они думают, что смогут спасти глаз Бутча – бо́льшая часть стекла не попала в глазное яблоко, – но правая рука у него в очень плохом состоянии. Тот парень сказал мне, что никогда еще не видел столь серьезного спирального перелома – с тех пор, как у какого-то фермера затянуло руку в молотилку. Короче, они не думают, что Бутч когда-нибудь сможет опять играть на скрипке.

– Ты уже пообщался с шерифом?

– Естественно, и Бутч не собирается писать на нас заявление. Его отправят в тюрьму штата, и теперь у него есть только одна рука, чтобы защищаться. Он не допустит, чтобы всем стало известно, что его покалечила какая-то тетка из Нью-Джерси, которая вдвое мельче его.

– Ну вот и отлично. Нам тоже пора выдвигаться отсюда. На сей раз уже мне понадобится твоя помощь.

– Эдди опять во что-то ввязался?

– Кейт зацепила нового клиента. Какого-то нью-йоркского богатея обвиняют в убийстве. Им нужна кое-какая предыстория и фотографии с места убийства.

– А я-то тебе зачем?

– С дипломатическими целями, – отозвалась Блок, пряча улыбку.

Глава 4 Руби

Выдвинув ящик с ножами, она заглянула внутрь.

Выбор был богатый. Да и ножи великолепны – сплошь японские, ручной ковки, с рукоятками из орехового дерева. На секунду взгляд ее скользнул по кухонному «островку» и остановился на Томасе. Тот сидел на табурете в противоположном его конце, увлеченный комиксами про Человека-паука. На нем был свитер с изображением Человека-паука, синие джинсы и маленькие красно-синие кроссовки «Найк». Даже для своих семи лет он казался слишком маленьким. Руби только что забрала его из начальной школы и проводила к ожидавшему их лимузину с семейным водителем, который затем отвез их обратно к дому его родителей на Западной Семьдесят четвертой улице.

Томас не отрывал взгляда от книжки, наклонив голову и пытаясь поймать своими маленькими вишневыми губами бумажную соломинку, торчащую из коробки с соком. Он был недостаточно высок, чтобы достать ногами до подставки для ног на табурете, поэтому бесцельно болтал ногами. Его кроссовки стучали по ножкам табурета, отбивая глухой ритм.

Дум-дум.

Дум-дум.

Опять заглянув в ящик с ножами, Руби выбрала лезвие длиной около шести дюймов и шириной около двух. Сталь была голубоватой, с едва заметными крапинками, словно была до сих пор погружена в быстро текущую воду, что представляло собой лишь часть сложного процесса закалки после ковки и перед окончательной заточкой. Казалось, что этот острый кончик способен проникнуть сквозь что угодно.

Руби прислушивалась к постукиванию ног Томаса по табурету.

Дум-дум.

Этот ритм повторял биение ее сердца.

Томас присосался к коробочке с соком, щеки у него втянулись, и Руби подумала, с какой легкостью кончик этого ножа проткнет пухлую, розовую, безупречно гладкую кожу на шее Томаса.

Дум-дум.

Задвинув ящик, она обошла кухонную стойку и встала рядом с Томасом. Он поднял глаза и глянул на нож, на миг завороженный этим незнакомым зрелищем. А когда вернулся к своему комиксу, Руби еще крепче сжала рукоятку, согнула руку в локте и подняла нож на уровень плеча.

Дум-дум.

Рука напряглась, отводя тупой конец рукояти за плечо, отчего острие ножа даже нацелилось в потолок. Готовая с силой ударить лезвием вперед.

Дум-дум.

Руби выпрямила руку, резко опустив плечо, – и все это за какие-то миллисекунды. Лезвие метнулось в сторону Томаса.

И вниз.

Мальчишка вздрогнул.

Ноги его внезапно замерли в воздухе.

Яблоко на разделочной доске развалилось пополам, кончик лезвия вонзился в дерево. Руби улыбнулась, выдернула его и принялась нарезать яблоко на четвертинки. Потом положила дольки в фарфоровую миску рядом с Томасом, сказала:

– Эй, кроха, разве тебе не нужно озаботиться домашним заданием?

– Только не сегодня. Мама передала миссис Гордон записку.

Руби услышала, как у нее за спиной, в коридоре, взвыл пылесос. Алтея, горничная, заканчивала последние намеченные на день дела.

Алтея начала работать в этой семье несколько месяцев назад. До этого Руби раз в неделю занималась уборкой, а также забирала Томаса из школы и присматривала за ним в течение еще двух часов. Но как-то раз Руби поступил срочный вызов от Голдманов, которым пришлось на два дня уехать из города из-за болезни родственника. Руби пришлось посидеть с их детьми, что означало отмену утренней уборки по договоренности с мамой Томаса, Элисон. На следующей неделе Руби получила от той текстовое сообщение, в котором говорилось, что еженедельная уборка от нее больше не требуется.

Ее заменила Алтея. И она была великолепна. Вообще-то настолько хороша, что хозяева распространили ее рабочие часы еще на понедельник и четверг. Руби уже познакомилась с ней, но эта девушка, латиноамериканка, не отличалась разговорчивостью, хотя ее английский был безупречен. Алтея предпочитала вести себя тише воды ниже травы и работать без устали. Господи, и ради чего? Вся одежонка на ней была хоть выбрось. Это синее летнее платьишко настолько обветшало и истончилось, что стало прямо-таки кисейным. Чтобы поберечь те шмотки, что у нее имелись, Алтея всегда надевала фартук, который хранила в кладовке со швабрами и моющими средствами. Первое, что она делала, войдя в дом, – это надевала этот свой маленький холщовый фартучек. Последнее, что делала перед уходом, – это вешала его обратно. На воротнике этого фартука теперь навсегда осталось бурое пятно – от пота Алтеи. Работала она так, как никто из тех, кого Руби когда-либо видела, но более того – явно следила за тем, чтобы Элисон увидела ее работу и оценила ее. Алтея всегда хотела работать еще больше. И в этом отношении представляла собой реальную угрозу для Руби, которая всячески старалась держать Алтею и Томаса порознь. Она не хотела, чтобы Алтея поближе узнала мальчишку. Алтея была бы явно не прочь заполучить место Руби. В этом не было ничего личного – чисто деловой подход, – но, пусть даже и так, Руби всегда подозревала, что Алтея способна ощутить ее истинную натуру. Таковы уже некоторые люди. Они существуют не только в одной плоскости.

– Давай ешь яблоко, зайчик, – сказала Руби, обводя быстрым взглядом кухню.

А кухня по любым представлениям была из тех, что способны привидеться в мечтах практически любой хозяйке. Столешницы из сланцево-серого мрамора, дверцы шкафов цвета слоновой кости, со сверкающими хромированными ручками в тон смесителям мойки… Все стерильно чисто и аккуратно, как в выставочном зале мебельного магазина. Дверца холодильника представляла собой выставку памятных вещиц, которые лишь одни и намекали на то, что эта кухня находится в реальном доме, в котором действительно кто-то живет. Сувенирные магнитики, отмечающие семейные поездки в Рим, Сан-Франциско и Диснейленд, удерживали нацарапанные от руки записки с просьбой заказать еще овсяного молока или яиц, открытки от родственников, старые полароидные снимки, черновые планы ремонтных работ в доме и кое-какие художественные работы Томаса. Один из белых листков украшали маленькие отпечатки его ладошек, вымазанных ярко-зеленой и желтой краской, которые образовывали стебель и головку цветка. Руби вспомнила, как однажды днем создала эту аппликацию вместе с Томасом. И вспомнила лицо Элисон, когда та увидела ее, – гордость, так и сиявшую у той в глазах. Этот шедевр был тут же прилеплен к дверце магнитом в форме Эйфелевой башни.

Пройдя мимо холодильника, увешанного сувенирами, сразу за дверью кухни Руби остановилась. Отсюда был виден холл, а прямо напротив – гостиная. Элисон, мама Томаса, все еще разговаривала по телефону. Хотя Руби и не было слышно, о чем идет речь, она видела Элисон, которая в белой шелковой блузке и коричневых брюках сидела на диване с телефоном, прижатым к уху. Хозяйка дома вообще весь день сидела на телефоне. Алтея располагалась лицом к входной двери, уже начиная водить пылесосом по ковру.

Руби оглянулась через плечо. Томас перевернул страницу своего комикса, взял ломтик яблока и надкусил его.

В доме больше никого не было.

Умение передвигаться совершенно бесшумно было у Руби уже давно отработано.

Когда ей было семь лет, однажды ночью ее разбудил какой-то странный звук в доме. Сначала она не поняла, что это было. Звук был нехороший. Как будто что-то тяжелое упало и разбилось внизу. Она села в постели, мгновенно проснувшись, и прислушалась. Послышался еще один звук. На сей раз Руби узнала его. Откинув одеяло, она опустила ноги на холодные половицы и направилась к двери своей спальни. Либо ось дверной ручки, либо язычок замка издавали скрип, но только если просто повернуть ручку. Взявшись за нее, Руби нажала вниз, потому что обычно это помогало, а затем очень медленно повернула до самого упора. Плавно приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы можно было протиснуться за нее. Коридор второго этажа был погружен в темноту, но откуда-то снизу на лестницу падал неяркий свет.

Руби двинулась к лестнице, на ходу подсчитывая дубовые половицы. До цели их было двадцать три штуки. Семнадцатая и двадцатая были расшатаны и могли скрипнуть, если встать на них всем своим весом. Руби аккуратно переступила через них, беззвучно шевеля губами и считая шаги. Приблизившись к лестнице, стала спускаться, стараясь ступать своими маленькими ножками по толстому ковру, устилавшему середину лестницы. На промежуточной площадке опустилась на колени и посмотрела вниз, на следующий пролет, ведущий в прихожую.

В гостиной горела лампа. Руби видела тени, отбрасываемые ею на полированный плиточный пол прихожей. Голосов не было слышно.

А потом ее отец, Джозеф, появился из гостиной, держась за запястье. Прошел на кухню, и Руби услышала, как он крикнул:

– Принеси мне льда! Посмотри, что ты наделала!

Через несколько секунд мама вышла из гостиной, держась за щеку. На губах у нее была кровь, а в другой руке она держала осколки своей любимой вазы. Именно этот звук и разбудил Руби.

– Видишь, что ты натворила! Я повредил запястье! – прикрикнул на нее отец. – Давай быстрей, доставай лед! И себе тоже к лицу приложи. Я не хочу, чтобы соседи задавали какие-то вопросы.

Нетвердой походкой направляясь на кухню, мама бросила взгляд на лестницу. Руби быстро передвинулась, прячась в тени за стойками перил.

Мама покачала головой. Предостерегающе.

«Не спускайся в прихожую!»

Руби повернулась и вернулась в постель – так тихо, как только могла. Плотно закрыла дверь своей спальни и придвинула к ней книжный шкаф.

Папочка опять разбушевался. Джозеф Джонсон появился на свет, уже обладая всем, о чем можно только мечтать: любящими родителями, богатством, привлекательной внешностью, интеллектом, связями и властью. И уже к двадцати пяти годам почти все это пустил по ветру. Внутри у него бушевал пожар, который поглощал лучшие стороны его натуры, его привычки, его разум, а заодно и всех окружающих. Утихомирить его могло лишь одно – радостное возбуждение от выигрыша в покер или на скачках. Но игроком он был аховым. Проигранное всегда перевешивало добытое игрой. Вскоре единственным, что могло подарить ему относительный покой, стал крепкий алкоголь – а со временем и тот стал лишь еще жарче разжигать полыхающее в нем пламя.

