Книга пятая. I. Abbas beati Martini

Отава Клода Фролло разнеслась далеко. Ей он был обязан случившимся вскоре после того, как он отказался принять госпожу де Боже, посещением, надолго сохранившимся в его памяти. Дело было вечером. Клод только что вернулся после вечернего богослужения в свою келью в монастыре собора Богоматери. В этой келье не было ничего странного или таинственного, если не считать несколько стоявших в углу склянок, наполненных каким-то подозрительного вида порошком, напоминавшим алхимические снадобья. Правда, кое-где на стенах виднелись надписи, но это были просто научные сентенции или благочестивые изречения, заимствованные у вполне благонадежных авторов. Усевшись при свете медного трех-свечника перед столом, на котором стоял большой ящик с рукописями, и опершись локтем на раскрытую книгу Гонория Отенского «De praedestinatione et libero arbitrio» [«О предназначении и свободной воле» (лат.)], архидьякон в глубокой задумчивости перелистывал большой печатный фолиант, только что принесенный им с собою. Других печатных книг у него в этой келье не было.

Его задумчивость была прервана стуком в дверь.

- Кто там? - крикнул ученый радушным тоном голодной собаки, которой помешали как раз в то время, когда она хотела приняться за кость.

- Ваш друг, Жак Куаксье, - раздалось за дверью. Архидьякон поднялся и отпер дверь.

Это действительно был медик короля, человек лет пятидесяти, с жестким выражением лица, несколько смягчавшимся взглядом хитрых глаз. С ним был какой-то незнакомец. Оба были в длинных одеждах темно-серого цвета, обшитых белым мехом, наглухо застегнутых и перетянутых поясом. Головы их покрывали шапки того же цвета и из той же материи; руки прятались в рукавах, ноги - под складками одежд, а глаза - под шапками.

- Праведный Боже! - воскликнул архидьякон, впуская гостей в келью. - Бот уж никак не ожидал таких почетных посетителей в столь поздний час!

Говоря это любезным тоном, он с видимым беспокойством пытливо вглядывался в лица гостей.

- Никакой час не может считаться слишком поздним для посещения такого знаменитого ученого, как dom [Dom - господин (от латинского слова - dominus)] Клод Фролло де Тиршап, - ответил доктор Куаксье, тягучее произношение которого обличало в нем уроженца Франш-Конте. Благодаря этому произношению каждая его фраза казалась величественной, как платье со шлейфом.

Тут между доктором и архидьяконом начался тот обмен любезностями, который, по обычаю того времени, был обязателен при встрече ученых, что, однако, нисколько не мешало им от всей души ненавидеть друг друга. Впрочем, и в наши дни замечается то же самое: уста ученого, приветствующие собрата, представляют сосуд, наполненный желчью, подслащенной медом.

В любезностях, которыми Клод осыпал Жака Куаксье, были скрыты ядовитые намеки на те мирские блага, которые достойный медик так удачно умел извлекать из каждой пустячной болезни короля в течение своей карьеры, возбуждавшей столько зависти. По мнению архидьякона, способ действий доктора Куаксье мог быть приравнен к алхимическим деяниям, только более верным и более прибыльным, нежели искание философского камня.

- Честное слово, господин доктор, - продолжал распинаться архидьякон перед медиком короля, - весть о том, что ваш племянник, достопочтенный Пьер Версэ, получил епископат, возбудила живейшую радость в моем сердце… Если не ошибаюсь, он назначен епископом в Амьен?

- Совершенно верно, господин архидьякон, - отвечал медик. - Это великая милость Божия, - прибавил он. - Какой у вас был внушительный вид на Рождество, во главе сопровождавших вас членов счетной палаты, господин президент!

- Увы, dom Клод! Я пока еще только вице-президент.

