Часть вторая. Ледяная пустыня

I. Опись доктора

Гаттерас задумал отважное дело, решившись подняться к северу. Он хотел доставить Англии, своей родине, славу открытия — северного полюса мира. Этот неустрашимый мореплаватель сделал все, что возможно в пределах человеческих сил. Девять месяцев он боролся с снежными теченьями и бурями; разбивал ледяные горы, взламывал снежные поляны, боролся с зимними холодами гиперборейских стран; своею экспедициею он резюмировал работы своих предшественников, проверил и, так сказать, восстановил историю полярных открытий; подвинулся на бриге Forward, за пределы исследованных морей, наполовину выполнил свою задачу — и вдруг его смелые замыслы рухнули! Измена или, скорее, малодушие изнуренного тяжкими страданиями экипажа и преступное безумие некоторых коноводов, поставили Гаттераса в безвыходное положние: из числа восемнадцати человек, отправившихся с ним на бриге, оставалось всего четверо, да и те были брошены без всяких средств, без корабля, более чем в двух тысячах пятистах милях от родины!

Взрыв Forward’а, взлетевшего на воздух на глазах путешественников, лишил их последних средств к существованию.

Не смотря однако на все невзгоды и неудачи, даже эта ужасная катастрофа не сломила непреклонный дух Гаттераса. Оставшиеся у него товарищи принадлежали к числу надежнейших людей экипажа; то были геройские сердца. Гаттерас обратился с воззванием к энергии и знанию доктора, к преданности Бэлля и Джонсона, к собственной вере в задуманное дело; он осмелился говорить о надежде в этом отчаянном положении и голос его был услышан доблестными товарищами. Прошлое столь решительных людей ручалось за их мужество в будущем.

Доктор, после энергических слов капитана, хотел дать себе ясный отчет о действительном положении вещей и, оставив своих товарищей, остановившихся в пятистах шагах от брига, направился к месту катастрофы.

От Forward’а, этого с таким тщанием построенного корабля, от этого столь дорогого брига, не осталось почти ничего. О силе взрыва свидетельствовали истрескавшиеся льдины, безобразные, почерневшие и обуглившиеся обломки дерева, исковерканные железные полосы, тлеющие, подобно пушечным фитилям, куски канатов и стлавшиеся вдали по ледяным полянам спирали дыма. Кормовая пушка, отброшенная на несколько сажень, лежала на похожей на лафет льдине. Окрестность, в районе ста сажень, была усеяна всякого рода обломками; киль судна лежал под кучами льда. Ледяные горы, растаявшие несколько от пожара, снова сделались твердыми как гранит.

Доктор вспомнил о своей каюте, о своих погибших коллекциях, о дорогих инструментах, о своих превращенных в пепел книгах. Какая масса погибших богатств! Он со слезами на глазах осматривал место ужасной катастрофы и думал не о будущем, а об непоправимом несчастии, непосредственно поразившем его.

Вскоре к нему подошел Джонсон. На лице старого моряка видны были следы его последних страданий. Он должен был бороться с возмутившимся товарищами и защищать порученный его охране корабль.

Доктор протянул руку, которую несчастный Джонсон печально пожал.

— Что будет с нами, друг мой? — сказал доктор.

— Кто может предвидеть это, —: ответил Джонсон.

— Главное, не следует отчаяваться; будем мужественны.

— Да, доктор, — ответил старый моряк. В минуту великих несчастий, следует принимать великие решения. Постараемся выйти из дурного положения, в котором находимся.

— Бедный бриг! — со вздохом сказал доктор. Я привязался к нему, полюбил его, как свой домашний очаг, как дом, в котором провел всю свою жизнь. A теперь и следа его не осталось!

— Кто поверил бы, доктор, что эта масса дерева и железа настолько может быть дорога нашему сердцу!

— Где шлюпка? — спросил Клоубонни, озираясь по сторонам. Она тоже не избежала истребления?

— Шандон и его товарищи взяли ее с собою, доктор.

— A пирога?

— Изломана в щепы! Эти еще неостывшие листы жести — вот все, что осталось от нее.

— Значит у нас только и есть, что halkett-boat? [26].

— Да, благодаря тому, что вы взяли ее с собою.

— Этого мало, — сказал доктор.

— Бесчестные изменники, беглецы! — вскричал Джонсон. Да накажет их Бог, как они того заслуживают!

— Джонсон, — кротко сказал доктор, — не должно забывать, что они подвергались тяжким страданиям и испытаниям. Только лучшие из людей остаются твердыми и непоколебимыми в несчастии, но слабые падают. Пожалеем лучше о наших товарищах, но не станем проклинать их.

Сказав это, доктор замолчал на несколько мгновений и зорко посматривал по сторонам.

— A что сталось с санями? — спросил Джонсон.

— Они находятся в одной миле отсюда.

— Под охраною Симпсона?

— Нет, друг мой! Симпсон, бедный Симпсон изнемог от своих страданий.

— Умер! — воскликнул Джонсон.

— Умер! — ответил доктор.

— Несчастный! сказал Джонсон. — Впрочем, — как знать? — не придется ли нам завидовать постигшей его участи!

— Но взамен умершего мы привезли умирающего, — сказал доктор.

— Умирающего?

— Да, капитана Альтамонта.

Доктор в нескольких словах рассказал Джонсону о том, что случилось с ними во время пути.

— Американец! — в раздумьи сказал Джонсон.

— Да, судя по всему, это гражданин штатов Северной Америки. Но что это за судно Porpoise, очевидно потерпевшее крушение, и зачем оно пришло сюда?

— Затем, чтобы погибнуть, — ответил Джонсон, — подобно всем, которых отвага заводит в эти гибельные страны. Но, доктор, вы достигли, по крайней мере, цели вашего путешествия?

— Склада каменного угля? — спросил доктор.

— Да.

Доктор печально покачал головою.

— Ничего, значит?

— Ничего! Мы чувствовали недостаток в съестных припасах, а утомление лишило нас последних сил в дороге. Мы даже не дошли до берега, о котором упоминал Эдуард Бельчер!

— Следовательно, — сказал Джонсон, — топлива нет?

— Нет!

— И съестных припасов тоже нет?

— Тоже!

— И вдобавок, нет корабля, чтобы возвратиться в Англию.

Доктор и Джонсон замолчали. Для того, чтобы взглянуть прямо в лицо столь ужасному положению, надо было обладать неимоверным мужеством.

— В конце концов, — сказал Джонсон, — наше положение, по крайней мере, выяснилось! Мы знаем, чего держаться! Начнем с необходимейшего и построим себе снежную хижину, потому что стужа стоит лютая.

— При помощи Бэлля устроить это не трудно, — ответил доктор. Затем мы сходим за санями, привезем американца и отправимся на совет с Гаттерасом.

— Бедный капитан! — сказал Джонсон. Должно быть, он ужасно страдает; ради других, он забывал даже о самом себе!

Доктор и Джонсон возвратились в своим товарищам.

Гаттерас стоял неподвижно, скрестив, по своему обыкновению, руки на груди и как бы стараясь прозреть в пространстве будущее. Лицо его приняло обычное выражение непоколебимой твердости. О чем думал этот необыкновенный человек? Не о своем ли отчаянном положении, не о возвратном ли пути, так как люди, стихии, все, наконец, восставало против его замыслов? Или быть может он все еще надеялся?

Никто не мог разгадать его мыслей, ничем не выражавшихся во внешности. Верный Дэк стоял подле него, не обращая внимания на температуру, упавшую до тридцати двух градусов ниже точки замерзания (—36° стоградусника).

Бэлль неподвижно лежал на льду; казалось, он лишился чувств. Такое состояние могло стоить ему жизни и он подвергался опасности замерзнуть.

Джонсон растолкал своего товарища, поспешно стал натирать ему лицо снегом и не без труда вывел из состояния окоченения.

— Да ну же, Бэлль, пошевеливайся! —; ворчал старый моряк. Чего разнежился? Вставай! Надо потолковать о наших делишках, да и какую ни на есть избушку соорудить. Разве ты забыл, как строятся снежные хижины? Пойдем и помоги мне, Бэлль. Вот эта ледяная гора сама напрашивается, чтоб ее поковыряли немножко. Примемся за работу, которая сообщит нам то, в чем здесь никогда не должно чувствовать недостатка: бодрость и отвагу.

Бэлль, несколько ободренный этими словами, отправился за Джонсоном.

— A между тем, — продолжал моряк, — доктор примет на себя труд сходить за санями и приведет их вместе с собаками.

— Я готов хоть сию минуту, — сказал Клоубонни. — Через час я возвращусь назад.

— Вы будете сопровождать доктора, капитан? — спросил Джонсон, направляясь в Гаттерасу.

Хотя последний был погружен в размышления, однакож он слышал Джонсона, потому что мягким голосом ответил:

— Нет, друг мой, так как доктору угодно принять на себя этот труд… Необходимо сегодня же на что-нибудь решиться. Я должен остаться один и кое-что обдумать… Идите. Действуйте согласно с тем, что сочтете необходимым в настоящее время, а я поразмыслю о будущем.

Джонсон возвратился к доктору.

— Странно, — сказал он, — но, повидимому, раздражение капитана прошло совершенно. Никогда у него не было столь ласкового голоса.

— К нему возвратилось его хладнокровие, — ответил доктор. Поверьте мне, Джонсон, этот человек может спасти нас.

Сказав это, Клоубонни плотно закутал голову и, держа в руке палку с железным наконечником, направился к саням среди тумана, почти блестевшего под лучами луны.

Джонсон и Бэлль немедленно принялись за работу. Первый своими прибаутками ободрял работавшего молча плотника. Строить избу не оказывалось надобности: для этого достаточно было прорубить углубление в ледяной горе. Рубка твердого льда сопряжена с большим трудом, но за то самая плотность льда ручалась за прочность постройки. Вскоре Джонсон и Бэлль работали уже в прорубленном ими углублении и выбрасывали наружу куски, отделенные от компактной ледяной глыбы.

Гаттерас, ходивший все время быстрыми шагами, повременам внезапно останавливался; очевидно, он не хотел дойти до места, где находился его несчастный бриг.

Согласно с своим обещанием, доктор вскоре возвратился. Он привез Альтамонта, лежавшего на санях и покрытого палаткою. Гренландские собаки, тощие, изнуренные, голодные, с трудом везли сани и глодали свою ременную упряжь. Пора было накормить людей и животных и дать им отдых.

В то время, как жилье все глубже и глубже прорубалось во льду, везде шаривший доктор нашел небольшую чугунную печь, почти не пострадавшую от взрыва; ее исковерканную трубу нетрудно было выпрямить. Через три часа ледяной дом был готов; в нем поставили печь, наполнили ее кусками дерева и печь вскоре загудела, распространяя в помещении благотворную теплоту.

Американца внесли в дом и положили на одеяло; а четыре англичанина, усевшись подле огня, кое-как подкрепились остатками провизии, находившейся в санях: небольшим количеством сухарей и горячим чаем. Гаттерас ничего не говорил, все с почтением относились к его молчанию.

Пообедав, доктор знаком пригласил Джонсона выйти из, хижины.

— Теперь, — сказал он, — мы приступим к составлению описи оставшагося у нас имущества. Необходимо в точности знать состояние наших повсюду разбросанных богатств. Надо их собрать, потому что с минуты на минуту может пойти снег и тогда нам не отыскать ни малейших остатков брига.

— Значит времени терять не следует, — ответил Джонон. — Главное для нас — съестные принасы и дерево.

— Станем искать каждый отдельно, — сказал доктор, — и исследуем весь район взрыва, начав с центра; затем доберемся и до окружности.

Джонсон и доктор немедленно отправились к месту катастрофы. При слабом свете луны каждый из них внимательно осматривал остатки корабля. Началась настоящая охота. Доктор работал если не с удовольствием, то с увлечением охотника и у него сильно билось сердце всякий раз, когда ему удавалось отыскать какой-нибудь почти неповрежденный ящик. К несчастию, большая часть ящиков были пусти и обломки их во всех направлениях покрывали ледяную поляну.

Сила взрыва была так велика, что многие предметы превратились в пепел и прах. То там, то сям лежали крупные части машины, исковерканные, изломанные; лопасти винта, отброшенные от брига на двадцать сажен, глубоко врезывались в затвердевший снег; искривленные цилиндры были сорваны со своих мест; труба, треснувшая во всю длину, с висевшими на ней обрывками цепей лежала под огромною льдиною; гвозди, крючки, железные скрепы руля, листы медной обшивки, все металлические поделки, точно картечь, разлетелись на дальнее расстояние.

Но это железо, которое могло бы обогатить целое племя эскимосов, не имело в настоящее время никакого значения. Прежде всего необходимы были съестные припасы, а их-то доктор и находил всего менее.

— Плохо дело, — говорил он себе. — Очевидно, что отделение для провизии, находившееся подле крюйт-камеры, совершенно разрушено взрывом. Что не сгорело, то искрошено в дребезги. Скверно… Если Джонсон не будет счастлявее меня, то я не знаю, что и станется с нами.

Однакож, расширяя круг своих поисков, доктор успел собрать около пятнадцати фунтов пеммикана [27]; четыре глиняных бутылки, отброшенные на дальнее расстояние и упавшие в рыхлый снег, заключали в себе пять или шесть пинт водки.

Он нашел также два пакета семян ложечной травы, очень кстати заменившей собою лимонный сок, — столь действительное противоскорбутное (противоцынготное) средство.

Через два часа доктор и Джонсон встретились и сообщили друг другу результаты своих поисков. К сожалению, последние, в отношении съестных припасов, оказались очень неудовлетворительными и ограничивались находкою небольшего количества солонины, пятидесяти фунтов пеммикана, трех мешков сухарей, небольшего запаса шоколада, водки и двух фунтов кофе, по зернышкам собранного на льду.

Не нашли ни одеял, ни кож, ни одежды; очевидно, все это было истреблено огнем.

Доктор и Джонсон собрали съестных припасов всего на три недели; но этого было мало для восстановления сил изнуренных людей. Таким образом, вследствие рокового стечения обстоятельств, у Гаттераса сперва не хватило топлива, а теперь грозила опасность умереть от недостатка съестных припасов.

Что касается топлива, доставленного обломками брига, кусками мачт и корпусом корабля, то его стало бы приблизительно на три недели. Но, прежде чем употребить его на отопление ледяного дома, доктор спросил у Джонсона, не пригодятся ли эти безобразные обломки для постройки небольшего судна или, по крайней мере, шлюпки.

— Нет, доктор, — ответил Джонсон, — об этом нечего и думать. Тут нет ни одного куска дерева, из которого можно бы что нибудь сделать. Все это годно лишь на то, чтобы на несколько дней доставить нам отопление.

— A что будет с нами затем? — спросил доктор.

— Что будет угодно Богу, — ответил Джонсон.

Окончив опись, доктор и Джонсон отправились к саням, запрягли в них несчастных изнуренных собак и возвратились на место взрыва. Нагрузив сани остатками редкого и столь драгоценного материала, они перевезли его к ледяному дому; затем, полузамерзшие, уселись подле своих товарищей по несчастию.

II. Первые слова Альтамонта

К восьми часам вечера небо очистилось от снежных туманов; звезды ярко блестели, холод усилился.

Гаттерас воспользовался переменою погоды для того, чтобы взять высоту некоторых звезд. Ни слова не говоря, он взял инструменты и вышел из ледяного дома, чтобы определить местонахождение брига и узнать, не движется ли еще ледяная поляна.

Через полчаса он возвратился, лег в углу и оставался в полнейшей неподвижности, которая не была, однакож, неподвижностью сна.

На следующий день выпал глубокий снег. Доктор мог поздравить себя с тем, что начал свои поиски накануне, потому что вскоре ледяная поляна покрылась белым снежным пологом и все следы взрыва исчезли под густым слоем, имевшим три фута глубины.

Целый день нельзя было показаться на двор; к счастию, ледяной дом был удобен или казался удобным истомленным путешественникам. Маленькая печь действовала исправно, за исключением случаев, когда сильные порывы ветра забивали дым в помещение. Теплота печи, кроме того, давала возможность приготовлять горячий чай и кофе, оказывавшие на людей столь благотворное действие при низкой температуре.

Потерпевшие крушение — путешественников наших с полным правом можно было назвать так — испытывали чувство отрады, которого давно уже не знали; они думали только о своем настоящем положении, о благотворной теплоте и забывали о будущем, почти пренебрегали им, не смотря на то, что оно грозило им неминуемою гибелью.

Американец страдал меньше и мало по малу возвращался к жизни. Он уже открывал глаза, но говорить еще не мог. Губы его, на которых виднелись следы цынги, не могли произнести ни слова; однакож он слышал и ему сообщили о положении, в котором он находился. Он поблагодарил движением головы, узнав, что его извлекли из снежной могилы. Осторожный доктор не сказал американцу, что его смерть отложена на короткий срок, так как через две, много чрез три недели съестные припасы окончательно истощатся.

Около полудня Гаттерас вышел из состояния неподвижности и подошел в доктору, Джонсону и Бэллю.

— Друзья мои, — сказал он, — мы сообща должны принять окончательное решение относительно дальнейшего образа действий. Но прежде всего я попрошу Джонсона рассказать, при каких обстоятельствах совершилась измена, погубившая нас.

— К чему знать это? — заметил доктор. Факт на лицо и думать о нем не следует.

— Я не могу не думать о нем, — сказал Гатгерас, — но после рассказа Джонсона навсегда о нем забуду.

— Вот как было дело, — ответил Джонсон. С своей стороны я сделал все, чтобы предупредить это преступление…

— Я в этом уверен, Джонсон, тем более, что зачинщики возмущения давно уже старались прийти в такому концу.

— Я того же мнения, — сказал доктор.

— И я тоже, — продолжал Джонсон. — Вслед за вашим отъездом, на другой же день, Шандон, этот негодяй, раздраженный против вас честолюбец, поддерживаемый, впрочем, другими, принял начальство над бригом. Я противился, но тщетно. С той минуты каждый действовал по своему произволу; Шандон никому не мешал, желая показать экипажу, что время трудов и лишений миновало. Никакой экономии не соблюдалось; печь топили без толку и меры, бриг жгли. Съестные припасы были отданы в распоряжение всех и каждого, так же как ром и водка. Предоставляю вам судить, каким излишествам предавались люди, давно уже отвыкшие от спиртных напитков! Так дело шло от 7-го по 15-е января.

— Следовательно, — сказал Гаттерас, — Шандон явно подбивал экипаж к возмущению?

— Да, капитан.

— Никогда не вспоминайте о нем. Продолжайте, Джонсон.

— 24-го или 25-го января предположено было бросить бриг. Экипаж решился дойти до западных частей Баффинова моря, откуда на шлюпке отправиться на поиски за китобоями, или добраться до поселений восточного берега Гренландии. Провизии было в изобилии; больные, поддерживаемые надеждою на возвращение в отечество, несколько ободрились. Приступили к приготовлениям к отъезду; сладили сани для перевозки съестных припасов, топлива и шлюпки; люди должны были везти сани на себе. Все это потребовало времени по 15-е число февраля. Я все надеялся, что вы приедете, капитан, хотя, с другой стороны, опасался вашего присутствия. Вы ничего не поделали бы с экипажем, который скорее убил бы вас, чем остался на бриге. Экипажем овладела горячка свободы. Я беседовал отдельно с каждым из моих товарищей; убеждал их, увещевал, старался выставить им на вид всю опасность подобной экспедиции, всю низость их намерения бросить вас. Но даже от лучших из них я ничего не мог добиться! Отъезд был назначен на 22-е февраля. Шандону не терпелось. Сани и шлюпку донельзя нагрузили напитками и съестными припасами; взяли значительный запас топлива; правая сторона брига была уже разрушена до самой ватерлинии. Последний день был днем оргии, матросы все истребляли, все уничтожали; Пэн и два или три других матроса, в состоянии опьянения, подожгли бриг. Я дрался, боролся с ними; но меня сбили с ног и исколотили. За тем эти негодяи, с Шандоном во главе, направились на восток и скрылись из моих глаз. Я остался один. Мог ли я совладать с огнем, охватившим весь бриг? Колодезь замерз; у меня не было ни капли воды. Forward горел два дня; остальное вам известно.

После рассказа Джонсона в ледяном доме настало довольно продолжительное молчание. Мрачная картина пожара, гибель брига с неотразимою силою восставали в воображении людей, потерпевших крушение. Они сознавали, что лишились возможности возвратиться на родину, не смели взглянуть друг на друга, опасаясь подметить на чьем-либо лице выражение полнейшего отчаяния. Слышно было только тяжелое дыхание американца.

— Благодарю вас, Джонсон, — сказал наконец Гаттерас; вы сделали все для спасения моего корабля. Но вы были одни, следовательно противиться не могли. Еще раз благодарю вас. Забудем об этой катастрофе и соединим все наши усилия для общего спасения. Здесь нас четверо товарищей и друзей; жизнь одного из нас стоит жизни другого. Пусть каждый выскажет свое мнение относительно дальнейшего образа наших действий

— Спрашивайте, Гаттерас, — ответил доктор. Все мы преданы вам и все мы выскажемся по чистой совести. Прежде всего, имеете ли вы какой-нибудь определенный план?

— Отдельно я не могу иметь никакого плана, — печально ответил Гаттерас. Мое личное мнение может показаться своекорыстным, а потому я хотел бы прежде всего знать ваше мнение.

— Капитан, — сказал Джонсон, — прежде чем высказаться при столь тяжких обстоятельствах, я должен обратиться б вам с одним важным вопросом.

— Говорите, Джонсон.

— Вчера вы определили место, где мы находимся. Дрейфует ли ледяная поляна или остается на прежнем месте?

— Она не тронулась с места и, как до нашего отъезда стоить под 80°15' широты и 97°35' долготы.

— В каком расстоянии, — спросил Джонсон, — находимся мы от ближайшего моря на западе?

— Приблизительно в шести стах милях, — ответил Гаттерас.

— И море это?…

— Пролив Смита.

— Тот самый, который мы не могли пройти в апреле месяце?

— Тот самый.

— В таком случае, капитан, наше положение выяснилось и мы с полным знанием дела можем принять какое-нибудь решение.

— Говорите, — сказал Гаттерас, опуская голову на руки.

В таком положения он мог слушать своих товарищей, не глядя на них.

— Итак, Бэлль, — сказал доктор, — какой образ действий, по вашему мнению, представляется самым целеобразным.

— Тут нечего долго рассуждать, — ответил плотник. Необходимо возвратиться, — не теряя ни одного дня, ни одного часа, — или на юг, или на запад и добраться до ближайшего берега, хоть бы путешествие наше длилось два месяца.

— У нас осталось съестных припасов всего на три недели, — заметил Гаттерас.

— Значит путь этот надо пройти в три недели: в этом заключается наше единственное спасение. Хоть бы пришлось, приближаясь к берегу, ползти на коленях, но мы должны прибыть на место чрез двадцать пять дней.

— Эта часть полярных стран не исследована, — говорил Гаттерас. Мы можем встретить препятствия, горы, ледники, которые преградят нам путь.

— В этом я не вижу достаточной причины, чтобы не попытать счастья, — сказал доктор. Что мы подвергнемся большим страданиям — это очевидно. Относительно, же пищи мы должны будем ограничится самым необходимым, разве только охота…

— У нас осталось всего полфунта пороху, — ответил Гаттерас.

— Я понимаю, Гаттерас, — сказал доктор, — всю основательность ваших возражений и не льщу себя несбыточныжи надеждами. Но я угадываю ваши мысли. Имеете ли вы какой-либо осуществимый план?

— Нет, — подумав ответил капитан.

— В нашем мужестве сомневаться вы не можете, — продолжал доктор. — Вам известно, что мы готовы повсюду следовать за вами, но не следует ли в настоящее время отказаться от всякой надежды подняться к полюсу? Измена разрушила ваши планы; вы могли бороться с естественными препятствиями, могли преодолеть их, но пред лукавством людей вы оказались бессильны. Вы сделали все человечески возможное и вы успели бы в своих замыслах, я в этом убежден. Но в настоящем положении не будете ли вы вынуждены отложить на время свои планы с тем, чтобы впоследствии возобновить их, не постараетесь ли вы возвратиться в Англию?

— Что вы скажете, капитан? — спросил Джонсон молчавшего Гаттераса.

Капитан приподнял голову и сказал:

— Следовательно, вы уверены, что дойдете до берегов пролива, истомленные, почти без пищи?

— Нет, — ответил доктор, — но, во всяком случае, берег не придет к нам; его надо поискать. Может быть, на юге мы встретим эскимосов, с которыми не трудно будет войти в сношение.

— Наконец, — сказал Джонсон, — разве нельзя встретить в проливе какое-нибудь судно, вынужденное провести там зиму?

— В крайнем случае, — ответил доктор, — пройдя замерзший залив, мы можем добраться до западных берегов Гренландии, а оттуда — землею Прудоэ или мысом Йорка достигнуть датских поселений. На ледяных полянах мы ничего не высидим, Гаттерас! Дорога в Англию на юг, а не на север.

— Да, — сказал Белль, — доктор совершенно прав. Надо отправляться ни мало не медля. До сих пор мы чересчур уж забывали и об родине, и о близких нам людях.

— Вы такого мнения, Джонсон? — еще раз спросил Гаттерас.

— Да, капитан.

— A вы, доктор?

— Такого же, Гаттерас.

Гаттерас замолчал, но на лице его невольно выражались волновавшие его чувства. От решения, которое он примет, зависела вся его жизнь. Возвратись он в Англию — его отважные замыслы рухнут навсегда, а о возобновлении подобного рода экспедиции нечего было и думать!

Видя, что Гаттерас молчит, доктор сказал:

— Считаю долгом добавить, Гаттерас, что мы не должны терять ни одной минуты. Надо нагрузить сани съестными припасами и взять как можно больше дерева. Сознаюсь, что путь в шестьсот миль, при настоящих условиях, очень длинен, но, во всяком случае, возможен. Мы можем или, скорее, мы должны ежедневно проходить двадцать миль, следовательно, через месяц, т. е. 26 марта, в случае удачи, достигнем желанных берегов…

— Нельзя ли подождать несколько дней? — сказал Гаттерас.

— На что же вы надеетесь? — спросил Джонсон.

— Не знаю.. Кто может предвидеть будущее? Еще несколько дней!.. Впрочем, этого едва ли достаточно для восстановления ваших ослабевших сил. Вы не сделаете и двух переходов, как уже свалитесь от изнурения, у вас даже не будет ледяного дома, в котором вы могли бы приютиться!

— Но здесь нас ждет мучительная смерть! — вскричал Бэлль.

— Друзья мои, — почти умоляющим голосом сказал Гаттерас, — вы отчаеваетесь преждевременно. Если бы я предиожил сан искать спасения на севере, вы отказались бы следовать за мною. Но у полюса так же, как и в проливе Смита, живут эскимосы. Свободное море, существование которого не подлежит сомнению, должно омывать берега материков. Природа логична в своих действиях. Необходимо допустить, что растительность вступает в свои права там, где прекращаются сильные холода. На севере нас ждет обетованная земля, а между тем вы избегаете ее!

По мере того, как Гаттерас говорил, он все больше и больше воодушевлялся. Его возбужденное воображение создавало дивные картины страны, самое существование которой представлялось весьма сомнительным.

— Еще один день, один час! — повторял он.

Доктор, человек с отважным характером и пылким воображением, чувствовал, что волнение мало по малу начинает овладевать и им, он готов уже был уступить, но Джонсон, более сдержанный и рассудительный, напомнил Клоубонни о благоразумии и долге.

— Пойдем, Бэлль, к саням, — сказал он.

— Пойдемь! — ответил Бэлль.

Оба моряка направились к двери ледяного дома.

— О! Джонсон! Вы! Вы! — вскричал Гаттерас. — Что ж, отправляйтесь, но я останусь!

— Капитан! — замедляя шаги сказал Джонсон.

— Я останусь, говорю вам! отправляйтесь и, подобно другим, бросьте меня!.. Поди сюда, Дэк! Мы останемся здесь!

Верная собака подошла к своему господину и залаяла. Джонсон смотрел на доктора, который не знал, что и делать. Прежде всего следовало успокоить Гаттераса и хоть на один день пожертвовать собою в пользу его замыслов. Доктор уже был готов уступить, как вдруг почувствовал, что кто-то дотронулся до его руки.

Он повернулся. Американец, поднявшись с своей постели, полз по полу; наконец он встал на колени; его больные губы бормотали какие-то несвязные слова.

Изумленный, почти перепуганный, доктор молча смотрел на него. Подошедший Гаттерас пристально глядел на американца, стараясь уловить смысл слов, неясно произносимых несчастным. Наконец, после пяти минут усилий, последний прошептал: Porpoise.

— Porpoise! — с сильно бьющимся сердцем вскричал капитан.

Американец утвердительно покачал головою.

— В здешних морях?

Больной сделал прежний знак.

— На севере?

— Да! — произнес американец.

— Положение его вам известно?

— Да!

— В точности?

— Да! — повторил Альтамонт.

Наступило короткое молчание. Свидетели этой неожиданной сцены дрожали.

— Послушайте, — сказал наконец капитан больному, — нам необходимо знать положение вашего корабля. Я вслух буду считать градусы; когда будет надо, вы остановите меня жестом.

В знак согласия американец кивнул головою.

— Итак, дело идет о градусах долготы. Сто пять? Нет. Сто шесть? Сто семь? Сто восемь? На западе?

— Да! — сказал американец.

— Дальше. Сто девять? Сто десять? Сто двенадцать? Сто четырнадцать? Сто шестнадцать? Сто восемнадцать? Сто девятнадцать? Сто двадцать?..

— Да, — сказал Альтамонт.

— Сто двадцать градусов долготы? — спросил Гаттерас. — Сколько минут? Я считаю…

Гаттерас начал с цифры один. При слове пятнадцать, Альтамонт знаком остановил капитана.

— Перейдем к градусам широты, — сказал Гаттерас. — Вы меня поняли? Восемьдесят? Восемьдесят один? Восемьдесят два? Восемьдесят три?

Американец жестом опять остановил Гаттераса.

— Хорошо. Сколько минут? Пять? Десять? Пятнадцать? Двадцать? Двадцать пять? Тридцать? Тридцать пять?

Новый знак со стороны слабо улыбнувшагося Альтамонта.

— Итак, — важным голосом сказал Гаттерас, — Porpoise находится под 120°15' долготы и 83°35' широты?

— Да, — в последний раз ответил Альтамонт, падая на руки доктора.

Усилие это истощило его.

— Итак, друзья мои, — вскричал Гаттерас, — вы видите, что спасение на севере!

Но вслед за этими радостными словами, Гаттераса, казалось, поразила какая-то ужасная мысль. Он изменился в лице: змея зависти засосала его сердце.

Оказывается, что другой — американец — на три градуса выше Гаттераса подвинулся к полюсу. Зачем? С какою целью?

III. Семнадцать дней пути

Этот новый эпизод и сообщения Альтамонта совершенно изменили положение путешественников. Они находились вне всякой помощи, не имели основательной надежды дойти до Баффинова моря, им грозила опасность, что во время пути слишком продолжительного для их истомленного организма, у них не хватит съестных припасов, — и вдруг оказывается, что в четырех стах милях от ледяного дома находился корабль, обильно снабженный всякого рода запасами и, быть может, даже способный продолжать отважное движение Гаттераса к полюсу. Гаттерас, Джонсон, доктор и Бэлль, бывшие так близко к отчаянию, начали теперь надеяться; ими овладело чувство радости и даже безумного восторга.

Но сообщения Альтамонта не были достаточно полны. Дав больному отдохнуть несколько минут, доктор возобновил интересную беседу, предлагая вопросы в такой форме, что американец мог отвечать на них простым наклонением головы или движеньем глаз.

Вскоре доктор узнал, что Porpoise — американское трехмачтовое судно, из Нью-Йорка, потерпевшее крушение среди льдов и снабженное большим количеством топлива и съестных припасов. Хотя Porpoise положило на бок, но, по всем вероятиям, он выдержал давление льдов; быть может даже представлялась возможность спасти весь его груз.

Альтамонт и его экипаж бросили Porpoise два месяца тому назад, взяв с собою шлюпку, поставленную на сани. Они хотели дойти до пролива Смита, отыскать какое-нибудь китобойное судное и возвратиться на нем в Америку. Но мало по малу несчастные путешественники стали жертвою болезней и утомления и все они, один за другим, поумирали на дороге. Из экипажа в тридцать человек остались только капитан и два матроса, и если Альтамонт жив, то этим он обязан особенному чуду Провидения.

Гаттерас хотел узнать причину, по которой Porpoise находился под столь высокою широтою.

Альтамонт дал понять, что его отбросило на север льдами, движенью которых он не мог противиться.

Встревоженный Гаттерас расспрашивал также Альтамонта на счет цели его путешествия.

Альтамонт ответил, что он старался пройти северо-западный пролив.

Гаттерас не настаивал больше и прекратил свой допрос.

— Все наши усилия, — сказал доктор, — должны быть направлены теперь к отысканию Porpoise’а. Вместо того, чтобы на удачу отправиться в Баффиново море, мы можем теперь путем, на одну треть более коротким, дойти до судна, которое даст нам все средства, необходимые для зимовки.

— Ничего другого не остается, — ответил Бэлль.

— С своей стороны я добавлю, — сказал Джонсон, — что не должно терять ни одной минуты. Необходимо соразмерить — в противоположность тому, как это обыкновенно делается — продолжительность пути с количеством съестных запасов и немедленно же отправляться в дорогу.

— Вы правы, Джонсон, — ответил доктор. Выступив завтра, 26-то февраля, мы должны прибыть к судну 15-го марта, в противном случае мы погибнем от голода. Что вы скажете, Гаттерас?

— Приступим немедленно к приготовлениям и отправимся, — сказал капитан. Быть может, путь окажется более продолжительным, чем мы предполагаем.

— Почему это? — спросил доктор. Альтамонту, как кажется, в точности известно положение его судна.

— A если Porpoise, подобно Forward’у, дрейфовал вместе со льдами? — спросил Гаттерас.

— Действительно, это могло случиться, — сказал доктор.

Джонсон и Бэлль не оспаривали возможности подобной случайности, жертвою которой сделались они сами.

Альтамонт, внимательно слушавший разговор, знаком дал понять доктору, что он желает говорить. Последний исполнил желание Альтамонта и, после доброй четверти часа разных оговорок и переспросов, пришел к уверенности, что Porpoise обмелел близь берегов, следовательно сдвинуться с своего места не мог.

Это сообщение успокоило путешественников, хотя и лишало их всякой надежды возвратиться в Европу, разве только Бэлль умудрился бы сделать маленькое судно из остатков Porpoise’а. Во всяком случае, прежде всего следовало отправиться к месту крушения.

Доктор обратился к американцу с последним вопросом: встретил ли он, Альтамонт, свободное от льдов море под восемьдесят третьим градусом широты?

— Нет, — ответил Альтамонт.

Тем дело и кончилось. Немедленно приступили к приготовлениям в отъезду. Бэлль и Джонсон прежде всего занялись санями, требовавшими полной переделки. Так как в дереве не было недостатка, то кузову саней дали прочное устройство. Путешественники воспользовались опытностью, приобретенною во время экскурсии на юг. Слабые стороны такого рода передвижения им были известны, и как следовало ожидать обильных и глубоких снегов, то полозья сделали повыше.

Бэлль устроил в санях нечто в роде кушетки, покрытой палаткою и предназначавшейся для Альтамонта. Очень незначительное, к несчастию, количество съестных припасов не слишком отягчало сани, которые нагрузили поэтому всем деревом, какое только можно было взять с собою.

Доктор, приводя в порядок съестные припасы, составлял им самую тщательную опись. По его рассчету, во время трехнедельного пути, каждый путешественник должен был получать три четверти рациона. Полный рацион выдавался только четырем упряжным собакам. Если бы Дэк стал в упряжку, то и он имел бы право на получение полной порции.

Сборы к путешествию были прерваны потребностью сна, который с семи часов вечера властно стал предъявлять свои права. Но, прежде чем отправиться на отдых, путешественники собрались вокруг печи, для которой не поскупились на дрова. Бедные люди эти до излишества наслаждались теплотою, от которой давно уже отвыкли. Пеммикан, немного сухарей и несколько чашек кофе не замедлили произвести свое ободряющее действие, так же, как и надежда, столь неожиданная и так издалека навестившая путешественников.

В семь часов утра опять принялись за работу и вполне окончили ее к трем часам вечера.

Начинало уже темнеть. Хотя с 31-го января солнце появилось на горизонте, но свет его был еще слаб и непродолжителен. К счастию, в шесть часов вечера всходила луна, бледные лучи которой, при безоблачном небе, достаточно освещали дорогу. Температура, заметно понижавшаяся втечение нескольких дней, опустилась, наконец, до тридцати трех градусов ниже точки замерзания (—37° стоградусника).

Настала минута отъезда. Альтамонт обрадовался путешествию, хотя тряска и должна была усилить его страдания. Он объяснил доктору, что на борте Porpoise’а он найдет противоскорбутные средства, необходимые для его, Альтамонта, излечения.

Американца перенесли на сани и уложили как можно удобнее. Запрягли собак, в том числе и Дэка, и затем путешественники в последний раз взглянули на место, где находился Forward. На лице Гаттераса на одно мгновение появилось выражение сильного раздражения, но он тотчас же преодолел себя; небольшой отряд тронулся в путь и вскоре погрузился в растилавшиеся на северо-западе туманы.