Насколько плохим был отец, настолько же милой и славной была ее мать, которая защищала Руби от всех, особенно от папы. Безропотно терпела оскорбления, ехидные взгляды, удары руками и ногами, даже ожоги – все что угодно, лишь бы Руби была в безопасности.

Руби выросла в доме со спящим тигром. А тигры опасны, если их разбудить. И поэтому Руби научилась вести себя тихо.

…Когда завыл пылесос и Алтея сосредоточилась на своей задаче, воспоминания Руби померкли, и она вышла в холл, ступая осторожно и бесшумно – с пятки на носок, с пятки на носок. Она собиралась сразу же подняться на второй этаж, но поймала себя на том, что остановилась перед картиной, висящей на стене слева от нее, прямо перед лестницей.

Картиной, изображающей красного священника.

Руби не знала, кисти какого она художника и сколько ей лет. По ее мнению, картина была очень старой. И дорогой. Священник сидел за накрытым столом, его левая рука покоилась на нем рядом с кубком красного вина. Вино окрасило его губы, отчего они блестели, словно алая пуговица на пухлом бледном лице, похожем на кукурузный зефир. Мутноватые глаза пристально смотрели на зрителя из-под прядей седых волос. С плеч его ниспадала красная мантия, растекаясь по полу. Выражение лица священника было трудно прочесть. В его взгляде было что-то мудрое и в то же время по-звериному дикое.

На картину села большая жирная муха. Потом с гудением заметалась по контурам застывших на холсте масляных мазков.

Гудение усилилось. То, что начиналось как еле слышный гул, тихая пульсация, быстро переросло в рев, который становился все громче и громче, пока в голове у Руби не завизжало уже что-то вроде циркулярной пилы. Руби закрыла уши руками. Но от этого стало только хуже. Шум все нарастал. Голова превратилась в плотно закупоренную кипящую скороварку. Единственным способом не дать мозгу взорваться было отнять руки от ушей и выпустить пар.

Сегодня Руби не хотела разговаривать с красным священником.

Но тут, приглушенно ахнув, опустила руки, бессильно упавшие по бокам.

Она все-таки услышала его голос.

«Руб-би-и…»

«Руб-би-и-и-и…»

Ей не нужно было говорить, чтобы священник услышал ее. Он и так знал, о чем она думает.

«Я здесь», – мысленно произнесла Руби.

«Тебе нужно перерезать этому мальчишке горло. Только так ты сможешь…» – проговорил красный священник.

Помотав головой, Руби отвела взгляд от картины и быстро направилась к лестнице. Сегодня у нее не было времени на разговоры с красным священником. Ее ждало одно важное дело. Гудение стихло. Картина больше не гипнотизировала ее. Осталось лишь легкое головокружение.

Она стряхнула с себя это чувство.

Сосредоточилась.

Эти половицы нигде не скрипели. Ступеньки тоже. Элисон заказала полную перестилку лестниц и полов, когда они только переехали в этот район. Ей нравилось тратить деньги на этот дом. В голове у нее уже созрел план коренной его реконструкции.

На втором этаже Руби осталась совсем одна. Открыв дверь хозяйской спальни, она подошла к туалетному столику и выдвинула правый верхний ящик. Дно этих ящиков было застелено черной шелковой тканью, и в каждом из них – всего их было пять – было разложено множество прекрасных украшений. В этом лежали кольца и броши Элисон.

Закрыв этот ящик, Руби выдвинула второй. С ожерельями. Начала искать что-нибудь подходящее. Не слишком дорогое. Что-нибудь из того, что Элисон носила более-менее регулярно. Колье с бриллиантовым сердечком исключалось. Никто не наденет на сто штук брюликов, отправляясь выпить кофейку с подружками. Жемчужная подвеска от «Версаче» из розового золота вполне могла подойти, хотя, пожалуй, не обладала достаточной важностью.

Выдвинув ящик еще немного, Руби нашла в самой его глубине ажурное серебряное ожерелье. Очень красивое. На вид совсем старое и хрупкое. Это ожерелье принадлежало бабушке Элисон и досталось той от матери. У этого ожерелья была своя история. Его подарила бабушке Элисон ее тетя, на восемнадцатилетие. А год спустя бабушка Элисон спрятала ожерелье в своем сапожке, когда летом 1939 года уезжала из Польши.

Руби сунула ожерелье в передний карман джинсов и задвинула ящик.

Алтея видела, как она спускается по лестнице, и демонстративно дала понять Руби, что заметила ее. Потирая руки, Руби улыбнулась Алтее, а затем вытерла ладони о джинсы, как будто только что заглянула в ванную комнату наверху и ее руки были еще немного влажными.

Томас доел яблоко.

– Давай-ка ее раскрасим, Томми-котик, – произнесла Руби своим певучим голоском, придвигая ему контурную картинку с изображением белки и цветные карандаши. Правда, в процессе Томас заскучал, и Руби помогла ему раскрасить хвост.

Ее рабочие часы закончились. Она слышала, как Элисон завершает телефонный разговор. Алтея была уже наверху, пылесосила ковер.

Входная дверь открылась. Руби подошла к кухонной двери, чтобы послушать. Затем выглянула.

– Милый, я так рада, что ты наконец дома! – произнесла Элисон, обнимая своего симпатичного мужа.

Джон Джексон тоже обнял жену, зарывшись лицом в ее светлые волосы, словно солдат, вернувшийся с войны. Она погладила его по спине, они отстранились друг от друга, и он взял ее за плечи.

– Как все прошло? Он сводил тебя к тому другому адвокату?

– Сводил. И они возьмутся за это дело.

Опять объятия.

– О, милый, это просто отличная новость! Все это скоро останется позади. Все будет просто замечательно. Я это знаю.

Взгляд Джона мимолетно скользнул по Руби. Выражение его лица было трудно истолковать. Хотя выглядело это так, словно Руби влезла в какой-то очень интимный момент.

Томас протиснулся мимо ног Руби и выбежал в прихожую. Джон сгреб его, заключив в медвежьи объятия.

– Привет, малыш! Как ты?

Не дождавшись ответа, он отпустил Томаса. Мальчуган сначала смутился, а потом повесил голову.

– Эй, что случилось? – спросил Джон.

– Папа, ты сделал что-то плохое? – искренне спросил Томас.

Джон переглянулся с Элисон – боль от этого вопроса пронзила ему грудь, словно выбив из него весь воздух. Но едва лишь ощутив эту боль, Джон сразу стряхнул ее с себя. Он не хотел волновать своего маленького сынишку или показывать ему, что отец пребывает в глубоком унынии.

Джон присел перед Томасом на корточки.

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– Сегодня я слышал, как две учительницы перешептывались. И показывали на меня. Они думали, что я их не слышу, но я очень внимательно прислушивался и расслышал каждое слово. Они сказали, что ты поступил плохо и им меня жалко.

Джон нахмурил брови. На лице появилось угрожающее выражение. Правда, это выражение быстро исчезло, и Джон улыбнулся сыну. Он не повысил голоса, и когда заговорил, свет лампы в прихожей упал на слезинку, выступившую в уголке его глаза.

– Что плохого, по их мнению, я сделал?

– Они сказали, что ты убил какую-то славную даму, – сказал Томас и разрыдался.

– Нет, нет, нет, я этого не делал, сынок! Клянусь тебе, я этого не делал! Некоторые люди сейчас сами не знают, что говорят. Полиция ошиблась. Я вообще никому не причинил вреда.

Когда Джон за руку повел Томаса в гостиную, Элисон отвернулась. Руби могла видеть лишь ее спину. Элисон прикрыла рот рукой и беззвучно всхлипывала, плечи у нее тряслись. Руби шагнула вперед, намеренно громко ступая, чтобы Элисон услышала ее приближение и не испугалась, когда она положит руку ей на плечо и начнет успокаивать.

– О, Руби, спасибо тебе! Не знаю, что бы мы без тебя делали, – проговорила Элисон.

– Я всегда готова помочь. Что бы вам ни понадобилось. Когда бы я вам ни понадобилась, – ответила Руби.

Она протянула Элисон салфетку, чтобы та вытерла слезы. Кожа вокруг глаз Элисон припухла и покраснела. Сегодня Руби не в первый раз слышала, как она плачет. Руби не присутствовала при том, как полиция ворвалась в дом. Она находилась у одной из своих клиенток – день постирушек у Максорли. А на следующий день после убийства Руби была у Пуллеров – нянчилась с их исчадиями, пока Чеда выворачивало наизнанку наверху. Тот детектив уже спрашивал у Руби, где она была прошлой ночью. Она сказала ему правду: что сразу после полуночи ушла от Пуллеров и двинулась домой пешком. Солгала она лишь в том, что ничего не видела и что не слышала выстрелов.

Элисон вытерла слезы. Руби провела с Элисон еще несколько минут, успокаивая ее, говоря ей, что все будет хорошо.

Услышав звук поворачиваемого в замке ключа, обе повернулись ко входной двери.

Войдя в прихожую, Эстер с трудом вытащила ключ из замочной скважины. У матери Элисон были совершенно потрясающие, седые до белизны волосы, ниспадающие свободными локонами, и карие глаза, всегда выдающие ее истинные чувства. Одета она была в светло-коричневый костюм и черные лакированные туфли на высоком каблуке от «Кристиан Лабутен», а в руке держала сумку от «Гуччи». Для своих семидесяти с гаком держалась она более чем бодро. Пластическая хирургия, богатый покойный муж и отсутствие переизбытка совести помогли ей выглядеть гораздо моложе.

Руби недолюбливала Эстер. Потому что Эстер недолюбливала Руби. Сначала та подумала, что это у нее чисто территориальный инстинкт. Еще одна молодая женщина, работающая в доме ее дочери… Которая вечно трется возле ее красавца мужа, известного нейрохирурга… В молодости Эстер явно была хищницей. По крайней мере, такое впечатление сложилось у Руби. И, возможно, Эстер просто видела в ней такую же хитрую и прохиндейскую натуру.

Закрыв входную дверь, она обняла Элисон, спросила:

– Ну что, дорогая, как он?

– Да вроде всё в порядке. Мы нашли того адвоката, какого хотели. Джон в гостиной с Томасом. Дай ему минутку.

Эстер не спросила, как чувствует себя ее дочь. Руби обратила на это внимание. У нее сложилось впечатление, что Элисон тоже это заметила.

– Руби, ну а у тебя как дела? – поинтересовалась Эстер, изобразив на лице нечто похожее на улыбку, но глаза всегда подводили ее. Холодный взгляд, которым она одарила Руби, никак не вязался с остальным выражением лица. Иногда взгляд Эстер напоминал ей о том, как смотрела на нее бабушка.

Руби ответила, что всё у нее в порядке, но Эстер уже отвернулась от нее. Сняла свой светло-коричневый жакет и, не глядя на Руби, протянула ей, чтобы та повесила его.

Руби пристроила жакет на вешалку, прикрепленную к стене напротив картины со священником. И тот опять начал что-то тихо и шипяще нашептывать, как будто у нее в голове звучали сразу несколько голосов, накладываясь друг на друга.

«Ру-у-у-би-и-и-и-и…»

«Тебе нужно поспешить… Раздобыть денег… Твоей маме не так уж много осталось…»

Руби резко повернулась и мысленно приказала священнику умолкнуть.

– Тебе нравится эта картина? – спросила Эстер.

Руби и не заметила, что Эстер все еще стоит в коридоре. Думала, что та уже прошла в гостиную. Но мать Элисон по-прежнему была там и выжидающе смотрела на Руби.

– О!.. Конечно. Это… – Руби уже хотела сказать, что картина просто прекрасна, но это было не так. Картина была уродливой и пугающей, да еще и преследовала ее. – На вид этот портрет очень старый. Он дорогой?