- Ну, а как ваш прекрасный дом в улице Сен-Андрэ-Де-зарк?.. Это настоящий Лувр!.. Как красиво изображенное над главным его входом абрикосовое дерево с остроумною надписью: «A l’abri otier» [Игра слов: 1’abricotier - абрикосовое дерево, A l’abri otier - прибрежный приют (фр)].

- Увы, метр Клод, если бы вы знали, каких бешеных денег стоит мне постройка этого дома! По мере того как он строится, я разоряюсь.

- Ну, полноте! Разве у вас нет доходов от пошлин всех судебных учреждений парижского округа, кроме аренды с домов, лавок, палаток и мастерских, находящихся на вашей земле… Неужели и этих доходов мало?

- Мое кастелянство в Пуасси в нынешнем году не дало ничего…

- А пошлины на заставах, которые вы получаете с Триеля, Сен-Джемса и Сен-Жермен-ан-Лэ?

- А много ли их набирается? Всего сто двадцать ливров, да и то не парижских!

- Но у вас и постоянные доходы, например, жалованье королевского советника.

- Это верно, мой дорогой собрат. Зато проклятое Полиньи, о котором так много шумят, даже в самый хороший год дает не более шестидесяти золотых экю.

Во всех любезностях архидьякона сквозила горькая насмешка. Пока он их расточал, на его губах играла печальная и вместе с тем жестокая улыбка человека, одаренного более возвышенным умом, но не такого счастливого и пользующегося случаем потешиться над грубым довольством человека дюжинного. Но королевский медик ничего этого не замечал.

- Во всяком случае, - закончил наконец Клод, пожимая руку медика, - я душевно рад видеть вас в вожделенном здравии.

- Благодарю вас, dom Клод.

- Кстати, как здоровье вашего царственного больного? - продолжал архидьякон.

- Он плохо вознаграждает своего врача, - отвечал медик, искоса взглянув на своего спутника.

- Вы находите, кум Куаксье? - проговорил последний. Эти слова, сказанные тоном удивления и упрека, заставили архидьякона пристальнее взглянуть на незнакомца, которого до этой минуты он наблюдал только украдкою, хотя и довольно внимательно. Не имей он тысячи причин сохранять добрые отношения с доктором Жаком Куаксье, этим всемогущим медиком короля Людовика XI, он ни за что не принял бы его в обществе незнакомой личности. Поэтому лицо его не отличалось особенною приветливостью, когда Жак Куаксье сказал:

- Кстати, dom Клод, я привел к вам собрата, который хотел видеть вас, прослышав о вашей славе.

- Так этот господин тоже служитель науки? - спросил архидьякон, устремляя проницательный взгляд на незнакомца, из-под нависших бровей которого сверкнул не менее острый и недоверчивый взор. Насколько можно было разглядеть при слабом свете трехсвечника, спутник Жака Куаксье был старик лет около шестидесяти, среднего роста, довольно болезненный и хилый на вид. Профиль его лица, хотя и буржуазного типа, таил в себе что-то строгое и величественное; глаза его из глубоких впадин сверкали огнем, вырывавшимся точно из недр пещеры, а под шапкой, надетой на самый нос, можно было угадать очертания высокого лба, говорившего об одаренности.

Незнакомец сам ответил на вопрос архидьякона.

- Уважаемый учитель, - проговорил он внушительным тоном, - ваша слава дошла до меня, и я пожелал с вами посоветоваться. Я - небогатый провинциальный дворянин и всегда с величайшим почтением отношусь к людям науки… Но вы еще не знаете моего имени. Мое имя - кум Туранжо.

«Странное имя для дворянина!» - подумал архидьякон, в то же время чувствуя, что перед ним сильная и незаурядная личность.