Каждый занял свое обычное место: Бэлль в голове каравана, доктор же и Джонсон шли подле саней, зорко за всем следили и, в случае надобности, помогали упряжным собакам, Гаттерас следовал позади и держался по линии, пролагаемой Бэллем.

Шли довольно скоро; при низкой температуре лед представлял ровную и гладкую поверхность, удобную для санной езди; пять собак легко везли груз в девятьсот фунтов. Однакож, люди скоро уставали и часто останавливались, чтоб перевести дух.

К семи часам вечера луна ясно выделилась своим красноватым диском на туманном небосклоне. Ее спокойные лучи проникали атмосферу и разливали слабый, ясно отражаемый льдами свет; ледяные поляны тянулись на северо-запад необозримою, белою и совершенно горизонтальною равниною. Ни одного возвышения, ни одного расk’а. Эта часть моря, казалось, замерзла спокойно, точно какое-нибудь озеро.

То была громадная пустыня, ровная и монотонная.

Таково впечатление, произведенное этим зрелищем на доктора, который поделился своимий ощущениями с Джонсонон.

— Действительно, доктор, — сказал старый моряк, — это настоящая пустыня, в которой мы не подвергаемся, однакож, опасности умереть от жажды.

— Очевидная выгода! — ответил доктор. — Но самая громадность этой пустыни доказывает, что мы очень удалены от материка. Вообще, по близости берегов встречаются ледяные горы, которых мы здесь нигде не видим.

— Горизонт затянут туманами, — ответил Джонсон.

— Без сомнения, но со времени отъезда мы все идем по ровной ледяной поляне, которой, повидимому, нет и конца.

— A знаете ли, доктор, что наша прогулка очень опасна? К этому привыкаешь, не думаешь об этом, но ледяная поверхность, по которой мы идем, покрывает собою бездонные пропасти.

— Совершенно верно, друг мой, впрочем, мы не подвергаемся опасности погрузиться в эту пропасть. При тридцати трех градусах холода эта белая кора представляет значительную крепость. Заметьте, что ледяная кора все более и более утолщается, потому что в полярных странах втечение десяти дней снег идет девять раз в апреле, мае и даже июне месяцах и, по моему мнению, толщина снежного слоя достигает тридцати или сорока футов.

— Это очень успокоительно, — отвечал Джонсон.

— Мы не похожи на тех конькобежцев на Серпентайн-ривере [28], которые ежеминутно опасаются, что слабый лед обломится под ними. Такой опасности мы не подвергаемся.

— Известна ли сила противодействия, оказываемая льдом? — спросил старый моряк, всегда старавшийся чему-нибудь научиться в обществе доктора.

— Еще бы неизвестна! — ответил последний. Впрочем, в наше время все умеют измерять, за исключением человеческого честолюбия! И в самом деле, разве не честолюбие влечет нас к северному полюсу, который человек хочет, во что бы ни стало, узнать? Возвращаясь к нашему предмету, я могу вам сказать следующее. При толщине в два вершка лед выдерживает тяжесть человека; при трех с половиною вершках — лошадь с всадником; при пяти вершках — восьмифунтовое орудие; при восьми вершках — полевую артиллерию с лошадями, а при десяти вершках — целую армию, бесчисленное множество людей! Там, где мы идем в настоящую минуту, можно бы построить ливерпульскую таможню или здание парламента в Лондоне!

— Трудно даже представить себе такую крепость, — сказал Джонсон. Вы недавно сказали, доктор, что снег идет здесь десять дней. Факт этот не подлежит сомнению и я не оспариваю его. Но откуда же берется такая масса снега? Замерзшие моря не могут производить громадного количества паров, из которых состоят облака.

— Совершенно верное замечание, Джонсон. По моему мнению, большая часть идущих здесь снегов и дождей состоит из воды умеренного пояса. Снежинка, которую вы видите, быть может не больше как простая капля воды из какой-нибудь реки Европы, капля, которая поднялась в атмосферу в виде пара, вошла в состав облаков и, наконец, сгустилась здесь. Очень может быть, что утоляя жажду этим снегом, мы пьем воду рек нашей родины.

В эту минуту разговор их был прерван голосом Гаттераса, исправлявшего неточности пути. Туман сгущался, поэтому трудно было идти по прямому направлению.

Наконец, к восьми часам вечера, отряд остановился, пройдя пятнадцать миль. Погода установилась сухая; поставили палатку, растопили печь, поужинали и ночь прошла спокойно.

Гаттерасу и его товарищам погода благоприятствовала. Втечение следующих дней, путешествие их совершалось без затруднений, не смотря на жестокую стужу, от которой ртуть замерзала в термометре. Поднимись ветер — и никто из путешественников не выдержал бы такой температуры. По этому случаю доктор констатировал точность наблюдений, произведенных Парри во время его экскурсии на остров Мельвиля. Этот знаменитый мореплаватель говорит, что тепло одетый человек может безнаказанно подвергаться самым жестоким холодам, лишь бы атмосфера была спокойна. Но при самом легком ветре человек чувствует в лице жгучую боль, начинаются жестокие головные боли, скоро заканчивающиеся смертью. Доктора очень тревожило это, так как простой порыв ветра мог бы заморозить путников до мозга костей.

5-го апреля Клоубонни был свидетелем феномена, свойственного полярным широтам. Безоблачное небо блестело звездами, как вдруг повалил густой снег, не смотря на то, что не замечалось ни малейших признаков снеговых туч. Звезды мерцали сквозь снежные хлопья, с изящною правильностью падавшие на лед. Снег шел около двух часов и затем внезапно прекратился, но достаточной причины такого явления доктор открыть не мог.

Последняя четверть луны была на исходе, так что втечение суток полный мрак царил семнадцать часов. Путешественники нашлись вынужденными привязать друг друга длинною веревкою, чтобы не разойтись. Почти не было возможности идти по прямому направлению.

Эти мужественные люди, хотя и поддерживаемые железною волею, начали уже чувствовать утомление. Привалы становились более частыми, не смотря на то, что нельзя было терять вы одной минуты, так как съестные припасы заметно истощались.

Заметив, что цель путешествия как бы отступает пред путниками, Гаттерас порою задавался вопросом: действительно ли существует Porpoise и не расстроен ли рассудок американца болезнью? Быть может, из ненависти к англичанам и в виду своей неминуемой гибели, Альтамонт решился привести путешественников к верной смерти?

Гаттерас сообщил свои догадки доктору, который решительно отверг их, хотя и давно понял, что между английским и американским капитанами уже существует прискорбное соперничество.

— Трудно будет поддерживать согласие между этими людьми, — сказал он себе.

14-го марта, после шестнадцати дней пути, путешественники находились только под восемьдесят вторым градусом широты. Силы их истощились, а между тем отряд находился в ста милях от судна; к довершению несчастия, людям необходимо было выдавать только по четверти рационов, чтобы собаки могли получать полную порцию.

К несчастию, нельзя было рассчитывать и на охоту, потому что у путешественников оставалось всего семь зарядов пороху и шесть пуль. Напрасно стреляли они по белым зайцам и лисицам, попадавшимся, к тому ж, очень редко: им не удалось добыть ни одного из этих животных.

Но в пятницу, 15-го марта, доктору посчастливилось застичь врасплох лежавшего на льду тюленя. Доктор ранил его несколькими пулями, и так как животное не могло скрыться в свою замерзшую отдушину, то его вскоре окружили и убили. То был большой тюлень. Джонсон искусно разрубил его на части, но по крайней своей худобе это земноводное очень мало оказалось полезным для людей, которые не могли, подобно эскимосам, употреблять в пищу тюлений жир.

Доктор попытался было пить эту вязкую жидкость, но, не смотря на свою добрую волю, исполнить этого не мог. Сам не зная зачем, скорее всего по инстинкту охотника, он сохранил однакож шкуру животного и положил ее в сани.

На другой день, 16-то числа, на горизонте показались ледяные горы и небольшие ледяные холмы. Не указывали ли они на близость берегов? Трудно было решить это.

Прибыв к одному hummock’у, путешественники вырубили в нем себе помещение, более удобное чем палатка, и после трех часов упорной работы могли, наконец, разлечься у затопленной печи.

IV. Последний заряд пороха

Джонсон нашелся вынужденным приютить в ледяной хижине истомленных гренландских собак. Когда идет сильный снег, то он покрывает этих животных достаточно толстым слоем и, таким образом, сохраняет их животную теплоту, но на открытом воздухе, при стуже в сорок градусов, несчастные собаки немедленно бы замерзли.

Джонсон, отлично умевший выхаживать собак, попробовал кормить их черноватым тюленьим мясом, которого путешественники не могли есть. К крайнему его изумлению, собаки с жадностью набросились на тюленину. Старый моряк с радостью сообщил это доктору.

Последний нисколько не удивился. Ему было известно, что на севере Америки даже лошади исключительно питаются рыбою, следовательно, что было достаточно для лошадей, животных травоядных, тем могли довольствоваться и собаки, животные всеядные.

Хотя сон был крайне необходим для людей, прошедших по льдам пятнадцать миль, но прежде чем отправиться на покой, доктор счел нужным поговорить с своими товарищами на счет их настоящего положения, не скрывая от них всей затруднительности последнего.

— Мы находимся под восемьдесят второю параллелью, сказал он, — а между тем у нас скоро уже выйдут съестные припасы.

— Поэтому именно не должно терять ни одной минуты, ответил Гаттерас. — Вперед! Здоровые повезут слабых.

— Но найдем ли мы корабль в указанном месте? спросил Бэлль, который от утомления лишился твердости духа.

— Зачем сомневаться в этом? ответил Джонсон. — Спасение американца зависит от нашего собственного спасения.

Но для вящей уверенности, доктор еще раз стал расспрашивать Альтамонта. Последний говорил уже довольно свободно, хотя и слабым голосом. Он подтвердил все свои прежние показания, повторив, что судно обмелело на гранитных скалах, не могло сдвинуться с места и находилось под 120°15' долготы и 83°35' широты.

— Сомневаться в этих показаниях мы не можем, сказал доктор, — и теперь главное состоит не в том, чтобы отыскать Porpoise, а в возможности дойти до него.

— На сколько времени у нас остается съестных припасов? спросил Гаттерас.

— На три дня, ответил доктор.

— В таком случае, в три дня необходимо дойти до судна! энергично сказал капитан.

— Без сомнения, продолжал доктор, — и если мы успеем в этом, то жаловаться на судьбу не будем иметь права, потому что и до сих пор погода постоянно благоприятствовала нам. Пятнадцать дней снег оставлял нас в покое, сани легко скользили по твердому льду. Ах, если бы в санях находилось еще двести фунтов съестных припасов! Наши собаки легко бы совладали с таким грузом! Но дело повернулось иначе и тут ничего не поделаешь!

— Нельзя ли, сказал Джонсон, — при некотором уменьи и счастии, извлечь пользу из нескольких оставшихся у нас зарядов пороха? Попадись нам медведь! — у нас хватило бы пищи на все время путешествия.

— Совершенно верно, — ответил доктор, — но дело в том, что медведи попадаются редко и не подпускают к себе человека. Притом — же, достаточно вспомнить о важности выстрела, чтобы у вас застлало глаза и дрогнула рука.

— Однакож, вы искусный стрелок, — сказал Бэлль.

— Да, когда обед четырех человек не зависит от моего искусства. Впрочем, в случае надобности, я сделаю все от меня зависящее. A между тем, друзья мои, удовольствуемся этим плохим ужином и остатками пеммикана, постараемся заснуть, а утром опять тронемся в путь-дорогу.

Несколько минут спустя, все уже спали глубоким сном, потому что усталость взяла верх над всякого рода соображениями.

В субботу, рано по утру, Джонсон разбудил своих товарищей. Собак запрягли в сани, и отряд стал подвигаться к северу.

Небо было великолепно, воздух чрезвычайно чистый, температура очень низкая. Показавшееся на горизонте солнце имело форму удлиненного элипсиса; его горизонтальный поперечник, вследствие рефракции, казался в два раза больше вертикального. Своими светлыми, но холодными лучами солнце озаряло необъятную равнину льдов. Во всяком случае, отрадно было возвратиться если не к теплоте, то, по крайней мере, к свету солнца.

Не обращая внимания на холод и одиночество, доктор, с ружьем в руках, на одну или на две мили ушел от отряда, приведя в известность свой запас пороха и свинца. У него оставалось всего четыре заряда пороха и только три пули. Этого было очень мало, принимая во внимание, что сильное и живучее животное, подобное полярному медведю, можно свалить только десятью или двенадцатью выстрелами.

Впрочем, доктор не настолько был честолюбив, чтобы отыскивать крупную дичь и удовольствовался бы несколькими зайцами и лисицами, которые с успехом пополнили бы собою запас скудной провизии.

Но если ему и случилось в этот день видеть зайцев и лисиц, то подойти к ним не было никакой возможности; рефракция беспрестанно вводила его в обман и доктор только даром потерял один заряд. День этот стоил ему одного выпущенного без пользы заряда пороха и одной пули.

Товарищи Клоубонни вздрогнули от радости, заслышав выстрел; но увидев, что доктор возвращался с опущенною головою, они не сказали ни слова. Вечером, по обыкновению, путешественники легли спать, отложив в сторону две четверти рационов, предназначавшихся на два следующие дня.

На другой день дорога показалась истомленным путникам чрезвычайно трудною. Отряд не шел, а скорее полз: собаки съели даже внутренности тюленя и начали уже глодать свою ременную упряжь.

Несколько лисиц пробежало вдали от саней; доктор, преследуя их, опять даром потерял заряд и затем уже не смел рискнуть последнею пулею и предпоследним зарядом пороха.

Вечером остановились на привал раньше; путешественники с трудом передвигали ноги, и хотя великолепное северное сияние освещало дорогу, но они нашлись вынужденными остановиться.

Печально прошел последний ужин в воскресенье вечером, под обледеневшею палаткою. Если Бог не поможет и не сотворит чудо — все они погибнут.

Гаттерас молчал, Бэлль даже лишился способности думать, Джонсон размышлял, не говоря ни слова, но доктор еще не отчаявался.

Джонсону пришло в голову устроить ночью волчьи ямы, хотя он и мало надеялся на успешность своей затеи, так как приманки у него не было. Действительно, отправившись утром осмотреть ямы, он заметил следы лисиц, но ни одно из этих животных не попалось в ловушку.

Джонсон печально возвращался назад, как вдруг увидел громадного медведя, обнюхивавшего сани, не больше как в пятидесяти саженях расстояния. Старый моряк подумал, что сам Бог неожиданно дослал ему это животное. Не будя товарищей, Джонсон взял ружье доктора и направился в сторону, где находился медведь.

Подойдя на выстрел, моряк прицелился. Но в то мгновение, когда он был готов уже спустить курок, у него задрожала рука; толстые кожаные перчатки мешали ему. Он быстро снял их и твердою рукою схватил ружье.

Вдруг Джонсон вскрикнул от боли, кожа его пальцев, опаленная холодным стволом, пристала к последнему; ружье выпав из его рук, выстрелило вследствие сотрясения и послало в пространство последнюю пулю.

Доктор тотчас же прибежал на выстрел. Он все понял. Медведь спокойно уходил. Джонсон был в отчаянии и не думал уже о боли.

— Я чистая баба! — вскричал старый моряк. Я ребенок, который не может вынести малейшей боли! В мои-то лета!

— Пойдем Джонсон, — сказал доктор, а то вы замерзнете. У вас уже побелели руки. Пойдем!

— Я не заслуживаю ваших попечений, доктор! — ответил Джонсон. Оставьте меня здесь!

— Да пойдем же! Экой упрямец! A то будет поздно.

Доктор привел старого моряка в палатку и заставил его опустить обе руки в кружку с водою, хотя и холодною, но находившеюся в жидком состоянии вследствие распространяемой печью теплоты. Но едва руки Джонсона погрузились в воду, как последняя от соприкосновения с ними немедленно стала замерзать.

— Вот видите ли, — сказал доктор, — пора было возвратиться, в противном случае я нашелся бы вынужденным прибегнуть к ампутации.

Благодаря попечениям доктора, через час миновала всякая опасность, не без хлопот однакож. Потребовались сильные растирания, чтобы восстановить кровообращение в пальцах Джонсона. Доктор в особенности рекомендовал держать руки подальше от печи, теплота которой могла оказаться чрезвычайно вредною для отмороженных членов.

Утром этого дня путешественники не завтракали; не было ни пеммикана, ни солонины, ни сухарей. Всего осталось полфунта кофе, так что пришлось ограничиться одним этим горячим напитком, после чего отряд отправился в путь.

— Все средства истощены! — с невыразимым отчаянием сказал Бэлль Джонсону.

— Будем надеяться на Бога, — ответил последний. Он всемогущ и может спасти нас.

— Ах, капитан Гаттерас, капитан Гаттерас? Он мог возвратиться из своих первых экспедиций, — безумец! — но из этой никогда не возвратится; нам тоже никогда не увидеть родины!

— Мужайтесь, Бэлль! Сознаюсь, что капитан человек отважный, но подле него находится одна очень изворотливая личность.

— Доктор? — спросил Бэлль.

— Он самый! — ответил Джонсон.

— A что он может поделать при настоящих обстоятельствах? — пожав плечами, сказал Бэлль. Не превратит ли он эти льдины в куски мяса? Разве он Бог, чтоб творить чудеса.

— Как знать! — ответил Джонсон. Но я надеюсь на него.

Бэлль приподнял голову и погрузился в то мрачное молчание, во время которого у него прекращался даже процесс мышления.

В этот день отряд с трудом прошел три мили. Вечером путешественники ничего не ели; собаки готовы были пожрать друг друга; как люди, так и животные жестоко страдали от голода.

Путешественники не видели ни одного зверя. Да и к чему? С одним ножем охотиться нельзя. Но Джонсон заметил под ветром, в одной миле расстояния, громадного медведя, который следовал за несчастным отрядом.

— Он подстерегает нас, — подумал Джонсон, — и считает нас своею верною добычею.

Однакож, Джонсон ничего не сказал своим товарищам. Вечером, по обыкновению, остановились на привал; ужин состоял из одного кофе. Несчастные путники чувствовали, что у них мутилось в глазах, головы их сжимало точно железными обручами; томимые голодом, они не могли уснуть ни на один час. Какие-то нелепые, печальные видения одолевали их!

Настало утро вторника, а между тем несчастные не ели уже тридцать шесть часов в стране, где организм необходимо требует обильной пищи. Поддерживаемые сверхчеловеческими волею и мужеством, они отправились, однакож, в путь и сами повезли сани, которых собаки не могли уже тронуть с места.

Через два часа, все в изнеможении попадали на землю. Гаттерас хотел продолжать путь. Он прибегнул к просьбам, мольбам, убеждая товарищей своих подняться на ноги. Но это значило бы требовать невозможного.

При помощи Джонсона, Гаттерас вырубил углубленле в одной ледяной горе. Работая таким образом, казалось, приготовляли себе могилу.

— Я готов умереть от голода, говорил Гаттерас, — но не от стужи.

С большим трудом путешественники построили себе хижину и тотчас приютились в ней.

Прошел день. Вечером путники неподвижно лежали в своем ледяном убежище, как вдруг с Джонсоном сделался бред. Он говорил о каком-то громадном медведе.

Беспрестанно повторяемые слова обратили, наконец, на себя внимание доктора. Очнувшись из состояния окоченения, Клоубонни спросил у Джонсона, почему он говорил о медведе и о каком медведе идет дело.

— О медведе, который следит за нами, — ответил Джонсон.

— Следит за нами? — повторил доктор.

— Два уже дня!

— Два дня! Вы его видели?

— Да, он держится под ветром, в одной миле расстояния.

— И вы не предупредили меня, Джонсон!

— К чему?

— И то правда, — сказал доктор. У нас нет ни одной пули.

— Ни одного куска металла, ни одного куска железа, ни одного гвоздя! — ответил старый моряк.

Доктор замолчал и призадумался, затем сказал Джонсону:

— И вы уверены, что медведь следит за нами?

— Да, доктор. Он надеется полакомиться человеческим мясом! Он знает, что мы не ускользнем от него!

— Что вы, Джонсон! — сказал доктор, встревоженный выражением отчаяния, с которым были сказаны эти слова.

— Пища у него готова! — ответил Джонсон, у которого опять начинался бред. Должно быть, он голоден, и я не знаю, зачем мы заставляем его ждать.

— Успокойтесь, Джонсон!

— Нет, доктор; если нам суждено погибнуть, то к чему мучить это животное? Медведь так же хочет есть, как и мы; опять же, он не может добыть себе тюленя, чтоб утолить свой голод. Но Бог послал ему людей! Тем лучше для него!

Старик Джонсон, казалось рехнулся, и непременно хотел выйти из хижины. Доктор с трудом удержал его и если успел в этом, то не при помощи силы, а благодаря следующим, сказанным с полным убеждением, словам:

— Завтра я убью медведя!

— Завтра! — повторил Джонсон, как бы очнувшись от тяжелого сна.

— Да, завтра!

— У вас нет пули!

— Я сделаю пулю!

— У вас нет свинца!

— Но есть ртуть!

Сказав это, доктор взял термометр, показывавший пятьдесят градусов выше точки замерзания (+10° стоградусника), вышел из дома, поставил инструмент на льдину и возвратился назад. Внешняя температура стояла на пятидесяти градусах ниже точки замерзания ( — 47° стоградусника).

— До завтрашнего дня, — сказал он Джонсону. A теперь постарайтесь уснуть и подождем солнечного восхода.

Ночь прошла в страданиях голода, страданиях, которые у Джонсона и доктора умерялись некоторыми проблесками надежды.

На следующий день, при первых лучах солнца, доктор, в сопровождении Джонсона, вышел из ледяного дома и подошел к термометру, вся ртуть которого скопилась в чашечке, в виде компактного шарика. Доктор разбил инструмент и, пальцами, защищенными перчаткою, вынул из термометра кусок металла, очень не ковкого и твердого. То был слиток ртути.

— Да это просто чудеса! — вскричал Джонсон. Ну, и ловкий же вы человек, доктор!

— Нет, друг мой, — ответил доктор, — я просто человек, одаренный хорошею памятью и много читавший.

— Как?

— Я вспомнил об одном факте, о котором капитан Росс упоминает в своем путешествии. Он говорит, что из ружья, заряженного ртутною пулею, он пробил доску в вершок толщиною. Если бы у меня было миндальное масло, то при помощи его можно бы достичь такого же результата, потому что, по словам Росса, пуля из миндального масла пробивает столб и, не разбиваясь, падает на землю.

— Это невероятно!

— A между тем, это так, Джонсон. Вот кусок металла, который может спасти нам жизнь. Оставим его на открытом воздухе и посмотрим, не ушел ли медведь.

В это время Гаттерас вышел из дома. Показав ему кусов ртути, доктор сообщил капитану о своем намерении. Гаттерас пожал ему руку и затем охотники стали осматривать горизонт.

Погода была очень ясная. Шедший впереди Гаттерас заметил медведя менее чем в шести стах саженях.

Медведь сидел, спокойно покачивал головою и казалось чуял приближение необычных пришельцев.

— Вот он! — вскричал капитан,

— Молчите! — сказал доктор.

Громадный зверь, увидев охотников, даже не пошевелился. Он смотрел на них без боязни и злобы. Однакож подойти в нему было очень трудно.

— Друзья мои, — сказал Гаттерас, — тут идет дело не о пустом удовольствии, а о спасении нашей жизни. Будем действовать, как подобает людям благоразумным.

— Именно, — ответил доктор, — тем более, что у нас всего один заряд. Упустить медведя никак не следует; ускользни он от нас, и нам навсегда пришлось бы распрощаться с ним, потому что бегает он быстрее борзой собаки.

— В таком случае надо прямо отправиться в нему, — заметил Джонсон. — Конечно, за это можно дорого поплатиться, но что ж из этого? Я прошу позволения рискнуть моею жизнью.

— Право это принадлежит мне! — вскричал доктор.

— Нет, мне! — сказал Гаттерас.

— Но разве вы не полезнее для общего спасенья, чем подобный мне старик? — вскричал Джонсон.

— Нет, Джонсон, — ответил Гаттерас. — Позвольте мне действовать по своему усмотрению. Рисковать жизнью я не стану больше, чем следует. Очень может быть, что я потребую вашей помощи.

— Значит, вы пойдете на медведя, Гаттерас? — спросил доктор.

— Я сделал бы это, если бы даже медведь должен был раскроить мне череп, будь только я уверен, что убью его. Однако при моем приближении он уйдет. Это чрезвычайно лукавое животное, постараемся перехитрить его.

— Как вы намерены поступить?

— Подойти к нему на десять шагов, стараясь, чтобы он даже не догадывался о моем присутствии.

— Каким же это образом?

— У меня есть для этого одно опасное, но простое средство. Вы сохранили шкуру убитого вами тюленя?

— Да, она в санях.

— Хорошо. Войдем в дом, а Джонсон пусть остается здесь.

Джонсон спрятался за одним hummock’ом, вполне скрывавшим его от взоров медведя.

Последний не трогался с места и продолжал по прежнему покачиваться и фыркать.

V. Тюлень и медведь

Гаттерас и доктор вошли в хижину.

— Вам известно, — сказал первый, — что полярные медведи охотятся на тюленей и главным образом питаются ими. По целым дням медведь подстерегает тюленя у окраины отдушины и как скоро земноводное появляется на поверхности льда, душит его в своих объятиях. Следовательно, медведь не испугается присутствия тюленя, напротив…

— Мне кажется, что я угадываю ваш план; он опасен, — сказал доктор.

— Но зато представляет шансы на спасение, — ответил капитан. — Следовательно прибегнуть к нему необходимо. Я надену на себя шкуру тюленя и выползу на ледяную поляну. Не будем терять времени. Зарядите ружье и дайте его мне.

Доктору нечего было отвечать: он и сам сделал бы то же самое, что готовился сделать его товарищ. Он вышел из дома, взяв два топора: один для себя, а другой для Джонсона, и в сопровождении Гаттераса отправился к саням.

Там Гаттерас нарядился тюленем, с помощью шкуры, которая почти совсем покрывала капитана.

Между тем доктор зарядил ружье последним зарядом пороха, опустил в ствол кусок ртути, твердый как железо и тяжелый, как свинец, и отдал оружие Гаттерасу, который искусно скрыл и его, и себя под шкурою.

— Идите к Джонсону, — сказал доктору капитан, — а я подожду несколько минут, чтобы сбить с толку моего противника.

— Смелее, Гаттерас! — сказал Клоубонни.

— Не беспокойтесь и, главное, не показывайтесь, прежде чем я выстрелю.

— Доктор поспешил в hummock’у, за которым стоял Джонсон.

— Ну, что? спросил последний.

— A вот, подождем! Гаттерас жертвует собою, чтобы спасти нас.

Взволнованный доктор посматривал на медведя, выказывавшего признаки беспокойства и как бы чувствовавшего, что ему грозит близкая опасность.

Через четверть часа тюлень уже полз по льду. Чтоб вернее обмануть медведя, Гаттерас сделал обход, скрываясь за большими льдинами, и теперь находился в пятидесяти саженях от медведя. Последний, заметив тюленя, съежился, стараясь, так сказать, стушеваться.

Гаттерас с удивительным искусством подражал движениям тюленя. Не будь доктор предупрежден, он наверное дался бы в обман.

— Так, так! Точь в точь! в полголоса говорил Джонсон.

Подвигаясь в медведю, земноводное, казалось, не заиечало последнего и старалось только найти какую-нибудь отдушину, чтобы погрузиться в свою стихию.

С своей стороны, медведь, скрываясь за льдинами, осторожно подвигался в тюленю. В его сверкавших глазах выражалась страшная жадность. Быть может, он голодал уже два месяца, а тут случай посылал ему верную добычу.

Тюлень находился всего в десяти шагах от своего врага. Вдруг медведь развернулся, сделал огромный прыжок и — изумленный, испуганный остановился в трех шагах от Гаттераса, который сбросил с себя тюленью шкуру, опустился на одно колено и прицелился прямо в грудь медведю.

Раздался выстрел; медведь упал на лед.

— Вперед! вперед! вскричал доктор.

И вместе с Джонсоном он побежал к месту битвы.

Громадный зверь поднялся на задние ноги и, размахивая в воздухе одною лапою, другою схватил горсть снега, которым старался закрыть свою рану.

Гаттерас не сделал ни одного шага назад и ждал, держа в руке нож. Но он прицелился метко и послал пулю твердою рукою; прежде чем подоспели товарищи, нож капитана по рукоятку вонзился в грудь медведя, упавшего с тем, чтобы никогда уже не вставать.

— Победа! вскричал Джонсон.

— Ура! Ура! кричал доктор.

Гаттерас, спокойный, скрестив на груди руки, смотрел на громадное животное.

— Теперь ноя очередь работать, сказал Джонсон. — Свалить такого зверя — дело похвальное, но не должно дозволять, чтобы медведь затвердел от мороза как камень: тогда с ним не совладаешь ни зубами, ни можем.

Проговорив это, старый моряк стал поспешно снимать шкуру с чудовищного зверя, который по величине не уступает быку. В длину он имел девять, а в обхвате шесть футов. Во рту его торчали два огромные клыка, в три вершка длиною.

Джонсон вскрыл медведя, в желудке которого не было ничего, кроме воды. Очевидно, медведь давно уже ничего не ел. Не смотря на кто, он был очень жирен и весил более полуторы тысячи фунтов. Его разрубили на четыре части, из которых каждая дала двести фунтов мяса. Охотники снесли мясо к ледяному дому, не забыв также взять и сердце, сильно бившееся еще три часа спустя по смерти животного.

Товарищи доктора охотно принялись бы за сырую медвежатину, но Клоубонни остановил их, сказав, что чрез несколько времени мясо будет изжарено.

Войдя в ледяной дом, доктор удивился, что в нем так холодно. Од подошел к печи; огонь в ней погас. Вследствие утренних занятий и душевных тревог, Джонсон упустил из вида возложенные на него обязанности.

Доктор поторопился было развести огонь, но не нашел ни искорки в остывшей уже золе.

— Потерпим немножко, сказал он себе.

Он пошел к саням за трутомь и спросил у Джонсона огниво.

— Печь потухла, сказал он последнему.

— По моей вине, ответил Джонсон.

Моряк поискал в кармане, где обыкновенно носил огниво, и очень изумился, не найдя его там, затем пошарил в других карманах, но столь же безуспешно, вошел в ледяной дом, во все стороны стал переворачивать одеяло, на котором спал прошедшую ночь, но по прежнему без успеха.

— Ну, что ж? крикнул доктор.

Джонсон возвратился и молча в смущении глядел на своих товарищей.

— Нет ли у вас огнива, доктор? — спросил он.

— Нет, Джонсон.

— A у вас, капитан?

— Нет, — ответил Гаттерас.

— Да ведь оно всегда находилось у вас, — сказал доктор.

— Да… Но теперь его нет у меня… побледнев, ответил старый моряк.

— Нет! — вскричал вздрогнув доктор.

Другого огнива не имелось и потеря его могла повлечь за собою серьезные последствия.

— Поищите хорошенько, Джонсон, — сказал доктор.

Джонсон побежал к льдине, из-за которой он наблюдал медведя, затем прошел в месту сражения, где разрубал на части медведя, но ничего не нашел. Он возвратился в отчаянии. Гаттерас только посмотрел на Джонсона, во не сделал ему ни малейшего упрека.

— Дело серьезное, — сказал он доктору.

— И очень даже серьезное, — ответил последний.

— К несчастию, у нас нет ни одного оптического инструмента, нет подзорной трубы, а то при помощи выпуклых стекол мы легко могли бы добыть огонь.

— Знаю, — сказал доктор, — и это тем прискорбнее, что лучи солнца теперь на столько сильны, что могли бы воспламенить трут.

— Что ж, сказал Гаттерас, — приходится утолить голод сырым мясом. Затем мы отправимся в дорогу и постараемся как можно скорее достичь судна.

— Да, — в раздумье говорил доктор. Да… По меньшей мере, это возможно… Да и почему бы нет?.. Можно попробовать…

— О чем вы задумались? — спросил у него Гатгерас.

— Мне пришла в голову одна мысль…

— Мысль? — вскричал Джонсон. В таком случае мы спасены!

— Но удастся ли осуществить ее — это еще вопрос, — сказал доктор.

— В чем же дело? — спросил Гаттерась.

— Так как зажигательного стекла у нас нет, то остается только сделать его.

— Из чего? — спросил Джонсон.

— Из льда.

— Как? Вы полагаете?..

— Почему бы и не полагать? Все дело состоит в том, чтобы сосредоточить лучи солнца в одном фокусе, но это может быть достигнуто как при помощи льда, так и при помощи лучшего зажигательного стекла.

— Может ли это быть? — спросил Джонсон.

— И очень даже, только я предпочел бы пресноводный лед льду из соленой воды. Первый прозрачнее и тверже.

— Если не ошибаюсь, сказал Джонсон, указывая на hummock, находившийся в ста шагах, — эта почти темная глыба льда и ее зеленый цвет показывают…

— Вы правы. Пойдем, друзья мои. Возьмите ваш топор, Джонсон.

Все они отправились к льдине, которая действительно оказалась пресноводною.

Доктор приказал отрубить от нее один кусок и стал вчерне обделывать его топором, затем, при помощи ножа, несколько выровнял его поверхность и, наконец, мало по малу отполировал рукою.

Возвратившись ко входу в ледяной дом, он взял кусок трута и приступил к производству опыта.

Солнце светило ярко; доктор подставил ледяное зажигательное стекло под лучи солнца и сосредоточил их на куске трута, который чрез несколько секунд воспламенился.

— Ура! Ура! — вскричал не веривший своим глазам Джонсон. Ах, доктор, доктор!

Старый моряк не мог совладать со своим восторгом и, точно полоумный, бегал взад и вперед.

Доктор вошел в ледяной дом; через несколько минут печь загудела и приятный запах жареного извлек Бэлля из состояния оцепенения.

Не трудно догадаться, с каким восторгом путешественники принялись за обед; однакож, доктор советовал им поудержаться, и подавая собою пример умеренности, перестал вскоре есть и сказал:

— Сегодня выдался счастливый денек, и у нас хватит съестных запасов на все время путешествия. Но не следует предаваться негам Капуи, и мы поступим благоразумно, если отправимся в путь.

— Мы находимся не больше как в сорока восьми часах от Porpoise’а, — сказал Альтамонт.

— Надеюсь, — засмеявшись ответил доктор, — что мы найдем там достаточно топлива.

— Да, — сказал американец.

— Если мое зажигательное стекло оказывается теперь вполне удовлетворительным, — ответил доктор, — то вовремя бессолнечных дней оно будет оставлять желать многого. A таких дней наберется не мало в местах, удаленных от полюса меньше чем на четыре градуса.

— Да, меньше чем на четыре градуса, — вздохнув сказал Адьтамонт. Мое судно находится там, где не бывало до него ни одно судно!

— В путь! — резким голосом сказал Гаттерас.

— В путь! — повторил доктор, тревожно взглянув на обоих капитанов.

Силы путешественников восстановились; собаки получили порядочную долю медвежьего мяса, и отряд быстро начал подвигаться к северу.

Во время дороги доктор попробовал было добиться от Альтамонта кое-каких сведений на счет причины, заставившей его зайти в такую даль, но американец на вопросы Клоубонни отвечал уклончиво.

— Приходится следить за этими людьми, — на ухо шепнул доктор Джонсону.

— Да, — ответил последний.

— Гаттерас никогда не говорит с американцем, а последний, повидимому, мало расположен к благодарности. К счастию, я нахожусь здесь.

— С того времени, — сказал Джонсон, — как этот янки начинает оживать, лицо его все меньше и меньше приходится мне по сердцу.

— Или я очень уж ошибаюсь, — ответил доктор, — или он догадывается о намерениях капитана.

— Не думаете ли вы, что у американца такие же планы, как и у Гаттераса?

— Как знать, Джонсон? Американцы народ смелый и предприимчивый, и Альтамонт мог попытаться выполнить задуманное англичанином.

— Следовательно, вы думаете, что капитан?…

— Ничего я не думаю, — ответил доктор, — но положение его судна на пути к полюсу дает повод к кое-каким предположениям.

— Однакож, Альтамонт говорит, что его отнесло на север льдами.

— Говорить-то он говорит… Но при этом я подметил на его губах какую-то странную улыбку, — сказал доктор.

— Очень было бы неприятно, доктор, если бы между людьми такого закала возникло соперничество.

— Дай Бог, чтобы я ошибся, но такое положение вещей не замедлило бы вызвать серьезные усложнения и, быть может, погубило бы нас всех.

— Надеюсь, Альтамонт не забудет, что мы спасли ему жизнь.

— A разве, в свою очередь, он не спасет нам жизнь? Действительно, без нас его не было бы на свете, но что сталось бы с нами без него, без его судна и без средств, находящихся на последнем?

— Как бы то ни было, доктор, но вы находитесь здесь, и я надеюсь, что при вашей помощи все пойдет хорошо.

Путешественники продолжали подвигаться вперед без всяких приключений. В медвежьем мясе не было недостатка. В маленьком отряде царило даже некоторого рода веселое настроение, благодаря выходкам доктора и его покладливой философии. В своем багаже ученого, этот достойный человек постоянно имел про запас какой-нибудь вывод, как результат наблюдений над фактами и вещами. Его здоровье находилось в удовлетворительном состоянии; не смотря на все труды и лишения, он не слишком похудел, и ливерпульские друзья доктора узнали бы его тотчас, особенно по его постоянно веселому расположению духа.