– Да, это полотно стоит целую кучу денег. Больше, чем ты можешь заработать за всю свою жизнь, – сказала Эстер, подчеркнув это самое «ты».

У Руби мурашки побежали по коже, как будто Эстер видела ее насквозь. Руби быстро попрощалась с Элисон, сказав, что ей лучше бы оставить членов семьи наедине.

Подхватив свой рюкзачок, она тихонько закрыла за собой входную дверь, после чего направилась через Риверсайд-драйв к Генри-Гудзон-паркуэй, а затем к Эмпайр-Стейт-трейл на Гудзон-Ривер-гринуэй. Ноги сами привели ее к пирсу под номером один. Народу тут было совсем немного, даже летом, – рыбаки с удочками да туристы. В самом конце пирса Руби прислонилась спиной к перилам и обвела взглядом силуэт Манхэттена с его стеклянными башнями, а затем опять перевела взгляд на грязно-серые воды Гудзона.

Вытащив из кармана фамильное ожерелье Элисон, она взвесила его на ладони. Оно оказалось на удивление тяжелым и прочным, хотя на вид было легким и воздушным, как кружево. Работа была очень тонкая. Ожерелье было уникальным и по-настоящему красивым – доставшееся Эстер от ее матери, которая тайком вывезла его из оккупированной нацистами Польши. И которая, в свою очередь, передала его Элисон.

Эта вещица очень много значила для них обеих. Для их семьи. Даже их выживание было связано с сердечками из маленьких бриллиантов, усыпающими серебряное кружево.

Это ожерелье наверняка стоило больше пятидесяти штук. А заложить его можно было бы как минимум за десять, запросто.

Скомкав его в руке, Руби бросила ожерелье в реку.

В кармане у нее загудел телефон – текстовое сообщение от одного из клиентов с Западной Семьдесят четвертой улицы. В нем была ссылка на секретный чат под названием «Соседский дозор». Руби просмотрела сообщения в группе. Соседи устраивали собрание по поводу Джексонов и убийства Мэггс.

И приглашали Руби присоединиться к ним.

Глава 5 Бен Грей

«Всеамериканская закусочная» располагалась прямо через дорогу от райотдела полиции. Не будь Грей копом, он и близко не подошел бы к этому заведению. Звезды и полосы покрывали здесь почти все доступные поверхности, неизменно под прозрачным пластиком. Столешницы… Меню… Даже пол. Это было натуральное засилье американизма, даже больше смахивающее на пародию. И некоторым людям это нравилось.

Но только не сержанту Бену Грею.

Эта страна не дала ни ему, ни его старику даже лишнего гроша. Флагом сыт не будешь. Разумеется, большинство его собратьев-копов были патриотами. Такая уж это профессия. И Грей давно научился держать свои истинные чувства к своей стране при себе. Подобные разговоры порой заканчивались тем, что по воздуху начинали летать разбитые бутылки и барные табуреты – в основном в его сторону. Поэтому он предпочитал держать язык за зубами. Ел свою яичницу, пил кофе во «Всеамериканской закусочной» со своими коллегами-копами перед сменой и помалкивал в тряпочку.

Поскольку давно уже сообразил, каким образом можно срубить еще доллар-другой себе в карман. Причем отнюдь не за счет сверхурочных.

Грей сидел за стойкой, поверхность которой тут единственная не была покрыта звездно-полосатым знаменем. На том же самом месте, что и уже восемнадцать лет подряд. Уставившись все на ту же яичницу у себя на тарелке. Кроме него, в закусочной сидели одни только копы, к которым порой добавлялась пара-тройка залетных туристов. Здесь никогда не было особо многолюдно.

Дверь закусочной открылась, и в заведение вошел крупный мужчина в толстой кожаной куртке и синих джинсах, которому был оказан самый радушный прием. Каждый коп в отделе знал Мика Бьюкенена. Бывший лейтенант. Вот уже десять лет, как на пенсии. Оглянувшись через плечо, Грей увидел припаркованный снаружи автомобиль Бьюкенена – «Мерседес» S-класса. Всего пару месяцев как из автосалона.

И он знал, что Бьюкенен купил эту машину отнюдь не на свою пенсию.

Бьюкенен помахал собравшимся, поздоровался и пожал руки нескольким полицейским, а затем направился к свободному табурету рядом с Греем. Это был реально здоровенный мужик с широким лицом и руками, в которых казались маленькими даже баскетбольные мячи. Табурет застонал под его весом. Кому-то со стороны он мог показаться добродушным толстяком. Для своих же это был человек, которого следовало бояться. Последние пять лет Бьюкенен возглавлял «Достойнейших Нью-Йорка»[10], одну из самых влиятельных преступных группировок в городе, и имел свой кусок почти от каждого пирога – поскольку какому преступнику не нравится протекция полиции, – а также руководил их собственными независимыми операциями.

– Ну как тебе кабинетная жизнь, Бен? – поинтересовался Бьюкенен.

– Скука смертная. Осталось досидеть два года, пока мне не выдадут билет на пенсию, и тогда – на свободу с чистой совестью. По вашему примеру.

– Я слышал, – сказал Бьюкенен, понизив голос, – что у тебя на днях были кое-какие заморочки?

Желудок у Грея сжался.

– Да так, ничего особенного… Пришлось отпустить задержанного. Глупо вышло, на самом-то деле. У адвоката имелись улики на наших друзей-эвакуаторщиков и мои протоколы задержаний. Он все знал напрожог. И чтобы не дать ему вывалить все это на открытом судебном слушании, пришлось дать задний ход и закрыть дело. Я не хотел выкладывать все это дерьмо на всеобщее обозрение.

– У него были доказательства?

– Целый скоросшиватель документов.

Бьюкенен кивнул.

– Помнишь, что случилось тогда со штрафами за скорость?

Грей кивнул. Почти тридцать его коллег потеряли тогда работу – из-за того, что казалось совершенно мелким подлогом. Это нанесло серьезный финансовый удар по организации Бьюкенена, и несколько копов отправились отбывать срок – те, что за небольшую мзду якобы теряли штрафные квитанции за превышение скорости.

– Помнишь Сайкса и Ковакса? – продолжал Бьюкенен.

Обоим этим людям тоже были предъявлены обвинения в мошенничестве с штрафными квитанциями. Но до суда дело не дошло, поскольку они еще и входили в число «Достойнейших Нью-Йорка».

Больше всего Бьюкенен опасался не конкурирующих преступных группировок – наибольшие опасения вызывали у него те, кого он считал друзьями: полицейские, которые увязли в его организации по самые уши и с самого начала знали, кто ею руководит и как. Потому что копам нельзя садиться в тюрьму. Причем неважно, дадут им всего шесть месяцев за получение взятки или все шесть лет за что-то более серьезное. Тюремный срок для бывшего копа – это смертный приговор. Поэтому в таких случаях они предпочитают пойти на сделку с прокуратурой и сдать своих друзей со всеми потрохами. Это вопрос выживания.

– То, что случилось с Сайксом и Коваксом, – это реально трагедия, – сказал Грей.

– Сам же понимаешь, насколько они были, гм… подавлены.

Смерть и Сайкса, и Ковакса была официально списана на суицид. Оба поперхнулись пулями из своего табельного оружия. У себя дома. В один и тот же вечер. А их пенсии достались женам. Но Грей и прочие копы из организации знали, что случилось на самом деле. Бьюкенен был просто в ужасе от мысли, что Сайкс или Ковакс могут пойти на сделку с ФБР и получить новую жизнь в рамках программы защиты свидетелей – в обмен на показания против него самого, способные разрушить весь этот карточный домик. Поэтому он быстренько позаботился о том, чтобы они так никогда и не проболтались.

– Зачем мне лишняя головная боль?.. Кстати, ты сейчас не чувствуешь себя подавленным из-за этой истории с судом, надеюсь?

– Ни в коем случае. Послушайте, дело было не только во мне. У Флинна могут быть улики на любого из наших, кто получал откаты от буксировки. Он, видать, закорешился с другими эвакуаторными компаниями и притащил с собой по водиле от каждой из них.

– Блин… Просто ненавижу всех этих адвокатишек, – пробурчал Бьюкенен. – Этот парень, он некогда был мошенником. На улице народ-то в курсе… До сих пор его поминают… Кликуха – Эдди-Финт. Я не хочу, чтобы какой-то адвокат защиты путался у меня под ногами с доказательствами, которые могут поставить под угрозу наш бизнес. От эвакуаторщиков, конечно, выхлоп не такой, как с девок или кокса, но какая на хрен разница? Ну тормознем пока с эвакуацией, спишем пару сотен штук на убытки… Это я как-нибудь переживу. Я просто не хочу, чтобы этот козел появлялся в суде и угрожал моим людям. Когда начинает припекать, копы начинают творить всякие глупости. Общаться не с теми людьми. Чувствовать себя… подавленными.

Он долго смотрел Грею в глаза. Внимательно изучая его. Прикидывая, не сломается ли тот. Грею казалось, будто его вот-вот вырвет, но держался он стойко. У него не было выбора.

– Сейчас мы теряем деньги не только на эвакуаторах. Что касается девок, то новых поставок в обозримое время тоже ждать не приходится. Ты слыхал, что случилось с Грейди Бэнксом?

– Его арестовали за похищение человека где-то на севере штата. И я слышал, что какая-то сучка отправила Бутча в больницу.

– А ты в курсе, что это за сучка? Фамилия ее Блок. И знаешь, на кого она работает? На Флинна!

– Да ладно!

– Грейди, конечно, нацист и скотина, но он обеспечивал регулярные поставки. На каждой юбке мы заколачивали по сто тысяч. Это нам слишком дорого обходится.

– Флинн угрожал нам. На открытом судебном слушании. Надо что-то делать с этим парнем, – сказал Грей.

– Он адвокат, – заметил Бьюкенен.

– У него рыльце в пуху. Разве вы не говорили, что раньше он был аферистом? Есть целая куча людей, которым Флинн мог наступить на ногу. Я не хочу, чтобы этот козел присматривался к нам. И эту сучку, Блок, тоже надо прижать к ногтю.

– Если хочешь убить змею, то не отрубай ей хвост – первым делом отруби голову. И готово дело. – Бьюкенен хлопнул Грея по спине – как бы по-дружески, но довольно крепко. – Думаю, пора нам отправить четкое послание. Ты наехал на одного из наших? Тогда мы наедем на тебя. Я дам знать кому надо. Сейчас нельзя рисковать. И я хочу, чтобы ты лично проследил за тем, чтобы это послание было доставлено по адресу. Понял меня?

Глава 6 Эдди

Через неделю после того, как Джон Джексон ушел из нашего офиса, я стоял возле здания уголовного суда Манхэттена, дожидаясь, пока Акаш приготовит мне хот-дог, когда зазвонил мой телефон – Эл Пэриш. Я ждал этого звонка.

– Я только что получил сообщение от окружного прокурора. Пистолет, который изъяли в доме Джексона, создает нам большую проблему. Баллистическая экспертиза подтвердила, что пули, найденные в груди и черепе миссис Блейкмор, были выпущены именно из этого ствола.

– Да уж, хорошего мало, – согласился я.

– Дальше еще хуже. На рукоятке пистолета обнаружены следы ДНК – и это ДНК Джона.

– Разве он не говорил копам, что никогда раньше и в глаза этот ствол не видел?

– Говорил, причем дважды. Первый раз, когда они показали ему пистолет, найденный у него в шкафу, и второй раз – во время допроса, даже после того, как я велел ему молчать в тряпочку.

– Секундочку, – бросил я в телефон. – Акаш, побольше лука, будь добр!