Чутьем своего выдающегося ума он угадывал такой же ум и под отделанной мехом шапкою кума Туранжо. По мере того как он пристальнее всматривался в эту полную достоинства фигуру, ироническая усмешка, вызванная на его собственном угрюмом лице присутствием Жака Куаксье, постепенно исчезала, как исчезает вечерняя заря на ночном небе. Мрачный и молчаливый, он уселся опять в свое глубокое кресло, привычно облокотился на стол и подпер лоб рукою. После нескольких минут раздумья он знаком пригласил своих посетителей сесть и произнес, обращаясь к куму Туранжо:

- Вы желаете посоветоваться со мною, сударь, - но о чем же?

- Отец мой, - ответил кум Туранжо, - я болен, очень болен, а вы, говорят, второй Эскулап! Вот я и пришел просить у вас медицинского совета.

- Медицинского! - воскликнул архидьякон, покачав головою.

Подумав с минуту, он продолжал:

- Кум Туранжо, - если вас действительно так зовут, - поверните голову, и вы увидите мой ответ вот на этой стене.

Кум Туранжо повиновался и прочитал находившуюся как раз над его головою надпись, выцарапанную на стене: «Медицина - дочь сновидений. Ямвлих».

Между тем доктор Жак Куаксье выслушал вопрос своего кума с досадой, которую еще усилил ответ Клода. Он нагнулся к уху кума Туранжо и сказал ему так тихо, что архидьякон не мог его расслышать:

- Я предупреждал вас, что это сумасшедший, но вы все-таки пожелали его видеть…

- А может быть, этот сумасшедший и прав, доктор Жак, - так же тихо, но с горькою улыбкою ответил кум Туранжо.

- Как вам будет угодно, - сухо проговорил медик и, обращаясь к архидьякону, громко сказал: - Однако, dom Клод, вы очень быстры в своих суждениях, и для вас разделаться с Гиппократом, очевидно, так же легко, как обезьяне разгрызть орех… Называть медицину сновидением! Я уверен, что если бы вас услыхали господа аптекари и лекаря, то непременно побили бы вас каменьями… Так, следовательно, вы отрицаете влияние микстур на кровь, не признаете пользы мазей для тела? Отрицаете вековечную аптеку трав и металлов, которую называют природой и которая нарочно устроена для того вечного больного, которого зовут человеком?

- Я вовсе не отрицаю ни аптеки, ни больного, - холодно возразил Клод, - я отрицаю только медика.

- Так, по-вашему, - с жаром продолжал Куаксье, - неправда, что подагра - простой вошедший внутрь лишай, что огнестрельную рану можно вылечить прикладыванием к ней жареной мыши, что надлежащим образом перелитая в старые жилы молодая кровь возвращает старикам молодость?.. Отрицаете, что дважды два - четыре и что в корчах тело сначала выгибается вперед, а потом назад?

- Нет, я просто составил себе о некоторых вещах особое мнение, - спокойно ответил архидьякон.

Куаксье весь покраснел от негодования.

- Полно, полно, мой добрый Куаксье, не будем сердиться, - сказал кум Туранжо. - Не забывайте, что господин архидьякон наш друг.

- Да и в самом деле, что спрашивать с сумасшедшего! - вполголоса проворчал Куаксье, успокаиваясь.

- Ну, метр Клод, - продолжал кум Туранжо после короткой паузы, - вы меня совсем обескуражили. Я было шел к вам за двумя советами: относительно моей болезни и насчет моей звезды.

- Милостивый государь, - ответил архидьякон, - если вы пришли именно с этим намерением, то не стоило и затруднять себя подниматься ко мне по лестнице. Я не верю ни в медицину, ни в астрологию.

- В самом деле? - с удивлением произнес кум Туранжо. Куаксье насильственно засмеялся и шепнул своему спутнику:

- Ну, разве вам теперь не ясно, что это сумасшедший?.. Не верит даже в астрологию!

- Как можно воображать, что каждый луч звезды изображает из себя нить, прикрепленную к голове человека! - продолжал Клод.

- Так во что же вы верите? - воскликнул кум Туранжо.