Утром, в субботу, природа беспредельной равнины значительно изменилась. Исковерканные льдины, частые pack’и, массы hummoch’ов — все это свидетельствовало, что ледяная поляна подвергалась сильному давлению. Очевидно, что такой беспорядок произведен каким-нибудь неизследованным материком, или островом, суживавшим проливы. Частые и значительные по своим размерам пресноводные льдины указывали на присутствие недалеких берегов.

Итак, в недальнем расстоянии находился новый материк, и доктор горел нетерпением обогатить им карту северного полушария. Нельзя себе представить, как приятно исследовать никому неизвестные еще берега и карандашем наносить их на бумагу. В этом состояла цель доктора, подобно тому, как Гаттерас поставил себе задачею — стать ногою на северном полюсе мира. Доктор заранее радовался при мысли, как он назовет моря, проливы, заливы, малейшие извилины берегов нового материка. Само собою разумеется, при этом он не забудет вы своих товарищей, ни своих друзей, ни ее величество, ни королевское семейство; но, не упуская из вида и собственных интересов, доктор с вполне законным удивлением и восторгом прозревал уже в будущем некий «мыс Клоубонни».

Такого рода мысли занимали его весь день. Вечером, как обыкновенно, разбили палатку, и каждый поочередно дежурил в эту ночь, проведенную так близко от неизвестного материка.

На следующий день, в воскресенье, после питательного, отличного завтрака, состоявшего из медвежьей лапы, путешественники направились на север, склоняясь несколько в западу. Дорога становилась трудною, но отряд подвигался быстро.

Альтамонт с лихорадным вниманием наблюдал горизонт; его товарищи тоже невольно поддавались чувству тревоги.

Последняя солнечная обсервация дала 83°35' широты и 120°15' долготы: в этом месте должен был находиться американский корабль, следовательно вопрос о жизни и смерти решится сегодня же.

Наконец, около двух часов по полудни,. Альтамонт встал во весь рост на санях, остановил отряд громким криком и, показывая пальцем какую-то белую массу, которую никто не отличил бы от окружающих ее ледяных гор, сильным голосом вскричал:

— Porpoise!

VI. «Porpoise»

24-ое марта приходилось в день большего праздника, в вербное воскресенье, когда улицы городов и сел Европы усеяны цветами и древесными листьями, когда воздух наполнен колокольным звоном и сильным запахом цветов.

Но в этой угрюмой стране — какая грусть и безмолвие! Резкий, палящий ветер, ни одного даже засохшего листочка, ни одной былинки…

Однакож это воскресение было днем радости для путешественников, потому что они нашли наконец средства, недостаток которых неминуемо погубил бы их.

Путешественники ускорили свои шаги; собаки везли сани с большею энергиею, Дэк лаял от радости, и вскоре отряд прибыл к американскому судну.

Porpoise вполне занесло снегом. Он не имел ни мачт, ни рей, ни снастей: вся его оснастка погибла во время крушения. Судно засело между скалами, совершенно невидимыми в настоящее время. От силы удара Porpoise лег на бок, и жить в нем, по всему вероятию, не было никакой возможности.

Капитан, доктор и Джонсон убедились в этом в то время, когда проникли — не без труда впрочем — во внутренность судна. Чтобы дойти до люка, надобно было расчистить пятнадцать футов снега; но, в общей радости, дикие звери, которых следы во множестве замечались на ледяной поляне, не тронули драгоценный склад съестных припасов.

— У нас нет здесь недостатка в съестных припасах и топливе, но жить на корабле, как кажется, нельзя, — сказал Джонсон.

— В таком случае, надо построить снежный дом, — ответил Гаттерас, — и поудобнее устроиться на материке.

— Разумеется, — сказал доктор. Но не должно спешить; будем действовать благоразумно. В крайнем случае можно поместиться на судне, а между тем, займемся постройкою прочного дома, способного защитить нас от холода и диких зверей. Я буду архитектором; вот увидите, как я стану работать.

— Я не сомневаюсь в вашем искусстве, доктор, — ответил Джонсон. Устроимся получше и затем составим опись вещам, находящимся на судне. К сожалению, я не вижу здесь ни шлюпки, ни ялика, а из остатков судна едва ли можно построить шлюпку.

— Как знать! — ответил доктор. Со временем и при помощи размышления можно многое кое-что поделать. В настоящее время дело идет не о плавании, а o постройке постоянного убежища, поэтому я предлагаю: не составлять сразу многих планов, но каждым заняться своевременно.

— Это вполне благоразумно, — сказал Гаттерас. Начнем с необходимого.

Путешественники покинули судно, возвратились в саням и сообщили о своих намерениях Бэллю и Альтамонту. Бэлль изъявил готовность работать. Американец, узнав, что его судно ни в чему не годно, только покачал головою. Но как в настоящее время всякого рода пререкания были бы неуместны, то решили на некоторое время приютиться в судне, а между тем заняться постройкою большего дома на материке.

В четыре часа по полудни путешественники кое-как устроились в трюме. Из обломков мачт и жердей Бэлль настлал почти горизонтальный пол; в помещении поставили закостеневшие от мороза кушетки, которые от теплоты печи вскоре пришли в свое нормальное состояние. Альтамонт, опираясь на доктора, без особенного труда прошел в отведенный ему уголок. Став ногою на свое судно, он с самодовольствием вздохнул, что, по мнению Джонсона, не предвещало ничего доброго.

— Он чувствует себя дома и, повидимому, приглашает нас к себе.

Остальная часть дня была посвящена отдыху. Под действием западного ветра, установилась переменчивая погода; термометр показывал двадцать шесть градусов (—32° стоградусника).

Porpoise находился вне полюса холодов, под относительно менее холодною, хотя и более северною широтою.

В этот день путешественники съели остатки медвежьего мяса с небольшим количеством сухарей, найденных в отделении для провианта, выпили по несколько чашек чаю и, одолеваемые истомою, вскоре погрузились в глубокий сон.

На следующий день Гаттерас и его товарищи проснулись довольно поздно. Мысли их приняли теперь совершенно другое направление; их не тревожила уже неуверенность в завтрашнем дне и они думали только о том, как бы поудобнее устроиться. Они считали себя переселенцами, прибывшими на место своего назначения и, забывая о тягостях пути, старались только создать для себя сносное будущее.

— Уф! — вскричал доктор, вытягивая руки. — A как приятно не задаваться вопросом, где отдохнем вечером и что буден есть завтра.

— Прежде всего приступим к описи судна, — сказал Джопсон.

Оказалось, что на судне находилось следующее количество съестных припасов: шесть тысяч сто пятьдесят фунтов муки, жира и изюма для пуддингов; две тысячи фунтов солонины и соленой свинины; тысяча пятьсот фунтов пеммикана; семьсот фунтов сахара, столько же шоколада; полтора цибика чаю, весом девяносто шесть фунтов; пятьсот фунтов риса; несколько боченков маринованных фруктов и овощей; большое количество лимонного сока и семян ложечной травы, щавеля и салата; триста галлонов водки и рома. В крюйт-камере находился большой запас пороха, пуль и свинца; в угле и топливе не было недостатка. Доктор тщательно собрал физические и мореходные инструменты, а также большой аппарат Бунзена, взятый, вероятно, для производства электрических опытов.

Словом, всех запасов хватило бы на пять человек втечение двух лет, при выдаче полных рационов. Следовательно нечего было опасаться смерти от голода или стужи.

— Наше существование обезпечено, — сказал доктор капитану, — значит ничто нам не помешает отправиться к полюсу.

— К полюсу? — вздрогнув ответил Гаттерас.

— Разумеется. Во время лета мы можем подняться к полюсу материком.

— Да, материком… Ну, а морем?

— Разве нельзя сколотить шлюпку из досок корабля?

— Американскую шлюпку, — презрительно ответил Гаттерас, — состоящую под командою американца? Не так ли?

Доктор понял причину негодования капитана, не настаивал больше на этом предмете и переменил тему разговора.

— Теперь, когда нам известно количество запасов, необходимо построить для них амбары, а для нас самих — дом. В материалах нет недостатка, следовательно, устроиться мы можем вполне прилично. Надеюсь, Бэлль, — обратился доктор к плотнику, — что это представит вам возможность отличиться. Впрочем, я могу помочь вам моими советами.

— Я готов, доктор, — ответил Бэлль. В случае надобности, я не затруднился бы построить из этих льдин целый город, с домами и улицами.

— Ну, так много нам не требуется. Возьмем пример с агентов Гудсоновой компании, строющих форты в защиту от диких зверей и индийцев. Больше нам и не надо. Постараемся укрепиться понадежнее: с одной стороны дом, с другой — амбары, под прикрытием двух бастионов. По этому случаю я постараюсь припомнить себе кое-какие сведения по части устройства станов.

— Я нисколько не сомневаюсь, доктор, что под вашим руководством мы создадим нечто великолепное, сказал Джонсон.

— Главное, друзья мои, это выбор места. Хороший инженер прежде всего должен исследовать местность. Вы пойдете с нами, Гаттерас?

— Я во всем полагаюсь на вас, доктор, ответил капитан. — Делайте ваше дело, а я между тем осмотрю берега.

Альтамонта, слишком слабого, чтобы принять участие в работе, оставили на судне, а четыре англичанина сошли на землю.

Погода стояла бурная и туманная; в полдень термометр показывал одиннадцать градусов ниже точки замерзания (—23° стоградусника), но, за отсутствием ветра, температура была сносная.

Судя по расположению берегов, большое, совершенно замерзшее море тянулось на запад на необозримое пространство. На восток оно ограничивалось закругленными берегами, прорезанными глубокими оврагами, которые в иных местах ползли на высоту двух сот аршин. Море образовало собою обширный залив, усеянный теми грозными скалами, на которых разбился Porpoise. Вдали, на материке видна была гора, высоту которой доктор определил в пятьсот сажень. На севере, один мыс, нависший над частью залива, заканчивался уступами в море. Небольшой остров, или скорее островок, выдавался на поверхности ледяной поляны в трех милях от берега. Здешний рейд представлял бы безопасную и защищенную от ветров якорную стоянку, если бы только вход в него был свободен. В одном изгибе берега находилась даже очень доступная для судов бухточка; неизвестно только, очищалась ли когда либо от льдов эта часть арктического океана. Однакож, согласно с показаниями Бельчера и Пенни, все это море бывало свободно от льдов втечение летних месяцев.

Доктор заметил в полугоре нечто в роде крутой площадки, имевшей в поперечнике около ста футов. Площадка эта господствовала над заливом с трех сторон; четвертая же ее сторона замыкалась отвесным утесом, высотою в двадцать сажень. На площадку можно было подняться по прорубленным во льду ступенькам. Место это казалось удобным для устройства на нем прочного сооружения; укрепить же его было вовсе нетрудно. В этом отношении все сделала сама природа; оставалось только разумно воспользоваться естественными условиями местности.

Доктор, Бэлль и Джонсон поднялись на площадку. — Она оказалась совершенно ровною. Убедившись в выгодности этого места, доктор решился очистить площадку от загромождавшего ее снега, так как для дома и амбаров требовались прочные фундаменты.

В понедельник, вторник и среду шла безустанная работа; наконец, добрались до материка. Почва состояла из очень твердого, зернистого гранита, с острым, как стекло, изломом и содержала в себе винис и крупные кристаллы полевого шпата, дробившагося под киркою.

Доктор проектировал размеры и план снежного дома (snow-house), который должен был иметь сорок футов длины, двадцать ширины, при высоте в десять футов, и содержать в себе три комнаты: залу, спальню и кухню. Больше и не требовалось. Налево находилась кухня; направо — спальня; посредине — зало.

Пять дней работали усердно. В материале не было недостатка. Ледяные стены должны были быть достаточно толсты для того, чтобы противиться оттепелям. Впрочем, даже летом не следовало подвергаться опасности остаться без крова.

Дом принимал приличный вид по мере того, как он становился выше. По фасаду он имел четыре окна, два в зале, одно в кухне и одно в спальне. Стекла, заменявшиеся великолепными ледяными листами, согласно с обычаем эскимосов, пропускали в помещение, подобно матовым стеклах, мягкий свет.

Пред залою, между двумя ее окнами, шел длинный, подобный закрытому пути, корридор, ведший в дом. Корридор герметически запирался крепкою дверью, взятой с Porpoise’а. По окончании дома, доктор восхищался своим произведением. Трудно было сказать, к какому архитектурному стилю относилось это сооружение, хотя строитель его высказывался в пользу саксонского готического стиля, столь распространенного в Англии. Но как дело шло, главным образом, о прочности, то доктор снабдил фасад дома могучими контрфорсами, неуклюжими, как романские столбы. Очень покатая крыша опиралась на гранитный утес, который поддерживал также и дымовые трубы.

По окончании главных работ приступлено было к внутреннему устройству дома. В залу перенесли с Porpoise’а кушетки и расставили их вокруг большой печи. Скамьи, стулья, кресла, столы, шкафы поместили в зале, служившей также столовою. Наконец, в кухню поставили плиту судна, с различною поварскою утварью. На полу растянули паруса, заменявшие ковры и исполнявшие также должность портьер у внутренних дверей, ничем не закрывавшихся.

Стены дома имели пять футов толщины, а оконные углубления были похожи на пушечные амбразуры.

Все это отличалось крайнею прочностью; чего же больше? Но если бы послушались доктора, то чего только нельзя было поделать из снега, так легко принимающего всевозможные формы! По целым дням он обсуждал великолепные планы, которые и не думал осуществить; во всяком случае, своими умными выходками доктор скрашивал и облегчал общий труд.

В качестве библиофила, он прочитал одну довольно редкую книгу М. Крафта: «Подробное описание ледяного дома, построенного в С.-Петербурге, в январе месяце 1740 г., и всех находившихся в нем предметов». Воспоминание об этом возбуждало его изобретательный ум. Однажды вечером он даже поведал своим товарищам чудеса этого ледяного дворца.

— Но разве мы не можем сделать того же, что было сделано в С.-Петербурге? сказал он им. — Чего нам недостает? Решительно ничего, даже воображения не занимать стать.

— Значит, это было очень уж красиво? спросил Джонсон.

— Волшебно, друг мой! Ледяной дом, построенный по приказанию императрицы Анны и в котором она сыграла свадьбу одного из своих шутов, в 1740 году, был не больше нашего дома. Пред его фасадами стояло на лафетах шесть ледяных пушек, из которых стреляли холостыми и боевыми зарядами, но орудий от этого не разорвало. Тут же находились мортиры для шестидесятифунтовых бомб. Следовательно и мы можем, в случае надобности, завести у себя артиллерию: бронза у нас под рукою, сама валится с неба. Но искусство и изящный вкус высказались во всей полноте на фронтоне дома, красовавшемся превосходными статуями. На крыльце стояли вазы с цветами и апельсинные деревья, сделанные из льда. Направо стоял огромный слон, днем выбрасывавший хоботом воду, а ночью — горящую нефть. Какой великолепный зверинец мы могли бы завести у себя, если бы только захотели!

— Что касается зверей, ответил Джонсон, — то у нас не будет в них недостатка. И хотя они не изо льда, тем не менее они не лишатся от этого своего интереса.

— Мы сумеем защититься от них, сказал воинственный доктор. — Возвращаясь к с.-петербургскому дому, добавлю, что в нем находились столы, зеркала, канделябры, свечи, кровати, матрасы, подушки, занавесы, стулья, стенные часы, игральные карты, шкафы, словом, полная меблировка, и все это было сделано из чеканенного прорезного льда.

— Следовательно, то был настоящий дворец? сказал Бэлль.

— Великолепный дворец, достойный великой государыни! Ах, лед, лед! Какое счастие, что Бог выдумал его, потому что лед не только дает возможность производить такие чудеса, но и доставляет некоторые удобства людям, потерпевшим крушение.

Устройство дома продолжалось до 31-го марта, т. е. до Светлого Христова Воскресенья. День этот, посвященный отдыху, путешественники провели в зале и, после богослужения, каждый из них мог оценить целесообразность устройства своего нового помещения.

На следующий день приступили к постройке амбаров и порохового погреба. Это потребовало восьми дней, считая в том числе и время, необходимое для полной разгрузки Porpoise’а, сопряженной с затруднениями, так как при очень низкой температуре нельзя было работать долго на открытом воздухе. Наконец, 8-го апреля, съестные припасы, топливо, порох и свинец находились на материке. Амбары были расположены на северной стороне площадки, а пороховой погреб — на южной, почти в шестидесяти шагах от дома. Подле амбаров устроили для гренландских собак нечто в роде кануры, назвагной доктором Dog Palace. Дэк находился в общем помещении.

Окончив постройку дома, доктор занялся фартификационными работами. Под его руководством площадка была обнесена ледяным валом, защищавшим ее от всякого нападения. Самая высота площадки делала из нее как бы естественный эскарп; так как форт не имел ни входящих, ни исходящих углов, то он по всем фасам представлял одинаковую силу обороны. Доктор, возводивший укрепление, напоминал собою достойного дядюшку Товия Огерна, благодушием и ровным характером которого он обладал можно сказать вполне. Надо было видеть, с каким тщанием определял доктор наклон внутреннего откоса или ширину банкета! Все работы производились при помощи податливого снега без всяких затруднений. Достойный ученый хот дать своему ледяному валу толщину в целых десять футов. Площадка господствовала над заливом, следовательно не было надобности ни в наружном откосе, ни в контр-эскарпе, ни в гласисе. Снежный парапет, огибая площадку, примыкал к гранитному утесу и заканчивался по обеим сторонам дома. Фортификационные работы были вполне окончены к 15 апреля. Укрепление вышло хоть куда, и доктор, повидимому, очень гордился своим произведением.

Действительно, форт мог бы долго выдерживать нападение бродячих шаек эскимосов, если бы подобного рода враги находились под этою широтою. Гаттерас, производивший съемку берегов залива, нигде не заметил следов эскимосских хижин, встречающихся обыкновенно в местностях, посещаемых гренландскими племенами. Повидимому, люди, потерпевшие крушение на судах Forward и Porpoise, первые посетили эту страну.

Но если опасность не грозила со стороны людей, то нельзя было сказать того же о диких зверях; они конечно не замедлят своими нападениями и форту придется не на шутку защищать свой небольшой гарнизон.

VII. Картологические прения

Во время приготовлений к зимовке, силы и здоровье Альтамонта вполне восстановились; он ног даже принимать участие в работах по разгрузке судна. Его сильный организм восторжествовал наконец над недугом и бледный цвет лица не долго выдерживал борьбу с могучею кровью Альтамонта.

В американце сказывался крепкий сангвинический темперамент гражданина Соединенных Штатов, личность энергичная, интеллигентная и одаренная решительным характером, человек на все готовый, предприимчивый и решительный. По словам Альтамонта, он родился в Нью-Йорке и с юных лет плавал по морям. Его судно Porpoise было снаряжено и отправлено в полярные страны одним обществом американских богачей, во главе которых стоял известный О. Гриннель.

Между Альтамонтом и Гаттерасом существовало известного рода сходство характеров, но не симпатий. Внимательный наблюдатель мог бы тотчас же подметить между ними существенную разницу. Так, стараясь казаться откровенным, Альтамонт на самом деле был скрытен, более уступчивый, чем Гаттерас, он не обладал однакож правдивостью капитана; его характер не внушал такого доверия, как суровый темперамент Гаттераса. Раз высказав свою мысль последний вполне предавался ей. Американец говорил много, но высказывался скудо.

Вот результат медленных наблюдений доктора над характером Альтамонта. Клоубонни вполне основательно опасался, что между капитанами Forward’а и Porpoise’а со временем может возникнуть вражда, если только не ненависть.

Из двух капитанов начальство должно было принадлежать только одному. Несомненно, что Гаттерас имел полное право на повиновение Альтамонта, право, основанное на старшинстве лет и на силе. Но если первый стоял во главе своих подчиненных, то второй находился на своем корабле. Это уже было заметно.

И по рассчету и по инстинкту Альтамонт сразу же увлекся доктором, которому был обязан жизнью; но симпатия влекла его к этому достойному человеку сильнее, чем чувство благодарности. Таково было неизбежное действие, оказываемое характером достойного доктора; друзья нарождались вокруг него, как нарождается трава под живительными лучами солнца.

Доктор решился воспользоваться расположением Альтамонта и узнать истинную причину что присутствия в полярных морях. Но американец умел говорить много, ничего однакож не сказав, и возвратился в своей излюбленной теме о северо-западном проливе,

Доктор был искренно убежден, что экспедиция Альтамонта вызвана совсем другими причинами и теми именно, которых так опасался Гаттерас. Поэтому он положил не дозволять соперникам сталкиваться по поводу щекотливого вопроса. Не всегда, однакож, ему удавалось это. Не смотря на все его старания, самый простой разговор готов был ежеминутно уклониться в сторону и каждое слово могло вызвать столкновение между противоположными интересами.

И столкновение не замедлило произойти. Когда дом был окончен постройкой, доктор пожелал отпраздновать такое событие великолепным обедом и таким образом перенести на полярный материк обычаи и удовольствия европейской жизни. Бэлль очень кстати застрелил несколько куропаток и белого зайца, первых предвестников наступающей весны.

Пиршество состоялось 14-го апреля, при очень сухой погоде. Но холод не смел вторгаться в ледяной дом, в виду того, что гудевшие печи легко справились бы с ним.

Пообедали плотно; свежее мясо приятно заменило собою солонину. Дивный пуддинг, приготовленный доктором, был два раза вызван на сцену. Ученый повар, при фартуке и с можем у пояса, не уронил бы достоинства кухни английского лорда-канцлера.

За дессертом подали вина. Альтамонт не принадлежал к числу tectotalers’ов [29], поэтому не имелось достаточной причины лишать его рюмки джина или водки. Другие застольники, люди вообще воздержные, без вреда могли позволять себе легкое уклонение от установленных правил. Итак, с разрешения доктора, в конце этого веселого обеда каждый мог чокнуться рюмкою с своими товарищами. Во время тостов в честь Соединенных Штатов Гаттерас постоянно молчал.

После обеда доктор возбудил один очень интересный вопрос.

— Друзья мои, — сказал он, — недостаточно пройти проливы, осилить ледяные горы и поляны и, наконец, прийти сюда, остается еще сделать кое-что другое. Предлагаю вам дать имя гостеприимной стране, в которой мы нашли спасение и отдых. Этот обычай практикуется мореплавателями всего мира и никто из них не отступал от него в положении, подобном нашему. Независимо от гидрографического описания берегов, мы должны обозначить названиями мысы, косы и заливы этой страны. Это крайне необходимо.

— Что дело — то дело, доктор! — вскричал Джонсон. Обозначение специальным именем неизвестных стран в некоторой степени оживляет их, так что даже на новооткрытом материке человек не в праве считать себя окончательно оставленным всеми.

— Не говоря уже о том, — заметил Бэлль, — что это в значительной степени упрощает составление инструкций на время экскурсий и облегчает их выполнение. Во время какой нибудь экспедиции или на охоте мы можем разбрестись врозь, а чтоб найти дорогу, необходимо знать, как она называется.

— Итак, — сказал доктор, — относительно этого предмета вопрос решен утвердительно. Постараемся теперь прийти к соглашению относительно самих названий и не забудем при этом ни нашей родины, ни наших друзей. Что касается меня, то, при виде карты, ничто не доставляет мне такого удовольствия, как имя соотечественника, стоящее рядом с названием какого нибудь мыса, острова или моря. Это, так сказать, любезное вмешательство дружбы в дело географии.

— Вы правы, доктор, — сказал Альтамовт; — к тому же, вы выражаетесь с искусством, возвышающим цену сказанного вами.

— Приступим к делу по порядку, — ответил доктор.

Гаттерас не принимал участия в разговоре; он размышлял. Но как взоры товарищей были устремлены на него, то он встал и сказал:

— По моему мнению, и никто, надеюсь, не будет противоречить, мне — в эту минуту Гаттерас смотрел на Альтамонта — я считаю приличным дать нашему дому имя его искусного строителя, лучшего из всех нас, и назвать его Doctor’s Hause (Домом Доктора).

— Хорошо сказано! вскричал Бэлль.

— Прекрасно! — подтвердил Джонсон. Дом Доктора!

— Ничего не может быть лучше, — заметил Альтамонт. Я предлагаю тост в честь доктора Клоубонни.

Раздался дружный и троекратный возглас ура, смешавшийся с одобрительным лаем Дэка. — Итак, — сказал Гаттерас, — пусть за нашим домом остается такое название в ожидании того времени, когда какой нибудь новый материк даст нам возможность обозначить его именем нашего общего друга.

— Если бы земной рай не имел еще названия, то имя доктора пришлось бы ему как раз подстать.

Взволнованный Кдоубонни из скромности попробовал было уклониться от предлагаемой чести, но успеха в этом не имел. Пришлось покориться необходимости, после чего самым законным образом было постановлено, что этот веселый обед состоялся в большой зале Дома Доктора, что он был изготовлен на кухне Дома Доктора и что все общество весело отправится на отдых в спальню Дома Доктора.

— Теперь, — сказал доктор, — перейдем к более важным сторонам наших открытий.

— И прежде всего, — ответил Гаттерас, — в окружающему нас громадному морю, волны которого не бороздил еще ни один корабль.

— Ни один корабль! Однакож, мне кажется, — сказал Альтамонт, — что не должно забывать Porpoise’а, разве только предположить что он прибыл сюда сухим путем, — насмешливо добавил американец.

— Это можно подумать, на самом деле, глядя на скалы, на которые его высадило, — ответил Гаттерас.

— Вы правы, капитан, — сказал обидевшийся Альтамонт. Но все же это лучше, чем испариться в воздухе, подобно Forward’у.

Гаттерас готов был уже резко ответить, как доктор вмешался в разговор.

— Друзья мои, — сказал он, — дело идет не о кораблях, а об новом море…

— Оно не ново, — ответил Альтамонт. На всех картах полярных стран оно обозначено именем Северного океана, и я не думаю, чтобы настояла необходимость переменить это название. Если впоследствии мы узнаем, что оно только залив или пролив, тогда рассудим, как поступить.

— Пусть будет так, — сказал Гаттерас.

— Значит, дело решено, — сказал доктор, почти раскаявавшийся уже в этом что возбудил столь щекотливый и вызывавший наружу национальное первенство разговор.

— Возвратимся к земле, на которой в настоящее время мы находимся, — продолжал Гаттерас, я сомневаюсь, чтобы она была обозначена каким-либо именем даже на новейших картах!

Говоря это, он пристально смотрел на Альтамонта, который ответил не опуская глаз:

— И в этом случае вы можете ошибаться, Гаттерас.

— Ошибиться? Как! эта неизследованная страна, эта новая земля?

— Уже имеет имя, — спокойно ответил Альтамонт.

Гаттерас замолчал; губы его дрожали.

— Какое? — спросил доктор, несколько озадаченный заявлением американца.

— Любезный доктор, — ответил Альтамонт, — у всех мореплавателей существует обычай, всем им принадлежит право дать название стране, в которую они прибыли первые. Мне кажется, поэтому, что в настоящем случае я мог, я должен был воспользоваться этим неоспоримым правом…

— Однакож… сказал Джонсон, которому не по сердцу приходилось вызывающее спокойствие Альтамонта.

— Мне кажется, — продолжал американец, — трудно отрицать факт прибытия Porpoise’а к этим берегам, допустив даже, что он явился сюда сухим путем, — добавил Альтамонт, глядя на Гаттераса. Это даже не может составлять вопроса.

— Такого притязания я не могу допустить, — важным голосом и сдерживаясь, ответил Гаттерас. — Для того, чтобы дать название земле, необходимо, по меньшей мере, открыть ее, а этого, по моему мнению, вы не сделали. Вы предлагаете нам условия, а между тем, где были бы вы теперь без нас? На двадцать футов под снегом!

— A без меня, без моего корабля, что было бы теперь с вами? Вы перемерзли бы от голода и стужи.

— Друзья мои, — сказал доктор, — успокойтесь, все может уладиться. Послушайте меня.

— Господин Гаттерас, — продолжал Альтамонт, — может дать название другим открытым им землям, — если только он откроет их, — но этот материк принадлежит мне! Я даже не могу допустить, чтобы он имел два названия, подобно земле Гриннеля, известной также под именем земли принца Альберта, так как она почти одновременно открыта англичанами и американцами. Но здесь дело представляется в ином виде. Мои права старшинства несомненны. До меня ни один корабль не касался своим бортом этих берегов, нога человека не стояла на здешнем материке. Я дал ему имя, которое и останется за ним.

— Какое имя? — спросил доктор.

— Новая Америка, — ответил Альтамонт.

Кулаки Гаттераса сжались.

— Можете ли вы доказать, — продолжал Альтамонт, — что нога англичанина стояла на этом материке раньше ноги американца?

Бэлль и Джонсон молчали, хотя надменная уверенность Альтамонта бесила их не менее самого капитана. Но отвечать они не могли.

После нескольких минут тягостного молчания доктор сказал:

— Друзья мои, первый закон человеческий — это закон справедливости, совмещающий в себе все другие законы. Итак, будем справедливы и пусть в сердце нашем не будет места для дурных чувств. Права Альтамонта мне кажутся несомненными. Никаких пререканий тут не может быть; мы вознаградим себя впоследствии и на долю Англии достанется значительная часть наших будущих открытий. Оставим за этою землею название Новой Америки. Но назвав ее так, Альтамонт, полагаю, не распорядился насчет ее заливов, мысов, кос, и ничто не препятствует нам назвать эту бухту, например бухтою Виктории.

— Препятствия не будет никакого, — сказал Альтамонт, — если только вот тот мыс получит название мыса Вашингтона.

— Вы могли бы выбрать другое имя, — вскричал вышедший из себя Гаттерас, — менее неприятное для слуха англичанина.

— Но не мог бы найти имени более приятного для слуха американца, — высокомерно ответил Альтамонт.

— Послушайте, господа, — сказал доктор, выбивавшийся из сил, чтобы поддержать согласие в небольшем обществе, — прошу вас насчет подобного рода вопросов не спорить. Пуст американцы гордятся великими людьми своей родины. Отнесемся с почтеньем к гению, где бы он ни родился. Так как Альтамонт высказал уже свое желание, то поговорим теперь о предстоящем нам выборе. Пусть наш капитан…

— Так как земля эта американская, то я не желаю, чтобы с ней было связано мое имя.

— Это ваше окончательное решение? — спросил доктор.

— Окончательное, — ответил Гаттерас.

Доктор больше не настаивал.

— Теперь наша очередь, — сказал он, обращаясь к Джонсону и Бэллю. Оставим здесь следы нашего пребывания. Предлагаю вам назвать остров, лежащий в трех милях отсюда, островом Джонсона.

— Что это вы, доктор, — сказал сконфузившийся моряк.

— Что касается горы на западе, то мы назовем ее Bell-Mount, Горою Бэлля, если наш плотник изъявит на это согласие.

— Слишком много чести, — ответил Бэлль.

— Но зато совершенно справедливо, — сказал доктор.

— Ничего не может быть лучше, — добавил Альтамонт.

— Следовательно, нам остается только дать название нашему форту, — сказал доктор, — и на этот раз нам не придется спорить. Если мы нашли в нем убежище, то обязаны этим не ее величеству и не Вашингтону, а спасшему всех нас Богу. Итак, пусть это форт называется фортом Провидения!

— Прекрасная мысль! — сказал Альтамонт.

— Форт Провидения — это звучит очень хорошо! — вскричал Джонсон. Так, возвращаясь из экскурсии на север, мы отправимся сперва на мыс Вашингтона, войдем в бухту Виктории, а оттуда — в форт Провидения, где в Доме Доктора найдем отдых и пищу.

— Значит, дело улажено. Впоследствии, по мере наших открытий, нам придется давать и другие названия, но полагаю, к пререканиям это не поведет. Друзья мои, здесь надо любить друг друга и помогать друг другу. На этом пустынном берегу мы являемся представителями всего человечества. Не будем же предаваться тем гнусным страстям, которые терзают человеческое общество, и соединимся в общих усилиях, чтобы с твердостию, непоколебимо противостоять тяжелым испытаниям. Кто знает, каким опасностям, каким страданиям Богу угодно подвергнуть нас, прежде чем мы увидим родину? Будем же все пятеро, как один человек, и отрешимся от чувств соперничества, которое не должно бы существовать нигде, а здесь и того менее. Слышите, Альтамонт, и вы, Гаттерас?

Гаттерас и Альтаноят не ответили, но доктор не обратил на это внимания.

Затем разговор перешел на другой предмет и коснулся охоты. Необходимо было возобновить и пополнить запасы мяса, тем более, что и время уже благоприятствовало охоте: — уже появились куропатки, зайцы, лисицы и медведи. Итак, решено было воспользоваться первым хорошим днем, чтобы произвести разведку на земле Новой Америки.

VIII. Экскурсия на север бухты Виктории

На следующий день, при первых лучах солнца, доктор поднялся на довольно крутой склон скалистого утеса, в которому был прислонен Дом Доктора. Утес заканчивался чем-то в роде усеченного конуса. Доктор не без труда поднялся на его вершину, откуда взоры его проносились над огромным пространством почвы, истерзанной, повидимому, каким-нибудь вулканическим переворотом. Бесконечный белый покров снегов застилал материк и море, так что их нельзя было отличить одно от другого.

Как скоро доктор убедился, что возвышение, на котором он находился, господствует над соседними долинами, ему тотчас же вспала на ум одна мысль, которая нисколько не удивила бы никого из знавших доктора.

Он принялся соображать, обсуждать, и так сказать во все стороны поворачивать свою мысль; по возвращении в ледяной дом достойный ученый ног сообщить своим товарищам план, вполне уже созревший, в его уме.

— Мне пришло на ум, — сказал он, — устроить маяк на вершине утеса, возвышающагося над нашими головами.

— Маяк? — вскричали товарищи доктора.

— Да, маяк! Он окажется полезным в двояком отношении: ночью, когда мы будем возвращаться из дальних экскурсий, маяк будет указывать нам дорогу и освещать площадку, втечение восьмимесячной зимы.

— Действительно, — ответил Альтамонт, — такой аппарат может оказать нам несомненную пользу. Но как его устроить?

— При помощи одного из фонарей Porpoise’а.

— Прекрасно. Но чем будете вы питать лампу вашего маяка? Неужели тюленьим жиром?

— О, нет! Свет тюленьего жира слишком слаб, и едва ли был бы виден в тумане.

— Не намерены ли вы добывать из каменного угла светильный газ?

— И этот способ освещения оказался бы неудовлетворительным; притом же, он потребовал бы некоторой части нашего топлива.

— В таком случае, — сказал Альтамонт, — я не знаю…

— Что касается меня, — ответил Джонсон, — то я полагаю, что нет такой вещи, которой не мог бы сделать доктор. Со времени изобретения им ртутной пули, ледяного зажигательного стекла и возведения форта Провидения, я…

— Скажете ли вы, наконец, каким образом намерены вы устроить маяк? — перебил нетерпеливо Альтамонт.

— Очень просто, — ответил доктор. — Я устрою электрический маяк.

— Электрический маяк!

— Разумеется. Ведь на борте Porpoise’а находится аппарат Бунзена в полной исправности?

— Да, — ответил Альтамонт.

— Очевидно, что, взяв его с собою, вы имели в виду произведение электрических опытов; при аппарате находятся прекрасно изолированные проводники и кислота, необходимая для действия элементов. Значит, не трудно будет произвести электрический свет: и светло, и ничего не стоит!

— Отлично, — ответил Джонсон, — и чем скорее…

— Материал на лицо, — сказал доктор, — и через час мы сложим ледяной столб, высотою в десять футов. Этого будет совершенно достаточно.

Доктор вышел из дома, его товарищи отправились за ним на вершину утеса; работа закипела и вскоре на столбе стоял уже один из фонарей Porpoise’а.

Доктор провел к фонарю проволоки аппарата, стоявшего в зале ледяного дома, где теплота печей предохраняла его от холода. Оттуда проволоки поднималась до фонаря маяка.

Все это было кончено очень быстро и путешественники ждали только вечера, чтобы насладиться эффектом электрического освещения. Ночью, два с заостренными концами угля, помещавшиеся в фонаре в надлежащем один от другого расстоянии, были сближены и волны сильного света, неослабляющагося и не усиливаемого ветром, целым снопом вырвались из фонаря и осветили погруженную до того в мрак окрестность. Чудное зрелище представляли трепетавшие лучи электрического света, по белизне не уступавшие снежным полянам и ярко обрисовывавшие тени соседних возвышений. Джонсон не мог воздержаться, чтоб не захлопать в ладоши.

— Теперь доктор принялся уже делать солнце! вскричал он.

— Надо уметь делать всего понемножку, скромно ответил Клоубонни.

Мороз положил конец общему удивлению, и все отправились на отдых.

Жизнь путешественников установилась правильно. 15-го и 20-го апреля и втечение следующих дней погода стояла переменчивая. Температура изменялась в продолжении нескольких часов градусов на двадцать. В атмосфере происходили неожиданные колебания. То снежная и ветренная, то сухая и холодная, погода не позволяла выходить из жилья без соблюдения надлежащих мер предосторожности.

Однакож, в субботу ветер улегся, что позволило путешественникам предпринять экскурсию и посвятить один день охоте, с целью возобновления запасов продовольствия.

Альтамонт, доктор и Бэлль, вооруженные каждый двухствольным ружьем, с достаточным количеством зарядов, небольшим топором и снеговым ножем, взятыми на случай если бы оказалась надобность в постройке снежной избы, отправились в путь утром, при сумрачной погоде.

Во время их отсутствия, Гаттерас должен был осмотреть берега и произвести кое-какие съемки. Доктор не упустил из вида привести в действие маяк, которого свет успешно боролся с лучами дневного светила. И в самом деле, только электрический свет, равный по силе и блеску свету трех тысяч свечей или трехсот газовых рожков, в состоянии выдержать сравнение с светом солнца.