Взяв свой хот-дог и колу, я присел на низенькую ограду с восточной стороны здания суда. Опять поднес телефон к уху и сказал:

– В некотором смысле это хорошая новость.

Пэриш на некоторое время умолк. Видать, пытался понять смысл моих слов, но в итоге решил потребовать объяснений.

– В каком это смысле хорошая?

– О, для Джона-то тут явно нет ничего хорошего! Хотя, на мой взгляд, либо он самый тупой убийца, какого когда-либо видел свет, либо говорит правду. Ну кто еще способен пристрелить свою соседку в богатом районе и заныкать орудие убийства в собственном шкафу? То, что мы знаем наверняка, это что Джексон совсем не дурак. И это лишь подтверждает мое первоначальное впечатление: Джон невиновен и говорит правду. А если клиент говорит вам правду, это уже половина успеха.

– Но даже половина успеха – это еще не полный успех. Который, похоже, нам тут не светит. Все это окончательно укрепило позиции окружного прокурора, который, как видно, считает, что победа у него в кармане. В четыре он устраивает пресс-конференцию.

До сих пор дело Джексона прессу особо не интересовало.

– Окружной прокурор Кастро вот-вот появится на телеэкранах и первых полосах газет, а жизнь Джексона полетит под откос, – закончил Пэриш.

– Насколько я понимаю, вердикт о привлечении к уголовной ответственности и передаче дела в суд со стороны большого жюри неминуем. Так что прокуратуре придется с нами кое-чем поделиться. По крайней мере, будет с чем работать, чтобы начать выстраивать защиту. Нам надо будет поговорить с Джоном перед этой пресс-конференцией. Он справится, – сказал я.

– Думаете? – спросил Пэриш.

– Все у него получится. Даже если нам придется тащить его на себе. Доставьте его в свой офис через час. А я позвоню Кейт и Гарри. Возможно, найдется способ справиться с этой пресс-конференцией.

– Мы мало что тут можем сделать. Да и какой в этом смысл?

– Нам нужно ослабить эффект от этой пресс-конференции, а по возможности и вовсе свести его на нет – хотя бы ради того, чтобы можно было рассчитывать хоть на какую-то беспристрастность присяжных. И ради Джона. Я не хочу, чтобы его имя полоскали в новостях – по крайней мере, пока что. А еще я не хочу, чтобы Кастро размахивал делом нашего клиента как флагом, раскручивая свою избирательную кампанию.

– Что вы тут можете сделать? – спросил Пэриш.

– Пока не решил, но это по-любому моя забота.

Дав отбой, я написал Кейт и Гарри сообщение о результатах экспертизы и договорился встретиться с ними в офисе Пэриша через час. Затем надкусил свой хот-дог и откупорил банку пепси.

Люди думают, что правосудие похоже на здания, в которых размещается сама его система. Огромные, несокрушимые здания, которые выглядят так, будто простояли уже лет пятьсот. Как и сами залы судебных заседаний. Помимо появления микрофонов и телевизионных мониторов, обстановка судебных залов уже более ста лет никак не менялась. Практически не менялась. Что наводит на мысли о незыблемости правосудия.

И все же оно не может быть еще более податливым. Колеса системы правосудия раскручиваются не нашей конституцией или региональными законами, регулирующими жизнь каждого из штатов, а людьми, стоящими у власти.

Правосудие – это кувалда. Ею можно легонько постукивать по камню, постепенно придавая ему нужную форму. Или же расколоть его к чертям одним махом.

Все зависит от того, кто орудует этой кувалдой.

В данном случае эта кувалда оказалась в руках у окружного прокурора Роба Кастро, которой собирался нанести ею как можно больший ущерб.

Пока я размышлял о том, с какого бы боку подкатить к Кастро, у тротуара остановился длинный черный лимузин. Солидная тачка из блестящего черного металла с затемненными стеклами и титановыми колесными дисками. Эта машина весила две с четвертью тонны, но все же заметно приподнялась над проезжей частью, когда из-за руля выбрался водитель, который открыл заднюю пассажирскую дверцу и выразительно посмотрел на меня.

Этим водителем был Энтони Ломбарди, более известный мне и остальной криминальной братии Нью-Йорка как Тони Мать-Перемать. Весил он разве что вдвое меньше этого лимузина. Спортивная рубашка, туго обтягивающая его грудь и пузо, была, видать, сделана из кевлара, поскольку любой другой материал уже давно лопнул бы. Тони был славным парнем. Конечно, он был водилой, а по совместительству и киллером мафии, но у каждого из нас свои недостатки. Вдобавок у Тони имелись небольшие проблемы с речью. Его матушка, Глория, упокой Господь ее душу, впервые заметила эту проблему, когда Тони, будучи отпрыском добрых католиков, явился на первую в своей жизни исповедь.

Зайдя в исповедальню, одиннадцатилетний Тони молвил:

– Благословите меня, святой отец, мать вашу, ибо я грешен, как последний долбаный мудила!

В этот момент поджидающая его карьера алтарного служки резко оборвалась, даже не успев начаться, – священник выгнал его из церкви, дав хорошего пинка под зад.

Тони – по причинам, которые лучше оставить для науки, – не мог произнести ни одной фразы, какой бы короткой она ни была, без обильных упоминаний матери в известном вольном контексте. Даже под конец «Отче наш», где любые упоминания о матушке вроде как не особо уместны.

– Этот гребаный хот-дог, он хоть вкусный, мать его? – спросил он.

– Вкусный, – сказал я.

– Тогда я, блин, куплю целый пакет, мать его, когда тебя заброшу. Садись, блин, в машину, Эдди. Джимми хочет тебя видеть.

В этом городе много разных Джимми, но я сразу понял, о ком идет речь.

О моем друге детства Джимми-Кепарике, управляющем половиной этого города из собственного ресторана. Джимми – глава одной из самых влиятельных итальянских криминальных семей в Нью-Йорке, что делает его одним из самых влиятельных людей в стране.

Доев хот-дог и допив остаток пепси, я выбросил салфетку и пустую банку в мусорный бак и уселся на переднее пассажирское сиденье рядом с Тони.

Я не езжу на заднем сиденье. Я не член королевской семьи и не какой-нибудь уголовный авторитет, и я не настолько глуп, чтобы садиться на заднее сиденье машины, когда водитель с переднего может закрыть и заблокировать дверцы, независимо от того, сколько лет мы с Джимми уже кореша.

– Ну как там Джимми? – спросил я, когда Тони вырулил на проезжую часть и влился в поток транспорта.

В ответ последовал вполне ожидаемый поток матерщины, хотя и в позитивно-восторженном ключе. Типа, все пучком и даже лучше.

– Точно? Никаких проблем?

Тони помотал головой.

Вот же блин…

Нет, я вовсе не желал Джимми ничего плохого. Он был моим другом. Но если б он хотел обсудить подробности какого-нибудь бейсбольного матча или раскатать партейку в бильярд, то позвонил бы. А это был вызов, типа судебной повестки. Официальный. И Джимми послал за мной совершенно конкретного парня.

Если у него все было хорошо, значит, дело во мне.

И это было срочно.

Причем, судя по всему, дела были плохи.

Реально плохи.

Пока мы ехали, я все пытался понять, зачем Джимми прислал за мной машину. Присутствие Тони не способствовало моему мыслительному процессу. Поездка была короткая, но Тони любил поболтать.

– Вот эта, блин, тетка, мать ее, которая у тебя работает… Блондинка, как там ее?

– Дениз? Секретарша в офисе. Ты встречался с ней в прошлом году.

– Ну да, блин, точняк! В натуре Дениз, мать ее так! Она замужем?

Я посмотрел на Тони.

– Что значит – она замужем? Тебе нравится Дениз?

– Да конечно, блин, нравится, а ты как думал? Еще как нравится! Классная тетка, мать ее… Так она замужем или как?

– По-моему, нет.

– А есть, блин, хоть какой-то шанс, что ты сможешь замолвить за меня словечко?

Я вспомнил, что Дениз и Тони сразу неплохо поладили в прошлом году – после того как Тони и его дружки немного покатали нас по городу[11].

– Хочешь, чтобы я пригласил ее на свидание от твоего имени?

Он кивнул:

– Я, блин, в таких делах не силен.

Я позвонил Дениз на сотовый.

– Помнишь Тони, водителя Джимми, который выручил нас в прошлом году?

– Тони Мать-Перемать? А что с ним?

– Он хочет знать, свободна ли ты в субботу вечером.

– И он просит тебя куда-то меня пригласить? У него не хватает пороху самому это сделать?

Я покосился на Тони. Он был похож на десятилетнего мальчишку, рождественским утром поджидающего появления Санта-Клауса. Так уж некоторые парни устроены. Они могут вышибить дверь бункера в Багдаде, выпрыгнуть из самолета, даже выстрелить кому-нибудь в башку, а после расчленить труп, и все это без особого труда. Но попросите их навестить больного родственника, помириться с мамой или пригласить девушку на свидание, и они будут буквально парализованы страхом. Тони был как раз из таких парней.

– Он слишком застенчивый, – сказал я.

– Если Тони Мать-Перемать хочет встречаться со мной, то ему придется набраться смелости и пригласить меня на свидание лично. А пока скажи ему, чтобы шел лесом.

Я отнял телефон от уха, повернулся к Тони и сказал:

– Дениз просит заехать за ней в субботу в восемь.

Она услышала меня. Я сбросил звонок как раз в тот момент, когда Дениз возмущенно выкрикнула мое имя.

Только тут я выглянул в окно и увидел, что мы опять проезжаем мимо здания суда. Тони нареза́л круги вокруг Фоули-сквер. Классический прием контрнаблюдения. Я не придал этому особого значения. Кто-то вечно следил за бизнесом Джимми и его партнерами.

Машина остановилась напротив ресторана Джимми. Я вышел, оглядел улицу. Сегодня наружка не особо-то старалась. По крайней мере, насколько я мог судить. Хотя за Джимми всегда хоть кто-нибудь да присматривал. Либо опергруппа по борьбе с коррупцией полиции Нью-Йорка, либо полиция нравов, либо прочие подобные борцы – с наркотиками, грабежами и убийствами или же организованной преступностью. И это только на местном уровне. Федералы, АТО и даже АНБ[12] тоже, как известно, плотно следили за Джимми-Кепариком.

И не без оснований. Он был одним из самых ловких мафиозных главарей за последнюю сотню лет. Доказательства этого были сейчас прямо у меня перед носом. Поскольку за ним следило так много правительственных агентств, а Джимми управлял своим бизнесом из ресторана, на улице было не так уж много парковочных мест для машин наблюдения. Джимми следил за тем, чтобы его доставочные грузовики занимали эти места и днем и ночью, а это означало, что правоохранительным органам приходилось арендовать в окру́ге какие-то помещения с видом на ресторан – квартиры или пустующие торговые площади.

Зная об этом, Джимми скупил все здания с видом на собственную резиденцию. Если три или более правительственных агентств и детективы полиции Нью-Йорка собирались следить за ним, то должны были сначала заплатить ему за аренду. Чем больше внимания было приковано к Джимми, тем больше денег он получал от федеральных правоохранительных органов и силовых структур штата. Он считал, что только справедливо, если они заплатят за причиненные неудобства.

Не подмажешь – не поедешь…

Джимми находился внизу, в приватной части ресторана, за столом, накрытым белой скатертью. Перед ним стояла чашка эспрессо в окружении пяти сотовых телефонов. На Джимми была знаменитая кепка его дедушки, белая рубашка и черные подтяжки. Он поднялся, и мы обнялись.

– Эдди-Финт – ну как ты, братишка? – произнес он.

– В полном порядке, – сказал я.

Посмотрев через мое плечо на Тони, Джимми спросил у него:

– Хвост был?