Архидьякон с минуту, как бы в нерешимости, помолчал, потом с мрачною улыбкой, противоречившей его словам, проговорил:

- Credo in Deum [Верую в Бога (лат.)].

- Dominum nostrum [Господа нашего (лат.)], - добавил кум Туранжо, сотворив крестное знамение.

- Amen [Аминь {лат.)], - докончил Куаксье.

- Уважаемый учитель, - продолжал кум Туранжо, - я душевно рад видеть вас таким твердым в религии. Но неужели, будучи таким великим ученым, вы ради религии перестали признавать науку?

- Нет! - воскликнул архидьякон, схватив руку кума Туранжо, и в его потускневших было глазах вспыхнул луч прежней восторженности. - Нет, я не отрицаю науки!.. Если я столько времени ощупью, ползком, не щадя сил, пробирался по запутанному лабиринту подземных ходов храма науки, то, конечно, в конце концов не мог не увидать мерцающий вдали, в страшной глубине, огонек, светоносное сияние, отблеск того ослепительного света, которым должна быть наполнена центральная лаборатория вселенной, где мудрые и терпеливые находят Бога.

- Но какую же из наук вы считаете верною и истинною? - спросил кум Туранжо.

- Алхимию.

- Помилуйте, dom Клод, может быть, алхимия и права, - вскричал Куаксье. - Но зачем же поносить медицину и астрологию?

- Затем, что ваша наука о человеке и о небе - ничто! - с жаром проговорил архидьякон.

- Стало быть, - возразил медик с усмешкой, - по-вашему, Эпидавр и всю Халдею можно побоку?

- Послушайте, мессир Жак, - ответил Клод, - будем говорить положа руку на сердце. Я ведь не медик короля и не получал от его величества сада Дедала, чтобы наблюдать там звезды. Не сердитесь и выслушайте меня… Скажите по совести, какую вы извлекли истину… Я уж не говорю из медицины, - она не имеет под собою ровно никакой почвы, - но что дала вам астрология? Укажите мне достоинства вертикального бустрофедона и открытия чисел зируф и зефирот.

- Значит, вы отрицаете и симпатическую силу клавикулы, и происхождение от нее каббалистики?

- Заблуждение, мессир Жак! Ни одна из ваших формул не приводит ни к чему реальному, тогда как алхимия имеет за собою множество открытий. Что вы можете возразить против тех истин, до которых дошли путем алхимии?.. Например, благодаря этой науке известно, что лед, пробывши в земле тысячу лет, превращается в горный кристалл; что свинец - родоначальник всех металлов, за исключением золота, которое не может быть названо металлом, оно скорее - свет, и что свинцу нужно всего четыре периода, в двести лет каждый, чтобы последовательно перейти сначала в красный мышьяк, потом - в олово, а из олова - в серебро… Разве это не положительные факты? Но верить в клавикулу, в полную линию и во влияние на человека звезд - так же смешно, как, например, верить вместе с обитателями великого Катея, что иволга может превращаться в крота, а хлебные зерна - в рыбу чебак.

- Я изучал герметику и утверждаю… - начал было Куаксье, но вспыливший архидьякон не дал ему договорить.

- А я изучал и медицину, и астрологию, и герметику, - перебил он, - и нашел истину только вот в этом.

С этими словами он достал из-под стола склянку с тем подозрительным порошком, о котором мы уже говорили выше, и продолжал:

- Только в этом свет!.. Гиппократ - одна мечта; Урания - тоже; Гермес - мысль, а золото - это солнце. Делать золото - значит быть самим божеством. Вся истинная наука скрыта в этом познании… Повторяю, я проник в самую глубь медицины и астрологии - ничто, ничто… Тело человеческое - потемки! Звезды - потемки!

И Клод откинулся на спинку своего кресла; лицо его дышало силой и вдохновением. Туранжо молча наблюдал его, а Куаксье искусственно посмеивался, пожимал плечами и вполголоса повторял:

- Сумасшедший!