Погода стояла холодная, но безветренная. Охотники направились в мысу Вашингтона; по затвердевшему снегу идти было не трудно, в полчаса они прошли три мили, отделявшие названный мыс от форта Провидения. Вокруг них прыгал Дэк.

Берег склонялся к востоку, и вершины гор, окружающих залив Виктории, исчезали на севере. Из этого можно было заключить, что земля Новой Америки — остров. Но в настоящее время дело шло не об определении географических очертаний.

Охотники быстро подвигались вдоль морского берега, мы встречая ни малейших следов человеческого жилья. Они шли по девственной почве, которую никогда еще не попирала нога человека.

Подкрепившись на ходу пищею, охотники втечение первых трех часов прошли миль пятнадцать. Казалось, их охоте не суждено было увенчаться успехом. Действительно, им удалось видеть только следы зайцев, лисиц и волков. Кое-где носились уже snow-birds (снеговые птицы), предвестники возвращения весны, а вместе с нею и арктических животных.

Охотники углубились в сторону, чтоб обойти обрывистые овраги и отвесные скалы, прилегавшие к горе Бэлля. Потеряв несколько часов времени, они снова возвратились в морскому берегу. Лед еще не тронулся; следы тюленей на замерзшем море свидетельствовали о первом появлении этих земноводных, выходивших на поверхность ледяных полян, чтоб подышать воздухом. Суда по оставленным во множестве следам и свеже проделанным во льду отдушинам, тюлени в большом числе выходили недавно на берег.

Животные эти очень любят солнце и охотно выходят на сушу, чтобы насладиться благотворною теплотою солнечных лучей.

На это обстоятельство доктор обратил внимание своих товарищей.

— Заметим хорошенько это место, сказал он им, — очень может быть, что летом мы найдем здесь сотни тюленей. Подходить к ним к местностях, мало посещаемых людьми, очень легко, да и добыча их тоже не особенно трудна. Только не надо распугивать их, потому что тюлени исчезают тогда как бы по мановению волшебного жезла и уже не возвращаются. Неумелые рыбопромышленники, вместо того, чтобы убивать тюленей каждого отдельно, нападают на них толпою, с гамом и криком и таким образом лишаются всего своего улова или же в значительной степени парализуют его успешность.

— На тюленей охотятся единственно из-за их шкур и жира? — спросил Бэлль.

— Европейцы — да, но эскимосы едят этих земноводных, хотя куски тюленьего мяса, смешанного с кровью и жиром, не представляют ничего аппетитного. Впрочем, надо только умело взяться за дело, и я берусь приготовить тюленьи котлеты, которыми не побрезгает никто, кто только привык к их черноватому цвету.

— За чем же дело стало, доктор, попробуем, — ответил Бэлль. — Я наперед обязываюсь съесть этого кушанья сколько вам будет угодно. Слышите, доктор?

— Любезный Бэлль, вы, вероятно, хотите сказать, сколько вы сможете съесть. Что бы вы, однакож, ни делали, никогда вам не сравняться в обжорстве с гренландцем, который съедает ежедневно от десяти до пятнадцати фунтов тюленьего мяса.

— Пятнадцать фунтов! вскричал Бэлль. — Вот так желудок!

— Желудок полярный, — ответил доктор, — желудок удивительный, который расширяется и сокращается по желанию, желудок способный переносить как крайнюю степень голода, так и избыток пищи. В начале своего обеда эскимос тощ, а в конце его и не узнать, — до того он растолстеет. Правда, обед эскимоса длится нередко целый день.

— Как видно, такая прожорливость свойственна только обитателям холодных стран, — сказал Альтамонт.

— Полагаю, — ответил доктор. — В арктических странах необходимо есть иного; это необходимое условие сохранения не только силы, но и самой жизни. Поэтому, компания Гудсонова залива отпускает ежедневно на каждого человека от восьми до десяти фунтов мяса, или двенадцать фунтов рыбы, или же два фунта пеммикана.

— Нечего сказать, пища солидная! — заметил Бэлль.

— Не на столько однако, насколько вы полагаете, друг мой, и индеец, проглотивший такую массу пищи, производить не больше работы, как и англичанин, съевший фунт мяса и выпивший пинту пива.

— Значит, все к лучшему, доктор.

— Конечно; однакож, обед эскимосов, по всей справедливости, мог бы удивить вас. Сэр Джон Росс, во время зимовки на земле Боотиа, постоянно изумлялся прожорливости своих проводников. В одном месте он говорит, что два эскимоса, — заметьте, два, — втечение одного только утра съели целую четверть мускусового быка. Изрезав мясо длинными полосами, они вводили последние себе в рот, затем каждый отрезывал наравне с губами кусок не поместившиеся в рот полосы и передавал ее своему товарищу. Иногда обжоры эти развешивали полосы мяса таким образом, чтобы они достигали пола, мало по малу пожирали их и затем переваривали, лежа да земле, подобно удаву, переваривающему проглоченного быка.

— Бррр! Что за отвратительные скоты! — сказал Балль.

— Всякий обедает по своему, — философски заметил Альтамонт.

— К счастию! — ответил доктор.

— Так как пища составляет столь настоятельную потребность в полярных широтах, то после этого нисколько не удивительно, что путешествующий в арктических странах в отчетах своих беспрестанно говорят о пище.

— Вы правы, — ответил доктор, — и я сам заметил это. Происходит это де только потому, что в полярных странах человек нуждается в обильной пище, но и потому еще, что порою очень трудно добыть ее. Вследствие этого беспрестанно думаешь о пище, а, отсюда — очень понятно — говоришь о ней.

— Однакож, — сказал Альтамонт, — в самых холодных частях Норвегии, туземные крестьяне не нуждаются в столь питательной пище и довольствуются небольшим количеством молока, яйцами, хлебом из березовой коры и, повременам, лососиною. Мяса они не едят никогда, а между тем, вы бы посмотрели на них, какие это все молодцы!

— Все зависит от организации, — ответил доктор, — и объяснить этого я не берусь. Но я думаю, что второе или третье поколение норвежцев, перевезенных в Гренландию, под конец начало бы питаться на гренландский образец. Будь нам суждено надолго остаться в этой благодатной стране, то и мы, друзья мои, стали бы жить эскимосами, чтоб не сказать — чистейшими обжорами.

— Доктор говорит, а мне уж и в самом деле захотелось есть, сказал Бэлль.

— Все, что вы нам сейчас передавали, поселяет во мне отвращение в тюленьему мясу. А! Да вот, кажется, представляется удобный случай испытать себя. Или я очень уж ошибаюсь, или там, на льдине, я вижу действительно какую-то, повидимому, живую массу.

— Это морж! вскричал доктор. — Молчите и — вперед!

Действительно, в ста саженях от охотников на льду барахтался очень большой морж; он поворачивался во все стороны, с удовольствием подставляя свое неуклюжее тело бледным лучам солнца.

Охотники разошлись таким образом, чтобы окружить животное и отрезать ему путь к отступлению. Скрываясь за hummock’ами, они подошли б нему на несколько сажень и дали залп.

Морж упал, но не смертельно раненый, ломал лед и хотел скрыться. Альтамонт бросился на него с топором и пересек ему спинные плавники. Животное отчаянно защищалось, но несколько выстрелов прикончили его и, бездыханный морж растянулся на льду, обагренном его кровью.

То было большое земноводное, длиною в пятнадцать футов от морды до хвоста; наверное, из него можно бы было добыть несколько боченков жира.

Доктор отрезал лучшие части моржа, а труп оставил в добычу воронам, которые уже носились в воздухе в эту пору года.

Начинало темнеть. Необходимо было подумать о возвращении в форт Провидения; небо совершенно очистилось и, в ожидании луны, горело великолепным звездным сиянием.

— В путь, сказал доктор, — становится поздно. Наша охота оказалась неудачною; впрочем, если охотник добыл себе ужин, то сетовать он уже не имеет права. Пойдем кратчайшею дорогою и постараемся не сбиться с пути. Впрочем, звезды нам несколько помогут.

Не легко, однакож, ориентироваться по полярной звезде в странах, где она блещет над головою путешественника. Действительно, когда север находится как раз посредине небесного свода, тогда другие части света определить трудно. К счастию, луна и большие созвездия помогли доктору найти желанную дорогу.

В видах сокращения пути, доктор решился отправиться не вдоль извилистого берега моря, а напрямик пробраться. к форту материком. Так было ближе, но зато и более рискованно, и в самом деле, через несколько часов охотники окончательно сбились с пути.

Возник вопрос: не провести ли ночь в ледяной хижине и не подождать ли утра, чтобы ориентироваться, хотя бы при этом пришлось возвратиться к берегу и идти по ледяной поляне. Но доктор, опасаясь встревожить Гаттераса и Джонсона, настаивал на продолжении пути.

— Нас поведет Дэк, сказал он, — а Дэк ошибиться не может. Он одарен инстинктом, не нуждающимся ни в компасе, ни в звездах, отправимся за ним.

Дэк шел впереди; его чутью путешественники доверяли вполне. И они были совершенно правы, потому что вскоре на горизонте показался свет, который нельзя было принять за звезду, потому что звезда ни в каком случае не была бы видна из низко-нависших туманов.

— Это наш маяк! вскричал доктор.

— Вы полагаете? сказал Бэлль.

— Я уверен в этом. Пойдем!

По мере того, как путешественники подвигались вперед, свет становился ярче. Вскоре они вступили в полосу светлой пыли и стали подвигаться среди лучезарного пространства; их громадные, отчетливо очерченные тени, длинными полосами ложились на покровы освещеного снега.

Путешественники ускорили шаги и через полчаса поднимались уже по склону форта Провидения.

IX. Стужа и тепло

Гаттерас и Джонсон с некоторым беспокойством ждали возвращения охотников, которые очень обрадовались, добравшись, наконец, до теплого и удобного угла. Вечером температура значительно понизилась и термометр показывал семьдесят три градуса ниже точки замерзания (—31° стоградусника).

Истомленные и почти замерзшие охотники выбились из сил. К счастию, печь действовала исправно; плита ждала только добычи охоты; доктор преобразился в повара и изжарил несколько котлет. В девять часов вечера, пятеро застольников уселись за сытный ужин.

— Хоть бы пришлось прослыть за эскимоса, сказал Бэлль, — но я утверждаю, что еда имеет существенное значение во время полярной зимовки. Попадись только человеку порядочный кусок, и все церемонии в сторону.

Так как у всех застольников рты были полны, то никто не мог тотчас же ответить Бэллю. Однакож, доктор знаком дал понять плотнику, что он совершенно прав.

Моржевые котлеты были найдены отменными, и хотя никто не заявлял этого, тем не менее на столе ничего не осталось, а это было равносильно всевозможным заявлениям.

За дессертом доктор, по своему обыкновению, приготовлял кофе. Клоубонни никому не позволял варить этот превосходный напиток, изготовлял его тут же на столе, на спирте, и подавал горячим, как кипяток. Если кофе не обжигало ему языка, то доктор не удостоивал проглотить свою порцию. В описываемый вечер он пил кофе при столь высокой температуре, что товарищи не могли подражать ему.

— Да вы сгорите, доктор, сказал Альтамонт.

— Никогда, ответил он.

— Значит, нёбо у вас обшито медью? спросил Джонсон.

— Нисколько, друзья мои. Советую вам брать пример с меня. Некоторые люди, и я в том числе, пьют кофе при температуре ста тридцати одного градуса (+55° стоградусника).

— Ста тридцати одного градуса! вскричал Альтамонт. — Рука не выдержит такого жара!

— Само собою разумеется, Альтамонт, потому что рука выносит только сто двадцать два градуса жара. Но небо и язык менее чувствительны, и выдерживают то, чего рука выдержать не в состоянии.

— Вы изумляете меня, сказал Альтамонт.

— Что ж, я готов воочию убедить вас.

Доктор взял термометр, погрузил его чашечку в кипящие кофе, подождал, пока ртуть поднимется до ста тридцати одного градуса, и затем с видимым удовольствием выпил благотворный напиток.

Бэлль хотел было подражать доктору, но обжег себе рот и заорал благим матом.

— Недостаток привычки, заметил Клоубонни.

— Можете ли вы, доктор, спросил Альтамонт, — сказать нам, какую степень жара способно выдержать тело человека?

— Это не представит мне ни малейших затруднений, ответил доктор, тем более, что по этому вопросу произведен целый ряд вполне точных опытов. В этом отношении я могу указать вам на чрезвычайно замечательные факты. Я помню два или три из них; они докажут вам, что ко всему можно привыкнуть и, между прочим, выдерживать температуру, при которой жарится бифстекс. Утверждают, будто девушки, служившие в общинной пекарне города Ларошфуко, во Франции, втечение десяти минуть оставались в печи, нагретой до трехсот градусов (+132° стоградусника), т. е. до температуры на девяносто градусов, превышающей температуру кипящей воды. Вокруг них жарились в печи яблоки и говядина.

— Нечего сказать, девушки! — вскричал Альтамонт.

— A вот вам другой, не подлежащий сомнению факт. Девять наших соотечественников, Фордайс, Бэнкс, Саландер, Благдин, Гом, Нус, лорд Сифорс и капитан Филапс выдерживали в 1774 г. температуру двухсот девяносто пяти градусов (+128° стоградусника) в печи, в которой жарился ростбиф и варились яйца.

— И это были англичане? с некоторым чувством гордости спросил Бэлль.

— Да, Бэлль, англичане, ответил доктор.

— О, американцы сделали-би гораздо больше, сказал Альтамонт.

— Они изжарились бы, засмеялся доктор.

— Почему бы и не так? ответил капитан.

— Во всяком случае, сделать этого они не пытались, а потому я ограничусь моими соотечественниками. Упомяну еще об одном невероятном факте, если бы только можно было заподозрить правдивость его очевидцев. Герцог Рагузский и доктор Юнг, француз и австриец, видели, как один турок погружался в ванну, температура которой доходила до ста семидесяти градусов (+78° стоградусника).

— Мне кажется, что это гораздо меньше сделанного служанками общинной пекарни и нашими соотечественниками.

— Между погруженьем в горячий воздух и погруженьем в горячую воду большая разница, сказал доктор. — Горячие воздух производит испарину, предохраняющую тело от обжога, но в горячей воде мы не потеем, следовательно, обжигаемся. Поэтому, высшая, назначаемая для ванн температура не превышает вообще ста семи градусов (+42 стоградусника). Видно, турок этот был какой-то необыкновенные человек, если он ног выносить подобный жар!

— Скажите, доктор, спросил Джонсон, — какою вообще температурою обладают животные?

— Температура животных изменяется соответственно их натуре, ответил Клоубонни. — Так, наивысшая температура замечается у птиц и, в особенности у кур и уток. Температура их тела превышает сто десять градусов (+43° стоградусника), но у филина, например, она не выше ста четырех градусов (+40° стоградусника). Затем уже следуют млекопитающие, люди; температура англичан вообще равняется ста одному градусу (+37°стоградусника).

— Я уверен, что Альтамонт заявит требования в пользу американцев, засмеялся Джонсон.

— Да, между ними есть люди очень горячие, сказал Альтамонт, — но так как я никогда не измерял их температуры, то ни в каким определенным выводам в этом отношении еще не пришел.

— Между людьми различных рас, продолжал доктор, — нет большой разницы в температуре, если они поставлены в одинаковые условия, каков бы ни был род их пищи. Скажу даже, что температура человеческого тела под экватором и под полюсом одна и та же.

— Следовательно, спросил Альтамонт, — теплота вашего тела одинакова как здесь, так и в Англии?

— Почти одинакова, ответил доктор. — Что касается других млекопитающих, то их температура вообще несколько выше температуры человека. Ближе всех в этом отношении подходят к человеку: лошадь, заяц, слон, морская свинья и тигр; кошка, белка, крыса, пантера, овца, быв, собака, обезьяна, козел, коза достигают температуры ста трех градусов, но температура привиллегированного животного, свиньи, превышает сто четыре градуса (+40° стоградусника).

— Это очень обидно для нас, людей, сказал Альтамонт.

— Затем уже идут рыбы и земноводные, которых температура изменяется согласно с температурою воды. Змея имеет только восемьдесят шесть градусов теплоты (+30° стоградусника), лягушка — семьдесят (+25° стоградусника), акула — столько же, в воде, температура которой ниже всего лишь на полтора градуса; наконец, насекомые, повидимому, имеют температуру воды и воздуха.

— Все это очень хорошо, сказал Гаттерас, до сих пор не принимавший участия в беседе, — и я очень благодарен доктору, который охотно делится с нами своими сведениями. Послушав наши рассуждения, можно подумать, что нам предстоит переносить палящие жары. Не своевременнее ли было бы поговорить о стуже, и указать самую низкую, до сих пор наблюдаемую, температуру.

— Совершенно верно, заметил Джонсон.

— Ничего не может быть легче, ответил доктор, — в этом отношении я могу сообщить вам кое-какие интересные данные.

— Еще бы! сказал Джонсон. — Вам и книги в руки.

— Друзья мои, я знаю только то, что другие сообщили мне, и когда я выскажусь, вы будете столь же сведущи, как и я. Итак, вот что я могу сказать вам относительно холода и низкой температуры, которым подвергалась Европа. Насчитывается не мало памятных зим; как кажется, самые суровые из них повторяются в период сорока одного года, период, совпадающий с наибольшим появлением пятен на солнце. Упомяну о зиме 1364 года, когда Рона замерзла до города Арля; о зиме 1408 года, когда Дунай замерз на всем протяжении своего течения и когда волки переходили по льду Каттегат; о зиме 1509 года, в течение которой Адриатическое и Средиземное моря замерзли в Венеции, Сетте и Марсели, а Балтийское море не было еще свободно от льдов 10-го апреля; о зиме 1608 года, когда в Англии погиб весь скот; о зиме 1789 года, во время которой Темза замерзла до Гревсенда, на шесть миль ниже Лондона; о зиме 1813 года, о которой французы сохранили столь ужасные воспоминания; наконец, о зиме 1829 года, самой ранней и самой продолжительной из зим девятнадцатого столетия.

— Но здесь, за полярным кругом, до какого градуса опускается температура? спросил Альтамонт.

— Мне кажется, что мы испытали наибольшие когда-либо наблюдаемые холода, так как спиртовой термометр однажды показывал семьдесят два градуса ниже точки замерзания (—58° стоградусника). Если не ошибаюсь, то наибольшие холода замечены путешественниками: на острове Мельвиля — шестьдесят один градус, в порте Феликса — шестьдесят пять, и в форте Соединения — семьдесят градусов (—56° стоградусника).

— Да, заметил Гаттерас, — нас очень некстати задержала суровая зима.

— Задержала зима? переспросил Альтамонт, в упор глядя на капитана.

— На пути к западу, поспешил сказать доктор.

— Таким образом, продолжал Альтамонт, — minimum и maximum испытанной человеком температуры вращаются приблизительно в пределах двухсот градусов?

— Да, — сказал доктор. Термометр на открытом воздухе, защищенный от действия отраженных лучей теплоты, никогда не поднимается выше ста тридцати пяти градусов над точкою замерзания (+57° стоградусника), а при самой жестокой стуже никогда не опускается до семидесяти двух градусов (—58° стоградусника). Таким образом друзья мои, тревожиться нам нечего.

— Но если бы солнце вдруг погасло, — спросил Джонсон, — разве на земле не стало бы от этого холоднее?

— Солнце не погаснет, — ответил доктор; — но если бы и погасло, то, по всем вероятиям, температура не опустилась бы ниже указанных мною пределов.

— Очень странно.

— О, я знаю, что для пространств, находящихся вне земной атмосферы, некогда допускали тысячи градусов холода, число которых пришлось, однакожь, поубавить после опытов французского ученого Фурье. Он доказал, что если бы земля наша была помещена в пространстве вполне лишенном теплоты, то замечаемые у полюсов холода проявлялись бы в более резкой форме и что между температурами дня и ночи существовала бы громадная разница. Из этого следует, что в нескольких миллионах миль от земля не холоднее, чем здесь.

— Скажите, доктор, — спросил Альтамонт, — правда ли, будто температура Америки ниже температуры других стран света?

— Без сомнения, но, пожалуйста, не гордитесь этим, — улыбнулся доктор.

— Чем же это объясняют?

— Объяснять-то объясняют, но только весьма неудовлетворительно. Так, Галлей утверждает, что комета, столкнувшись с землею, изменила ось вращения последней, т. е. положение ее полюсов. По его мнению, северный полюс, некогда находившийся в Гудсоновом море, переместился к востоку, и страны прежнего полюса, так долго скованные стужею, сохранили значительную степень холода, который не могли рассеять даже многие века солнечной теплоты.

— Но вы не допускаете этой теории?

— Ни на одну минуту, потому что если она оправдывается относительно восточных частей Америки, то оказывается несостоятельною относительно ее западных частей, температура которых значительно выше. Нет! Необходимо допустить существование различных изотермических земных параллелей — вот и все!

— A знаете ли, доктор, — сказал Джонсон, — что очень приятно беседовать о холоде при обстоятельствах, в которых мы находимся.

— Именно, Джонсон. Мы даже можем призвать практику на помощь теории. Полярные страны — это громадная лаборатория, в которой можно производить интересные опыты относительно низких температур. Только надо соблюдать правила осторожности и благоразумия: если какая-нибудь часть тела у вас отморожена, тотчас же натрите ее снегом, чтобы восстановить кровеобращение. Да и с огнем обходитесь поосторожнее, потому что можно обжечь себе обе руки или ноги, даже не заметив этого. В таком случае потребовалась бы ампутация, а, между тем, ничего своего мы не должны оставлять в полярных странах. Затем, друзья мои, мы хорошо сделаем, если отдохнем несколько часов.

— Охотно, — ответили товарищи доктора.

— Кто сегодня дежурит у печи?

— Я, — ответил Бэлль.

— Так постарайтесь, чтобы огонь в печи не погас, потому что сегодня чертовски холодно.

— Не беспокойтесь, доктор. Холодно-то холодно, а между тем, посмотрите, все небо в огне!

— Да, — сказал доктор, подходя к окну, — великолепнейшее северное сияние. Что за чудное зрелище! Я так же, как и вы, Бэлль, не могу вдоволь наглядеться на него!

Доктор всегда восхищался этого рода космическими явлениями, на которые его товарищи не обращали большего внимания. Заметив, что северным сияниям всегда предшествуют пертурбации магнитной иглы, доктор по этому поводу приготовлял уже и обрабатывал обширную статью для Weather-Book [30].

Бэлль дежурил у печи, а его товарищи, улегшись на своих кушетках, вскоре погрузились в глубокий сон.

X. Удовольствия зимовки

Жизнь у полюса несказанно монотонна. Человек вполне подчиняется там прихотям атмосферы и совершающимся в ней с невыносимым однообразием переменам сильной стужи и бурь. Большую часть времени нет возможности показаться на двор, приходится сидеть в ледяном доме, и многие месяцы проходят таким образом в бездействии, обрекая зимовников на жизнь кротов.

На другой день термометр опустился на несколько градусов, в воздухе бушевала снежная мятель, как бы поглощавшая дневной свет. Прикованному к дому доктору оставалось только каждый час очищать выходной корридор, чтоб его не занесло снегом, и вытирать ледяные стены, которые делались влажными от внутренней теплоты. Но ледяной дом был построен прочно, а снежная мятель, утолщая его стены, еще больше придавала ему крепости.

Амбары тоже держались хорошо. Снятые с судна вещи хранились в величайшем порядке в этих «Товарных доках», как их называл доктор. Хотя амбары находились всего в шестидесяти шагах от дома, но во время мятели почти невозможно было добраться до них. Поэтому часть съестных запасов для ежедневного обихода постоянно хранилась на кухне.

Необходимо было разгрузить Porpoise, подвергавшийся медленному, незаметному, но непреодолимому давлению, мало по малу разрушавшему судно. Очевидно, что из обломков корабля ничего нельзя было сделать. Однакож доктор надеялся выкроить небольшую шлюпку для возвращения в Англию. Впрочем, для этого еще не настало время.

Большую часть времени зимовники проводили в полнейшем бездействии. Гаттерас, вечно задумчивый, лежал на своей кушетке; Альтамонт пил или спал, а доктор и не думал выводить их из этого состояния спячки, постоянно опасаясь возникновения между ними неприятных столкновений. Оба капитана редко говорили друг с другом.

За обедом, осторожный доктор старался вести и направлять разговор таким образом, чтобы при этом не затрогивалось ничье самолюбие; но трудно ему было умиротворять раздраженное чувство обидчивости. По мере возможности, Клоубонни старался поучать, развлекать и наставлять своих товарищей. Когда он не занимался приведением в порядок своих путевых записок, он рассуждал об истории, географических и метеорологических явлениях, или же рассказывал о путешествиях, причем подыскивал случаи, подходившие к их собственному положению. Рассказы доктора отличались своею занимательностью; достойный ученый, не поступаясь философской точкой зрения, извлекал полезные указания из малейших подробностей. Его неистощимая память никогда не изменяла ему; Клоубонни приспособляль свои доктрины к пониманию каждого из присутствовавших, приводил им на память факты, совершавшиеся при известных условиях, и дополнял теорию своими личными соображениями.

Можно сказать, что этот человек был душою небольшего общества, душою, из которой истекали чувства прямоты и справедливости. Товарищи безусловно доверяли доктору; он внушал уважение даже Гаттерасу, который, впрочем, искренно любил Клоубонни. Своими словами, образом действий, привычками он добился того, что существование этих пяти человек, покинутых в шести градусах от полюса, казалось совершенно естественным. Когда доктор говорил, можно было подумать, что он рассуждает в своем рабочем кабинете в Ливерпуле.

Насколько, однакож, положение наших путешественников отличалось от положения людей, потерпевших крушение у островов Тихого океана, этих Робинзонов, интересной судьбе которых почти всегда завидовали читатели! В самом деле, плодородная почва и роскошная природа тропиков предоставляют человеку массу различных удобств. В этих прекрасных странах достаточно некоторой доли воображения и труда, чтобы доставить себе материальное благосостояние; природа идет там на встречу человеку; охота и рыбная ловля удовлетворяют все его нужды; деревья растут для него, пещеры дают ему безопасный приют, журчащие ручьи текут для того, чтобы он мог утолять в них свою жажду; великолепные тенистые деревья защищают от лучей солнца; жестокая стужа никогда не грозит ему во время теплых зим; нечаянно оброненное на землю зерно через несколько месяцев дает обильный плод, словом, — это полное счастие вне общества. Кроме того, эти дивные острова, эти благодатные страны расположены на путях, посещаемых кораблями. Поэтому, потерпевшие крушение спокойно могут ждать минуты, которая должна исторгнуть их из лона счастливой жизни.

Но какая разница в условиях жизни здесь, на берегах Новой Америки! Часто доктору приходила на мысль эта разница, но он хранил ее про себя и только проклинал свое невольное бездействие.

Клоубонни с нетерпением ждал оттепелей, чтобы начать свои экскурсии, но вместе с тем не без страха видел приближение их, предугадывая, что с наступлением весны между Гаттерасом и Альтамонтон возникнут прискорбные пререкания. Чем бы кончилось соперничество этих двух лиц, если бы им удалось достигнуть полюса?

Необходимо было исподоволь склонить соперников к искренному соглашению, к честной общности мыслей. Но как трудно примирить американца с англичанином, т. е. людей, враждебных друг другу вследствие самого их происхождения, людей различия, из которых один был проникнут всем высокомерием британца, а другой одарен спекулятивным, смелым и грубым духом своего народа!

Размышляя о беспощадном эгоизме всех людей вообще, о национальных соперничествах, доктор не мог воздержаться не от того, чтоб не пожать плечами (этого он никогда не делал), а от того, чтоб не поскорбеть о человеческих слабостях.

Часто он беседовал об этом с Джонсонон. Старый моряк и доктор сходились во мнениях в этом отношении и спрашивали друг у друга, какого образа действий следовало придерживаться, путем каких уступов можно было достигнуть своей цели; оба предвидели в будущем не мало неприятных усложнений.

Между тем погода продолжала держаться дурная, так что не было возможности даже на один час оставить форт Провидения. Ден и ночь приходилось сидеть в ледяном доме. Скучали все, за исключением доктора, который всегда чем-нибудь занимался.

— Неужели нет возможности доставить себе здесь хоть бы малейшее развлечение? — сказал однажды вечером Альтамонт. — Такая жизнь — не жизнь, а спячка пресмыкающихся, на целую зиму забившихся в свои норы.

— Это так, — ответил доктор. — К несчастию, нас слишком мало для того, чтобы можно было придумать для себя какого бы то ни было рода развлечения.

— Следовательно, — продолжал Альтамонт, — по вашему мнению, нам легче было бы бороться со скукою бездействия, если бы нас было больше?

— Без сомнения. Зимуя в полном комплекте в полярных странах, экипажи кораблей находили возможность не скучать.

— Очень бы мне хотелось знать, — сказал Альтамонт, — каким образом добились они этого. Надо обладать очень изобретательным умом, чтобы в таком положении найти хоть капельку удовольствия. Не думаю, чтоб они предлагали друг другу разгадывать шарады!

— Надобности в этом не оказывалось. Но они ввели в гиперборейские страны два действительнейших средства развлечения: слово и театр.

— Как? Они издавали газеты? — спросил Альтамонт.

— И давали театральные представления? — воскликнул Бэлль.

— Разумеется, и находили в этом истинное удовольствие. Во время зимовки на острове Мельвиля, Парри предложил своему экипажу эти два рода развлечения, и его предложение имело громадный успех.

— Очень бы мне хотелось побывать там, — сказал Джонсон. — Вероятно, это было очень любопытно.

— Любопытно и занимательно, Джонсон. Лейтенант Бичи сделался директором театра, а капитан Себайн — главным редактором Зимней Хроники или Газеты Северной Георгии.

— Хорошие названия, — заметил Альтамонт.

— Газета выходила по понедельникам, от 1-го ноября 1819 до 20-го марта 1820 года. В ней приводились все выдающиеся эпизоды зимовки, охоты, различные известия, приключения, говорилось о метеорологии и температуре; газета заключала в себе более или менее занимательную хронику. Конечно, не следовало искать в ней остроумия Стерна или прекрасных статей Daily Telegraph; но делалось возможное и, главное, экипаж развлекался. Читатели были невзыскательны, нетребовательны и, полагаю, никогда еще журналист не находил выполнение своих обязанностей более приятным.

— Право, — сказал Альтамонт, — очень было бы любопытно прочесть выдержки из этой газеты, статьи которой, по всему вероятию, от первого до последнего слова были холодны как лед.

— Ну, нет, ответил доктор. — Во всяком случае, то, что показалось бы несколько наивным Философскому Обществу Ливерпуля или Лондонскому Институту Изящной Словесности, вполне удовлетворяло невзыскательный и погребенный под снегом экипаж. Не хотите ли сами убедиться в этом?

— Как? Неужели, в случае надобности, память позволила бы вам…

— Нет, но на борте Porpoise’а я нашел путешествия Парри, и мне остается лишь прочитать вам собственный рассказ знаменитого мореплавателя.

— Сделайте милость: вскричали товарищи доктора.

— Ничего не может быть легче.

Клоубонни взял требуемую книгу в шкафе, стоявшем в зале, и без труда нашел место, о котором шла речь.

— Вот, сказал он, — несколько выдержек из Газеты Северной Георгии. Это письмо к главному редактору:

«Мы с истинным удовольствием отнеслись к вашему намерению основать газету. Мы уверены, что под вашею редакциею газета доставит нам не мало развлечения и во многих отношениях облегчит бремя тех ста дней мрака, на которые мы обречены.

«Интерес, внушаемый газетой лично мне, заставил меня обратить внимание на впечатление, произведенное вашим объявлением на наше общество. Прибегая к выражению, освященному лондонскою прессою, могу вас уверить, что дело это произвело в публике глубокую сенсацию.

«После вашего объявления, на другой же день, на борте корабля последовал необычный и никогда небывалый спрос на чернила. Зеленое сукно наших столов в один миг покрылось массою обрезков перьев, в великому прискорбию одного из наших служителей, который, желая убрать их, загнал себе под ноготь один из этих обрезков.

«Наконец, из вполне достоверного источника мне известно, что сержант Мартин наточил никак не менее девяти перочинных ножиков.

«Все столы наши трещат под необычною тяжестью письменных пюпитров, уже два месяца не видевших света божьего. Говорят даже, будто хляби трюма многократно разверзались и извергали из недр своих не малое количество дестей бумаги, никак не ожидавшей, что ей так скоро придется выйти из отрадного покоя.

Долгом считаю заявить вам, что я заподозрил кое-кого в поползновении; опустить в ваш редакционный ящик статьи, которые никак не могут соответствовать вашим целям, как по недостатку характеристических особенностей и полному отсутствию оригинальности, так и потому еще, что их нельзя считать вполне неизданными. Смело утверждаю, что не дальше как вчера видели одного писателя, который, наклонившись над пюпитром, в одной руке держал том Зрителя, а в другой чернилицу с чернилами, разогревая последние на лампе. Нечего и говорить, что вы должны остерегаться подобного рода злокозненных ухищрений. На столбцах Зимней Хроники не должны появляться статьи, читанные нашими предками за завтраком, сто лет тому назад».

— Прекрасно, сказал Альтамонт, когда доктор окончил чтение. — Действительно, это очень забавно; заключая по всему, автор письма был разбитной малый.

— Именно — разбитной, ответил доктор. — A вот не лишенное юмора объявление:

«Требуется средних лет особа хорошего поведения, для туалета актрис „Королевского Театра Северной Георгии“, за приличное вознаграждение; чай и пиво — по требованию. Адресоваться в театральный комитет. NB. Предпочтение дается вдове».

— Однакож, наши соотечественники были ребята того… веселые… сказал Джонсон.

— И вдова нашлась? спросил Бэлль.

— Кажется, что нашлась, ответил доктор, — потому что вот ответ театральному комитету:

«Господа, я — вдова; мне двадцать шесть лет от роду и я могу представить несомненные удостоверения на счет моего поведения и моих способностей. Но, прежде чем принять на себя заботы относительно туалета актрис вашего театра, я хотела бы знать, намерены ли они носить штаны и дадут ли мне в помощь несколько дюжих матросов, чтобы затягивать и зашнуровывать корсеты этих дам. Затем, вы можете рассчитывать на готовую к услугам.

А. Б.»

«PS. Не найдете ли возможным заменить пиво водкою?»

— Браво! вскричал Альтамонт. — Я как бы вижу этих горничных, которые при помощи ворота зашнуровывают актрис. Веселый народ были эти сотоварищи капитана Парри.

— Как и все, достигшие своей цели, ответил Гаттерас.

Сделав это замечание, капитан снова погрузился в свое обычное молчание. Доктор, не желавший распространяться на счет этого предмета, продолжал чтение.

— A вот картина арктических невзгод, сказал он. — Ее можно бы разнообразить до бесконечности, но здесь встречаются довольно меткие замечания. Судите сами:

«Выйдти утром, чтоб подышать свежим воздухом и, спустившись с корабля, — очутиться в проруби.

«Отправиться на охоту, подойти к великолепному оленю, прицелиться, спустить курок и испытать ужаснейшую неприятность, происшедшую вследствие отсыревшего на полке пороха.

«Отправиться в путь с куском мягкого хлеба в кармане, почувствовать аппетит и убедиться, что хлеб на столько затвердел от мороза, что может искрошить вам зубы, но последние ни в каком случае не в состоянии будут искрошить хлеб.

«Поспешно выйдти из-за стола при известии, что в виду корабля проходит волк, и по возвращении убедиться, что обед ваш съеден другими.

„Возвращаться с прогулки, предаваясь глубоким и полезным размышлениям, и вдруг очутиться в объятиях медведя“.

— Как видите, друзья мои, сказал доктор, — мы и сами не затруднились бы измыслить и другого рода невзгоды полярной жизни; но раз испытав подобные бедствия, рассказывать о них становится уже удовольствием.

— Как бы то ни было, сказал Альтамонт, — а „Зимняя Хроника“ — газета преинтересная, и очень жаль, что мы не можем подписаться на нее.

— A если бы мы попробовали издавать собственную газету? спросил Джонсон.

— В пятером-то? воскликнул доктор. — Нас всех едва ли хватит для занятия должностей одних редакторов, вследствие чего число читателей оказалось бы положительно недостаточным.

— Равно, как и число зрителей, если бы нам вздумалось давать драматические представления, заметил Альтамонт.

— Кстати, доктор, сказал Джонсон, — расскажите нам что-нибудь о театре капитана Парри. Исполнялись ли на его сцене новейшие пьесы?

— Разумеется. Сначала были пущены в ход два тома собрания драматических сочинений, находившихся на корабле, и представления давались по понедельникам, чрез каждые две недели. Но вскоре репертуар истощился, импровизированные драматурги принялись за дело, и сам Парри, по случаю праздника Рождества Христова, сочинил вполне подходящую комедию, имевшую громадный успех под названием: „Северо-западный проход“ или „Конец путешествия“.

— Превосходное название, ответил Альтамонт, — но если бы мне привелось заняться такого рода сюжетом, то, признаюсь, я очень бы затруднился на счет развязки.

— Вы правы, сказал Бэлль, — кто знает, чем все это может кончиться.

— Но зачем же думать о последнем акте, если первые идут хорошо? вскричал доктор. — Предоставим все Провидению, друзья мои; будем исполнять наши роли по мере наших сил, но как развязка принадлежит Творцу всего сущего, то не будем сомневаться в Его искусстве. Он сумеет помочь нам.