– Все чисто. Я, блин, два полных круга нарезал, прежде чем приехать сюда.

– Присаживайся, Эдди, – предложил Джимми.

– Что случилось? – спросил я, придвигая стул. – Какие-то вы оба дерганые. Федералы достали?

– Нет, ничего подобного. Это я за тебя переживаю, – ответил он.

– За меня?!

– Эдди, это нелегко сказать, поэтому давай-ка я просто все выложу как есть. Кто-то выставил за тебя большую жирную котлету.

У меня внутри все сжалось, как от удара.

– Насколько жирную?

– Пятьдесят штук, – ответил Джимми.

Вот блин… Я уперся локтями в стол, уткнулся лбом в руки и глубоко вздохнул.

– Тони, принеси-ка ему вискарика, – распорядился Джимми.

– Нет, все нормально, – сказал я. – Я в порядке.

Я был не в порядке. Далеко не в порядке. Этим утром меня заботило лишь то, как бы спасти Джона Джексона от пожизненного заключения. Теперь появились и другие серьезные поводы для беспокойства.

Джимми только что сказал мне, что кто-то объявил заказ на мою голову. И тот, кто его исполнит, может загрести пятьдесят тысяч долларов. У каждого наркомана, гопника и мафиозного «быка» в Нью-Йорке появились пятьдесят тысяч причин пустить мне пулю в лоб.

Глава 7 Эдди

– Должно же у тебя быть хоть какое-то представление о том, кто так сильно хочет увидеть тебя в гробу! – сказал Джимми.

Я покачал головой.

– Послушай, – продолжал он, – мы можем выиграть для тебя немного времени. Никто в Нью-Йорке не подпишется на этот заказ. Гарантированно. Я услышал об этом вчера вечером, и мы уже оповестили кого могли. В Джерси тоже. Ты по-прежнему пользуешься большим уважением на улицах, разводила, и все старые боссы тебя помнят. Если кто-нибудь из их братвы возьмется за эту работу, я отрежу им яйца, а остальное отдам Ящеру.

Ящер – это еще один наш общий приятель, один из самых опасных киллеров в Нью-Йорке. Он работал на Джимми и навещал всех, кому требовалось исчезнуть. А кое-кого приводил к себе домой, чтобы предварительно познакомить со своими домашними питомцами Бертом и Эрни – близнецами-варанами с острова Комодо, которые могли утилизировать двухсотфунтовый труп, со скелетом и всем прочим, менее чем за час.

– Я пообщался со всеми основными командами. С каждым, кто там при делах. Никто тебя не тронет. Ни корейцы, ни албанцы, вообще никто. Все мы делаем деньги. Никто не хочет начинать войну из-за каких-то несчастных пятидесяти штук. Но проблема в том, что такие бабки наверняка привадят подрядчиков со стороны. Ребят из Майами, Чикаго и даже Техаса. Прошел слушок, будто и Ангел рассматривает такую возможность. Он снайпер. Один из лучших киллеров в стране. Я не думаю, что контракт настолько для него вкусный, чтобы тут же сесть в самолет, но мы будем держать ухо востро. Что нам сейчас нужно, так это выяснить, кто разместил этот заказ.

– Да говорю же, понятия не… Хотя погоди-ка. Ты сказал, что ни одна группировка в это не впишется…

– Вот именно. Лично от них слышал. Никто не хочет оказаться со мной на ножах. Все заколачивают слишком много бабла, чтобы цапаться из-за ерунды.

В тот момент я уже точно знал, кто меня заказал. Было у меня подозрение, что Джимми тоже вполне себе это представлял, но просто хотел, чтобы я сам это озвучил.

– Хотя есть еще одна группировка, с которой ты наверняка не общался, – заметил я.

Он кивнул.

– Потому что они играют не по правилам, – продолжал я. – Не могу понять, на что я им сдался, но это вроде единственный логичный ответ, согласен?

Джимми кивнул, после чего окончательно облек мое предположение в слова:

– «Достойнейшие Нью-Йорка».

Это определение когда-то давным-давно было присвоено городским копам, и вы видите его на бортах их патрульных машин[13]. Хотя относится оно и к той группе сотрудников нью-йоркской криминальной полиции, которую куда уместней именовать группировкой или бандой и которая известна под этим названием в городской преступной среде.

– Не припомнишь, когда ты в последний раз основательно наступил на хвост кому-нибудь из копов? – спросил он.

– Я адвокат по уголовным делам. Если я не стану регулярно наступать им на хвост, значит, не справляюсь со своей работой.

– Ты понимаешь, о чем я, – сказал Джимми.

И тут я вспомнил. Ну да, сержант Бен Грей. Мухлежка с эвакуаторами.

– Недавно я столкнулся с одним из тех копов, что явно в черном списке у прокуратуры. Пару недель назад мне досталось дело о незаконном хранении огнестрела, открытое после незаконной остановки автомобиля. Я вынудил этого копа признать, что оснований для этой остановки не было, иначе собирался допросить его касательно откатов от эвакуаторных компаний. Звали этого копа сержант Грей, и рыльце у него явно в пушку – хотя, полагаю, это совершенно не тот уровень. Мелковато плавает. Как-то мне слабо верится, чтобы кто-то решил так серьезно наехать на меня из-за какого-то мелкого отката от эвакуаторщиков. Сколько там можно срубить – полтос? Это просто не имеет никакого смысла.

– Откаты суммируются. Предположим, у тебя от восьми до десяти таких эвакуаций в неделю. А это уже сколько – пятьсот долларов? Итого двадцать шесть штук в год. И допустим, что у тебя в эту схему с буксировкой вовлечены тридцать патрульных. Выходит почти восемьсот тысяч, и пятьдесят процентов из них достается боссу, Бьюкенену. Как ни странно, выходит серьезный крупняк, хотя это не имеет значения. Я давно уже понял, что в полицейском департаменте мелочевки не бывает. В прошлом году двадцать копов потеряли работу из-за скандала со штрафами…

Патрульные брали взятки за то, что якобы теряли или просто выбрасывали штрафные квитанции за превышение скорости и неправильную парковку. Когда ты полицейский, взять сотню баксов за то, чтобы закрыть на это глаза, – то же самое, что набрать на сотню штук наркоты и продавать ее детишкам в детском саду. Все это одинаково переходит границы дозволенного.

Джимми продолжал:

– Двое копов отдали концы, так и не успев предстать перед судом. Оба были дружками Бьюкенена как минимум лет тридцать. Все было обставлено как самоубийство, но я-то знаю, что он убил их обоих. Бьюкенен просто в ужасе от перспективы очередного внутреннего расследования, в результате которого еще двадцать полицейских останутся без работы или предстанут перед судом. Кто-то из них может что-то знать. Сейчас у «Достойнейших» не самые лучшие времена. Я слышал, что недавно прихватили одного из их поставщиков, торговца людьми – какого-то урода из северной части штата. На этих бедных детках они зарабатывают миллионы.

– Господи, я и не знал, что они связаны… Боже ты мой, это ведь Блок его прищучила!

– Тогда все ясно. Как раз Бьюкенен за тобой и охотится. Пока не будешь знать наверняка, не высовывайся. Можем приставить кого-нибудь к входной двери твоего офиса и твоей квартиры, если хочешь.

– Лучше приставь кого-нибудь к моей бывшей жене и дочери. Только не слишком близко. На расстояние выстрела. Не думаю, что они нацелятся на мою семью, но никогда не знаешь… Тем более непохоже, чтобы я прятался. И мне не нужны твои парни у моей двери. У меня уже есть Блок.

– Ну, как знаешь. Что теперь собираешься делать?

– Я не могу сейчас про это думать. Голова другими делами занята, более неотложными. Сегодня днем окружной прокурор проводит пресс-конференцию, на которой собирается разрушить жизнь моего клиента, а я не могу этого допустить. Ты знаком с Кастро?

– Никогда с ним не встречался. Ему предложили представиться – обычное дело для нового прокурора. Он отказался. У меня нет никаких рычагов воздействия на этого парня. Хотя это не значит, что он стопроцентно чист. В этом городе такого просто не бывает. Думаю, что он уже вступил в партнерские отношения с кем-то еще. И у него скоро выборы.

Правосудие – это кувалда. Кастро требовалась уверенность в том, что он вступит в этот избирательный цикл с солидным обвинительным приговором в кармане. Дело Джексона обещало стать громким, и Кастро проехался бы верхом на этой победе до самой избирательной урны. На выборах у него имелся серьезный соперник в лице Моргана Монтгомери – бывшего председателя НАСПЦН[14], талантливого юриста по гражданским правам и филантропа.

– Я должен что-то сделать, чтобы снять ненужный накал с этого дела. Кастро явно попытается превратить это разбирательство во вторую серию процесса О Джей Симпсона[15].

– И что же ты можешь сделать?

– Что-нибудь придумаю.

– Вот этого я и опасаюсь. Когда ты используешь этот свой большой мозг, не забывай, что у него есть своя цена. И что кто-нибудь в какой-то момент попытается ее получить.

Глава 8 Эдди

Прежде чем встретиться со всеми остальными из своей команды, я попросил Тони заскочить ко мне домой, чтобы прихватить кое-какие личные вещички. Я не хотел, чтобы меня застали на улице с пустыми руками – к примеру, если какой-нибудь киллер из Вайоминга попытается сунуть мне под нос ствол двадцать второго калибра. Бронзовый кастет, который я держал в офисе на всякий пожарный, был чертовски тяжелым, но вот пара керамических, припрятанных у меня дома в письменном столе, были достаточно легкими, чтобы держать их в карманах без риска продрать подкладку костюма. На всякий случай я засунул в носок и складной нож-выкидуху. Этот нож с перламутровой рукояткой подарил мне Джимми, когда я выиграл свой первый любительский бой. Джимми боксировал лучше меня, но я был быстрее. Мы тренировались вместе, росли вместе. Я всегда был рад, что судьба свела меня с ним.

Тони высадил меня у подножия небоскреба на Уолл-стрит. Офисы Эла Пэриша разительно отличались от вместилища юридической фирмы «Флинн и Брукс». Располагались они на пяти этажах. С видом на реку. Кругом сияющий хром, надраенная медь и красное дерево. И юристы разного ранга в дорогущих костюмах, сшитых на заказ. Причем можно не опасаться, что кто-нибудь из клиентов услышит крики, доносящиеся с нижнего этажа, где кому-то поперек задницы татуировочной машинкой набивают надпись «Маменькин сынок».

Гарри и Кейт уже поджидали меня в приемной.

– Хорошо, что ты смог прийти, – сказала Кейт.

– Джексон уже здесь? – спросил я.

– Он в конференц-зале, с Элом и еще полудюжиной людей в костюмах. Все из которых берут по две сотни в час, – сообщил Гарри.

– У нас уже есть план, как разобраться с этой пресс-конференцией окружного прокурора? – спросила Кейт.

– Почти. А пока что мне нужно, чтобы ты взяла эту встречу с Джоном на себя. Скажи ему, что все с ним будет в порядке.

– Но он может сесть в тюрьму на всю оставшуюся жизнь, – заметила Кейт.

– Разумеется может. Но сейчас нам нужно, чтобы он не терял боевого настроя. Ты должна сказать ему, что ему предстоит пройти через натуральный ад, но он выйдет оттуда живым и свободным человеком.

– Почему именно я?

Гарри склонился к ней и произнес:

– Потому что когда ты говоришь людям, что все будет хорошо, они тебе верят. Ты ничего им не втираешь. Ты просто констатируешь факт.