- Ну, а скажите, пожалуйста, удалось вам достигнуть великой цели алхимии? Добыли вы золото? - вдруг спросил Туранжо.

- Если бы я его добыл, - отвечал архидьякон, медленно выговаривая каждое слово, как человек, отвечающий на собственную мысль, - то французский король назывался бы Клодом, а не Людовиком.

Туранжо нахмурился.

- Впрочем, - с презрительной улыбкой продолжал архидьякон, - на что бы мне французский престол! Владея тайною делать золото, я мог бы восстановить Восточную империю.

- Ну, вот это дело другое, - проворчал Туранжо.

- Вот безумец-то! - бормотал себе под нос Куаксье. Следуя течению своих мыслей, Клод продолжал с расстановкою:

- Но я пока все еще только двигаюсь ползком… Я раздираю себе лицо и колени о камни подземелья… пока только смутно подозреваю, но ничего еще не вижу… Я еще не читаю, а только едва разбираю по складам.

- А когда вы научитесь читать свободно, то сумеете делать золото? - спросил кум Туранжо.

- В этом не может быть и сомнения! - воскликнул архидьякон.

- Одной Богоматери известно, как я нуждаюсь в деньгах; и я бы очень хотел научиться читать ваши книги. А скажите, уважаемый учитель, ваша наука не враждебна и не неприятна Божией матери? - спросил он.

На этот вопрос Клод ответил с высокомерным спокойствием:

- А где я служу архидьяконом?

- Вы правы, учитель… Не будете ли вы так добры посвятить и меня в вашу науку настолько, чтобы я мог вместе с вами читать хоть по складам?

Клод принял величественный вид и заговорил тоном пророка:

- Старик! Для того чтобы отважиться предпринять путешествие по дебрям великих тайн, нужно иметь впереди более длинный ряд лет, чем тот, который остался перед вами. Ваша голова уже покрыта сединою, а с сединою можно только выходить из этих дебрей, входить же в них нужно с темными волосами. Сама наука сумеет избороздить, иссушить и заставить поблекнуть человеческое лицо. Она не нуждается, чтобы к ней приходили с лицами, уже изборожденными старостью… Но если вас, несмотря на ваши годы, тянет засесть за указку и приняться за страшную азбуку мудрецов, то приходите ко мне, - я попробую. Я не заставлю такого слабого старика, как вы, спускаться в подземные склепы пирамид, о которых свидетельствует древний Геродот. Я не отправлю вас исследовать ни вавилонскую кирпичную башню, ни громадное, возведенное из белого мрамора святилище индийского храма в Эклинге. Я и сам не видал ни халдейских каменных сооружений, воздвигнутых в подобие священной Сикры, ни разрушенного храма Соломона, ни разбитых каменных врат от гробницы царей израильских. Мы удовольствуемся теми отрывками книги Гермеса, которые у нас здесь под рукою. Я объясню вам статую святого Христофора, символ сеятеля, и значение двух ангелов, изображенных при входе в Святую часовню, один из которых держит руку опущенною в сосуд, а другой - простирает свою руку в облака…

Здесь Жак Куаксье, совсем было опешивший перед страстной речью архидьякона, приободрился и перебил его торжествующим тоном ученого, поправляющего ошибку другого.

- Erras, amice Claudi! [Ошибаешься, друг Клод! (лат.)] - произнес он. - Символ - не число. Вы принимаете Орфея за Гермеса.