— Уже поздно; пора и на боковую, — сказал Джонсон.

— Вы чересчур спешите, друг мой, заметил доктор.

— Что прикажете, доктор! Лежа в постели, я чувствую такую отраду! К тому ж мне всегда видятся приятные сны грезятся теплые страны, так что, говоря по правде, одна половина моей жизни проходит под экватором, а другая — под полюсом.

— Что за счастливая у вас организация, сказал Альтамонт.

— Именно, — ответил Джонсон.

— В таком случае, — добавил доктор, — было бы грешно мучить добрейшего Джонсона. Его ждет тропическое солнце. Пойдем спать.

XI. Неприятные следы

В ночь с 26-го на 27-е апреля погода переменилась. Ртуть в термометре значительно опустилась; обитатели Дома Доктора заметили это по холоду, забиравшемуся под их одеяла. Альтамонт, дежуривший у печи, не скупился на дрова, чтоб поддержать внутреннюю температуру жилья на пятидесяти градусах выше точки замерзания (+10° сгоградусника).

Понижение температуры предвещало конец бури, чем доктор был очень доволен. Начнутся обычные занятия, охота, экскурсии, разведки и положат конец бездеятельному одиночеству, которое портит даже и самые лучшие характеры.

На другой день доктор встал очень рано и поспешно взобрался на вершину утеса, на котором стоял маяк.

Ветер повернул к северу; воздух был чистый; бесконечные белые равнины стлались повсюду плотвою и твердою скатертью.

Вскоре и остальные путешественники вышли из дома и прежде всего занялись очисткою своего жилища от загромождавших его сугробов снега. Площадку нельзя было узнать: на ней не осталось и следа человеческого жилья. Мятель сравняла все шероховатости почвы. Землю покрывал слой снега, по меньшей мере в пятнадцать футов толщиною.

Прежде всего надо было разметать сугробы, придать дому более приличную архитектуркую форму, восстановит его занесенные снегом стены и сообщить им первоначальное отвесное положение. Ничего не могло быть легче: достаточно было нескольких хороших ударов заступа, чтобы стены дома приняли свою обычную толщину.

Через два часа усердной работы снег был раскидан и показалась гранитная почва, после чего расчистили дорогу в амбары со съестными припасами и в пороховой погреб.

Но как в этом непостоянном климате снежная мятель могла возобновиться со дня на день, то из амбара перенесли в кухню новый запас провизии. Желудки, раздраженные соленою пищею, требовали свежего мяса. Охотники, которым было вменено в обязанность способствовать всеми зависящими от них средствами замене раздражающей пищи другой более здоровой приготовились отправиться на добычу.

Однакож, конец апреля не принес с собою полярной весны; час возрождения арктической природы еще не настал: для этого надобно было по крайней мере еще шесть недель. Слишком слабые лучи солнца не в состоянии были согреть снежные равнины и призвать к жизни жалкую северную флору. Следовало опасаться недостатка как в пернатой, так и четвероногой дичи, а между тем заяц, пара-другая курапаток и даже лисица могли бы вполне удовлетворить неприхотливых обитателей Дома Доктора. Поэтому охотники решили между собою беспощадно преследовать всякое живое существо, которое подошло бы к ним на расстояние ружейного выстрела.

Доктор, Бэлль и Альтамонт отправились на разведку. Американец, судя по его замашкам, был отважный охотник и отличный стрелок, хотя порою и любил прихвастнуть. К ним присоединился и Дэк, во многих отношениях не уступавший Альтамонту, но менее его склонный к бахвальству.

Охотники поднялись на восточное возвышение и отправились дальше по беспредельным белоснежным равнинам. Впрочем идти далеко не было нужды, потому что не больше как в двух милях от форта показались многочисленные следы зверей, направлявшиеся к берегам залива Виктории. Казалось, своими концентрическими кругами они охватывали форт.

Охотники, с любопытством шедшие по следам, переглянулись между собою.

— Это ясно, как Божий день — сказал доктор.

— Слишком даже ясно, — ответил Бэлль. Это следы медведей.

— Превосходная дичь, — сказал Альтамонт — но, по моему, в настоящее время несколько опасная, вследствие одного из своих достоинств.

— A именно? — спросил доктор.

— Вследствие своего обилия, — ответил Альтамонт.

— Что вы разумеете под этим? — спросил Бэлль.

— Здесь ясно видны следы пяти медведей. Пять медведей на пятерых человек — это уж слишком много!

— Уверены ли вы в этом? — сказал доктор.

— Посмотрите и судите сами: вот след, не похожий на этот след; в последнем когти гораздо дальше расставлены один от другого, чем в первом. A вот следы медведя поменьше. Сравните хорошенько и на небольшом пространстве вы найдете следы пяти различных животных.

— Это очевидно, пристально вглядываясь, сказал Бэлль.

— В таком случае, — ответил доктор, не к чему и храбриться попусту. Напротив, нам должно соблюдать крайнюю осторожность. В конце суровой зимы медведи сильно голодают. Теперь они чрезвычайно опасны, и так как относительно их числа не может быть никакого сомнения…

— Так же как и относительно их намерений и привычек — добавил Альтамонт.

— Вы полагаете, спросил доктор, — что наше присутствие им известно?

— Без сомнения. Быть может, однакож, мы напали только на дорогу, которою шли медведи… Но почему же следы направляются по круговой, а не по примой линии? Очевидно, медведи пришли с юго-востока, остановились здесь и отсюда начали свои поиски.

— Совершенно верно, — заметил доктор. Несомненно, что сегодня ночью они были здесь.

— Так же как и прошедшею ночью, — ответил Альтамонт; — но следы их занесло снегом.

— Нет, — сказал доктор. По всем вероятиям, медведи ждали конца бури, затем отправились к берегу залива, надеясь застичь врасплох какого-нибудь тюленя — и, наконец, почуяли нас.

— Именно, — ответил Альтамонт; — впрочем, не трудно узнать, придут ли они сюда следующею ночью.

— A как узнать это? — спросил Бэлль.

— Уничтожив на некотором пространстве следы животных. Если завтра мы увидим новые следы, то это будет служить ясным доказательством, что медведи имеют целью форт Провидения.

— Да, — сказал доктор. По крайней мере, мы будем знать, чего держаться.

Охотники принялись за дело и вскоре уничтожили следы на пространстве приблизительно ста саженей.

— Странно, — сказал Бэлль, — что медведи почуяли нас в таком значительном расстоянии, тем более, что никаких жирных веществ, запах которых мог бы привлечь животных, мы не жгли.

— Медведи, — ответил доктор, — одарены чрезвычайно острым зрением и тонким обонянием. Это очень смышленые, чтобы не сказать, самые умные животные; они догадались, что здесь происходит нечто необычное.

— Впрочем, — сказал Бэлль, — кто может поручиться что во время бури они не подходили к самому форту?

— Но почему же, они остановились сегодня ночью в таком от него расстоянии? — спросил Альтамонт.

— На это ответить трудно, — сказал доктор; но вернее всего, что они все больше и больше будут суживать район своих поисков вокруг форта.

— Увидим, — ответил Альтамонт.

— Отправимся дальше, сказал доктор, — только теперь прошу не зевать и почаще поглядывать по сторонам.

Охотники выказывали крайнюю осторожность, потому что какой-нибудь медведь мог легко притаиться за первым попавшимся ледяным возвышением. Часто даже они принимали за медведя большие льдины, по белизне и величине очень похожия на этих животных. Но, в конце концов, к крайнему удовольствию охотников, дело кончалось оптическими обманами.

Наконец, они поднялись на утес, откуда тщательно осмотрели пространство от мыса Вашинггона до острова Джонсона.

Ничего они не увидели; все было неподвижно, бело: ни одного звука, ни малейшего шороха…

Охотники вошли в ледяной дом.

Гаттерасу и Джонсону сообщили о настоящем положении вещей, вследствие чего было решено соблюдать большую осторожность. Настала ночь; ее отрадный покой ничем не нарушался, ничто не предвещало близкой опасности.

На другой день, на рассвете, Гаттерас и его товарищи, хорошо вооруженные, отправившись осматривать снег, в недальнем расстоянии от дома нашли такие же следы, как и вчера. Очевидно, неприятель приготовлялся в осаде форта Провидения.

— Медведи открыли первую параллел, — сказал доктор.

— И даже выдвинулись вперед, — добавил Альтамонт. Взгляните на эти следы, направляющиеся в площадке. Это следы громадного медведя.

— Да, мало по малу неприятель подвигается в нам, — сказал Джонсон. Ясно, что он намерен атаковать нас.

— Это несомненно, — ответил доктор. Не будем однакож рисковать и показываться без нужды, так как успешно отразить нападение медведей дело для нас далеко не легкое.

— Но куда же девалось это окаянное зверье? — вскричал Бэлль.

— Животные вероятно подстерегают нас где-нибудь за льдинами, на востоке, поэтому не следует подвигаться вперед.

— A охота? — спросил Альтамонт.

— Отложим ее на несколько дней, — ответил доктор. Уничтожим ближайшие следы, а завтра посмотрим, появятся ли они опять. Таким образом, мы в состоянии будем следить за действиями неприятеля.

Охотники последовали совету доктора и возвратились в форт. Присутствие свирепых животных не позволяло им производить какие бы то ни было экскурсии. Тщательно исследовали только ближайшие окрестности залива Виктории и затем сняли маяк, так как в настоящее время никакой пользы приносить он не ног и только привлекал бы в себе внимание зверей. Фонарь и электрические проводники были внесены в дом, затем каждый поочередно стал сторожить на верхней площадке.

Снова начались невзгоды одиночества. Но как же и быт иначе? Вступать в неравную борьбу не следовало; жизнь каждого путешественника была слишком драгоценна для того, чтобы безразсудно рисковать ею. Ничего не замечая, медведи, быть может, собьются с толку; но если бы они стали показываться порознь, то охота на них представляла некоторые шансы на успех.

Такое состояние бездействия скрашивалось однакож некоторого рода новым интересом: приходилось бодрствовать, и путешественники не прочь были соблюдать некоторые меры предосторожности.

28-го апреля враги ничем не заявили о своем существовании. На следующий день гарнизон форта отправился осмотреть медвежьи следы, причем живейшее любопытство охотников внезапно сменилось изумлением.

Не видно было ни малейшего следа громадных животных, и снежные поляны тянулись в даль бесконечною белою пеленою.

— Медведи сбились с панталыку, — вскричал Альтамонт. Терпения у них не хватило, ожидать надоело, и, вот, они убрались. Счастливого пути, голубчики! A теперь — на охоту!

— Как знать? — отвечал доктор. Для большей уверенности, друзья мои, я попросил бы вас поостеречься еще денек, другой. Несомненно, что неприятель не приходил этой ночью… но только с этой стороны…

— Обойдем вокруг площадки,: сказал Альтамонт; — тогда и решим, что делать.

— Хорошо, — ответил доктор.

Путешественники с величайшим вниманием осмотрели пространство на две мили кругом, но следов медведей не открыли.

— Что ж, теперь можно бы и поохотиться? — сказал нетерпеливый Альтамонт.

— Подождем лучше до завтрашнего дня, — ответил доктор.

Охотники возвратились в форт; как и накануне, каждый из них по часу караулил на верхней площадке.

Пришла очередь Альтамонта, и он отправился на вершину утеса, чтобы сменить Бэлля.

Как скоро он ушел, Гаттерас собрал вокруг себя своих товарищей. Доктор отложил в сторону свои записки, а Джонсон бросил свою плиту.

Можно было предположить, что Гаттерас поведет речь об опасности настоящего положения. Но он и не помышлял об этом.

— Друзья мои, — сказал он, — воспользуемся отсутствием американца, чтобы поговорить о наших делах. Есть вещи, которые нисколько его не касаются; притом же, я не хочу, чтобы он вмешивался в наши дела.

Собеседники капитана переглянулись между собою, недоумевая, к чему он ведет свою речь.

— Я решился, — продолжал Гаттерас, — условиться с вами относительно дальнейшего образа наших действий.

— И прекрасно, — ответил доктор. Потолкуем, пока мы одни.

— Через месяц, — сказал Гаттерас, — много через шесть недель настанет пора больших экскурсий. Подумали ли вы о том, что следует предпринять летом.

— A вы, капитан, — подумали? — спросил Джонсон.

— Смело могу сказать, что не проходит ни одного часа, в который я не занимался бы обсуждением моего замысла. Полагаю, никто из вас не намерен возвратиться назад.

На этот намек не последовало немедленного ответа.

— Что касается меня, — продолжал Гаттерас, — то я отправлюсь на север, хотя бы даже мне пришлось отправится одному. Мы находимся в трехстах шестидесяти милях от полюса. Никогда еще человек не был так близко к столь желанной цели, и я не пропущу настоящего случая, не попытавшись сделать все, даже невозможное. Как вы намерены поступить?

— Так же, как и вы, — с живостью ответил доктор.

— A вы, Джонсон?

— Как доктор, — сказал старый моряк.

— Теперь ваша очередь, Бэлль, — обратился к плотнику Гаттерас.

— Капитан, — ответил Бэлль, — действительно, нас не ждет семья в Англии, но родина все-таки родина!… Не думаете ли вы иногда о возврате в Англию?

— Возвратиться можно и после достижения нами полюса; притом же, возвратный путь не представляет больших хлопот. Затруднения не увеличатся, потому что, поднимаясь к северу, мы оставляем за собой самые холодные страны света. Съестных припасов и топлива у нас хватит еще на долго. Ничто не может остановить нас, и мы совершили—бы преступление, еслиб не дошли до конечной цели нашего путешествия.

— Значит, — сказал Бэлль, — мы одного с вами мнения, капитан.

— Я никогда не сомневался в вас, — ответил Гаттерас. Мы успеем в наших замыслах, друзья мои, и слава совершенного нами подвига всецело будет принадлежать одной Англии.

— По между нами есть американец, — сказал Джонсон.

При этом замечании Гаттерас не мог воздержаться от гневного движения.

— Знаю, — сказал он.

— Оставить его здесь мы не можем, — заметил доктор.

— Нет, не можем, — машинально повторил Гаттерас.

— Он отправится с нами!

— Да, но в таком случае кто будет командиром?

— Вы, капитан.

— В вашей готовности повиноваться мне я не сомневаюсь. A если янки заартачится?

— Не думаю, чтоб он решился на это, ответил Джонсон. Допустив даже, что Альтамонт не захотел бы исполнить ваших приказаний…

— Тогда он имел бы дело со мною.

Товарищи капитана молча посмотрели на него.

— Каким путем мы отправимся? — начал доктор.

— По возможности придерживаясь берегов, — ответил Гаттерас.

— A если встретится свободное море, что очень вероятно?

— Что ж, тогда переплывем это море.

— Каким образом? Шлюпки у нас нет.

Гаттерас ничего не ответил. Он видимо смутился.

— Быть может, — сказал Бэлль, — из остатков Porpoise’а можно еще построить шлюпку.

— Никогда! — гневно вскричал Гаттерас.

— Никогда! — повторил за ним и Джонсон.

Доктор покачал головою: он разгадал причину раздражения капитана.

— Никогда, — повторил Гаттерас. Шлюпка, сделанная из дерева американского корабля, была бы американскою шлюпкою!…

— Но, капитан… сказал Джонсон.

Доктор сделал знак Джонсону не настаивать и отложить дело до более удобного времени. Понимая причины, заставлявшие так действовать капитана, но не разделяя образ его мыслей, доктор решился заставить своего друга отказаться от столь безусловно высказанного им намерения.

Он свел разговор на другой предмет, на возможность подняться берегом до той неизвестной точки земного шара, которую называют северным полюсом.

Словом, доктор избежал щекотливых сторон разговора, внезапно оборвавшагося с приходом Альтамонта.

Последний ничего нового не сообщил.

Так кончился день; ночь тоже прошла спокойно. Повидимому, медведи удалились.

XII. Ледяная тюрьма

На следующий день Гаттерас, Альтамонт и Бэлль решили идти на охоту. Опасных следов более не было видно; медведи повидимому окончательно отказались от своих замыслов. Они или опасались неизвестных врагов, или просто не открыли ничего такого, что могло бы указать им на присутствие живых существ под занесенным снежными сугробами домом.

Во время отсутствия охотников, доктор намеревался посетить остров Джонсона, чтобы исследовать состояние льда и произвесть кое какие гидрографические съемки. Стужа стояла жестокая, но путешественники легко переносили ее: их кожа привыкла уже к сильному холоду.

Джонсон должен был оставаться в Доме Доктора и охранять его.

Охотники занялись приготовлениями к выступлению. Каждый из них был вооружен двухствольной винтовкой, заряженной коническими пулями. Взяли с собою небольшой запас пеммикана на случай, если бы ночь застигла путников в пути, и, кроне того, запаслись снеговыми ножами, необходимейшими орудиями в полярных странах; за поясом кафтанов из оленьей кожи торчали небольшие топоры.

Снаряженные, одетые и вооруженные таким образом, охотники могли пройти далеко, а отвага и ловкость давали им надежду на счастливый исход охоты.

Вполне снарядившись к восьми часам утра, они тронулись наконец в путь. Дэк в припрыжку бежал впереди. Охотники поднялись на восточное возвышение, обошли вокруг утеса, на котором находился маяк, и исчезли на юге среди равнин, ограниченных горами Бэлля.

С своей стороны, доктор, условившись с Джонсоном насчет сигнала, в случае какой-либо опасности, спустился в берегу, чтобы добраться до льдин, покрывавших залив Виктории.

Джонсон остался один в форте Провидения; однакож он не сидел без дела. Прежде всего он выпустил на двор гренландских собак, которые сильно шумели в Dog-Palace (собачьем дворце); обрадовавшиеся животные тотчас же стали кататься по снегу. Затем старый моряк занялся домашним хозяйством: возобновил запас топлива и провизии, убрал амбары, починил кое-какую утварь и поизносившиеся одеяла и заштопал чулки, в виду предстоящих летом продолжительных экскурсий. Дела было вдоволь, и Джонсон работал с' ловкостью моряка, освоившагося со всякого рода ремеслами.

Он работал и в тоже время размышлял о вчерашней беседе, о капитане и, главное, об его непомерной гордости, — в сущности очень похвальной, — не позволявшей Гаттерасу согласиться, на то, чтобы американская шлюпка, хотя бы и управляемая англичанином, достигла полюса раньше какого либо судна, принадлежащего королеве Великобритании. — Как бы то ни было, — думал Джонсон, — а по моему, без шлюпки переплыть океан трудненько. Когда мы дойдем до свободного моря, то как тут ни вертись, а без какого ни на есть суденышка дело не обойдется. Будь хоть первейшим англичанином в мире, хоть семи пядей во лбу, а трехсот миль вплавь не пройдешь! Всякий патриотизм имеет тоже известные границы. Впрочем, увидим. Времени у нас достаточно, да и доктор не сказал еще своего последнего слова. Человек он ловкий; пожалуй, он и заставит капитана отказаться от его намерения. Я готов побиться об заклад, что, на пути к острову, доктор осмотрит обломки Porpoise’а и постарается узнать, что можно из них сделать.

Так рассуждал Джонсон час спустя после ухода охотников из форта. Вдруг, в двух или трех милях под ветром раздался сухой и резкий выстрел.

— Что-нибудь да нашли, — сказал себе Джонсон, — и притом не слишком далеко, потому что выстрел слышен ясно. Впрочем, воздух очень чист.

Раздался второй выстрел, затеем третий.

— На хорошее место, должно быть, набрели.

Опять раздалось три выстрела, но поближе.

— Шесть выстрелов! подумал Джонсон. — Все заряды выпущены… Видно дело-то не шуточное… Неужели?!..

Джонсон побледнел и, поспешно выйдя из дома, поднялся на вершину утеса.

При виде представившагося его взорам зрелища, он задрожал.

— Медведи! вскричал он.

Охотники, за которыми следовал Дэк, бежали со всех ног, преследуемые пятью громадными медведями, уже нагонявшими их. Гаттерас, бывший позади всех, держал медведей в некотором расстоянии, бросая им свою шапку, топорик и даже ружье. По своему обыкновению, медведи останавливались, чтоб обнюхать предметы, возбуждавшие их любопытство, и таким образом отставали, не смотря на то, что могли бы обогнать самую резвую лошадь.

Гаттерас, Альтамонт и Бэлль, запыхавшись от бега, подбежали в Джонсону и по склону утеса кувырком спустились к дому.

Медведи почти совсем настигли их, и капитан охотничьим ножен едва успел отразить удар громадной лапы.

В один миг Гаттерас и его товарищи заперлись в доме. Медведи остановились на площадке утеса.

— Ну, теперь мы еще посмотрим чья возьмет! сказал Альтамонт. — Пятеро против пятерых!

— Четверо против пятерых! вскричал испуганный Джонсон.

— Как? спросил Гаттерас.

— Доктор! ответил Джонсон, указывая на пустой зал.

— Что доктор?

— Он отправился к острову.

— Ах, несчастный! вскричал Бэлль.

— Оставить его без помощи мы не можем, сказал Альтамонт.

— Пойдем! ответил Гаттерас.

Он быстро отворил дверь, но едва имел время опять захлопнуть ее, потому что медведь чуть-чуть не раскроил ему череп лапою.

— Медведи здесь! вскричал он.

— Все? спросил Бэлль.

— Все! ответил Гаттерас.

Альтамонт бросился к окнам и стал забивать их кусвами льда, взятыми из стен дома. Его товарищи, не говоря ни слова, делали тоже самое. Молчание нарушалось только глухим ворчаньем Дэка.

— Или я очень ошибаюсь, сказал Джонсон, — или доктор теперь уже остерегается. Ваши выстрелы предупредили его об опасности и он наверное догадался, что такое случилось.

— Но если в то время он находился далеко, если не догадался, в чем дело? ответил Альтамонт. — Словом, из десяти шансов восемь, что он возвратится, не подозревая даже опасности. Медведи скрыты эскарпом форта, видеть их он не может.

— В таком случае, до прихода доктора необходимо отделаться от этих опасных зверей, сказал Гаттерас.

— Каким это образом? спросил Бэлль.

Не легко было ответить на такой вопрос. Не попытаться ли сделать вылазку? Невозможно!… Корридор заложили, но медведи легко могли устранить такое препятствие. Им не трудно добраться до неприятелей, число которых и силы хорошо известны.

Осажденные разместились по комнатам, готовясь отразить всякую попытку к вторжению в дом. Слышно было, как медведи расхаживали у дверей, глухо рычали и своими огромными лапами царапали стены дома.

Надобно было, однакож, действовать. Альтамонт решился сделать амбразуру и открыть огонь по осаждающим. В несколько минут он пробил отверстие в ледяной стене, просунул в него ружье, но едва оно высунулось наружу, как тотчас же с необычайною силою было выхвачено из рук неуспевшего выстрелить Альтамонта.

— Чорт возьми! с такой силищей не справиться! вскричал Альтамонт и поспешил забить амбразуру.

Прошел уже час, и хотя трудно было рассчитывать на успешность вылазки, но все уже почти решились на это рискованное средство, как вдруг капитану пришел на ум новый способ обороны.

Он взял железную полосу, служившую Джонсону для выгребания углей, положил ее в печь и затем пробил в стене отверстие таким, однакож, образом, чтобы снаружи его покрывал тонкий слой льда.

Товарищи Гаттераса молча смотрели на его работу. Когда полоса накалилась до бела, Гаттерас сказал:

— Я отпихну медведей: схватить полосу они не могут; а вы стреляйте чрез амбразуру.

— Ловко придумано! вскричал Бэлль, становясь подле Альтамонта.

Гаттерас вынул из печи полосу и быстро погрузил ее в стену. Снег оглушительно зашипел от соприкосновения с до бела раскаленным рычагом. Два подбежавшие медведя схватили каленое железо и вдруг страшно заревели.

Между тем, один за другим раздалось четыре выстрела.

— Попали! вскричал Альтамонт.

— Попали! повторил Бэлль.

— Надо повторить, сказал Гаттерас, быстро забивая оконницу.

Полосу опят положили в печь, и через несколько минут она опять накалилась до красна.

Альтамонт и Бэлль, зарядив ружья, заняли свои места. Гаттерас снова проделал отверстие и сунул в него раскаленную волосу.

Но на этот раз она уперлась в какой-то твердый предмет.

— Что за дьявольщина! вскричал американец.

— В чем дело? спросил Джонсон.

— A в тон, что проклятые звери наваливают льдину на льдину, они хотят замуровать нас в доме, они заживо погребают нас!

— Не может быть!

Альтамонт и Бэлль, зарядив ружья, заняли свои места.

— Посмотрите сами: полоса дальше не идет. Да это, наконец, становится смешно!

Это было более чем смешно: это было опасно. Положение осажденных ухудшалось. Как животные очень смышленные, медведи прибегнули к оригинальному средству,. чтоб задушить свою добычу и отнять у осажденных всякую возможность к бегству.

— Эдакая обида! сказал крайне огорченный Джонсон. — Добро бы люди, а то — звери!

Прошло часа два; Альтамонт тревожно шагал по комнате, Гаттерас с ужасом думал о докторе и о страшной опасности, грозившей ему на возвратном пути к форту.

— Ах, если бы доктор был здесь! вскричал Джонсон

— A что мог бы он поделать теперь? спросил раздражительно Альтамонт.

— О, он наверное выручил бы нас.

— Каким это образом? — с досадою спросил Альтамонт.

— Знай я это, я не нуждался бы в докторе, — ответил Джонсон. — Впрочем, я догадываюсь, что он посоветовал бы нам в настоящую минуту: — перекусить. Вреда это причинить не может; напротив. Вы как полагаете, Альтамонт?

— Что ж, я не прочь поесть, не смотря даже на наше глупое, чтоб не сказать унизительное, положение, — ответил Альтамонт.

— Держу пари, — сказал Джонсон, — что после обеда мы найдем возможность выпутаться из беды.

Никто не ответил Джонсону и все сели за стол.

Джонсон, воспитанный в школе доктора, старался философски отнестись к опасности, но в настоящем случае это ему никак не удавалось. Шутки останавливались у него в горле. К тому же, осажденные начинали чувствовать себя нехорошо. Воздух начинал сгущаться в их герметически закрытом помещении, и его нельзя было освежить, так как трубы плохо тянули. Огонь должен был скоро потухнуть. Кислород, поглощаемый легкими и печью, мало по малу уступал свое место углекислоте, губительное действие которой всем известно.

Гаттерас первый заметил эту новую опасность и не скрыл ее от своих товарищей.

— Значит, во что бы то ни стало, а выйти необходимо! — вскричал Альтамонт.

— Да, — сказал Гаттерас, — но подождем ночи, сделаем отверстие в потолке, воздух возобновится, затем кто-нибудь из нас станет у отверстия и будет стрелять по медведям:

— Ничего другого и не остается, — ответил Альтамонт.

Порешив это, все ждали минуты, когда можно будет попытать счастия. Втечение следующих часов, Альтамонт не переставал проклинать положение, в котором, как он выражался, „при данных медведях и людях, последние играют не завидную роль“.

XIII. Мина

Настала ночь, свет лампы померк в атмосфере, бедной кислородом.

В восемь часов были сделаны последние приготовления. Осажденные тщательно зарядили свои ружья и стали пробивать отверстие в потолке.

Работа длилась уже несколько минут, Бэлль ловко справлялся с делом, как вдруг Джонсон бывший в спальне, на стороже, быстро подошел в своим товарищам.

Он был встревожен.

— Что с вами? — спросил капитан.

— Ничего, так… нерешительно ответил Джонсон. — Впрочем…

— Однако, начал было Альтамонт.

— Молчите! Вы не слышите никакого шума?

— Где?

— Там… в стене комнаты творится что-то неладное.

Бэлль перестал работать; все прислушались. Слышался отдаленный треск, как будто в боковой стене пробивали отверстие.

— Что-то скребется, — сказал Джовсон.

— Несомненно, — ответил Альтамонт.

— Неужели медведи? — спросил Бэлль.

— Кто же иначе? — воскликнул Альтамонт.

— Они переменили тактику, — сказал Джонсон, — к отказались от намерения задушить нас.

— Они думают, что мы уже задохлись, — возразил Альтамонт, которого не на шутку разбирала злость.

— Проклятое зверье скоро сюда вломится, — сказал Бэлль.

— И прекрасно! — ответил Гаттерас. Дело пойдет в рукопашную.

— Чорт побери, — вскричал Альтамонт; — по моему, это гораздо лучше! Надоели мне эти невидимые враги! По крайней мере, будем видеть неприятеля.

— Да, сказал Джонсон, — но только едва ли можно будет пустить в дело ружья: здесь слишком тесно.

— И отлично! Ножами да топорами станем работать!

Треск все усиливался. Уже ясно слышалось царапанье когтей. Медведи подрывались с того именно угла, где стена примыкала к снежному, упиравшемуся в утес валу.

— Медведь теперь не дальше от нас, как в шести футах, — сказал Джонсон.

— Да, Джонсон, — ответил Альтамонт. Но мы сумеем достойно принять его.

Американец взял в одну руку топор, а в другую нож, выставил вперед правую ногу, откинулся назад корпусом и стал в оборонительное положении. Тоже самое сделали Джонсон и Бэлль. На всякий случай, Джонсон зарядил также свое ружье.

Треск усиливался все больше и больше; куски льда так и разлетались под железными когиями.

Наконец, только уже тонкий слой льда отделял нападающего от его врагов. Вдруг, слой этот треснул, как лопается в обруче бумага, разрываемая клоуном, и какая-то черная, большая масса вкатилась в полутемную комнату.

Альтамонт замахнулся на нее топором.

— Ради Бога, — погодите немного! — сказал знакомый голос.

— Доктор! доктор! — вскричал Джонсон.

Действительно, то был доктор; потеряв равновесие, он кувырком вылетел на середину комнаты.

— Здравствуйте, друзья мои! — сказал он, быстро поднимаясь.

Его товарищи остолбенели, но вслед за изумлением наступила минута невыразимой радости. Каждый хотел обнять достойного Клоубонни; взволнованный Гаттерас долго прижимал его к груди, а доктор отвечал капитану горячим пожатием руки.

— Неужели это вы, доктор? — вскричал Джонсон.

— Я саж, собственною особою, Джонсон. Но я больше, беспокоился о вас, чем вы обо мне.

— Как вы узнали, что на нас напали медведи? — спросил Альтамонт. Мы больше всего опасались, что вы преспокойно будете возвращаться в форт, не подозревая даже грозившей вам опасности.

— Я все видел, — ответил доктор. Ваши выстрелы предупредили меня. В то время я находился подле обломков Porpoise’а; поднявшись на одно возвышение, я увидел, что вас преследуют пять медведей. Ну, и струхнул же я за вас! Но заметив, что вы стремглав спустились с утеса и что медведи рыщут кругом, я успокоился на несколько мгновений, догадавшись, что вы заперлись в доме. Мало по малу я стал пробираться вперед, то ползком, то скрываясь за льдинами. Таким-то манером я подошел к форту. Тут я увидел, что медведи работали, точно громадные бобры: утаптывали снег, целыми глыбами валили его на дом, словом хотели заживо замуровать вас. К счастию, им не пришло в голову скатить с утеса глыбы льда, которые неминуемо раздавили бы вас.

— Но вы сами, доктор, подвергались опасности, — сказал Бэлль. Разве медведи не могли оставить форт и приняться за вас?

— Им было не до того. Гренландские собаки, выпущенные Джонсоном, бегали тут же, но медведи и не думали преследовал их, рассчитывая полакомиться более вкусною дичью.

— Благодарим за комплимент, — засмеялся Альтамонт.

— Ну, гордиться этим не стоит. Разгадав тактику медведей, я решился пробраться к вал. Благоразумие требовало повременить до ночи. С наступлением сумерек я потихоньку подкрался к эскарпу, со стороны порохового погреба. Выбрал я это место нарочно: отсюда удобно было прокопать галлерею. Я принялся за работу и стал рубить лед снеговым ножем; замечу мимоходом, преполезное это орудие. Три часа я рыл, копал, работал, и вот — проголодавшийся, истомленный, теперь среди вас…

— Чтоб разделить нашу участь? — сказал Альтамонт.

— Чтобы спасти всех нас. Но прежде всего дайте мне сухарей и мяса: я умираю от голода.

Вскоре доктор уписывал уже солидный кусок солонины. Он ел и вместе с тем отвечал на вопросы, с которыми к нему обращались.

— Чтобы спасти нас? — повторил Бэлль.

— Само собою разумеется, — отвечал доктор, не переставая работать челюстями.

— В самом деле, — сказал Бэлль, мы можем уйти тою же дорогою, которою пришел доктор.

— Вот было бы хорошо. Медведи пронюхали бы, где лежат наши запасы и конечно все бы пожрали, — ответил доктор.

— Приходится оставаться здесь, — сказал Гаттерас.

— Конечно и во что бы ни стало избавиться от медведей.

— У вас значит есть для этого какое-нибудь средство? — спросил Бэлль.

— Очень даже верное, — ответил доктор.

— Ну, не говорил ли я, — вскричал Джонсон, потирая себе руки, — что, пока доктор с нами, отчаяваться не следует? У него всегда найдется про запас какая нибудь уловка.

— Послушайте, доктор, — сказал Альтамонт, — а разве медведи не могут проникнуть в прорытую вами галлерею?

— Ну, нет, вход в нее я крепко забил. Теперь мы можем преспокойно ходить в пороховой погреб, медведи не будут даже подозревать этого.

— Скажете ли вы, наконец, как вы намерены избавить нас от этих непрошеных гостей?

— A очень просто; я даже кое-что уже подготовил для этого.

— Что же именно?

— Вот увидите. Но я и забыл, что возвратился не один.

— Как? — спросил Джонсон.

— Я должен вам представить моего товарища.

Сказав это, доктор вытащил из галлереи убитую лисицу.

— Лисица! — вскричал Бэлль.

— Результат моей сегодняшней охоты, — скромно пояснил доктор. Вы увидите, что никогда еще ни одна лисица не была убита более кстати.

— Но в чем же, наконец, состоит ваш план? — спросил Альтамонт.

— В том, чтобы взорвать на воздух всех медведей при помощи ста фунтов пороха!

Все в недоумении взглянули на доктора.

— Но где же порох? — спросили его.

— В пороховом погребе.

— Ну, а погреб-то — где?

— Мина прямехонько ведет в погреб. Не даром же я вывел галлерею в десять саженей длиною. Я мог бы прорыть парапет поближе к дому, но у меня имелся в виду новый план.

— Где же вы намерены заложить мину? — спросил Альтамонт.

— Как раз против парапета, т. е. подальше от дома, порохового погреба и амбаров.

— Но каким образом заманить туда медведей?

— Это уж мое дело, — ответил доктор. Но довольно болтать; примемся за дело. Нам предстоит прорыть ночью галлерею футов в сто; работа изнурительная, но в пятером мы совладаем с нею легко, сменяя друг друга. Пусть начнет Бэлль, а мы отдохнем немного.

— A право, — вскричал Джонсон, — вы, доктор, это ловко придумали.

Доктор с Бэллем вошли в темную галлерею; где прошед Клоубонни, там и другим было не тесно. Минеры проникли в пороховой погреб. Тут доктор объяснил Бэллю, что надо было делать, и плотник начал пробивать противоположную стену, к которой примыкал парапет, а Клоубонни возвратился в ледяной дом.

Бэлль работал уже целый час и прорыл мину длиною около шести футов; в нее можно было пробраться только ползком. Бэлля сменил Альтамонт и втечение часа наработал почти столько же, сколько и Бэлль. Из галлереи снег выносили в кухню, где доктор превращал его в воду, чтобы он меньше занимал места.

Альтамонта сменил Гаттерас, а последнего — Джонсон, Через десять часов, то есть к восьми часам утра, галлерея была вполне готова.

На рассвете доктор посмотрел на медведей в амбразуру, прорубленную им в стене порохового погреба.

Терпеливые животные не покидали своего поста, ходили взад и вперед, все обнюхивали, рычали, словом, сторожили с примерною бдительностию и как бы ходили дозором вокруг дома, исчезнувшего под массою наваленных на него льдин. Настала однакож минута, когда их терпение окончательно истощилось, и доктор заметил, что медведи начали разбирать натасканные ими глыбы.

— Что это они еще затеяли! — сказал капитан, стоявший подле доктора.

— Повидимому, им надоело ждать: они хотят добраться до нас. Погодите, голубчики! Мы с вами разделаемся по своему. Однакож, времени терять нельзя.

Доктор прополз до места, где предполагалось заложить мину, и приказал увеличить камеру во всю ширину и высоту вала. Вскоре в верхней ее части остался только слой льда в один фут толщиною, так что его пришлось подпереть, чтобы он не обрушился.

В гранитную почву крепко вколотили кол, к верхней части которого привязали лисицу. Длинная веревка, шедшая от основания столба подпиравшего лед, была проведена в пороховой погреб.

Товарищи доктора исполняли его распоряжения, хотя и не вполне понимали значение их.

— Вот приманка, — сказал доктор, показывая лисицу.

Он велел подкатить к столбу боченок пороха.

— A вот и мина, — добавил Клоубонни.

— Но не взлетим ли мы на воздух вместе с медведями? — спросил Гаттерас.

— Нет. Мы достаточно удалены от места взрыва, дом построен крепко, но если бы он и дал несколько трещин, то их не трудно будет заделать.

— Да, — сказал Альтамонт. Но как вы намерены действовать?