Я кивнул, глянув на пустое кожаное кресло рядом с Гарри. Затем на мгновение задержался, чтобы оценить свой наряд. Галстук распущен, воротничок рубашки расстегнут… Рубашка из тех, что продаются сразу по три штуки в целлофановой упаковке, черный костюм тоже готовый из универмага. А вот вокруг Гарри всегда витал дух аристократической элегантности, что бы на нем ни было надето. Сегодня он красовался в коричневом твидовом блейзере поверх красного шерстяного кардигана. Темно-серые брюки… Начищенные до блеска туфли ручной работы из известного лондонского магазина для джентльменов… Кейт тоже как всегда выглядела на все сто: темный деловой костюм, белая блузка, миллион ручек в сумочке и три крупноформатных линованных блокнота. Сразу видать организованного человека, настоящего профессионала.

Гарри и Кейт выглядели так, словно и сами работали в этой пафосной фирме. Я же был скорее похож на подзащитного.

Я неохотно опустился в кожаное кресло, стараясь особо не портить окружающую обстановку своим внешним видом.

Из-за стеклянных дверей, отделявших приемную от лабиринта юридических офисов, вышла какая-то дама – тоже, видно, из юристов.

– Теперь мы готовы принять вас. Не пройдете ли со мной? – сказала она.

Мы встали, и я последовал за Гарри и Кейт по длинному, обшитому деревом коридору в просторный конференц-зал – примерно такой же площади, как и весь наш офис со всеми подсобными помещениями. От обилия дорогих костюмов зарябило в глазах. Эл Пэриш сидел во главе стола, Джексон – слева от него, рядом со своей женой. Я принялся подсчитывать молодых младших юристов и бросил это занятие, когда счет перевалил за десять.

Вид у Джона был бледный. Его жена, блондинка с добрым мягким лицом и печальными глазами, выдернула из стоящей перед ней коробки чистую бумажную салфетку и промокнула их.

Пэриш представил ей нас. Голос у Элисон Джексон прерывался от волнения, хрипловатый и явно наполненный страхом. Она потрудилась поздороваться с каждым из нас по отдельности. Гарри взял ее тонкую руку в свою, положил ладонь ей на плечо и произнес:

– Мы как следует позаботимся о Джоне, я обещаю.

Элисон выдавила улыбку. А потом опять опустилась в кресло рядом со своим мужем и нервно оглядела переполненный конференц-зал. Кейт немного понаблюдала за ней, затем наклонилась ко мне и прошептала:

– Тут народу, как в зале ожидания в аэропорту в канун Рождества… Элисон просто места себе не находит. Надо бы нам малость сократить состав собравшихся.

Я кивнул и повернулся к ближайшему ко мне адвокату. Он был еще совсем молод. Чуть за двадцать. Светлые волосы, голубые глаза и такая мужественная, такой совершенной формы челюсть, будто ее обладатель сошел с обложки какого-то модного каталога.

– Чем вы здесь занимаетесь? – тихонько спросил я.

– Я младший юрист, назначен в группу защиты мистера Джексона. Меня зовут Бродерик Ротшильд, – представился он, протягивая мне мускулистую руку с нежной розовой кожей, гладкой, как у новорожденного.

Я пожал ее, и он одарил меня улыбкой из телерекламы зубной пасты.

– Ну а вы? – спросил я молодую даму, сидящую рядом с ним.

– Вероника Колвилл-Норт, – отозвалась она. – Тоже младший юрист.

– Эрик Фонг, – произнес кто еще.

– Порше Блумингдейл…

– Харрисон Вашингтон-третий…

Я прекратил делать вид, будто мне все это и вправду до жути интересно, когда дошел до Харрисона Вашингтона-третьего. Меня окружали сплошь детишки всяких богатеев. Выпускники Гарварда. Самые сливки. Лучшие молодые юридические умы во всей стране.

Что делало их совершенно бесполезными для меня и нашего клиента.

Никто не имеет меньшее представление о том, как выиграть дело об убийстве, чем молодой высокообразованный юрист. С таким же успехом эти ребятки могли бы специализироваться в своем Гарварде на чем-нибудь вроде обслуживания сантехники. Проблема в том, что некоторые из них думают, будто знают всё на свете, а остальные – будто знают хоть что-то, что может быть еще хуже.

Но, по крайней мере, у меня появилась идея, как сорвать пресс-конференцию Кастро.

– Эл, мне хотелось бы одолжить у вас этих замечательных помощников, – обратился я к Пэришу.

– Всегда пожалуйста. Они уже подготовили все ходатайства, необходимые для открытия дела, и собрали информацию по всем возможным прецедентам. Вы имеете в виду что-либо конкретное?

– Конечно. Мне нужно, чтобы они сейчас пошли по домам и переоделись.

Пэриш как-то странно посмотрел на меня. Я повернулся к собравшимся в зале юным коллегам:

– Мне нужно, чтобы все вы пошли домой и сменили одежду. Надели какие-нибудь бесформенные драные джинсы… Спортивные штаны с вытянутыми коленками… Футболки… Шапочки-менингитки… Короче, самые дрянные шмотки, какие только найдутся у вас в гардеробе. Надевайте все это, и через час встречаемся на Фоули.

Я опять повернулся к Пэришу:

– Эл, насколько я понимаю, Джон уже уплатил вам задаток. Мне понадобится некоторая его часть. На расходы по делу.

– Расходы? – переспросил Пэриш.

– Да, расходы. Судебные процессы по делам об убийствах стоят денег. Мне нужно двадцать пять штук наличными.

– Господи, на какие же цели? – вопросил Эл.

Джексон тоже был явно озадачен.

– Джон, моя коллега Кейт сейчас все с вами обговорит. Доверьтесь ей. И мне тоже. Деньги, которые вы передали фирме Эла, предназначены для вашей защиты. Мне нужно двадцать пять тысяч для решения одной из частей этой задачи.

– Какой именно? – спросил Джон.

– Такой, благодаря которой ваш лик не появится в шестичасовых новостях.

Глава 9 Кейт

Для некоторых адвокатов не бывает плохих дел. Бывают только плохие клиенты.

Кейт так не считала.

Бо́льшая часть ее юридической практики заключалась в методичном, скрупулезном и неутомимом обдирании последних шкур с мужчин, которые, будучи руководителями компаний, топ-менеджерами и директорами, решили использовать свою власть и влияние, чтобы затаскивать в постель своих младших сотрудниц. Или того хуже. И у Кейт это очень хорошо получалось. За то короткое время, что она была партнером Эдди, Кейт дочиста разорила восемнадцать крупных компаний, в результате чего пять директоров были уволены, семь ушли по собственному желанию, а трое руководителей высшего звена были понижены в должности. Она даже так хорошо поработала над устранением одного особенно гадостного директора, что его жена поручила Кейт заняться ее разводом – буквально через неделю после того, как этот поганец получил в своей фирме пинка под зад.

Кейт была просто великолепна в таких делах, потому что ей не требовалось особо напрягать воображение, чтобы понять своих клиенток и проникнуться сочувствием к ним. Кейт и сама была одной из этих женщин. На которых смотрели с вожделением. Которых лапали. Которым отказывали в элементарном уважении. Над которыми потешались. И которые абсолютно ничего не могли с этим поделать. В своей прежней фирме, в которой Кейт работала младшим юристом, она располагалась на самой нижней ступеньке общественной лестницы. Кому она могла пожаловаться? Кто вступился бы за нее? Кейт не сразу поняла, что ей нужно бороться за себя своими собственными силами. Из этой фирмы она ушла почти два года назад. И теперь была той, к кому могли прийти за помощью другие женщины. Кейт была тем человеком, каким мечтала стать, когда у нее спрашивали на работе, как она относится к чулкам, где покупает себе нижнее белье и находит ли своего начальника привлекательным мужиком – с невысказанным обещанием, что, если она переспит с определенными людьми, ее карьера сразу же пойдет в гору.

Так вот: карьера у нее и впрямь пошла в гору. Начавшись с хреновой тучи денег и осуждения в уголовном порядке того самого начальника, который столь агрессивно домогался ее.

До того, как податься в юристы, Кейт была простой джерсийской девчонкой из рабочего класса и росла в Эджуотере со своей лучшей подругой Блок, а из окна ее спальни открывался вид прямо на реку. У нее была хорошая семья. Любящие родители. Вечерами ее мама вязала, уютно устроившись в своем мягком кресле в гостиной. Кейт вполуха прислушивалась к щелканью спиц и смотрела в окно. Негаснущие желтые огни офисов в небоскребах Манхэттена походили ночью на упавшие звезды на фоне темных вод, отделявших ее от острова. Кейт всегда хотела быть одной из тех женщин, что засиживаются в этих офисах допоздна, трудясь не покладая рук. Если время переваливало за половину двенадцатого, а отец так и не возвращался домой, юная Кейт не могла не заметить, что вязальные спицы ее мамы стучат заметно быстрее. Смена ее отца, офицера нью-йоркской полиции, заканчивалась в десять тридцать. Если к половине двенадцатого его еще не было дома, это могло означать одно из двух: либо он отправился в бар выпить со своими приятелями, либо с ним случилось что-то плохое. К полуночи нервы у мамы были уже на пределе. Кейт, которой даже из ее комнаты было видно мост через Гудзон, смотрела на фары проезжавших мимо машин и мысленно молилась, чтобы одна из них была машиной ее отца. Чтобы он вернулся домой целым и невредимым.

В конце концов отец всегда возвращался домой. Кейт слышала, как хлопала входная дверь. И тогда тишина опять наполнялась мерным перестуком спиц. Если он опаздывал, то всегда повторялась одна и та же шутка.

Мать напускалась на него:

– Ну почему же ты не позвонил и не предупредил, что задержишься? Я чуть с ума не сошла, тебя дожидаясь!

А отец всегда отвечал одно и то же:

– Детка, это опасная работа. Очень многие копы так и не возвращаются домой к своим женам. Иногда они остаются ночевать у каких-нибудь своих подруг.

Затем со стороны лестницы доносились более успокаивающие звуки. Кейт слышала скрип дверцы духовки, звон столовых приборов и стаканов на их маленьком кухонном столе, когда ее родители за полночь усаживались ужинать. Кейт никогда не спускалась к ним. Хотя могла бы. Могла бы залезть к папочке на колени, и он обнял бы ее, пощекотал и сказал, что она плохая девочка, раз не ложится спать так поздно.

Но Кейт позволяла родителям побыть наедине. Ей было достаточно знать, что отец дома, в полной безопасности.

Теперь она сидела рядом с Гарри за столом для переговоров в роскошном офисе Эла Пэриша, напротив очень богатого человека, которому грозил пожизненный срок тюремного заключения. Кейт по-прежнему оставалась все той же джерсийской девчонкой из рабочего класса. Примерно полчаса назад, перед тем как Эдди и помощники Пэриша куда-то ушли, было решено устроить небольшой перерыв. Джексонам принесли кое-какие напитки и закуски, а Эл отправился с Эдди за наличными в хранилище фирмы. Теперь они все вернулись в зал. Эл устроился во главе стола, Джексоны – слева от него. Кейт и Гарри придвинули стулья к столу напротив них.

То, как ты располагаешься за столом переговоров относительно твоего клиента, имеет очень большое значение. Эл Пэриш знал это не хуже любого адвоката. Когда ты с ходу занимаешь место во главе стола – это игра мускулами, демонстрация силы. Типа, вы находитесь в моем доме. Это мой офис. Мой клиент. Мое дело. А вы всего лишь мои подручные.

Однако он, как видно, еще не просек, что недооценивать Кейт – себе дороже.