- Нет, это вы заблуждаетесь, - со спокойной самоуверенностью возразил архидьякон, - Дедал - это основание, Орфей - стены, а Гермес - это все здание… Приходите, когда хотите, - продолжал он, обращаясь к Туранжо. - Я покажу вам крупинки золота, оставшиеся на дне тигеля Николая Фламеля, и вы можете сравнить их с золотом Гильома Парижского. Я объясню вам тайный смысл греческого слова peristera… [Голубь (греч.)] Но прежде всего я научу вас, как нужно читать мраморные буквы азбуки, гранитные страницы великой книги. Мы пойдем от портала епископа Гильома и Сен-Жана ле Рона у Святой часовни к дому Николая Фламеля на улице Мариво, а оттуда - к его могиле на кладбище Невинных душ; после чего посетим оба его госпиталя в улице Монморанси. Я научу вас разбирать иероглифы, которыми покрыты четыре массивных железных косяка портала больницы Сен-Жерве и улицы ла Ферронри. Кроме того, мы вместе постараемся разобрать по складам фасады церквей Сен-Ком, Святой Женевьевы-Дезардан, Сен-Мартена, Сен-Жак де ла Бушри…

По выражению лица Туранжо было заметно, что он, несмотря на ум, светившийся в его глазах, давно уже перестал понимать dom Клода. Наконец он перебил:

- Господи! Да что же это за книги у вас?

- Вот одна из них, - ответил архидьякон.

И распахнув окно своей кельи, он указал на величавое здание собора Богоматери. Собор, вырисовываясь на звездном небе черными силуэтами своих двух башен, каменных боков и чудовищного хребта, казался исполинским двуглавым сфинксом, расположившимся посреди города. Несколько времени архидьякон молча смотрел на колоссальное здание, потом, протянув со вздохом правую руку к печатной книге, лежавшей раскрытою на столе, а левую по направлению к собору, с глубокой печалью произнес:

- Увы! Это убьет то!

Куаксье поспешно нагнулся над книгою и невольно воскликнул:

- Помилуйте! Да что же дурного в этой книге? Ведь это - Clossa in epistolas D. Pauli. Norimbergae, Antonius Koburger [Примечания к посланиям апостола Павла. Нюренберг, Антоний Кобургер (лат.)]. 1474 год, вещь далеко не новая. Это сочинение Пьера Ломбара, прозванного «Учителем сентенций». Может быть, вас пугает эта книга только потому, что она печатная?

- Именно потому, - ответил Клод.

Выпрямившись во весь рост, с печатью глубокой думы на лице, он крепко прижал согнутый указательный палец к одной из страниц книги, вышедшей из-под знаменитого нюренбергского печатного станка, и многозначительно добавил:

- Да, увы! Малое осиливает великое; один зуб в состоянии разрушить целую массу, нильская крыса убивает крокодила, рыба-меч убивает кита, а книга убьет здание.

Монастырский колокол, приглашавший тушить огонь, прозвучал как раз в тот момент, когда медик шептал на ухо своему спутнику свой неизменный припев:

- Он сумасшедший!

На этот раз и спутник ответил:

- Кажется, что так.

Настал час, когда все посторонние должны были удалиться из монастыря. Посетители встали.

- Учитель, - сказал Туранжо, прощаясь с архидьяконом, - я люблю ученых и великие умы, вас же я особенно уважаю. Приходите завтра в Турнельский дворец и спросите там аббата из Сен-Мартен де Тур.

Архидьякон возвратился в свою келью совершенно ошеломленный; он наконец понял, кто был этот «кум Туранжо». Ему припомнилось следующее место из монастырских грамот св. Мартина Турского: Abbas beati Martini, scilicet rex Franciae, est canonicus de consuetudine et habet parvam praebendam quam habet sanctus Venantius et debet sedere in sede thesaurarii [Аббатом блаженного Мартина является король Франции, считающийся каноником и пользующийся частью доходов аббатства; будучи преемником св. Бенанция, он должен сидеть в казначейском кресле (лат.)]. Утверждали, что с этого вечера архидьякон часто виделся с Людовиком XI, когда его величество приезжал в Париж, и что милость, которою Клод Фролло пользовался у короля, возбуждала зависть даже Оливье ле Дена и Жака Куаксье. причем последний, по своей привычке, грубо пенял за это Людовику.