— Дернув веревку, мы повалим столб, поддерживающий над миною слой льда. Труп лисицы мгновенно появится вне вала и вы согласитесь, что проголодавшиеся медведи немедленно же накинутся на неожиданную добычу.

— Совершенно верно.

— В это мгновение я воспламеню мину и в один миг взорву на воздух неосторожно приблизившихся животных.

— Чудесно! — вскричал Джонсон, внимательно следивший за разговором.

Гаттерас, безусловно доверявший своему другу, не требовал никаких объяснений. Он ждал. Но Альтамонт хотел знать все до малейшей подробности.

— Можете ли вы, доктор, вычислить длину фитиля таким образом, чтобы взрыв последовал в надлежащее время?

— Это очень не трудно,; а потому никаких вычислений делать я не стану.

— Следовательно, у вас есть фитиль длиною в сто футов.

— Никакого фитиля у меня нет.

— В таком случае вы устроите пороховой провод?

— Ну, нет! Средство это не надежное.

— Значит, кто нибудь из нас должен пожертвовать собою и взорвать мину?

— Если потребуется охотник, то я готов взяться за это дело, — поспешил сказать Джонсон.

— Не к чему, мой достойный друг, — ответил доктор, протягивая руку старому моряку. Жизнь каждого из нас слишком драгоценна и, благодаря Бога, ей не грозит никакой опасности.

— В таком случае, — сказал Альтамонт, — отгадывать я ужь не берусь.

— Если бы мы не сумели вывернуться из настоящего положения, — улыбаясь, сказал доктор, — то к чему было бы и учиться физике.

— Так и есть — физике! Вот оно в чем штука, — сказал просиявший Джонсон. Разве у нас нет гальванического аппарата и достаточной длины проводников, служивших для устройства электрического маяка?

— Так что же?

— Мы можем взорвать мину, когда нам будет это угодно, в один миг, и притом, не подвергаясь ни малейшей опасности.

— Ура! — вскричал Джонсон.

— Ура! — повторили его товарищи, не заботясь о том, слышат ли их медведи или нет.

Немедленно проволоки были проведены от дома до пороховой камеры. Один конец их соединили с аппаратом, а другой опустили в центр боченка с порохом; обе проволоки находились в недальнем одна от другой расстоянии.

В девять часов утра все было готово. Да и время было, потому что медведи бешено начали разрушать дом.

Джонсон, стоявший в пороховом погребе, должен был дернуть веревку, привязанную к столбу. Он занял свой пост.

— A теперь, — сказал доктор своим товарищам, — приготовьте свое оружие, на случай, если бы медведи не были перебиты сразу, станьте подле Джонсона и тотчас после взрыва выбегайте из дома.

Гаттерас, Альтамонт и Бэлль отправились в пороховой погреб, а доктор остался у электрического аппарата. Вскоре послышался голос Джонсона:

— Готово?!

— Готово, — ответил доктор.

Джонсон сильно дернул веревку; часть поверхности откоса обрушилась, и труп лисицы показался над обломками льда. На первых порах это изумило медведей, которые не замедлили, однакож, броситься на неожиданную добычу.

— Пли! вскричал Джонсон.

Доктор соединил проводники; раздался страшный взрыв; дом задрожал, как от землетрясения, стены его дали трещины. Гаттерас, Альтамонт и Бэлль выбежали из порохового погреба, держа ружья наготове.

Но стрелять было не в кого. Четыре медведя лежали на земле, истерзанные в куски, искалеченные, обуглившиеся, в то время как пятый медведь, на половину опаленный, удирал что было мочи.

— Ура! Ура! Ура! вскричали товарищи доктора. Ура, доктор Клоубонни!

XIV. Полярная весна

Узники были свободны; их радость была неописуема, все горячо благодарили доктора. Старик Джонсон несколько поскорбел о медвежьих шкурах, опаленных и ни к чему уже не годных, но это не повлияло заметным образом на. его веселое настроение духа.

Весь день починяли ледяной дом, сильно пострадавший от взрыва. Его очистили от глыб льда, нагроможденных медведями и скрепили рассевшиеся стены. Работа подвигалась быстро под веселые песеньки Джонсона.

На другой день погода значительно потеплела и вследствие внезапной перемены ветра ртуть в термометре поднялась до пятнадцати градусов выше точки замерзания (—9° стоградусника). Столь значительная перемена сильно отозвалась на всем; все как будто повеселело. Южный ветер принес с собою первые признаки полярной весны.

По ледяным полянам пошли трещины; то там, то сям из-под льда била ключем соленая вода, подобно водометам английского парка; через несколько дней пошел сильный дождь.

Над снежными равнинами носился густой туман: хорошая примета, предвещавшая близкое таяние больших масс снега. Бледный диск солнца окрашивался все ярме и ярче и описывал на небосклоне удлиненные дуги. Ночи продолжались около трех часов.

Другой не менее знаменательный признак: появились целые стаи белых куропаток, северных гусей, куликов и рябчиков. Воздух оглашался их пронзительными криками, памятными мореплавателям еще с прошедшей весны. На берегах залива появились зайцы, на которых успешно охотились, а также и арктические крысы; маленькие норки последних образовали собою целую систему правильных ямок. Доктор обратил внимание своих товарищей на то, что почти все звери и птицы теряли белые зимние перья и шерсть и облекались летнею одеждою. Они спешно приготовлялись в весне, а природа, между тем, под снегом приготовляла для них пищу в виде мхов, камнеломной травы и мелкой муравы. Под таявшими снегами зарождалась новая жизнь.

Но вместе с этими безвредными животными возвратились и их враги — лисицы и волки. Во время коротких ночей слышался зловещий вой.

Волки полярных стран очень близкие родственники собакам; они даже лают так же, как и те. Говорят, будто волки прибегают в этой уловке с целью приманить собак и полакомиться ими.

Факт этот, замеченный в странах, прилегающих к Гудсонову заливу, был проверен доктором в Новой Америке. Поэтому Джонсон не выпускал упряжных собак. Что касается Дэка, то пес этот видывал виды и был слишком осторожен для того, чтобы попасть на зуб волкам. Втечение пятнадцати дней путешественники много охотились; свежего мяса было вдоволь. Били куропаток, рябчиков и пуночек, мясо которых доставляет превосходную пищу. Однакож охотники не удалялись на большое расстояние от форта, — мелкая дичь, так сказать, сама напрашивалась на их выстрелы и своим присутствием оживляла безмолвные берега, так что залив Виктории принял необычный, ласкавший взоры вид.

Между тем оттепель делала видимые успехи; термометр поднялся до тридцати двух градусов выше нуля (0° стоградусника); ручьи гремели в оврагах и тысячи водопадов образовались на склонах холмов.

Доктор очистил один акр земли и засеял его хреном, щавелем и ложечною травою, растениями, отлично помогающими против скорбута. Из земли уже выползали маленькие зеленые листочки, как вдруг ударил страшный холод.

В одну ночь, при жестоком ветре, термометр сразу понизился почти на сорок градусов и опустился до восьми ниже точки замерзания (—22 ° стоградуснижа). Все замерзло: птицы, земноводные, четвероногие исчезли как бы по мановению волшебного жезла; отдушины тюленей затянулись льдом; трещины на ледяных полянах закрылись; лед по прежнему стал тверд, как гранит, а водопады, в своем падении, застыли хрустальными лентами на склонах возвышений.

Эта внезапная перемена произошла в ночь с 11-го на 12-е мая. Белль едва не лишился носа, выставив его на жестокую стужу.

— О, полярная природа, — вскричал несколько озадаченный доктор, какие иногда штуки ты выкидываешь! Придется, значит, снова заняться посевами.

Гаттерас относился к этому менее философски: при таком холоде нельзя было приступать к изысканиям.

— На долго ли зарядит такой мороз? — спросил Джонсон.

— Ну, нет, друг мой, — ответил доктор. Это последние морозы! Вы понимаете, что холод здесь полный хозяин и что выжить его нельзя без того, чтобы он не оказал сопротивления.

— Защищается он ловко, — заметил Бэлль, потирая себе лицо.

— Да! Но я должен был ожидать этого, — сказал доктор, — и не тратить попусту семена, точно какой-нибудь неуч, тем более, что вырастить их можно било у кухонной печи.

— Как, — сказал Альтамонт, — вы могли предвидеть эту перемену температуры?

— Конечно, не будучи даже колдуном! Следовало поручить мои посевы покровительству святых Мамерта, Панкратия и Сервазия, которых память празднуется 11-го, 12-го и 13-го числа настоящего месяца.

— Но какое же влияние могут иметь эти три святые мужа на температуру?

— Очень даже большое, если верить садоводам: они их называют „тремя студеными святыми“.

— По какой причине?

— Потому что в мае месяце наступают обыкновенно периодические холода; и заметьте: наибольшее охлаждение температуры наблюдают от 11-го до 13-го числа.

— Факт, действительно, интересный, но чем его объясняют? — спросил Альтамонт.

— Его объясняют двояко: или прохождением, в эту пора года, большего числа астероидов [31] между землею и солнцем, или таянием снегов, необходимо поглощающих значительное количество теплоты. Обе причины возможны; но следует ли их допускать безусловно? Ответить на это я не могу; не будучи вполне убежден на счет правильности объяснения, я не питаю ни малейшего сомнения относительно существования самого факта. Но я упустил это из вида и… погубил свои посевы.

Доктор был совершенно прав. По той ли, другой ли причине, но втечение остальной части мая месяца стояли сильные холода. Пришлось отказаться от охоты вследствие полного отсутствия дичи. К счастию, запасы свежего мяса далеко еще не истощились.

Обитатели ледяного дома снова обрекались на состояние полной бездеятельности. Втечение пятнадцати дней, с 11-го по 25-е мая, их монотонная жизнь ознаменовалась одним только выдающимся эпизодом: плотника неожиданно поразила тяжкая болезнь — перепончатая жаба. Но Клоубонни был тут в своей стихии, и болезнь, без сомнения, не рассчитывавшая на его вмешательство, вскоре была устранена. Лечение отличалось крайнею незатейливостью, а аптека находилась под рукою. Доктор клал в рот пациенту небольшие кусочки льда; через несколько часов опухоль начала уменьшаться, перепонка исчезла; спустя спустя Белль уже был на ногах.

Всех изумляла эта простая метода врачевания.

— Это страна гортанных болезней — говорил Клоубонни, поэтому необходимо, чтобы рядом с болезнью находилось и лекарство.

— Лекарство и, главное, лекарь, — добавил Джонсон, в глазах которого доктор поднялся до недосягаемой высоты.

Клоубонни решился серьезно поговорить с Гаттерасом. Нужно было отклонить капитана от намерения подняться к северу, не взяв с собою ни шлюпки, мы лодки, ни куска дерева, на которых можно было бы переправиться чрез рукав моря или пролив. Капитан ни за что не соглашался ехать в шлюпке, сделанной из остатков американского судна.

Доктор не знал, как и приступить к делу; между тем времени оставалось немного: в июне месяце пора было двигаться. Долго раздумывал он об этом, наконец, отведя однажды в сторону Гаттераса, ласково сказал ему:

— Гаттерас, считаете ли вы меня своим другом?

— Конечно, — с живостью ответил капитан, — лучшим и даже единственным другом.

— Если я дам вам один советь, будете ли вы считать его бескорыстным?

— Да, потому что личный интерес никогда не руководил вами. Но в чем же дело?

— Погодите, Гаттерас; я хочу, вам предложить еще один вопрос. Считаете ли вы меня добрым англичанином, радеющим, как и вы, о славе своего отечества?

Гаттерас удивленно взглянул на доктора. — да, но к чему это?

— Вы хотите достигнуть северного полюса. Я понимаю ваше честолюбие и разделяю его; но чтобы достигнуть своей цели, необходимо сделать все, что бы ни…

— Разве до сих пор я мы жертвовал всем?

— Нет, Гаттерас, вы не жертвовали своими личными предубеждениями, и в настоящую минуту вы готовы отвергнуть средства, необходимые для того, чтобы подняться к полюсу.

— Вы говорите, ответил Гаттерас, — о шлюпке, об этом человеке…

— Будем говорить, Гаттерас, хладнокровно. Очень может быть, что берег, на котором мы провели зиму, вовсе и не тянется к северу на протяжении шести градусов, оставшихся нам до полюса. Если приведшие вас сюда указания оправдаются, то летом мы должны встретить на пути обширное, свободное от льдов море. Теперь я спрошу вас: что мы будем делать в виду свободного от льдов и благоприятного для плавания арктического океана, если у нас не окажется средств переплыть его?

Гаттерас ничего не ответил.

— Неужели вы хотите в нескольких милях остановиться от северного полюса, за неимением средств достигнуть его?

Гаттерас опустил голову на руку.

— A теперь, продолжал доктор, — взглянем на вопрос с его нравственной стороны. Я понимаю, что каждый англичанин для славы своего отечества готов пожертвовать жизнью и состоянием. Но если шлюпка, сволоченная из нескольких досок, взятых с американского судна, с корабля, потерпевшего крушение и поэтому не имеющего никакой ценности, — если такая шлюпка, говорю я, пристанет к неизвестному берегу или пройдет неизследованный океан, то неужели это может умалить славу совершенного открытия? Если бы вы нашли на этих берегах брошенный экипажем корабль, неужели вы поколебались бы воспользоваться им? Разве не главе экспедиции принадлежит вся честь? Теперь я спрошу у вас: не будет ли такая шлюпка, построенная четырьмя англичанами и управляемая экипажем, состоящим из четырех англичан, вполне английской шлюпкой, от киля до палубы?

Гаттерас молчал.

— Если говорить откровенно, — продолжал доктор: вас смущает не шлюпка, а Альтамонт.

— Да, доктор, — отвечал капитан. Я ненавижу этого американца, которого судьба натолкнула на мой путь, чтобы…

— Чтобы спасти нас!

— Чтобы погубить меня! Мне кажется, что он глумится надо мною, распоряжается здесь как хозяин и воображает себе, будто он разгадал мои планы и держит в своих руках мою судьбу. Не вполне ли он высказался, когда дело коснулось о названии вновь открытых земель? Объяснил ли он когда-нибудь, какие причины привели его сюда? Вы никогда не разубедите меня в том, что этот человек не стоит во главе экспедиции, снаряженной правительством Соединенных Штатов…

— Допустим, что и так, Гаттерас; но где же доказательства, что экспедиция эта старалась подняться к полюсу? Разве Америка, подобно Англии, не в праве сделать попытку к открытию северо-западного пролива? Во всяком случае, Альтамонт ничего не знает о ваших намерениях потому что ни Джонсон, ни Бэлль, ни я, ни вы ни одним словом не промолвились ему об этом.

— Так пусть он никогда и не знает их!

— Под конец он их узнает; не можем же мы бросить его здесь.

— Почему? — с некоторым раздражением спросил капитан. Разве он не может остаться в форте?

— Он не согласится на это, Гаттерас. К тому же, оставить здесь Альтамонта и не быть уверенным, что мы найдем его по возвращении — это более чем неблагоразумно: это бесчеловечно. Альтамонт отправится, он должен отправиться с нами! Но как в настоящее время не следует сообщать ему того, о чем он быть может, и не думает, то мы ничего не скажем ему к построим шлюпку под предлогом осмотра берегов вновь открытой земли.

Гаттерас долго не решался.

— A если он не согласится пожертвовать своим кораблем? — спросил наконец он.

— Тогда придется воспользоваться правом сильнейшего. Вы построите шлюпку без его согласия и требовать чего бы то ни было он не будет иметь права.

— Дай-то Бог, чтобы они не согласился! — вскричал Гаттерас.

— Надо спросить его. Я беру это на себя.

Действительно, в тот же вечер, за ужином, доктор повел речь о предполагавшихся летом экскурсиях и о гидрографической съемке берегов.

— Полагаю, Альтамонт, — сказал он, — что вы отправитесь с нами?

— Само собою разумеется, — ответил Альтамонт; — надобно же знать, как далеко простирается земля Новой Америки.

Гаттерас пристально посмотрел на своего соперника.

— Для этого, — продолжал Альтамонт, — можно разобрать Porpoise: из нее выйдет прекрасная, прочная шлюпка.

— Слышите, Бэлль, — с живостью сказал доктор. Завтра же примемся за дело.

XV. Северо-западный проход

На следующий день Бэлль, Альтамонт и доктор отправились к Porpoise’у. В дереве не было недостатка; старая шлюпка трехмачтового судна, с высаженным льдинами днищем, доставила существеннейшие части для новой шлюпки. Плотник немедленно приступил в делу. Необходимо было построить прочную лодку, достаточно однакож легкую для того, чтобы ее можно было везти на санях.

В последних числах мая температура поднялась; термометр стоял на точке замерзания; на этот раз весна возвратилась уже окончательно и путешественники должны были поснимать свою зимнюю одежду. Перепадали частые дожди; вешние воды каскадами стремились по малейшим отлогостям почвы.

Гаттерас не мог не радоваться оттепели. Свободное море являлось для него вопросом о собственной его свободе.

Он надеялся вскоре убедиться, ошибались или нет его предшественники на счет существования полярного бассейна. От этого зависел успех его предприятия.

— Очевидно, свободное море существует. Если океан очистится от льдов в бухте Виктории, то от них очистится и его южная часть до Нового Корнваллиса и канала Королевы. Таким видели море Пенни и Бальчер и, конечно, ошибиться они не могли.

— Я такого же мнения, Гаттерас, — ответил доктор, — тем более, что нет поводов сомневаться в истинности показаний этих знаменитых мореплавателей… Их открытия тщетно пытались объяснить действием миража. В своих показаниях они слишком положительны, слишком уверены в действительности приводимых ими фактов.

— Я всегда был такого же мнения, — сказал Альтамонт, принявший участие в разговоре. Полярный бассейн простирается не только на запад, но и на восток.

— Действительно такое предположение весьма возможно, — заметил Гаттерас.

— И даже необходимо, — ответил Альтамонт, — потому что свободное море, виденное капитанами Пенни и Бельчером у берегов Земли Гриннеля, было видно также Мортоном, лейтенантом Кэна, в проливе, носящем имя этого отважного ученого.

— Мы здесь не в проливе Кэна, — сухо заметил Гаттерас, — следовательно, проверить факт этот не можем.

— По меньшей мере, его можно допустить, — сказал Альтамонт.

— Конечно, — добавил доктор, желавший избежать бесполезных пререканий. Мнение Альтамонта вполне правильно, и если только соседние земли не расположены особенным образом, то одинаковые явления должны повториться под одинаковыми широтами. Поэтому я думаю, что свободное море простирается и на запад, и на восток.

— Во всяком случае, это для нас не представляет большого значения, — ответил Гаттерас.

— Я не скажу этого, Гаттерас, — возразил Альтамонт, раздраженный притворным спокойствием капитана. Со временем это может иметь для вас некоторое значение.

— Но когда же?

— Когда станем думать о возвратном пути.

— О возвратном пути! — вскричал Гаттерас. A кто думает об этом?

— Никто, — ответил Альтамонт, — но я полагаю, что где нибудь мы должны же остановиться.

— Где именно? — спросил Гаттерас.

В первый еще раз такой вопрос был прямо поставлен Альтамонту. Доктор отдал бы одну руку на отсечение, лишь бы только прекратить этот разговор.

Так как Альтамонт не отвечал, то капитан повторил свой вопрос.

— Где именно? — настаивал он.

— Там, где мы будем скоро, — спокойно ответил Альтамонт.

— Но кому же это известно? — воскликнул весело доктор.

— И так, я полагаю, — продолжал Альтамонт, — что, при желании воспользоваться полярным бассейном для возвратного пути, мы должны бы попытаться проникнуть в пролив Кэна, который прямо приведет нас в Баффиново море.

— Вы полагаете? — насмешливо спросил Гаттерас.

— Да, полагаю. Я думаю также, что если бы полярные моря сделались когда-либо доступными, то в них стали бы отправляться этою дорогою, как кратчайшею. Открытие доктора Кэна — великое открытие!

— Будто? — сказал Гаттерас, до крови кусая себе губы.

— Отрицать этого невозможно, за каждым должно признать его заслугу, сказал доктор.

— Не говоря уже о том, — продолжал упрямый американец, — что до этого знаменитого мореплавателя никто так далеко не подвигался на север.

— Мне приятно было бы думать» — ответил капитан, — что в настоящее время англичане подвинулись дальше его.

— А американцы? — воскликнул Альтамонт.

— Американцы? — проронил Гаттерас.

— Разве я не американец? — гордо сказал Альтамонт.

— Вы человек, — едва сдерживаясь, сказал Гаттерась, — вы человек, ставящий на одну доску как случай, так и познания. Ваш американский капитан далеко подвинулся на север, но только случай…

— Случай, — вскричал Альтамонт. — И вы осмеливаетесь говорить, что Кэн обязан этим великим открытием не своей энергии, не своему знанию?

— Я говорю, — отвечал Гаттерас, что имя Кэна не должно произносить ни в стране, прославленной Парри, Франклином, Россом, Бельчером, Пенни, ни в морях, приведших англичанина Мак-Клюра к северо-западному проливу…

— Мак-Клюра? — с живостью возразил Альтамонт. — Вы упоминаете об этом человеке и восстаете против случайностей? Разве успехом своим Мак-Клюр не был обязан только случаю?

— Нет, — вскричал Гаттерас, — нет, не случаю, а своему мужеству и той настойчивости, с какой он провел четыре зимы среди льдов…

— Еще бы! — ответил Альтамонт. — Его затерло льдами, возвратный путь был невозможен и Мак-Клюр кончил тем, что бросил свой корабль Investigaior и возвратился в Англию.

— Друзья мои… сказал доктор.

— Впрочем, — перебил его Альтамонт, — оставим в стороне личности и рассмотрим только полученные результаты. Вы говорите о северо-западном проливе, но ведь пролив этот еще нужно открыть!

При этих словах Гаттерас в волнении вскочил с места.

Доктор снова вмешался в разговор.

— Вы неправы, Альтамонт, — сказал он.

— Я остаюсь при моем мнении, — ответил упрямый американец: — северо-западный пролив еще не открыт, или, если хотите, его еще надо пройти. Мак-Клири не прошел его, и никогда ни одно судно, отправившееся из Берингова пролива, не приходило еще в Баффиново море!

Собственно говоря, это было справедливо.

Однакож Гаттерас быстро поднялся с своего места и вскричал:

— Я не дозволю, чтобы в моем присутствии оспаривали славу английского капитана.

— Вы не дозволите! — вскакивая со скамьи, ответил Альтамонгь. Но факты на лицо, попробуйте опровергнуть их.

— Милостивый государь! — вскричал побледневший от гнева Гаттерас.

— Друзья мои, — сказал доктор, — успокойтесь! Мы рассуждаем о научном факте.

— Я вам расскажу факты! — вскричал Гаттерас с угрозой.

— Я тоже, — ответил Альтамонт.

Джонсон и Бэлль не знали, что им делать.

— Господа, — с достоинством сказал Клоубонни, — я требую слова! Факты, о которых идет речь, известны мне столько же, сколько и вам, быть может, даже лучше чем вам, и полагаю, вы согласитесь, что я могу говорить о них беспристрастно.

— Да, да! — сказали Бэлль и Джовсон, опасавшиеса оборота, который принимал разговор, и образовавшие благоприятное доктору большинство.

— Говорите, — сказаль Альтамонт.

Гаттерас сел на свое место и, кивнув головою в знак согласия, скрестил руки на груди. Доктор принес какую-то карту.

— Вот карта полярных морей, — сказал он, — проследим по ней путь капитана Мак-Клюра.

Клоубонни разложил на столе одну из превосходных карт, изданных по распоряжению адмиралтейства, на которой были обозначены все новейшие открытия, произведенные в полярных морях.

Затем он, продолжал:

— Вам известно, что в 1848 г. два корабля: Herald, под начальством капитана Келлета, и Plover, под командою капитана Мура, были отправлены в Берингов пролив, для отыскания экспедиции Франклина. Поиски их не увенчались успехом. В 1850 году с ними соединился Мак-Клюр, командовавший кораблем Investigator, на котором этот офицер совершил плавание, под начальством Джемса Росса. За ним следовал его начальник, капитан Коллинсон, находившийся на борте корабля Enterprise. Но Мак-Клюр пришел на место раньше Коллинсона и, по прибытии в Берингов пролив, объявил, что ждать его не станет, отправится дальше под своею личною ответственностью и — слушайте, Альтамонт — откроет или Франклина, или северо-западный пролив.

Альтамонт не возражал.

— 5-го августа 1850 года, — продолжал доктор, — Мак-Клюр отправился в восточные моря почти неизследованными путями. Посмотрите: на карте едва обозначены берега материка. 30-го августа этот молодой офицер увидел мыс Баттерста, открыл землю Беринга, которая, как он убедился впоследствии, составляла часть земли Бэнкса, и, наконец, землю Принца Альберта. Тогда Мак-Клюр смело вошел в длинный пролив, разделяющий эти два большие острова, и назвал его проливом Принца Уэльского. Войдите в пролив мысленно с этим отважным мореплавателем. Мак-Клюр имел надежду — вполне основательную однакож — проникнуть в пройденный нами бассейн Мельвиля; но в конце пролива льды стали ему непреодолимою преградою. Мак-Клюр должен был провести там зиму с 1850 на 1851 г., втечении которой он сделал поездку по льдам с целью убедиться, действительно ли этот пролив соединяется с проливом Мельвиля.

— Да, — сказал Альтамонт, — но пролив он не прошел.

— Погодите, — ответил доктор. — Во время этой зимовки, офицеры Мак-Клюра исследовали близь лежащие материки: Кресуэль — землю Беринга; Гасуэльт — землю Принца Альберта, на юге, и Уйнниэт — мыс Уолькера, за севере. В июле месяце, при первых оттепелях, Мак-Клюр вторично попытался войти в бассейн Мельвиля, приблизился к нему на двадцать мил — всего на двадцать миль! — но ветрами его отбросило к югу и преодолеть всех представившихся ему препятствий он не мог. Тогда Мак-Клюр решился спуститься проливом Принца Уэльского, обогнул землю Бэнкса и попытался сделать на западе то, в чем не успел на востоке. 18-го числа он находился в виду мыса Келлета, 19-го — в виду мыса принца Альберта, двумя градусами выше, затем после страшной борьбы с ледяными горами, Мак-Клюр остановился в протоке Бэнкса, при входе в сеть проливов, ведущих в Баффиново море.

— Но пройти их он не мог, — заметил опять американец.

— Погодите, Альтамонт; будьте терпеливы, как Мак-Клюр. 26-го сентября капитан стал на зимовку в заливе Милосердия, в северной части земли Бэнкса, где и пробыл до 1852 года. Настал апрель месяц; у Мак-Клюра оставалось съестных припасов на восемнадцать месяцев. Не желая возвращаться назад, он на санях проехал пролив Бэнкса и достиг острова Мельвиля. Здесь Мак-Клюр надеялся найти у берегов суда, которые капитан Аустин отправил навстречу к нему, Мак-Клюру, Баффиновым морем и проливом Ланкастера. 28-го апреля Мак-Клюр вошел в Зимнюю Гавань (Winter-Harbour), в которой Парри провел три зимы. Никаких кораблей там не было. Но капитан нашел в одном каменном столбе документ, который удостоверял, что Мак-Клинток, лейтенант Аустина, прошел это место в истекшем году. Другого это привело бы в отчаяние, но Мак-Клюр не унывал. На всякий случай, он оставил в том же столбе документ, в котором заявлял о своем намерении, чрез пролив Ланкастера и Баффиново море, возвратиться в Англию открытым им северо-западным проливом. Если о нем не будет вестей, то это будет значить, что его отнесло к северу или к западу от острова Мельвиля. Затем Мак-Клюр, не теряя мужества, возвратился в залив Милосердия, где и провел третью зиму с 1852 на 1853 г.

— Никогда не сомневаясь в мужестве Мак-Клюра, я сомневался, однакож, в его успехе, — сказал Альтамонт.

— Позвольте, дружище, — ответил доктор. — В марте месяце, по причине суровой зимы и недостатка дичи, будучи вынужден выдавать людям две трети рационов, Мак-Клюр решился отправить в Англию половину своего экипажа, или Баффиновым морем, или рекою Меккензи и Гудсоновын заливом. Другая половина экипажа должна была привести Investigator в Европу, для чего Мак-Клюр выбрал из своих матросов самых слабых, для которых четвертая зимовка могла бы оказаться гибельною. Все было готово для отъезда, назначенного на 15-е число апреля, как вдруг, прогуливаясь однажды по льду с своии лейтенантом Кресуэлем, Мак-Клюр увидел бежавшего к нему и жестикулировавшего человека. То был Пим, лейтенант капитана Келлета, с корабля Herald, того самого Келлета, которого — как я уже вам сказал — Мак-Клюр оставил в Беринговом проливе два года тому назад. По прибытии в Зимнюю Гавань, Келлет нашел документ, оставленный там Мак-Клюром. Узнав, таким образом, что последний находится в заливе Милосердия, капитан Келлет отправил своего лейтенанта Пима к бесстрашному молодому человеку. Лейтенанта сопровождал отряд матросов с корабля Herald; в этом отряде находился французский мичман де-Брэ, служивший в качестве волонтера в штабе капитана Келлета. Вы не сомневаетесь насчет этой встречи наших соотечественников?

— Нисколько, — ответил Альтамонт.

— Заметьте; если свести открытия Парри с открытиями Мак-Клюра, то окажется, что северные берега Америки обойдены.

— Не одним, однакож, кораблем, — ответил Альтамонт.

— Но зато одним и тем же человеком. Но дальше. Мак-Клюр отправился к капитану Келлету на остров Мельвиля и в двенадцать дней прошел сто семьдесят миль, отделявших залив Милосердия от Зимней Гавани. Согласившись с капитаном Herald’а относительно присылки к нему больных, Мак-Клюр возвратился на свой корабль. На месте Мак-Клюра другие сочли бы, что ничего больше не остается делать, но бесстрашный молодой человек решился еще раз попытать счастия. Его лейтенант Кресуэль — обращаю на это ваше внимание — сопровождавший больных с корабля Investigator, покинул залив Милосердия, дошел до Зимней Гавани и, пройдя по льдам сто пятьдесят миль, 2-то июня добрался до острова Бичи и, несколько дней спустя, с двенадцатью матросами поднялся на борт корабля Phenix.

— Я служил тогда на Phenix'е под начальством капитана Ингльфильда, с которым мы возвратились в Европу, — сказал Джонсон.

— 7-го октября 1853 года, — продолжал доктор, — Кресуэль прибыл в Лондон, пройдя весь путь от Берингова пролива до мыса Прощания.

— Прийти с одной стороны, выйти — с другой, разве это не значит пройти? — сказал Гаттерас.

— Да, — ответил Альтамонт, — совершив, однакож, по льдам путь в четыреста семьдесят миль.

— Что ж из этого?

— В этом вся суть дела, — вскричал Альтамонт. Спрашиваю вас: судно Мак-Клюра прошло пролив или нет?

— Нет, — ответил доктор, — потому что после четвертой зимовки Мак-Клюр принужден был бросить свой корабль среди льдов.

— В морском путешествии, не человек, а корабль должен проходить. Если когда нибудь северо-западный пролив сделается доступным, то проходить его станут корабли, а не люди. Необходимо поэтому, чтобы переезд был совершен судном или, за неимением судна, шлюпкою.

— Шлюпкою? — вскричал Гаттерас, приняв эти слова за намек.

— Альтамонт, — поспешил вставить доктор, — вы придираетесь к словам, мы все не считаем вас правым.

— Это очень не трудно для вас, господа, — ответил Альтамонт; — вас четверо, а я один. Но это не помешает мне остаться при моем мнении,

— И оставайтесь при нем, — вскричал Гаттерасс, — да только постарайтесь, чтобы никто не знал этого вашего мнения.

— По какому праву вы выражаетесь таким образом, — вспылил Альтамонт.

— По праву капитана! — надменно ответил Гаттерас.

— Разве я подчинен вам? — спросил Альтамонт.

— Без всякого сомнения. И горе вам, если…

Доктору и Джонсону едва удалось развести их.

Но после двух-трех ласковых слов, Альтамонт, насвистывая национальную песенку «Jankee doodle», лег на свою койку и по-видимому уснул.

Гаттерас вышел из дона и большими шагами стал ходить на открытом воздухе. Через час он возвратился в комнату и лег, тоже не сказав ни слова.

XVI. Полярная Аркадия

29-го мая солнце в первый раз совсем не зашло: она только слегка коснулось своим диском линии горизонта и тотчас же опять всплыло на небосклон. Начинался период дней, длящихся по двадцать четыре часа, На другой день лучезарное светило появилось окруженное великолепным кольцом, сверкавшим всеми цветами радуги. Такого рода феномены повторялись часто, они постоянно обращали на себя внимание доктора, отмечавшего час их появления, их размеры и вид. Но феномен, который он наблюдал в этот день, представлял своею эллиптическою формою явление довольно редкое.

Вскоре появились крикливые стаи птиц; драхвы и канадские гуси прилетели из далекой Флориды и Арканзаса и с удивительною быстротою направлялись к северу. Доктор застрелил нескольких из них, а также трех или четырех журавлей и одного аиста.

Снега таяли повсюду под лучами солнца, чему не мало содействовала морская вода, выступавшая на ледяных полянах из отдушин проделанных тюленями. Смешавшись с морскою водою, снег образовал собою какую-то грязную массу, известную у путешественников в арктических странах под именем «месива».

Доктор опять принялся за свои посевы, так как в семянах у него не было недостатка. Он очень изумился, заметив, что между просохшими камнями начал уже показываться особый род щавеля. Клоубонни не мог вдоволь надивиться творческим силам природы, для проявления которых требовалось так мало. Посеянный им крес-салат через три недели дал молодые побеги около десяти линий длины.

Кустарные растения робко стали выкидывать свои крошечные, светло-розовые, жиденькие и бледные цветочки; казалось, неумелая рука подлила в их окраску слишком много воды. Словом, флора Новой Америки оставляла желать очень многого. Во всяком случае чрезвычайно отрадно было взглянуть на эту скудную и робкую растительность, это посильное произведение слабых лучей солнца, последнюю мысль Провидения, почти забывшего далекие полярные страны.

Наконец, установилась действительно теплая погода; 15-го июня термометр показывал пятьдесят семь градусов выше нуля(+14° стоградусника). Страна преобразилась, бесчисленное множество потоков стремилось с пригреваемых солнцем возвышений; лед растрескался, и важный вопрос о свободном море должен был вскоре разрешиться. В воздухе стоял гул от падения лавин, низвергавшихся с гор в глубокие долины. Треск ледяных полей сливался в оглушительный шум.

Путешественники сделали экскурсию к острову Джонсона. В сущности это был ничтожный островок, пустынный и бесплодный; тем не менее, Джонсон был в восторге, что его имя связано с этою затерявшеюся среди океана скалою. Он непременно хотел начертать свое имя на одном высоком утесе, и чуть было не свернул себе при этом шею.

Во время своих прогулок Гаттерась тщательно осмотрел местность до мыса Вашингтона. Таяние снегов значительно изменило вид страны; овраги и холмы появились там, где беспредельная пелена снегов покрывала, казалось, одни лишь однообразные равнины.

Дом и амбары разрушались, и их часто приходилось починять; к счастию температура в пятьдесят семь градусов бывает не особенно часто в полярных странах, вообще же она не поднимается выше нуля.

К 15-му июня месяца постройка шлюпки значительно подвинулась. В то время, как Джонсон и Бэлль работали над нею, товарищи их счастливо охотились и добыли даже нескольких оленей, — животных, подойти в которым вообще очень не легко. Здесь Альтамонт успешно применил уловку, практикуемую индейцами Северной Америки: он полз по земле, держа свое ружье и руки таким образом, чтобы они имели подобие рогов этих робких животных. Приблизившись на достаточное расстояние, американец стрелял уже наверняка.

Но самая дорогая дичь, мускусовые быки, многочисленные стада которых Парри встречал на острове Мельвиля, повидимому не посещала берега залива Виктории. Поэтому решено было предпринять дальнюю экскурсию, чтобы поохотиться на этих замечательных животных и, вместе с тем, исследовать местности, лежащие на востоке. Хотя Гаттерас не имел намерения подняться к полюсу этою частью материка, но доктору хотелось составить себе общее понятие о стране. Само собою разумеется, что Дэк должен был принять участие в экспедиции.

В понедельник 17-го июня, погода выдалась хорошая, термометр показывал сорок один градус (+5° стоградусника), воздух был чист и прозрачен, и охотники, вооруженные каждый двухствольным ружьем, топориком и снеговым ножем, в сопровождении Дэка, в шесть часов утра вышли из Дома Доктора. Съестных припасов они взяли с собою на три дня.

К восьми часам, Гаттерас и его товарищи прошли уже около семи миль и не встретили ни одного живого существа.

Новый материк представлял обширные, тянувшиеся вдоль равнины; поверхность их бороздило множество недавно образовавшихся ручьев; огромные лужи воды, неподвижные как пруды, сверкали под косыми лучами солнца. Почва была очевидно наносная.

Изредка попадались и валуны, присутствие которых в этой стране объяснить было не легко. Но шиферный сланец, различные продукты известковой почвы встречались часто и в особенности замечательные виды кристаллов, прозрачных, бесцветных и обладающих теми свойствами преломления лучей света, которые присущи исландскому шпату.

Хотя доктор не охотился, но на занятия геологиею у него не хватало времени, потому-что его товарищи подвигались быстро. Тем не менее, он по возможности изучал почву и старался как можно больше говорить, иначе маленький отряд хранил бы безусловное молчание. Альтамонт не имел ни малейшей охоты беседовать с капитаном; а последний с своей стороны не желал отвечать американцу.