– Джон, с Кейт вы уже знакомы, насколько я помню. Однако нашим главным бойцом в зале суда будет Эдди. Именно боец для этого дела нам и требуется. А Кейт займется кое-какой подготовительной работой…

Гарри уже поднял было палец и открыл рот, как будто собираясь возразить. Он хорошо знал, чего на самом деле стоит Кейт, и ощутил стремление вступиться за нее. Но хотя был заслуженным ветераном госслужбы, бывшим судьей высшей инстанции и настоящим джентльменом, готовым защитить Кейт даже ценой собственной жизни, также понимал, что Кейт не нуждается в том, чтобы он вел ее сражения за нее. Поэтому вовремя остановился. Закрыл рот. Положил руки на стол и улыбнулся ей.

Кейт не требовалось, чтобы Гарри вступался за нее. Но было приятно сознавать, что он всегда рядом, если возникнет такая нужда.

– Могу я прервать вас, мистер Пэриш? – бесцеремонно перебила его Кейт, после чего обратилась к Джексонам: – Боюсь, что Эл пока не знаком с теми принципами, по которым мы с Эдди строим свою работу. Я выступлю со вступительным словом в суде и буду проводить встречные допросы свидетелей наравне со своим партнером. У Эдди… творческий подход к закону, скажем так. Именно этим он сейчас и занимается, – добавила она, мотнув головой в сторону телевизора в углу, на котором уже начиналась прямая трансляция с места предстоящих событий. После ухода Эдди, забравшего с собой молодежь, кто-то из помощников Пэриша включил местный новостной канал.

Кастро собирался открыть свою пресс-конференцию буквально с минуты на минуту.

– Эл, не могли бы вы встать на секундочку? – попросила Кейт.

На лице у Пэриша отразилось замешательство, но он все же поднялся с кресла.

– Я хочу ненадолго пересесть поближе к Джону, – объяснила Кейт, обходя вокруг стола и занимая кресло Пэриша.

Сидя за столом напротив клиента, ты создаешь дистанцию между вами, причем не только чисто физически. Если Кейт собиралась завоевать доверие этого человека, то ей требовалось задействовать все доступные средства из своего арсенала. Когда Пэриш присел рядом с Гарри, через стол от своего клиента, а Кейт оказалась во главе стола, его растерянный вид вскоре сменился раздражением.

Эл многозначительно кашлянул. Покосился на Гарри. Его решительно поставила на место женщина, которая была лет на тридцать моложе его. Либо он справится с этим, либо Кейт придется справляться с ним.

Гарри одарил Пэриша понимающей улыбкой. Тот не стал улыбаться в ответ.

Кейт тем временем сосредоточилась на Джоне. Расправила плечи, откинулась на спинку кресла и не сводила с него глаз – сосредоточившись только на нем, следя за тем, чтобы полностью завладеть его вниманием.

– Джон, это дело потребует некоторого времени, прежде чем дойти до суда. К счастью, не слишком большого. У окружного прокурора Кастро скоро выборы, и имеется еще один серьезный претендент на эту должность. Морган Монтгомери – популярный адвокат по гражданским правам, многие жители этого города явно проголосуют за него. Если Кастро хочет победить, то ускорит передачу этого дела в суд, чтобы под флагом победы на данном процессе одержать победу и на выборах. Так что годами ждать не придется. Это первая хорошая новость. А вот вам и вторая – мы не позволим Кастро победить. Вы должны верить, что мы защитим вас. Но это доверие должно быть двусторонним. Мы тоже должны быть уверены, что вы справитесь. Вы нам нужны сильным на этом процессе.

Джексон опустил голову, крепко зажмурился. Физически он был в отличной форме. Хирург обязан заботиться о своем разуме и теле, чтобы сохранять способность постоянно работать на пике своего мастерства. Эти физические данные и разум были созданы не для тщеславия, не для того, чтобы попусту кичиться ими, – они были созданы для служения другим людям. Ощутив его боль, Элисон обеими руками обняла Джона, положила голову ему на плечо и прошептала, что все будет хорошо.

– Послушайте Элисон, Джон. Все будет хорошо, – сказал Гарри.

Джон вскинул голову – глаза у него были влажными и красными, а когда он заговорил, голос у него сразу же сорвался.

– Откуда вам знать, что все будет хорошо? Вы просто не можете этого знать!

– Мы знаем, что вы невиновны, – ответила ему Кейт. – Иначе нас здесь не было бы. Это основной принцип нашей фирмы. Мы не представляем виновных.

– Люди думают, что это я убил эту женщину, – проговорил Джон, после чего наконец не выдержал.

Кейт позволила ему выплакаться, предоставив жене утешать его.

– Джон… – начал было Пэриш, протягивая к нему руку. Кейт стрельнула в него острым взглядом. Гарри толкнул его локтем под столом, а затем покачал головой – приказывая Пэришу заткнуться.

Это была в чистом виде техника. Старый адвокатский трюк. Если клиент хочет поплакать, пускай плачет. Ничего не говори. Пусть все выплеснется наружу. Сохраняй сочувственный, но при этом и профессиональный вид. Кейт не требовалось изображать сочувствие – сердце этого человека разрывалось прямо у нее на глазах. Но она знала, что для своего собственного блага Джон должен прислушаться к ней. А значит, прекратить лить слезы. Если сейчас она начнет утешать его, это лишь еще больше подстегнет его, расслабит его, даст волю эмоциям. Кейт не могла этого допустить. Самый простой способ остановить слезы клиента – это посидеть перед ним в полной тишине. Трудно плакать перед кем-то, кто просто сидит и смотрит на тебя. Даже если это практически незнакомый тебе человек. Вскоре молчание адвокатов заставит Джона ощутить неловкость. И этот дискомфорт быстро возьмет верх над его эмоциональным состоянием.

Все это произошло менее чем за тридцать секунд. Вытерев лицо бумажной салфеткой, Джон извинился перед собравшимися.

– Все нормально, – ответила Кейт. – Мне никогда не доводилось переживать то, что переживаете сейчас вы, но я сидела рядом с достаточным количеством людей, которые оказались в вашей ситуации, и, думаю, понимаю, каково вам сейчас приходится. У вас наверняка сейчас такое чувство, будто у вас на шее висит плакат, на котором написано, что вы кого-то убили…

– Да, – кивнул Джон. – Люди постоянно смотрят на меня на улице или когда я обедаю в ресторане. Знакомые, соседи – все они думают, что это я убил Маргарет.

– Но вы ее не убивали. И вы это знаете, – указала ему Кейт.

– Ну естественно я это знаю, однако никто, кроме моей семьи, так на это не смотрит.

– Со временем все поймут, что вы невиновны, – сказала Кейт. – А до тех пор этот плакат у вас на шее будет казаться очень тяжелым – я это знаю, но вам пока придется его нести. Вот Элисон – она не видит этого плаката. Мы тоже его не видим. Когда вы с нами, он исчезает. Этого плаката нет у вас дома. Его нет в этом офисе. И когда мы выиграем ваше дело, то окончательно снимем эту штуковину с вашей шеи и сожжем ее у всех на глазах. Все, что нам от вас требуется, – это потерпеть, пока не наступит этот день. Вы сможете это сделать?

Джон посмотрел на свою жену. Взял ее за руку. Черпая силу в ее пальцах.

– Да, смогу.

– Мы знаем, что вы сможете, Джон, – сказал Гарри.

И был прав. Когда вскрываешь черепа детей и проводишь сложнейшие операции, призванные спасти человеческие жизни, которые могут занимать по десять часов и более, это требует особой стойкости духа.

– Сегодня мы не будем особо вдаваться в подробности, – продолжил он. – У нас есть всего пара вопросов. Я хочу, чтобы вы высказали свое мнение, немного порассуждали. Мог ли кто-то, у кого имелся доступ в ваш дом, подбросить этот пистолет в ваш шкаф?

– Ни в коем случае! В доме помимо нас бывают только Руби, наша няня, и Алтея, горничная, а они уже довольно давно с нами. Они просто молодые девчонки. Руби – просто-таки милейшее создание. У нее было ужасное детство, но она сумела с этим справиться. Томас ее буквально обожает. А Алтея, горничная, просто работает, работает и работает без устали. Мы им полностью доверяем.

– Хорошо, тогда у вас есть какие-то мысли касательно того, как этот пистолет попал в ваш шкаф? – спросила Кейт.

– Конечно же есть, – ответил Джон.

Это было уже что-то новенькое. Гарри подался вперед, а Кейт сняла колпачок с ручки и поднесла ее к странице, готовясь делать заметки.

– Это полиция подбросила его туда, – закончил он.

Кейт и Гарри ничего не сказали. Убедить присяжных в том, что полиция Нью-Йорка подбросила пистолет в его дом, а затем каким-то образом подделала результаты анализа ДНК, было бы непросто при любом составе жюри. К тому же этому не было абсолютно никаких доказательств.

– Полиция задержала вас и обыскала ваш дом, получив наводку со стороны. Анонимный телефонный звонок. Мы уже запросили его запись у обвинения. Скажите, у вас есть какие-то предположения, кто мог сделать этот звонок? – спросила Кейт.

– Абсолютно никаких.

– Кто-то имеет на вас зуб? Может, какой-нибудь бывший пациент или его родственники?

– У меня прекрасные отношения с моими пациентами и их родственниками. Я и сам ни к кому не испытываю ненависти, и, насколько мне известно, никто из остальных тоже не питает ко мне никаких сильных чувств. Я в полном недоумении.

Пока Джон произносил эти слова, на шее у него вздулись вены. Взяв его за руку, Элисон переплелась с ним пальцами и произнесла, пока он пытался подавить нахлынувшие на него эмоции:

– Джон – самый добрый и славный человек, которого я только встречала. Я не понимаю, зачем кому-то так нагло лгать про него. Этот человек явно никогда с ним не встречался. Совсем его не знает. Если б знал, то не стал бы возводить на него напраслину. В нашу первую годовщину свадьбы Джон работал ординатором в больнице, в которую совсем недавно поступил. И провел семнадцать часов в операционной с пятилетним ребенком из Гарлема. Удалил опухоль у него из мозга. Вернулся домой совершенно измученный незадолго до полуночи, и знаете, что он сделал? Приготовил ужин для нас обоих, и мы съели его, сидя в пижамах на кухонном полу. У нас даже мебели тогда не было. Мы только что переехали из Сан-Диего. Он проспал всего четыре часа, а затем вернулся проведать этого мальчишку. И знаете, чем сейчас занимается этот парень? Учится в колледже на баскетбольную стипендию, и, вероятно, в следующем году его отберут в НБА. Он пишет Джону каждые пару месяцев. А Джон пишет ему в ответ. Вот кто такой мой муж, мисс Брукс! Он самый лучший мужчина из всех, кого я только знаю!

Кейт и Гарри кивнули. И бремя, навалившееся им на плечи, стало еще немного тяжелее.

Кейт понимала, что быть адвокатом – значит исполнять священный долг перед своим клиентом. Ты должен представлять его интересы в меру всех своих сил и возможностей. Но это всего лишь клятва, которую ты даешь, вступая в ряды адвокатов. Если ты действительно заботишься о своих клиентах, если они тебе небезразличны, то ты хранишь их боль где-то внутри себя. Пока наконец тебе не удается избавить их от нее. А когда представляешь в суде невиновного человека, обвиняемого в убийстве, эта ноша становится лишь еще тяжелей. Кейт уже несколько ночей не могла уснуть, думая об этом деле, – и о том, что может произойти, если Джона осудят. Это был кошмар, который лишал ее сна, который заставлял вскакивать с постели ни свет ни заря и мчаться в офис, – тяжесть этой ответственности иногда оказывается непосильной. Но Кейт взяла ее на себя. Ей было не все равно. И она не могла иначе.

– Пресс-конференция начинается, – объявил Эл Пэриш, нарушив тишину.