В десяти часам утра охотники подвинулись на восток миль на двенадцать; море скрылось на горизонтом. Доктор предложил отряду остановиться и позавтракать. Перекусив на скорую руку, охотники через полчаса снова отправились в путь.

Почва склонялась отлогими покатостями; местами в углублениях и под навесом скал снег не таял и лежал полосами, что придавало почве волнистый вид. Казалось, по ней ходили буруны, как на волнуемом сильным ветром море.

Кругом все те же лишенные растительности равнины, повидимому, никогда не посещавшиеся ни одним живым существом.

— Удачная охота, нечего сказать! — сказал Альтамонт доктору. Конечно, и страна не из плодоносных, но во всяком случае, полярная дичь не имеет права быть взыскательною и могла бы вести себя повежливее.

— A все-таки отчаяваться не следует, — отвечал доктор. Лето едва только началось, и если Парри встретил такое множество дичи на острове Мельвиля, то почему бы и нам не найти ее здесь.

— Однакож, мы дальше Парри подвинулись на север, — сказал Альтамонт.

— Без сомнения, но слово «север» в настоящем случае не имеет значения. Тут необходимо принять в соображение полюс холодов, т. е. то громадное пространство льдов, среди которых мы провели зиму на Forward'е. Но по мере приближения к полюсу, мы удаляемся от самого холодного пояса земного шара. Следовательно, найденное Парри и Россом по одну сторону пояса холодов мы необходимо должны найти на другой его стороне.

— Как бы то ни было, — со вздохом сказал Альтамонт, — но до сих пор мы скорее были просто путешественниками, чем охотниками.

— Потерпите, — ответил доктор; вид страны мало по малу начинает изменяться и очень было бы странно, если бы мы не нашли дичи в оврагах, в которых приютилась растительность.

— Страна эта, — сказал Альтамонт, — совершенно необитаема, да и едва ли здесь кто может жить.

— Таких стран, по моему мнению, нет, возразил доктор. — Ценою лишений, принося в жертву климату поколение за поколением, при помощи культуры, человек под конец может сделать плодоносной какую угодно страну.

— Вы полагаете? — спросил Альтамонт.

— Это несомненно. Если бы вы видели знаменитые некогда места, где находились Нинения и Вавилон, богатые долины, в которых обитали наши праотцы, — вы наверно бы подумали, что никогда человек не мог жить там. Даже климат этих стран изменился к худшему с того времени, как в них перестали жить люди. По ордену закону природы, страны, в которых мы не живем или в которых мы перестали жить, лишаются гигиенических условий, необходимых для здоровья людей; человек сам создает себе страну своим в ней присутствием, своими привычками, своею промышленностью и даже своим дыханием. Мало по малу он не только видоизменяет атмосферические условия страны и выделяемые почвою испарения, но и оздоровляет их своим присутствием. Я согласен, что существуют необитаемые страны, но чтобы существовали страны, в которых человек не мог бы жить, — этому я никогда не поверю.

Разговаривая таким образом, охотники подвигались все дальше и дальше и наконец пришли в какую-то открытую ложбину, в глубине которой струилась почти свободная от льда речка. Так как ложбина открывалась на юг, то на ее окраинах и на косогорах замечалась кое-какая растительность. Доктор обратил на это внимание Альтамонта.

— Посмотрите, — сказал он: разве предприимчивые колонисты не могли бы поселиться в этой долине? При помощи труда и терпения они дали бы ей совершенно иной вид. Конечно, они не превратили бы ее в пажити умеренного пояса, — я и не утверждаю этого, — но во всяком случае, в местность очень приличную. Да вот, если не ошибаюсь, ее четвероногие обитатели! Экие плутишки!

— Это полярные зайцы! — вскричал Альтамонт, взводя курок своего ружья.

— Погодите, — вскричал доктор, — погодите же, безжалостный Немврод. Эти бедные зверки даже не думают уходить от нас. Не трогайте их: они сами идут к нам.

Действительно, три или четыре зайченка, прыгая между чахлым кустарником и новыми мхами, приближались к охотникам, повидимому, вовсе не опасаясь их присутствия. Вскоре они прыгали уже у ног доктора, который ласкал их, говоря:

— Можно ли встречать выстрелами тех, кто просит у нас ласки? Смерть этих маленьких зверков не может принести нам ни малейшей пользы.

— Вы правы, доктор, — сказал Гаттерас. Убивать их не следует.

— Равно как и этих, летящих к нам, куропаток, — вскричал Альтамонт, — и этих журавлей, которые так важно выступают на своих длинных ногах?

Птицы стаями направлялись к охотникам, не подозревая даже, как много они обязаны доктору. Даже Дэк воздерживался и — удивлялся!

Любопытно и даже трогательно было смотреть на этих хорошеньких животных; они бегали, прыгали, и резвились; птицы беззаботно порхали, садились на плечи доктору, ложились у его ног, сами напрашивались на непривычные ласки и, казалось, старались как можно лучше принять своих гостей. Пернатые друзья доктора, испуская радостные крики, перекликались друг с другом и налетали со всех концов долины; Клоубонни был похож на настоящего кудесника. В сопровождении огромной стаи животных, охотники поднимались на влажные откосы ручьев. При повороте в одну долину они вдруг увидели восемь или десять оленей, которые спокойно щипали на половину покрытый снегом мох. То были прелестные, грациозные и кроткие животные с ветвистыми рогами, которые самка носит столь же горделиво, как и самец. Их пушистая шкура лишалась уже своей зимней белизны и принимала темно-серый летний оттенок. Казалось, они были стол же кротки и ласковы, как зайцы или птицы этой мирной страны.

Охотники вошли в средину стада, причем олени не сделали ни одного шага, чтобы бежать. На этот раз доктору стоило много труда, чтобы обуздать кровожадные инстинкты Альтамонта. Американец не мог видеть эту великолепную дичь без того, чтобы его не обуяла жажда крови. Растроганный Гаттерас смотрел; как эти кроткие животные своими мордами терлись о платье доктора, друга всех живых существ.

— Да что же это, наконец, — сказал Альтамонт. Разве не для охоты мы пришли сюда?

— Для охоты на мускусовых быков и только — отвечал доктор. Не надо нам оленей; съестных запасов у нас и без того достаточно. Позвольте лучше насладиться этим трогательным зрелищем: человек ласкает кротких животных и не внушает им страха.

— Это доказывает, что они никогда не видели человека, — сказал Гаттерас.

— Разумеется, — ответил доктор; — очевидно, животные эти не американского происхождения.

— Почему? — спросил Альтамонт.

— Если бы они родились в северных частях Америки, то наверное знали бы, что это за штука животное двуногое и двурукое, известное под именем человека, и при нашем появлении немедленно бы скрылись. По всем вероятиям, они пришли с севера; они уроженцы тех неизследованных стран Азии, к которым никогда.не приближался человек. Олени прошли материки, соседние к полюсу, следовательно, Альтамонт, вы не имеете права считать их своими соотечественниками.

— До таких тонкостей охотнику нет никакого дела, и дичь всегда соотечественница тому, кто убивает ее, — сказал американец.

— Успокойтесь, мой достойный Немврод! Что касается меня, то я скорее соглашусь не сделать ни одного выстрела в жизни, чем потревожить это милое население. Посмотрите: сам Дэк подружился с этими красивыми животными. Будем добры, если это возможно! Доброта — это великая сила!

— Ну, хорошо, хорошо, ответил Альтамонт, не понимавший такой сантиментальности. Но я хотел бы видеть вас среди медведей и волков, причем вместо всякого оружия чтобы у вас в руках была бы только одна ваша доброта.

— Я не имею притязания заговаривать хищных зверей, — ответил доктор, — и мало верю в чары Орфея. Впрочем, медведи и волки и не пришли бы к нам, подобно этим зайцам, куропаткам и оленям.

— Если бы они никогда не видели людей, то почему бы и не пришли? — спросил Альтамонт.

— Потому что по природе своей они свирепы, а свирепость, подобно злобе, пораждает подозрительность. Это замечено как на людях, так и на животных. Слово «злой» равносильно слову «подозрительный»; чувство страха свойственно тому, кто сам способен возбуждать страх.

Этою небольшою лекциею натуральной философии окончилась беседа.

Весь день охотники провели в долине, которую доктор хотел назвать Полярною Аркадиею, чему его товарищи нисколько не противились. Вечером, после ужина, не стоившего жизни ни одному обитателю этой страны, охотники уснули в пещере, как бы нарочно устроенной для того, чтобы дать путникам удобный приют.

XVII. Долг платежем красен

Доктор и его товарищи проснулись рано, спокойно проведя ночь. Мороз, хотя и не сильный, все-таки пробрал их немного к утру.

Погода стояла хорошая, и охотники положили посвятить этот день исследованию страны и поискам за мускусными быками. Альтамонту заранее предоставили право стрелять в них, если бы даже они оказались наивнейшими существами в мире. Их мясо, сильно отзывающееся мускусом, составляет однакоже очень лакомое кушанье.

В первые часы путешествие не представляло ничего особенного. На северо-востоке страна принимала другой вид. Волнистые гряды холмов предвещали гористую местность. Если Новая Америка и не была континент, то, по меньшей мере, она образовала собою большой остров.

Дэк вдруг бросился вперед и быстро скрылся из глаз охотников.

Последние поспешили на его громкий и ясно слышавшийся лай, тревожность которого показывала, что верное животное открыло наконец предмет страстных желаний охотников.

После полуторачасовой ходьбы, охотники увидели двух довольно рослых быков, поистине свирепого вида. Казалось, их изумляло, но нисколько не тревожило нападение Дека и они спокойно щипали род розового моха, выстилавшего непокрытую снегом землю. Доктор легко признал их по их небольшому росту, очень широким, сближавшимся у основания рогам и по коротким мордам, выгнутым как у овец. На основании общего строения их тела, естество испытатели дали мускусным быкам название «ovibos», так как сложение их напоминает и овцу и быка. Они были покрыты густою, длинною шерстью коричневого цвета.

При появлении охотников, со всех ног бросившихся в догонку за быками, последние немедленно пустились на утек.

Но настичь животных было не под силу людям, задыхавшимся от полуторачасовой быстрой ходьбы. Гаттерас и его товарищи остановились.

— Экая дьявольщина! — вскричал Альтамонт.

— Именно — дьявольщина, — ответил доктор, переводя дух. Эти жвачные наверно американцы; но, повидимому, они не слишком лестного мнения о ваших соотечественниках.

— Это доказывает, что американцы хорошие охотники, — ответил Альтамонт.

Заметив, что преследование прекратилось, быки остановились и с удивлением смотрели на людей. Ясно, что на бегу их не догнать; нужно было окружить их; занимаемое животными возвышение способствовало такому маневру. В то время, как Дэк лаем отвлекал внимание быков, охотники спустились в ближайший овраг с целью обойти возвышение. Альтамонт и доктор притаились за выступом скалы по одной стороне возвышения, а Гаттерас должен был, внезапно появившись с другой стороны, направить животных на охотников.

Через полчаса все были на своих местах.

— Вас не мучит совесть, доктор, ведь это такие кроткие создания! — сказал Альтамонт.

— Нет, потому что это будет честная война, — ответил доктор, который, не смотря на свое благодушие, в душе был завзятый охотник.

В то время, как они разговаривали, быки вдруг направились к ним, преследуемые по пятам Дэком, за ним показался Гаттерас, который громким криком гнал животных прямо на доктора и Альтамонта; те выскочили из засады и бросились на встречу великолепной добыче.

Быки немедленно остановились и, сообразив, что один охотник менее опасен, чем два, повернули к Гаттерасу, который смело ждал их, прицелился в ближайшего быка и выстрелил. Но пуля, поразившая животное прямо в лоб, не остановила его. Второй выстрел Гаттераса только раздражил животных, которые бросились на безоружного охотника и в один миг сбили его с ног

— Он погиб! — вскричал доктор.

В то мгновение, когда доктор с отчаянием вымолвил эти слова, Альтамонт вдруг остановился, борясь с охватившими его чувствами.

— Нет! — вскричал он. Это было бы низко!

И вместе с доктором он бросился на поле битвы.

Лежавший на земле Гаттерас старался можем отразить удары, которые быки наносили ему рогами и ногами, но такая борьба не могла длиться долго.

Быки неминуемо растерзали бы Гаттераса, как вдруг раздалось два выстрела и над головой капитана пролетели две пули.

— Мужайтесь! — вскричал Альтамонт и, далеко отбросив от себя ружье, кинулся на встречу разъяренным животным.

Один бык, которому пуля угодила в сердце, упал, точно пораженный молниею, а другой, в бешенстве готов был распороть живот несчастному Гаттерасу, но в эту самую минуту Альтамонгь одною рукою вонзил снеговой нож в открытый рот быка, а другою раскроил ему череп страшнын ударом топора.

Второй бык пал на колени и мертвый грохнулся о земь.

— Ура! Ура! — вскричал доктор.

Гаттерас был спасен.

Итак он обязан жизнью человеку, которого больше всех ненавидел в мире! Что произошло в это мгновение в его душе? Какое чувство, устоять против которого не мог Гаттерас, шевельнулось в его груди?

Это тайна сердца, ускользающая от всякого анализа.

Как бы то ни было, но Гаттерас не колеблясь подо шел к своему сопернику и важным тоном сказал:

— Вы спасли мне жизнь, Альтамонт.

— A вы — мне, — ответил последний.

Настала короткая пауза; затем Альтамонт добавил:

— Мы расквитались, Гаттерас!

— Нет, Альтамонт, — ответил капитан. Когда доктор спас вас из ледяной могилы, я не знал вас; но вы спасли меня, рискуя собственною жизнью и очень хорошо зная, кто я такой.

— Вы мне ближний, — ответил Альтамонт, — и американцы — не низкие люди.

— Конечно, — вскричал доктор, — ведь это люди, подобные вам, Гаттерас!

— И, подобно мне, американец будет участником ожидающей нас славы.

— Открытия северного полюса!? — сказал Альтамонт.

— Да!

— Значит, я угадал! — вскричал Альтамонт. И у вас хватило отваги задумать такой план! Вы осмелились попытаться достигнуть этой недоступной точки земного шара! Что за прекрасная, великая мысль!

— Но разве вы шли не туда же? — быстро спросил Гаттерас.

Альтамонт, казалось, колебался отвечать.

— Ну, что же? сказал доктор.

— Нет! — вскричал Альтамонт. Нет! Истина должна быть выше самолюбия! Нет, я не питал надежды, которая привела вас сюда. Я старался пройти северо западный пролив — вот и все!

— Альтамонт, — сказал капитан, протягивая руку американцу, — будьте участником нашей славы и отправимся вместе для открытия северного полюса.

И они горячо пожали друг другу руки. Когда они обернулись к доктору, тот плакал.

— Ах, друзья мои, — лепетал он, отирая себе глаза, — я не знаю, как вынести наплыв чувств, переполнивших мое сердце. Мои дорогие товарищи, чтоб содействовать общему успеху, вы отбросили мелочной вопрос национальности. Вы сказали себе, что Англия и Америка не причем в настоящем деле и что узы тесной дружбы должны соединить вас для достижения великой цели. Лишь бы северный полюс был открыт, а кто его откроет — это уже не важно! К чему унижать себя, кичась английским или американским происхождением, если можно сказать о себе, что мы — люди!

Растроганный доктор сжимал в своих объятиях примирившихся врагов; он не мог совладать с чувством охватившей его радости. Новые друзья сознавали, что приязнь этого достойного человека еще более скрепляет узы их взаимной дружбы. Доктор говорил о безумии соперничества я о необходимости согласия между людьми, заброшенными в такую дал от родины. Его речи, слезы, ласки — все это шло прямо от сердца.

Наконец, раз двадцать обняв Гаттераса и Альтамонта, он успокоился.

— A теперь — за дело! — сказал он.

И Клоубонни начал с необыкновенною быстротой рассекать быка, которого назвал быком примирения.

Товарищи доктора с улыбкою смотрели на него. Через несколько, минут искусный анатом отсек около сотни фунтов лучшего мяса и разделил его на три части; каждый охотник взял свою часть и отряд направился к форту.

В десять часов вечера, охотники добрались до Дома Доктора, где Джонсон и Бэлль приготовили им хороший ужин.

Но прежде чем сесть за стол, доктор торжествующим голосом вскричал, показывая на своих товарищей по охоте:

— Послушайте, Джонсон: я увел с собою одного англичанина и одного американца — не так ли?

— Да, доктор, — ответил старый моряк.

— A привожу назад двух братьев.

Моряки радушно протянули руки Альтамонту.

XVIII. Последние приготовления

На следующий день погода переменилась; снова наступил холод, и втечение многих дней перемежался дождями, снегом и мятелями.

Бэлль окончил шлюпку, которая оказалась вполне соответствовавшею своей цели. На половину покрытая палубою, с высокими бортами, она могла держаться в море во время бури под парусами. К тому же, она была легка, так что собаки без особого труда могли везти ее на санях.

Льдины на заливе тронулись; самые большие из них, беспрестанно подтачиваемые водою, при первой-е буре должны были оторваться от берегов и образовать собою движущиеся ледяные горы. Но Гаттерас хотел отправиться в путь прежде, чем разойдутся ледяные поля, так как часть пути предполагалось совершить сухим путем; поэтому он, назначил отъезд на 25-е число июня месяца; к этому времени все приготовления могли быть вполне окончены. Джонсон и Бэлль привели в исправность сани, возвысили их кузов и починили лыжи. Путешественники намеревались воспользоваться теми немногими неделями хорошей погоды, которые природа уделяет гиперборейским странам.

За несколько дней до отъезда, 20 июня, между льдинами образовались свободные протоки. Путешественники воспользовались этим, чтобы испробовать шлюпку. Они съездили на ней к мысу Вашингтона. Море далеко еще не очистилось от льдов, но не представляло уже сплошной твердой поверхности.

На возвратноиь пути пловцы были свидетелями одного очень интересного эпизода — охоты громадного медведя на тюленя. К счастию, медведь слишком был занят своим делом и не заметил шлюпки, а то он не преминул бы погнаться за нею. Он сторожил у одной отдушины, в которую, очевидно, нырнул тюлень. Медведь ждал появления земноводного с терпением охотника или рыбака — потому что в сущности он занимался скорее рыбною ловлею, чем охотой — не шелохнувшись, не обнаруживая ни малейшего признака жизни.

Вдруг поверхность воды заколыхалась; земноводное поднималось, чтобы подышать воздухом. Медведь в растяжку лег на льду и окружил обеими лапами отдушину.

Мгновение спустя, тюлень показался и выставил голову из воды, но нырнут он уже не успел: лапы медведя сомкнулись, с непреодолимою силою сгребли животное и выхватили его из родной стихии.

Борьба длилась недолго; несколько, мгновений тюлень еще барахтался, но скоро был задушен на груди своего исполинского врага; медведь без труда унес большое земноводное и, легко перепрыгивая с льдины на льдину, исчез на материке.

— Счастливого пути! — крикнул Джонсон. Каковы однако лапищи у этого молодца!

Шлюпка вскоре вошла в маленькую бухточку, открытую Бэллем между льдинами.

Только четыре дня оставалось Гаттерасу и его товарищам до отъезда. Гаттерась торопил приготовлениями; ему хотелось поскорее оставить Новую Америку, потому что земля эта принадлежала не ему, не он дал ей название, да и вообще капитан сознавал, что здесь он не у себя дома.

22-то июня начали переносить на сани лагерные принадлежности, палатку и съестные припасы. Путешественники брали с собою двести фунтов солонины, три ящика овощей и мясных консервов, пятьдесят фунтов лимонного сова, достаточное количество муки, несколько мешечков кресс-салата и ложечной травы с плантаций доктора; все это вместе с двумя стами фунтами пороха, оружием, разными мелкими вещами и шлюпкою, весило около тысячи пятисот фунтов — груз очень значительный для собак. Эскимосы заставляют работать своих животных только четыре дня в неделю, но так как наши путешественники переменных собак не имели, то им приходилось работать каждый день. Путешественники положили в случае надобности помогать собакам и делать ежедневно только небольшие переходы. Бухта Виктории отстояла от полюса всего на сто пятьдесят миль, следовательно в один месяц можно было пройти это пространство, делая по двенадцати миль в день. Впрочем, если бы материк где нибудь прерывался, то окончить путешествие пришлось бы на шлюпке.

Здоровье отряда находилось в отличном состоянии; зима, хотя и суровая, кончалась при благоприятных условиях. Благодаря советам доктора, путешественники избежали недугов, свойственных полярному климату. Вообще же они несколько похудели, что приводило в восторг достойного доктора.

В виду далекого путешествия, он советовал товарищам заранее приготовиться в делу и тщательно выдержаться.

— Друзья мои, — говорил он им, — я не стану советовать вам подражать английским скороходам, которые, после двух дней выдержки, теряют восемнадцать, а после пяти — двадцать пять фунтов весу. Во всяком случае, необходимо поприготовиться к такому продолжительному путешествию. Первое условие выдержки — это устранение из организма жира, что достигается посредством слабительных и сильного движения. Жокеи и скороходы в точности знают, сколько они потеряют веса от таких-то лекарств, и поэтому достигают иногда поразительно точных результатов. Иной до выдержки не мог пробежать, не задыхаясь, и одной мили, но после выдержки легко делал двадцать пять миль! Говорят, будто знаменитый скороход Таунсед проходил, не останавливаясь, сто миль в двенадцать часов.

— Да, результат недурной, — сказал Джонсон. Хотя мы и не слишком тучны, но пожалуй не мешало бы…

— Без преувеличения Джонсон, можно сказать, что выдержка имеет свои хорошие стороны: она укрепляет кости, сообщает мускулам большую степень упругости, изощряет слух и зрение. Не следует упускать этого из вида.

Наконец, выдержанные или нет, путешественники 22-го июня были вполне готовы к отъезду. Это было в воскресенье, т. е. в день посвященный отдыху.

Обитатели форта не без некоторой грусти ожидали минуты отъезда. Им тяжело было расставаться с снежною избушкою, так хорошо исполнявшею роль дома, с бухтою Виктории, с гостеприимным берегом, на котором они провели суровую зиму.

Как бы то ни было, но в Доме Доктора прожито не мало отрадных часов! Вечером, за ужином, Клоубонни напомнил об этом своим товарищам, не забыв также поблагодарить Бога за его покровительство.

В этот день все легли спать пораньше, чтобы встать с рассветом. Таким образом прошла последняя ночь в форте Провидения.

XIX. Путь на север

На следующий день, на рассвете, Гаттерас дал знак ж выступлению. Собак запрягли в сани. Они хорошо откормились и отдохнули за зиму.

Это были вообще предобрые животные. Особенности их дикой натуры мало по малу сглаживались; они теряли сходство с волками и уподоблялись Дэку, этому совершеннейшему представителю собачьей породы; словом, собаки цивилизовались.

Дэку они были обязаны значительною долею своего образования; он подавал им собою пример благовоспитанности и учил их манерам, принятым в хорошем обоществе. Как истый англичанин, он был очень строг в отношении этикета, долго не входил в приятельские отношения с собаками, которые не были ему представлены и, по принципу, не разговаривал с ними. Но так как они делили с ним все опасности и лишения, то мало по малу дружеские отношения не замедлили завязаться. Дэк, у которого было предоброе сердце, сделал в этом отношении первый шаг и все члены четвероногого общества вскоре образовали как бы одну семью.

Отряд отправился в путь в шесть часов утра. Обогнув берега бухты Виктория и пройдя мыс Вашингтона, Гаттерас заметил дорогу на север, и в семь часов путешественники уже потеряли из вида утес, на котором стоял маяк форта Провидения.

За мысом Вашингтона берега Новой Америки тянулись на запад непрерывным рядом бухт. Чтобы не делать крюку, путешественники перевалили чрез первые отроги гор Бэлля и направились на север по возвышенным плоскогориям. Вследствие этого путь их значительно сокращался. Гаттерас думал — если только не встретится каких-либо непредвиденных препятствий, в виде проливов или гор — достигнуть полюса по прямой линии, которая по расчету не превышала трех сот пятидесяти мил.

Путешествие совершалось без затруднений; возвышенные плоскогория расстилались огромными белыми полянами, на которых сани с натертыми серою полозьями, легко скользили; путники шли бодро и весело.

Термометр показывал тридцать сем градусов (+3° стоградусника). Погода еще не вполне установилась и повременам была то туманная, то ясная; но ни холод, ни метели, конечно, не остановили бы наших путешественников.

Дорога легко определялась по компасу, стрелка которого становилась по мере удаления от магнитного полюса все более и более устойчивою. Она уже не рыскала, но зато обратилась концом в противоположную сторону и стала указывать юг вместо севера. Но это обратное указание не особенно мешало вычислениям.

Впрочем, доктор придумал для определения пути одно очень простое средство, устранявшее необходимость прибегать беспрестанно к помощи компаса. Раз определив свое положение, путешественники во время ясной погоды намечали какой-нибудь предмет, находившийся на севере и лежавший впереди них в двух или трех милях, направлялись на намеченный пункт, доходили до него, затем по тому же направлению избирали другую точку и так дальше.

Первые два дня отряд проходил по двадцати миль в двенадцать часов; остальное время суток путешественники посвящали отдыху и еде. Палатка достаточно защищала их от холода во время сна.

Температура поднималась; местами, снег совершенно растаял, местами он сохранял еще свою девственную белизну. То там, то сям виднелись лужи воды, а нередко и настоящие озера. Путешественники часто вязли в них по колена, причем от души смеялись.

— Воде не полагается мочить нас в этой стране, — говорил доктор. Здесь она в праве являться в твердом или газообразном виде; что же касается жидкого состояния, то с ее стороны это уже злоупотребление. Вода может быть здесь льдом и парами, но никак не водою!

Во время пути не забывали и об охоте. Альтамонт и Бэлль, не слишком удаляясь от отряда, рыскали по ближайшим оврагам и стреляли куропаток, гусей и зайцев. Дичь эта мало по малу становилась чрезвычайно пугливою и сторожкою, подойти к ней было не легко и без помощи Дэка охотники только попусту тратили бы свой порох.

Гаттерас советовал им не удаляться от отряда больше, чем на одну милю. Времени терять не следовало, потому что можно было рассчитывать только на три месяца хорошей погоды.

Впрочем, путешественники должны были все находиться на своем посту при движении по какому-либо опасному месту, узкому ущелью или наклонной плоскости. Тогда каждый пряпрягался к саням, подпирал, подвигал или поддерживал их. Не раз приходилось совсем разгружать сани, что не спасало их, однакож, от толчков и повреждений, которые Бэлль по возможности старался исправлять.

На третий день, в среду 2бго июня, путешественники пришли к большому озеру, еще совершенно замерзшему, так как по положению своему оно было защищено от лучей солнца. Лед был настолько плотен, что мог выдержать тяжесть путешественников и их саней. Казалось, он образовался втечение многих зим и озеро никогда не освобождалось от льда: на его зеркальную поверхность арктическое лето не производило ни малейшего действия. Это предположение подтверждалось, между прочим, еще тем, что берега озера были покрыты сухим снегом, нижние слои которого несомненно относились к предшествовавшим годам.

С этого места страна стала заметно понижаться уступами, из чего доктор заключил, что она не далеко тянется к северу. По всем вероятиям, Новая Америка была остров, не простиравшийся до полюса. Неровности почвы мало по малу сглаживались; на западе едва виднелось несколько холмов, закутанных сизою дымкою туманов.

До сих пор отряд подвигался без особых затруднений и путешественники страдали только от отражения солнечных лучей на снегу. Напряженность этого отражения могла вызвать у них snow blidness [32], но уберечься от этого не было никакой возможности. В другое время они путешествовали бы ночью, но теперь ночей не было. К счастию, снег начинал таять и в значительной степени лишался своей яркости.

28 июня температура поднялась до сорока пяти градусов выше точки замерзания (+7° стоградусника). Это возвышение температуры сопровождалось сильным дождем, который путешественники выдержали стоически и даже с некоторым удовольствием. Дождь содействовал таянию снегов. Путникам пришлось обуться в мокассины из оленьей кожи и изменить способ движения саней. Разумеется, путешествие от этого замедлилось, но отряд все-таки подвигался вперед.

Иногда доктор подбирал на дороге круглые или плоские камни, похожие на голыши, обточенные прибоем морских волн. Доктор полагал поэтому, что отряд находится невдалеке от полярного бассейна. Но равнины тянулись в даль на необозримое пространство.

На них не было видно на малейших признаков жилья, никаких памятников, никакого следа эскимосских хижин. Очевидно, наши путешественники первые посетили эту страну. Гренландцы никогда не заходят в такую даль, а между тем, охота в этих местах была бы очень выгодна для этих злополучных, постоянно голодающих людей. Повременам показывались медведи, следовавшие под ветром за отрядом; мускусные быки и олени появлялись многочисленными стадами. Доктору очень хотелось изловить нескольких оленей, чтобы припречь их в саням, но хитрые животные оказались чрезвычайно осторожными и поймать их живыми не было никакой возможности.

29-го числа Бэлль убил лисицу, а Альтамонту удалось застрелить небольшего мускусного быка. Этим он внушил своим товарищам высокое понятие о своем хладнокровии и искусстве. Действительно, Альтамонт был отличный охотник, и доктор всегда восхищался его искусством.

Вообще, ко всем случайностям, доставлявшим возможность вкусно поесть, путешественники относились крайне сочувственно и наименее прихотливые из них не без удовольствия смотрели на свежее мясо. Да и сам доктор порою но мог воздержаться от улыбки, подмечая, что он приходит в излишний экстаз ври виде лакомого куска.

— Церемониться, впрочем, тут нечего, — говаривал он при этом, — в полярных экспедициях пища имеет важное значение.

— В особенности, если она зависит от более или менее удачного выстрела, — отвечал Джонсон.

— Это верно, дружище. Зная, что суп регулярно варится на кухне, человек забывает о пище.

30-го числа, против всякого ожидания, равнины перешли в гористую местность, как бы приподнятую вулканическим сотрясением. Возвышения и острые пики достигали здесь значительной высоты и число их было очень велико.

Поднялся сильный юго-восточный ветер, скоро превратившийся в ураган.

За бурею настала влажная и теплая погода. Началась настоящая оттепель; со всех сторон раздавался треск льдин, смешивавшийся с грозным грохотом падавших лавин.

Путешественники тщательно избегали проходить у подошвы холмов, а когда это было необходимо, то, минуя ледяные скалы старались даже не говорить, потому что звук голоса, приведя в сотрясение атмосферу, мог вызвать какую-нибудь роковую случайность. Путники были свидетелями частых и грозных обвалов, предусмотреть которые не было возможности. Действительно, полярные лавины отличаются от лавин Норвегии и Швейцарии, главным образом, ужасающею внезапностью своего возникновения. В вышеупомянутых странах сначала образуется незначительный ком снега, который на пути своем, увеличиваясь снегом горных склонов, летит все с большею и большею быстротою, уничтожает леса и разрушает целые деревни. Во всяком случае, падение его совершается в известный промежуток времени. Но не так происходит дело в странах арктических. Глыбы льда низвергаются так неожиданно с быстротою молнии, так что человек, заметивший их колебание в свою сторону, неминуемо гибнет под массою обломков. Пушечное ядро не быстрее их, молния — не разрушительнее. Оторваться от ледяной массы, упасть, разрушить — все это совмещается в одном моменте для полярных лавин; падение их сопровождается страшным, громоподобным, треском и скорее жалобными, чем сильными перекатами эха.

На глазах изумленных путников совершались повременам дивные превращения; местность преображалась; на месте гор, под действием внезапной оттепели, появлялись равнины; дождевая вода, просачиваясь в расщелины больших льдин и замерзая там, своею непреодолимою силою расширения сокрушала все препятствия, и процесс разрушения совершался с поразительною быстротою.

Путешественники счастливо избежали всех опасностей. Впрочем, страна, усеянная острыми горными гребнями, горными уступами и ледяными горами, тянулась лишь на незначительное расстояние и, три дня спустя, 3-го июля, путешественники находились уже на безопасных равнинах.

Тут взоры их были поражены новым феноменом, который долгое время был предметом изысканий ученых Нового и Старого Света. Отряд подвигался вдоль цепи холмов, высотою в пятьдесят футов. Повидимому, гряда эта тянулась на несколько миль, причем ее восточный склон был покрыт совершенно красным снегом.

Понятны изумление путешественников, их восклицания и даже первое, несколько тревожного свойства, впечатленie, произведенное этим багровым покровом. Доктор поспешил если не успокоить, то, по крайней мере, вразумить своих товарищей. Ему были известны, как свойства красного снега, так и труды Декандоля, Уолластина и Бауэра по химическому анализу этого вещества. Он объяснил, что красный снег встречается не только в арктических странах, но и в Швейцарии, в Альпийских горах. Соссюр собрал значительное количество такого снега в 1760 году, а позже капитаны Росс, Себайн и другие мореплаватели привозили красный снег из своих полярных экспедиций.

Альтамонт расспрашивал доктора насчет этого необыкновенного вещества и Клоубонни объяснил американцу, что цвет снега обусловливается единственно присутствием в нем органических телец. Долго химики задавались вопросом, какого происхождения эти тельца: растительного или животного, и наконец пришли к убеждению, что они принадлежат в семейству микроскопических грибов рода uredo, почему Бауэр и предложил дать им название uredonivalis.

Разгребая снег своею окованною железом палкою, доктор указал своим товарищам на то, что красный слой имеет в глубину девять футов, и затем предложил им определить, сколько грибков находится на пространстве нескольких миль, если, как вычислили ученые, в одном квадратном сантиметре таких особей заключается около сорока трех тысяч.

Хотя и объяснимый, феномен казался тем не менее, особенно странным. Красный цвет мало распространен в природе. Отражение лучей солнца от багрового покрова почвы производило дивную игру света и сообщало ближайшим предметам, скалам и людям ярко-огненный оттенок, точно они освещались блеском внутреннего огня. При таянии снега, кровавые ручьи, протекали у ног путников.

Доктор, который в первый раз увидел это вещество на Багровых утесах Баффинова моря, не мог тогда достать его, а теперь набрал красного снега несколько бутылок.

Чрез три часа путешественники прошли это красное пространство, это поле крови, как его назвал доктор, и затем снова потянулась обычная белая пелена.

XX. Следы на снегу

4-го июня стоял густой туман. Отряд с трудом-держался прямого пути на север, и дорогу приходилось определять по компасу. К счастию, во время тумана не произошло никакой невзгоды, за исключением лишь того, что Балль лишился своих лыж, изломав их об выдавшийся камень.

— A я думал, — сказал Джонсон, — что нигде нет таких туманов, как на Темзе и Мерсее. Как видно, я ошибался.

— Что ж, зажжем факелы, как делают в Лондоне или Ливерпуле, — ответил Бэлль.

— A что вы думаете? — вскричал доктор. Очень счастливая мысль. Конечно, дорога от этого осветится не Бог знает как, но зато мы будем видеть проводника и станем держаться более прямого направления.

— A где же взять факелы? — спросил Бэлль.

— Намочите паклю винным спиртом, взденьте ее на палки — вот вам и факелы!

— Чудесно! — вскричал Джонсон. Это мы оборудуем живою рукою.

Час спустя, отряд шел уже при свете факелов.

Но если путешественники держались более прямого направления; то подвигались они от этого не быстрее, потому что туман рассеялся не раньше 6-го июля. Земля охладилась, и резким порывом северного ветра туманы разнесло, подобно лоскутьям изорванной ткани.

Доктор немедленно определил положение отряда; оказалось, что путешественники средним числом проходили по восьми миль ежедневно.

6-го числа отряд намеревался наверстать потерянное время и очень рано направился в путь. Альтамонт и Бэлль шли впереди, осматривали тщательно почву и нередко поднимали дичь. Их сопровождал Дэк; погода снова прояснилась и сделалась чрезвычайно сухою, так что хотя проводники и находились в двух милях от саней, но от доктора не ускользало вы одно их движение.

Вдруг они остановились и, повидимому, недоумевая, вглядывались во что-то.

Они то нагибались к земле и, внимательно осматривали ее, то опять поднимались. Казалось, что Бэлль хотел даже отправиться дальше, но Альтамонт удержал его за руку.

— Что это они делают? — спросил доктор.

— Не могу взять в толк, — ответил Джонсон.

— Они нашли следы зверей, — сказал Таттерас.

— Не может быть.

— Почему?

— Потому что в таком случае Дэк залаял бы.

— Однакож, они разглядывают следи.

— Пойдем скорее к ним и увидим, в чем дело, — сказал Гаттерас.

Джонсон крикнул на упряжных собак, которые тронулись скорым шагом.

Через двадцать минут, они нагнали Бэлля и Альтамонта и в изумлении остановились.

На снегу виднелись человеческие следы, совершенно еще свежие, точно они были проложены не дальше как вчера.

— Это эскимосы, — сказал Гаттерас.

— Да, — ответил доктор, — вот и следы их лыж.

— Вы полагаете? — спросил Альтамонт.

— Это несомненно.

— Ну, а это — что это такое?

— Это?

— Не полагаете ли вы, что это тоже следы эскимоса?

Доктор пристально стал вглядываться и просто не верил своим глазам. След европейского башмака, с гвоздями, подошвою и каблуком глубоко отпечатлелся в снегу.

— Европейцы — здесь?! — вскричал Гаттерас.

— Это очевидно, — ответил Джонсон.

— Невероятно, невероятно, повторял доктор.