Все откинулись на спинки кресел и подняли головы, чтобы посмотреть на экран.

Окружной прокурор Роберт Кастро стоял перед зданием уголовного суда Манхэттена, одетый в белый костюм, синюю рубашку и красный галстук. Волосы у него были гладко зализаны назад. По бокам от него пристроились прочие прокурорские – сплошь в темных костюмах, как бы для контраста. Кастро стоял, выпрямившись и расправив плечи, и низкое послеполуденное солнце било ему в глаза. Камера выхватила строй репортеров перед ним – их микрофоны были воздеты вверх, словно мечи.

«Дамы и господа, спасибо, что пришли», – начал Кастро.

Произнося эти слова, он похлопывал себя по пиджаку. С обеих сторон сразу. Как будто что-то искал. Затем расстегнул пиджак, проверил внутренние карманы. И справа, и слева. Посмотрел поверх голов журналистов куда-то вдаль, а затем взял себя в руки. Опять приосанился. Явно осознав, что на старте слегка забуксовал и что тишина, воцарившаяся между ним и микрофонами, начинает уже становиться неловкой.

Откашлявшись, Кастро опять нацепил на себя ту фальшивую профессиональную улыбку, которую носят все политики, как будто купили ее в одном магазине.

«Дамы и господа, – начал он по новой, – спасибо, что пришли. Я вышел сюда прямо из зала заседаний большого жюри и могу подтвердить, что у нас уже имеется обвинительный акт против Джона Джексона, подозреваемого в убийстве Маргарет Блейкмор. Это дело об убийстве первой степени, и после того, как обвинение официально предъявлено, мы намерены как можно скорей довести его до суда…»

Кастро на экране вскинул голову. Что-то происходило прямо перед ним. Он прищурился, всматриваясь. Пресс-конференция опять полностью застопорилась. На заднем плане за ним высилось здание суда. Кейт увидела, как мимо Кастро быстро потекли люди, направляясь к чему-то происходящему за спинами репортеров.

– Что, черт возьми, там происходит? – вопросил Пэриш.

На верхней губе у Кастро выступил пот. Нос сморщился, брови нахмурились, а фальшивая улыбка исчезла у него с лица, сменившись выражением неприкрытого гнева. Даже его обычной бледности как не бывало – из-под воротничка рубашки по шее расползся багровый румянец.

Гарри покачал головой.

– На всем белом свете есть только один человек, способный настолько бесить людей.

Глава 10 Эдди

Встретились мы возле ныне навсегда закрытого кафе «Кортэ», на углу Лафайет и Дуэйн. Хотя младшие юристы Пэриша адвокатами были никудышными, они, по крайней мере, сумели последовать основным инструкциям – явились на место встречи в своей самой задрипанной одежонке, больше пригодной разве что для похода в магазин с похмелья воскресным утром. Мешковатые драные джинсы… Худи, которые были им либо слишком велики, либо слишком малы… Выцветшие серые футболки, замызганные кроссовки… Бейсболки и вязаные шапочки трубой… В такой наряд вы могли бы облачиться, если б красили квартиру и не переживали касательно того, что он будет уделан краской.

Весь смысл был в том, чтобы вся эта гопа ничем не напоминала выпускников Гарварда, да еще и работающих в одной фирме.

И все четко последовали данным мною инструкциям.

Все, кроме одного.

Харрисон Вашингтон-третий – теперь я уже не скоро забуду это имечко – явился в огромных джинсах от «Дольче и Габбана», белоснежных кроссовках от «Гуччи» и рубашке от «Александер Маккуин». Я проследил за ним взглядом, когда он переходил через улицу со стороны Фоули-сквер. Парень явно почувствовал мое неодобрение. И, похоже, это его не слишком задело. Он стоял передо мной с вызывающим выражением на лице. Этот его наряд, должно быть, стоил больше десяти штук. Одни только джинсы, украшенные чем-то вроде крошечных брюликов, обошлись ему, вероятно, в семь или восемь тысяч долларов.

– Боюсь, что драными джинсами я не располагаю, – объявил он с ухмылкой.

Присев перед ним на корточки, я ухватился за безразмерную штанину его пафосных джинсов и пропорол ее своим складным ножиком от бедра до голени.

– Теперь располагаешь, – отозвался я.

– Ой… О боже! Я…

– Даже слышать ничего не хочу, – сказал я, обрывая присоединившегося к остальным Вашингтона-третьего. Он стоял совершенно неподвижно, с открытым ртом взирая на загубленные джинсы. – Все вы знаете, что надо делать. А теперь идите погуляйте. Встречаемся через десять минут. И помните, что сейчас мне не нужны адвокаты – мне нужен исполнительный офисный планктон, слепо выполняющий поставленную задачу.

Ребятки рассыпались и разошлись в разные стороны. Харрисон Вашингтон-третьего так и не закрывал рта, пока не перешел через улицу.

Все, что мне теперь оставалось, это пойти и затеять свару с окружным прокурором.

* * *

Приемная в офисе окружного прокурора, расположенном всего в квартале от здания уголовного суда, не менялась уже годами. Даже на обычный косметический ремонт на Хоган-плейс, 10 вечно не было средств. Те же старые потертые сиденья… Тот же старый кофейный столик в коричневых пятнах… Все тот же старый и до боли знакомый представитель персонала за регистрационной стойкой.

Херб Голдман уже был довольно стар, еще только когда я впервые появился в этом офисе. Теперь он являл собой натуральную древность. Все лицо у него покрывали пигментные пятна, но выглядел он всегда бодро. И всегда одинаково. Черный костюм. Белая рубашка. Синий галстук. Единственным признаком того, что Херб и вправду старел, была дряблая кожа, с годами все заметней нависавшая над воротником его рубашки. За последние несколько лет в кабинете у него за спиной сменились три или четыре окружных прокурора – которые либо увольнялись по собственному, либо получали под зад ногой по обвинению в коррупции. Не знаю уж, скольких он еще переживет… Мне нравился Херб.

– Как вышло, что ты все еще жив? – спросил я у него.

– Только хорошие люди умирают молодыми, Эдди. Я-то ладно… Я читаю новости – как вышло, что ты-то до сих пор не в могиле?

– Я такой же, как ты. Дьявол поддерживает во мне жизнь ради некоей высшей цели.

Последние несколько лет и вправду оказались для меня непростыми. У меня имелись шрамы, подтверждающие это.

– Как думаешь, Кастро соблаговолит уделить мне пяток минут? – спросил я.

При упоминании окружного прокурора лицо Херба заметно помрачнело.

– Ты уже встречался с ним? – спросил он.

Я помотал головой.

– Видывал я немало сволочей, которые входили в эти двери… – сказал Херб. – Но этот парень их всех за пояс заткнет. Я даже подал заявление о выходе на пенсию.

– И что же миссис Голдман думает по этому поводу?

– Ей уже подобрали теплое местечко в доме престарелых во Флориде. Черт бы побрал эту Флориду… Просто кладбище слонов какое-то, а не курорт.

Я поморщился, сказал:

– Жаль это слышать.

– Молюсь, чтобы меня хватил удар еще до того, как до этого дойдет, – отозвался он, после чего снял трубку и нажал на кнопку. Подождал, пока на звонок не ответят.

– Привет, Маура, это Херб. У меня тут Эдди Флинн к окружному прокурору.

Он молча послушал. Затем положил трубку и произнес:

– Момент не совсем подходящий – Кастро в стрессе по самые помидоры и ступил на тропу войны абсолютно со всеми.

– Тогда сейчас самый подходящий момент пообщаться с ним, – сказал я с улыбкой.

Херб улыбнулся в ответ:

– Валяй, проходи, так и быть. Если кто-нибудь спросит, то ты как-то проскользнул мимо меня.

Я протолкался сквозь двери, ведущие во внутренние офисы – к архипелагам из письменных столов и горам бумаг, где прокурорские различного ранга, секретари и практиканты перебирали папки, разговаривали по телефону или стучали по клавишам своих компьютеров. Было жарко. Мужчины расстегнули рубашки и галстуки, и я заметил бутылки с водой на каждом столе. Кабинет окружного прокурора находился в самом конце узкого коридора, который начинался на другой стороне комнаты. Пробравшись сквозь весь этот офисный бедлам и оказавшись в коридоре, я обнаружил, что дверь в кабинет окружного прокурора открыта.

Кастро стоял в самом его центре, за своим большим письменным столом. Он был в исподнем – только в трусах, хотя и в рубашке с галстуком. Встряхнув перед собой пару белых костюмных брюк, он влез в них, а затем повернулся и заметил меня.

– Какого черта вы тут делаете?

– Да вот решил зайти и прояснить кое-какие вопросы перед вашей пресс-конференцией.

Тут-то я и приметил пару черных брюк, перекинутых через спинку стула для посетителей. Кастро из всего делал спектакль – не мог не работать на публику. Избрали его после того, как предыдущий окружной прокурор получил взятку от какого-то политика, которого застукали с несовершеннолетней девчонкой. Всегда дальновидный Кастро воспользовался этим моментом, чтобы выдвинуть свою кандидатуру на этот пост под антикоррупционным соусом. И чтобы выделиться среди прочих кандидатов в окружные прокуроры, носил только белые или очень светлые костюмы. Предположительно это была идея одного из его советников: мол, недостаточно трубить на каждом углу, что он чист как слеза, – людям требуется визуальное напоминание о его девственной непорочности. Как и все остальное, это был не более чем рекламный трюк. В залах правосудия поговаривали, будто привычка щеголять во всем белом призвана скрывать истинную натуру Кастро – вообще-то тот настолько замаран, насколько это вообще возможно. Вроде как именно Кастро и подстроил все так, чтобы тот политик подкупил его предшественника, тем самым подготовив почву для выборов.

В общем, деятель это был из тех, кому палец в рот не клади. Тот еще артист.

– Если б я хотел получить какие-то комментарии от адвокатов Джексона, то позвонил бы Элу Пэришу, – буркнул Кастро, застегивая брюки. После чего окликнул: – Маура!

В кабинет Кастро торопливо вошла женщина лет тридцати, в черной юбке и голубой блузке, с блокнотом и ручкой в руках. Волосы у нее, как видно, с утра были стянуты в узел, но несколько прядей выбились и прилипли к мокрым от пота щекам.

– Да, мистер Кастро, – отозвалась женщина, судя по всему, его секретарша.

– Как он сюда попал? – вопросил тот.

– Ну… Ну, я… Я… точно не знаю. Я…

– Ладно, проехали, – бросил Кастро. – Приберись-ка здесь пока что. Убери весь этот мусор с моего стола – и, кстати, салат с тунцом был просто ужасен. Никогда больше не заказывай мне обед в этом заведении. Я не собираюсь платить за твои ошибки. Эти десять баксов я вычту из твоей зарплаты.

Маура ничего не сказала. Просто склонила голову и чуть ли не на цыпочках обошла вокруг Кастро, направившись к его столу, где сгребла в охапку оставшиеся от его обеда пустые контейнеры с объедками и шмыгнула к двери. В этот момент я только порадовался, что сейчас здесь нет Кейт. Если б Кастро так разговаривал с Маурой в присутствии Кейт Брукс, ему понадобилась бы новая пара белых брюк.

– И где моя речь, черт бы ее побрал? – завопил он. – Сами видите, Флинн, – сейчас я немного занят. Если вы здесь не для того, чтобы предложить от имени своего клиента досудебную сделку, то можете уходить.

– Вообще-то я пришел дать вам один совет, прежде чем вы раскроете свой большой рот перед прессой. Снимите обвинения с Джексона – он невиновен. По-вашему все равно ничего не выйдет, и мне бы не хотелось, чтоб вы опозорились перед публикой.