Робинзон Крузое не больше изумился при виде отпечатка человеческой ноги на песках своего острова. Но если при этом он испугался, то Гаттерас чувствовал только досаду. И в самом деле: европеец в столь близком расстоянии от полюса!

Отряд двинулся вперед, чтобы осмотреть следы, которые тянулись на протяжение одной четверти мили, смешивались с другими следами лыж и мокассинов и затем направлялись к западу.

Дойдя до этого места, путешественники остановились: идтили по следам дальше, или нет.

— Нет, — сказал Гаттерас. Пойдем…

Его прервало восклицание доктора, который подобрал на снегу предмет, на счет происхождения которого не могло быть ни малейшего сомнения. То был объектив карманной подзорной трубки.

— На этот раз, — сказал доктор, нет возможности сомневаться в присутствии здесь посторонних людей.

— Вперед! — вскричал Гаттерас.

Он произнес это с такого энергиею, что все немедленно последовали за ним.

Каждый внимательно осматривал горизонт, за исключением впрочем Гаттераса, которого волновал затаенный гнев и который ничего не хотел видеть. В виду возможной встречи с отрядом неизвестных путешественников, были приняты кое-какие меры предосторожности. Не чувствуя гнева Гаттераса, доктор не мог, однакож, не смотря на всю свою философию, не чувствовать некоторой досады, Альтамонта тоже тревожило это, а Бэлль и Джонсон угрюмо ворчали сквозь зубы.

— Что ж делать? Надо покориться силе обстоятельств, — сказал наконец доктор.

— Признаюсь, — пробормотал Джонсон, — прогуляться до полюса и найти места занятыми…

— Однакож, — ответил Бэлль, — в этом сомневаться нечего.

— Да, нечего, — сказал доктор. С какой стороны я ни взгляну на дело, как вы стараюсь убедить себя, что оно невероятно, невозможно, во в конце концев приходится спасовать. Не сам же башмак оттиснулся на снегу! Он был прикреплен к ноге, а нога — к человеческому туловищу. Эскимосы — куда бы еще не шло; а то европейцы!

— А впрочем мы еще увидим.

И отряд тронулся в путь.

В этот день не произошло ничего особенного, следов больше не видали. К вечеру путешественники сделали привал.

Поднялся сильный северный ветер, так что для палатки необходимо было отыскать безопасное место в глубине оврага. Небо — грозное; воздух рассекали дливные вереницы облаков, проносившихся с головокружительной быстротой. Взор с трудом мог следить за их неистовым полетом. Повременам, клочья паров васались земли, и палатка с трудом «ротивостояла напору урагана.

— Ночь-тобудет никак не погожая, — сказал после ужина Джонсон.

— Да, и нехолодная, да бурная, — ответил доктор. Надо укрепить палатку камнями.

— Вы правы, доктор. Если бы ее снесло ветром, то Бог весть гдебы мы настигли нашу беглянку.

В виду этого приняли крайние меры предосторожностии после чего утомленные путешественники расположились на ночлег.

Но уснуть им не удалось. Разыгралась жестокая буря, она неслась с юга. Облака разлетались в пространстве подобно парам, вырвавшимся из лопнувшего паровика. Лавины, под порывами урагана, скатывались в овраги, при чем эхо глухими перекатами вторило грохоту их падения. Казалось, атмосфера превратилась в арену неистовой битвы воздуха с водою — стихий грозных в своем гневе; недоставало только огня.

Возбужденное чувство слуха улавливало в общей сумятице особенного рода шум, не то грохот падающих тяжелых масс, не то треск ломавшихся тел. Среди продолжительных завываний бури ясно различался чистый, звонкий треск, подобный треску лопающейся стали.

Последнее обстоятельство объяснялось крушением лавин; что же касается странного грохота, то доктор не знал, чему приписать его.

Пользуясь мгновениями тревожного, затишья, когда ураган, казалось, переводил дух с тем, чтобы разразиться с большею силою, путешественники обменивались между собою своими догадками.

— Такой грохот обыкновенно происходит от столкновения ледяных гор с ледяными полянами, — сказал доктор.

— Да, — ответил Альтамонт. Точно земная кора разрывается на части.

— Слышите?

— Находись мы невдалеке от моря, — сказал доктор, — я подумал бы, что тронулся лед.

— Иначе и нельзя объяснить себе этого треска, — ответил Джонсон.

— Неужели подле нас море? — вскричал Гаттерас.

— Очень может быть, — ответил доктор. Да вот, слышите? — продолжал он, — не похоже ли это на грохот разбивающихся льдин. Очень вероятно, что мы невдалеке от океана.

— Если так, — сказал Гаттерас, — то я пойду по ледянын полям.

— Буря взломает их, — ответил доктор. Увидим завтра; как бы то ни было, но если есть люди, вынужденные путешествовать во время такой ночи, то я от души жалею их.

Ураган длился десять часов под ряд, и приютившиеся под палаткою путешественники не могли уснуть ни одной минуты.

На рассвете буря улеглась. Доктор, Гаттерас и Джонсон направились к одному холму, высотою около трехсот футов, и быстро поднялись на его вершину.

Их взорам представилась совершенно преобразившаяся страна, усеянная скалами, острыми горными гребнями и совершенно очистившаяся от снега. Лето внезапно наступило за развеянною ветром зимою. Снег как острым можем срезало с поверхности земли и почва предстала во всей своей первобытной наготе.

Взоры Гаттераса устремились на север, на горизонт, закутанный густыми и темными парами.

— Очень может быть, что эти пары подымаются над океаном, сказал доктор.

— Вы правы, — ответил Гаттерас: — там непременно должно находиться море.

— Подобный туман известен у нас под именем blinck — свободного моря, сказал Джонсон.

— Именно, — подтвердил доктор.

— В таком случае — к саням, — вскричал Гаттерас, — и отправимся к этому неизвестному океану!

— Вы очень рады, Гаттерас? — сказал доктор капитану.

— Конечно, — с восторгом ответил последний, мы скоро будем у полюса! A разве вы, доктор, не довольны?

— Я всегда доволен, особенно когда и другие довольны!

Три англичанина возвратились в ложбину, наладили сани и сняли палатку. Отряд тронулся в путь. Вчерашних следов нигде не было заметно. Через три часа отряд пришел к морскому берегу.

— Море! море! — в один голос крикнули путешественники.

— И к тому же — свободное море! — добавил капитан.

Было десять часов утра.

Ураган очистил полярный бассейн; разбитые, разрозненные льдины неслись по всем направлениям; большие из них, похожия на ледяные горы, снялись с якоря, по выражению моряков, и понеслись в открытое море. Над ледяными полями дул сильный ветер; град мелких ледяных игл, пена и ледяная пыль покрывали соседние скалы. Небольшое количество державшихся у берегов льдов казались разрыхленными; на скалах, о которые дробились волны, широкими полосами лежали массы морского моха и бесцветных водорослей.

Океан простирался на необозримое пространство.

Берег образовал, на востоке и на западе, два мыса, которые отлогими склонами спускались в океан; у оконечности их гремел прибой моря и легкая пена повсюду разносилась ветром. Таким образом, материк Новой Америки заканчивался в полярном океане мягкими склонами, закругляясь в очень открытый, ограниченный двумя мысами залив. Посредине последнего выступ скалы образовал собою небольшой естественный порт, защищенный со всех сторон и врезывавшийся в материк широким руслом ручья, — в настоящее время бурного потока и обыкновенного пути тающих весною снегов.

Осмотрев берега, Гаттерас положил в тот же ден спустить на воду шлюпку, разобрать сани и взять их с собою, на всякий случай.

Разбили палатку, и после сытного обеда работа закипела. Между тем, доктор взял инструменты, чтобы нанести на бумагу местонахождение отряда и определить гидрографическое положение некоторых частей бухты.

Гаттерас торопил работами; он хотел поскорее оставить материк и отплыть раньше отряда неизвестных путешественников, которые могли прибыть к этому же берегу моря.

В пять часов вечера, в маленьком порте грациозно покачивалась шлюпка, с поставленною мачтою и большим парусом. На шлюпку нагрузили разобранные части саней и съестные припасы, так что на другой день оставалось перенести только палатку и лагерные принадлежности.

К возвращению доктора все приготовления были уже окончены. При виде защищенной от ветров шлюпки, ему пришло в голову дать название маленькому порту и он предложил окрестить его именем Альтамонта.

Это не встретило затруднений со стороны других путешественников, и порт был торжественно наименован Портом Альтамонта.

По вычислению доктора, порт находился под 87°5' широты и 118°35' восточной долготы по Гринвичскому меридиану, следовательно менее, чем в 3° от полюса. От бухты Виктории до Порта Альтамонта путешественники прошли двести миль.

XXI. Свободное море

На следующий день утром Джонсон и Вэлл приступили в нагрузке на шлюпку лагерных принадлежностей. В восемь часов все было готово к отъезду. Но тут доктор вспомнил о следах путешественников: обстоятельство это не переставало тревожить его.

Намеревались ли эти люди подняться к полюсу? Не придется ли еще раз встретить их на своем пути?

Три уже дня ничто не указывало на присутствие в стране посторонних путешественников; кто бы они ни были, но едва ли им удалось дойти до Порта Альтамонта. Повидимому, никогда еще на месте этом не стояла нога человека.

Осаждаемый такого рода мыслями, доктор в последний раз захотел осмотреть местность, для чего и поднялся на холм высотою около ста футов. Оттуда он мог обозреть всю южную часть горизонта.

Достигнув вершины холма, Клоубонни поднес к глазам подзорную трубку и, к своему удивлению, ничего не увидел не только вдали на равнинах, но и в нескольких от себя шагах. Это крайне озадачило доктора; он снова посмотрел в трубку и, наконец, осмотрел инструмент. У последнего не оказалось объектива…

— Объектив! вскричал доктор.

Понятно, какого рода мысль внезапно осенила Клоубонни. Он громко закричал, чтобы быть услышанным своими товарищами, которые не на шутку встревожились при виде ученого, со всех ног спускавшагося с холма.

— Чтобы это могло значить? — спросил Джонсон.

Задыхавшийся доктор долго не мог промолвять ни слова; наконец он сказал:

— Следы… Отряд!…

— Что такое? — сказал Гаттерас. Посторонние люди здесь?

— Нет! нет!… отвечал доктор. Объектив… объектив… это мой объектив.

И он показал свой испорченный инструмент.

— Значит, вы его потеряли?… вскричал Альтамонт.

— Да!

— А следы?

— Это наib собственные следы, друзья мои! — вскричал доктор. Мы заблудились в тумане, слонялись во все стороны и наконец набрели на свои же собственные следи.

— A след башмака? — спросил Гаттерас.

— Это следы Бэлля, который потеряв свои лыжи, весь день шел по снегу в башмаках.

— Совершенно верно, — сказал Бэлль.

Ошибка настолько была очевидна, что все путешественники разразились громким хохотом, за исключением Гаттераса, который однакож не меньше других был доволен этим открытием.

— Ну, и начудили же мы! — сказал доктор, когда стих первый взрыв веселости. Каких только предположений мы не делали! Положительно, здесь надо обдумывать каждое свое слово! Но теперь опасаться нечего, а потому одно только и остается, отправиться в путь.

— Отправимся! — сказал Гаттерас.

— Через четверть часа каждый занял свое место на шлюпке, которая подняла паруса и быстро вышла из Порта Альтамонта. Морское путешествие началось в среду 19-го июля. Мореплаватели находились очень недалеко от полюса, именно, в ста семидесяти милях; следовательно, при существовании материка в этой части земного шара, плавание длилось бы не долго.

Дул слабый, но попутный ветер. Термометр показывал пятьдесят градусов выше точки замерзания (+10° стоградусника). Настала действительно теплая погода.

Шлюпка не пострадала от перевозки на санях; она находилась в полной исправности и управлять ею было не трудно. Джонсон сел у руля, а доктор, Бэлль и Альтамонт поудобнее устроились между вещами, помещавшимися отчасти на палубе, отчасти под палубой.

Сидевший впереди Гаттерас пристально вглядывался по направлению к северу, куда его влекло с непреодолимою силою, точно стрелку компаса к магнитному полюсу. В случае открытия какого нибудь материка, Гаттерас хотел первый исследовать его. Такая честь принадлежала ему по праву.

Он замечал, впрочем, что на поверхности полярного океана ходили короткие волны, как во внутренних морях. По его мнению, это обстоятельство указывало на близость берегов и доктор разделял мнение Гаттераса.

Не трудно догадаться, почему Гаттерас так страстно желал найти материк у северного полюса. Как прискорбно было бы капитану, если бы там, где малейшая частица земли представлялась необходимою для его замыслов, он вдруг увидел безбрежное, неуловимое пространство моря! И в самом деле, возможно ли обозначить специальным названием необъятную ширь океана? Каким образом водрузить национальное знамя среди морских волн и во имя ее величества королевы вступить во владение частью водяной стихии?

Неподвижно устремив глаза вдаль, с компасом в руке, Гаттерас пожирал взорами необъятную ширь океана.

Полярный бассейн, ничем не ограниченный до линии горизонта, сливался в отдалении с ясным небом.

Несколько ледяных гор, несшихся по морю, казалось, уступали дорогу отважным мореплавателям.

Эта часть океана отличалась необычайно своеобразным характером. Не обусловливалось ли произведенное ею впечатление душевным настроением путешественников, вообще очень взволнованных и нервно-возбужденных? Трудно решить это. Однакож, в своих ежедневных записках доктор описал дикую физиономию океана, говоря о ней то же, что говорил Скоресби, по словах которого эти воды „представляют разительный контраст моря, населенного миллионами живых существ“.

Водная пелена, окрашенная слабыми лазурными оттенками, была чрезвычайно прозрачна и обладала неимоверною силою рассеявания лучей света. Такая прозрачность позволяла взору проникать до неизмеримой глубины моря. Казалось, что полярный бассейн освещался снизу, подобно какому-то громадному аквариуму; по всему вероятию здесь играли роль какие либо электрические процессы, совершавшиеся в глубине моря. Шлюпка казалась повисшею над бездонною пучиною.

Над поверхностью этих чудных вод носились бесчисленные стаи птиц, подобно мрачным и бурным тучам. Перелетные, береговые и плавающие птицы всех сортов и размеров имели здесь своих представителей, начиная с альбатросов, свойственных южным странам, и кончая громадных размеров пингвинами арктических морей. Окрестность оглашалась их беспрерывным оглушительным криком. Глядя на них, доктор, так сказать, лишался своих познаний по части естествоведения; названия многих странных птиц ускользали от него и ему нередко приходилось наклонять голову, когда они с невыразимою мощью рассекали воздух своими крыльями.

У некоторых из этих воздушных чудовищ крылья достигали двадцати футов длины; носясь над шлюпкою, птицы совершенно закрывали последнюю. Здесь находились целые легионы пернатых, названия которых никогда еще не заносились на страниы лондонского Index Ornithologue.

Ошеломленный, растерявшийся доктор окончательно стал в тупик со всею своею ученостью.

Когда взоры его отрывались от созерцания чудес воздушных пространств, скользили по тихой поверхности океана, тогда им представлялись не менее дивные картины из царства животных и, между прочим, медузы в тридцать футов шириною. Изумительно! Какая разница между этими медузами и теми, которые наблюдал Скоресби в гренландских морях. По вычислению этого мореплавателя, на двух квадратных милях число таких медуз простирается до двадцати трех трильонов восьмисот билльонов мильярдов [33].

Наконец, взору, проникшему за поверхность водной пелены, представлялась не менее дивная картина. Вокруг лодки кишели всевозможных пород рыбы. Они то погружались в глубину вод, причем постепенно уменьшались в размерах, умалялись и, наконец, совсем исчезали, подобно волшебным теням; то, покидая пучины океана, опять поднимались на поверхность океана. Морские чудовища нисколько, повидимому, не страшились присутствия шлюпки и мимоходом часто задевали ее своими огромными плавниками. Но наши путешественники не сознавали грозившей им опасности, хотя иные из этих обитателей моря достигали громадных размеров.

Молодые моржи резвились между собою, не обращая ни малейшего внимания на плывущую шлюпку; нарвал, вооруженный длинным, тонким коническим копьем, — дивным орудием, служащим ему для проламыванья льдин, — преследовал робких китов, бесчисленное множество которых, выбрасывая дыхалами столбы воды и слизи, наполняло воздух особенного рода свистом; косатки, с длинными хвостовыми плавнями, рассекали волны С изумительною быстротою и на ходу пожирали столь же быстрых, как и они сами, — треску и макрелей, в то время, как ленивые белухи спокойно поглощали неповоротливых и беспечных моллюсков.

Еще ниже плавали острорылые гиббары, черноватые, гренландские киты, гигантские кашалоты, очень распространенные во всех морях. В глубине иногда происходили такие бои, что океан обагрялся кровью на протяжении многих миль; дельфины с спинным плавником в виде сабельного клинка, все семейство моржей и тюленей, морских собак, лошадей, медведей, львов и морских слонов, казалось, кормились на влажных пастбищах океана, и изумленный доктор так же легко наблюдал это бесчисленное множество животных, как если бы он смотрел на них сквозь зеркальные стекла бассейнов зоологического сада.

Атмосфера становилась неестественно прозрачной и, казалось, была насыщена кислородом. Мореплаватели с наслаждением вдыхали воздух, вливавший в них могучую жизнь, и бессознательно подпадали процессу настоящего горения. Их чувственные, пищеварительные, дыхательные отправления совершались с необычайною энергиею. Зародившиеся в мозгу идеи достигали пределов грандиозного; в один час путешественники проживали жизнь целого дня.

Среди подобного рода чудес шлюпка спокойно плыла под веянием умеренного ветра, который усиливали повременам громадные альбатросы взмахами своих крыльев.

К вечеру Гаттерас и его товарищи потеряли из виду берега Новой Америки. В умеренном и экваториальным поясах уже настала ночь, но здесь солнце описывало на небосклоне круг, вполне параллельный горизонту океана, и не переставало освещать шлюпку своими косыми лучами.

Однакож, живые существа гиперборейских стран почувствовали приближение вечера, точно дневное светило скрылось уже под горизонтом. Птицы, рыбы и киты исчезли. Куда же они скрылись? Не в безднах ли моря или неба? Кто мог разрешить это? Но их крики, свист, колыханье волн, производимое движением морских чудовищ, сменилось безмолвною неподвижностью, волны замерли в едва заметной зыби, ночь вступила в свои мирные права под блестящими лучами солнца.

Со времени отъезда из Порта Альтамонта, шлюпка на один градус подвинулась к северу. На следующий день ничего еще не появлялось на горизонте: не было заметно ни высоких гор, указывающих на присутствие материка, ни тех особенных признаков, по которым моряки угадывают близость островов или материков.

Ветер держался хороший, хотя и не сильный; море волновалось слабо; снова возвратился вчерашний, многочисленный кортеж птиц и рыб. Наклонившись над водою, доктор мог видеть, как киты выплывали из своих глубоких убежищ и мало по малу поднимались на поверхность моря. Только несколько ледяных гор и разбросанных льдин нарушали томительное однообразие океана.

Вообще, встречавшиеся здесь изредка льдины не могли бы препятствовать движению судов. Надо заметить, что хотя шлюпка находилась тогда на десять градусов выше полюса холодов, но это было все равно, как если бы она находилась на десять градусов ниже сказанного полюса. Нисколько неудивительно, поэтому, что в это время года море так же было свободно здесь от льдов, как оно было свободно от них и на высоте мыса Диско, в Баффиновом заливе.

Это обстоятельство имеет важное практическое значение. Действительно, при возможности подняться северо-азиатскими или американскими морями, в полярный бассейн, китобои могли бы рассчитывать на быстрое пополнение своих грузов, так как эта часть океана, повидимому, есть всемирный садок, главный питомник китов, тюленей и всякого рода морских животных.

В полдень линия воды сливалась еще с линиею небосклона, и доктор начал сомневаться в существовании материка под этого широтою.

Но после некоторого размышления Клоубонни уверился что здесь необходимо должна существовать суша. И в самом деле, в первичные эпохи мира, после охлаждения земной коры, воды, образовавшиеся из сгустившихся атмосферических паров, повинуясь центробежной силе, должны были отхлынуть в экваториальным областям и покинуть неподвижные точки земного шара. Этим необходимо обусловливалось появление материков, соседних полюсу. Доктор находил это соображение совершенно правдоподобным.

Таким оно казалось и Гаттерасу.

Капитан старался проникнуть взором пелену туманов, скрывавших горизонт, не отнимал от глаз подзорной трубы и в цвете воды, в форме волн, в веяньи ветра искал признаков недалекого материка. Он наклонился головою вперед, и во всей его фигуре выражалось столько энергии, непреклонного стремления вперед, в своей цели, что даже не знавший замыслов Гаттераса невольно залюбовался бы им.

XXII. Приближение к полюсу

Время проходило, а между тем по прежнему ничего не было видно кроме моря да неба; ни одной из тех водорослей, при виде которых трепетало сердце Христофора Колумба, отправлявшагося для открытия Америки.

Гаттерас все смотрел в даль.

Наконец, к шести часам вечера над уровнем моря показались пары, похожие на струи дыма. Небо было совершенно ясное, следовательно пары эти нельзя было принять за облака; повременам они то исчезали, то снова появлялись и как бы волновались.

Гаттерас первый заметил это; он взял подзорную трубу и втечение целого часа пристально наблюдал загадочное явление.

Вдруг, Гаттерас протянул руку к горизонту и громким голосом вскричал:

— Земля! земля!

При этих словах все поднялись со своих мест как бы под действием электрического удара.

Нечто в роде дыма заметно возвышалось над поверхностью океана.

— Вижу! вижу! — вскричал доктор.

— Да! да! — сказал Джонсон.

— Это облако, — заметил Альтамонт.

— Земля! земля! — с непоколебимою уверенностию повторил Гаттерас.

Путешественники стали всматриваться еще с большим вниманием.

Но им не долго пришлось волноваться и делать все возможные предположения: наблюдаемая точка исчезла. Вскоре однако она показалась снова и доктор заметил, в двадцати или в двадцати пяти милях к северу, как бы мимолетный проблеск огня.

— Это вулкан! — вскричал он.

— Вулкан? — спросил Альтамонт.

— Без всякого сомнения.

— Под этою широтою?

— Почему бы и не так? — сказал доктор. Разве Исландия не вулканическая страна и не состоит ли, так сказать, из одних вулканов?

— Да, то Исландия… Но в столь близком расстоянии от полюса! — заметил Альтамонт.

— Разве Джемс Росс не открыл на антарктическом континенте две огнедышащих горы под семидесятым градусом долготы и семьдесят восьмым широты? Почему, спрашивается, такие же вулканы не могут существовать и у северного полюса?

— Это очень возможно, — подтвердил Альтамонт.

— Я совершенно явственно различаю его! — вскричал доктор! Это вулкан!

— Так отправимся прямо в нему! — сказал Гаттерас.

— Какая досада, что ветер противный, — заметил Джонсон.

— Закрепите парус и держите в ветру.

Шлюпка стала удаляться от наблюдаемой точки, которую не могли уже уловить самые пристальные взоры.

И так, сомневаться в близости материка было нельзя. Если цель путешествия. и не была достигнута, то, во всяком случае, она усмотрена, и не пройдет двадцати четырех часов, как нога человеческая будет попирать неизвестную почву. Провидение, дозволившее отважным мореходам приблизиться к новому материку, не воспрепятствует им высадиться на его берег.

Никто, однакож, не выказывал особенной радости. Все размышляли, какова природа новооткрытой полярной страны? Казалось, животные избегали ее. Вечером, птицы, вместо того, чтобы искать убежища на материке, быстро направлялись к югу. Неужели страна эта настолько негостеприимна, что даже чайка не может приютиться на ней? Даже рыбы и большие киты поспешно удалялись от ее берегов.

Пришла очередь Гаттераса и он сел у руля. Альтамонт, доктор, Джонсон и Бэлль, лежа на скамьях, скоро заснули.

Гаттерас старался преодолеть сон, не желая терять драгоценного времени; но плавные движения шлюпки убаюкали его, и он невольно задремал.

Шлюпка едва двигалась; ветер не мог надуть ее повисший вдоль мачты парус. Вдали несколько неподвижных льдин отражали лучи света и яркими пятнами выделялись на поверхности океана.

Гаттерас погрузился в мечты. Его мысли понеслись с быстротою, свойственною сновидениям и неизследованною еще ни одним ученым. Недавние события предстали пред ним совершенно ясно: он увидел свою шлюпку, бухту Виктории, Дом Доктора, форт Провидения и найденного под снегом Альтамонта.

Затем в воображении его промелькнуло далекое прошлое и ему грезилось его судно, сожженный Forward, и вероломно покинувшие его товарищи. Что сталось с ними? Гаттерас вспомнил о Шандоне, Уэлле, о грубом Пене. Где они? Добрались ли они по льдам до Баффинова моря?

И опять его воображение занеслось далеко назад и представило Гаттерасу его отъезд из Англии, его прежние путешествия, испытанные им несчастия и неудачные попытки, причем он забыл о своем настоящем положении, о предстоящем ему близком успехе и о сбывшихся на половину надеждах. Таким образом, воображение от радостей привело Гаттераса к тревогам.

Кошмар длился два часа, затем мысль Гаттераса понеслась новым полетом и он увидел себя у полюса, стоящим на новом материке и распускающим знамя Соединенного Королевства.

Гаттерас дремал, а между тем огромная, темная туча надвигалась на горизонт и омрачала море.

Нельзя себе представить, с какою поразительною быстротою налетают в арктических странах ураганы. Пары экваториальных стран, сгущаясь над громадными ледниками севера, с непреодолимою силою влекут за собою массы воздуха, который устремляется в разреженное пространство с страшной быстротой, чем и объясняется сила полярных бурь.

При первом порыве ветра капитан и его товарищи проснулись.

Море вздымалось высокими, и крупными валами; шлюпка, или ныряла в глубокие пропасти или колыхалась на остром гребне волны, наклоняясь под углом больше чем и сорок пять градусов.

Гаттерас твердою рукою держал румпель. Джонсон и Бэлль беспрестанно выкачивали за борт воду, которую шлюпка зачерпывала, ныряя между волнами.

— Признаюсь, этой бури мы не ожидали, — сказал Альтамонт, хватаясь руками за скамейку.

— Здесь должно всего ожидать, — ответил доктор.

Эти слова были сказаны среди свиста ветра и грома волн, которые ураган превращал в тонкую водяную пыль. Почти нельзя было слышать друг друга.

Трудно было держат курс на север; густой туман не позволял видеть море дальше нескольких саженей; не было видно ни одной точки, по которой можно было бы ориентироваться.

Эта внезапная буря в то время, когда цель путешествия была уже почти достигнута, казалось, была роковым предзнаменованием и представлялась возбужденному воображению путешественников чем-то в роде запрета идти дальше. Не сама ли природа возбраняла доступ к полюсу? Неужели эта точка земного шара окружена поясом ураганов и бурь, не позволявших приблизиться к ней?

Достаточно было взглянуть на энергические лица мореплавателей, чтобы убедиться в том, что они не отступят пред бурями и волнами и дойдут до конца своего пути.

Целый день боролись они с бурею, ежеминутно подвергаясь опасности погибнуть; они не подвигались к северу, но зато и не отдалялись от него. Их обдавало теплым дождем, мочило всплесками волн, которые буря бросала их в лицо. К свисту ветра порою примешивались зловещие крики птиц.

Но в самый разгар бури, к шести часам внезапно наступило полное затишье. Ветер улегся как бы чудом. Поверхность моря сделалось спокойною и гладкою, точно волнение не вздымало ее втечение двенадцати часов.

Что же произошло? Произошел необыкновенный, необъяснимый феномен, очевидцем которого был капитан Ceбайн во время своего путешествия в гренландских морях.

Неразошедшийся туман сделался чрезвычайно светлым.

Шлюпка двигалась полосою электрического света, в волнах ярких, но холодных огней святого Эльма. Мачта, парус, снасти с дивною отчетливостью выделялись черными силуэтами на фосфорическом фоне неба. Путешественники погрузились в волны ярких лучей света, лица их окрасились огненными оттенками.

Внезапное затишье этой части океана, без сомнения, было произведено восходящим движением воздушных столбов в то время, когда буря, относившаяся к разряду циклонов [34], быстро вращалась вокруг неподвижного центра.

Эта огненная атмосфера навела Гаттераса на одно соображение.

— Это вулкан! — вскричал он.

— Может ли это быть? — спросил Бэлль.

— Нет, нет! — ответил доктор. Мы задохлись бы, если бы пламя его достигло нас.

— Быть может, это отблеск вулкана в тумане, — сказал Альтамонт.

— Опять же не то. Если бы мы находились невдалеке от берега, то слышали бы гром извержения.

— Следовательно?… спросил капитан.

— Это космическое явление, феномен, до сих пор мало исследованный, — ответил доктор; продолжая подвигаться вперед, мы не замедлим выйти из светлого пространства и снова встретим бурю и мрак.

— Как бы то ни было — вперед! — вскричал Гаттерас.

— Вперед! — подхватили его товарищи, даже не думавшие отдохнуть в спокойном бассейне.

Парус повис вдоль блестящей мачты своими огненного цвета складками; пришлось прибегнуть в гребле: весла плавно погружались в блестящие волны и производили искрящуюся зыбь; казалось, что лодка плыла по расплавленному металлу.

Гаттерас, с компасом в руке, снова направился к северу. Мало по малу туман как бы померк и лишился своей прозрачности. Ветер заревел в нескольких саженях от шлюпки, которая тотчас наклонилась под напором сильного шквала и вступила в область бури.

В счастию, ураган отклонился несколько к югу, так что шлюпка могла идти прямо к полюсу, рискуя впрочем ежеминутно опрокинуться, но двигаясь с ошеломляющею скоростью. Появись на поверхности моря подводный камень, скала или льдина, — и шлюпка неизбежно разбилась бы в щепы.

Однакож, никто из мореплавателей ничего не опасался, никто из них не думал об угрожавшей им всем опасности. Ими овладело настоящее безумие и жажда неизвестного. И — не слепые, а ослепленные — они стремились вперед, находя лишь, что быстрота их движения слишком слаба в сравнении с одолевавшим их нетерпением. Гаттерас держал руль неуклонно в одном направлении и смело рассекал пенившиеся и клокотавшие под напором ветра волны.

За всем тем, близость берегов начинала уже сказываться; в воздухе чувствовалось присутствие странных предвестников. Туман внезапно рассеялся, подобно разорванной ветром пелене, и в промежуток времени, быстролетный, как блеск сверкнувшей молнии, на горизонте можно было усмотреть громадный, высившийся к небу, столб пламени.

— Вулкан! вулкан!…

Слово это одновременно вырвалось из всех уст. Но фантастическое видение исчезло и ветер, перейдя к юго-западу, еще раз заставил шлюпку удалиться он негостеприимного берега!

— Этакое несчастие! — вскричал Гаггерас. Мы находились всего в трех милях от берега!

Не в состоянии будучи противостоять силе урагана, Гаттерас лавировал по ветру, свирепствовавшему с невыразимою яростью. Повременам, шлюпка сильно накренивалась, так что рисковали совсем перевернуться. К счастию, этого не случилось. Под действием руля она принимала обычное положение, подобно коню, под которым подкашиваются ноги, но которого всадник поднимает при помощи узды и шпор.

С развевавшимися по ветру волосами, Гаттерас могучею рукою держал румпель; казалось, он был душею этой шлюпки и составлял с нею одно целое, подобно тому, как лошадь и человек сливались воедино во времена центавров.

Вдруг глазам его представилось ужасное зрелище.

Не более как в десяти саженях, большая льдина покачивалась на гребне бурных волн; она опускалась и поднималась вместе со шлюпкою, на которую грозила обрушиться. Действительно, льдина могла бы раздавить шлюпку одним к ней прикосновением.

К опасности быть пущенным во дну присоединилась другая, не менее грозная опасность: на этой носившейся по морю льдине приютились обезумевшие от страха и прижимавшиеся друг к другу белые медведи.

— Медведи! медведи! — сдавленным голосом вскричал Бэлль.

И каждый из путешественников с ужасом наблюдал за страшной льдиной.

Она страшно раскачивалась и повременам наклонялась под столь острыми углами, что медведи падали друг на друга и испускали рев, боровшийся с шумом бури; ужасные звуки неслись из среды этого плавучего зверинца.

Стоило льдине опрокинуться, и медведи бросились бы к шлюпке и попытались бы подняться на нее.

Втечение четверти часа, длинной как вечность, шлюпка и льдина плыли вместе, то в двадцати саженях одна от другой, то готовые столкнуться друг с другом. Повременам медведям стоило только прыгнуть, чтобы очутиться на шлюпке. Гренландские собаки дрожали от страха; Дэк неподвижно стоял на своем месте.

Гаттерас и его товарищи молчали, им даже не приходило в голову взять в сторону, чтобы избежать опасного соседства и они неуклонно держались своей дороги.

Какое-то необъяснимое чувство, скорее удивление, чем страх, овладело ими. Они изумлялись, и грозное зрелище плывшей рядом с ними льдины дополняло для них картину взаимной борьбы стихий.

Наконец, под действием ветра, с которым шлюпка могла бороться при помощи своих парусов, льдина мало по малу стала удаляться и вскоре исчезла среди туманов, повременам заявляя о себе лишь отдаленным ревом своего чудовищного экипажа.

В это время буря удвоила свою ярость. Ветер ревел и свирепствовал с невыразимою силою. Приподнятая из воды, шлюпка вращалась с одуряющею быстротою. Ее сорванный парус унесся во мглу, точно громадная белая птица. Среди волн образовалось круглое углубление, — новый Мальстрем; подхваченные водоворотом, мореплаватели неслись с такою скоростью, что линии воды казались неподвижными, не смотря на безмерную быстроту их коловратного движения. Мало по малу шлюпка погружалась в пучину, в глубине которой совершался могучий процесс непреодолимого всасывания, втягивавшего и поглащавшего утлую ладью.

Путешественники поднялись со своих мест, бросая вокруг себя оторопелые взоры. У них кружилась голова; смутное чувство гибели овладело ими.

Вдруг шлюпка поднялась стоймя. Передняя ее часть возвышалась над линиею водоворота; быстрота, которою она обладала, выхватила ее из центра притяжения; шлюпка понеслась по касательной к окружности, делавшей более тысячи оборотов в минуту, и с быстротой пушечного ядра вырвалась из сферы действия водоворота.

Альтамонт, доктор, Джонсон и Бэлль попадали на скамейки.

Когда они поднялись, Гаттераса в шлюпке не оказалось.

Было два часа утра.

XXIII. Знамя Англии

За первым моментом оцепенения, из груди путешественников вырвался горестный вопль:

— Гаттерас! — вскричал доктор.

— Пропал! — ответили Джонсон и Бэлль.

— Погиб!

Они оглянулись вокруг себя. На бурном море ничего не было видно.

Дэк лаял, он хотел броситься в море, но Бэлль остановил его; не без труда впрочем.

— Садитесь у руля, Альтамонт, сказал доктор, — и постараемся спасти нашего несчастного капитана.

Джонсон и Бэлль заняли свои места на скамьях, Альтамонт взялся за румпель, и рыскавшая шлюпка пришла к ветру.

Джонсон и Бэлль сильно налегли на весла; целый час шлюпка не покидала места катастрофы, но все поиски оказались тщетными! Несчастный Гаттерас погиб, — он был. унесен ураганом.

И погиб так близко к цели, так близко к полюсу, на который ему удалось взглянуть только мельком!

Клоубонни звал, кричал, стрелял из ружья; Дэк присоединил свой жалобный лай к зову доктора, но не было ответа друзьям капитана. Глубокая горесть овладела тогда доктором; он склонился головой на руки и товарищи Клоубонни слышали, как он плакал.

В таком расстоянии от берега, без весла, без куска дерева, чтоб держаться на поверхности воды, Гаттерас не мог живой добраться до берега, и только его распухший, избитый труп достигнет этого так страстно желанного материка.

После часа поисков необходимо было снова направиться в северу и вступить в борьбу с последними порывами бури.

В пять часов утра, 11-го июля, ветер улегся; волнение мало по малу стихло, небо приняло свою полярную ясность и менее, чем в трех милях от шлюпки материк предстал во всем своем величии.

То был остров или, скорее, вулкан, возвышавшийся, подобно маяку, на северном полюсе мира.

Огнедышащая гора, в полном действии, извергала массу камней и наваленных до бела обломков скал; казалось она вздрагивала под повторявшимися потрясениями, походившими как бы на дыхание гиганта. Выброшенные массы шлаков поднимались высоко в воздух вместе со снопом сильного пламени; лава стремительными потоками низвергалась по склону горы. В одном месте огненные змеи извивались между дымящимися скалами; в другом — горящие водопады низвергались среди багровых туманов; дальше, из тысячи пламенных ручьев образовалась одна огненная река, с резким шипеньем вливавшаяся в волновавшееся море.

Казалось, вулкан имел только один кратер, из которого вырывался огненный столб, изборожденный поперечными линиями молний. Электричество, повидимому, играло значительную роль в этом величественном феномене.

Над волновавшимся пламенем высились громадные клубы дыма, багровые у основания, черные вверху; с неописанным величием взвивались они к небу и тянулись по нему густыми завитками.

Небо в далекой выси оделось пепельного цвета оттенками; мгла, наставшая во время бури и в происхождении которой доктор не мог дать себе отчета, очевидно, была произведена клубами дыма, непроницаемою завесою застилавшего солнце. Явление это напомнило Клоубонни об аналогичном же феномене, имевшем место в 1812 году, на острове Барбаде, который среди белого дня был внезапно погружен в непроницаемый мрак массами пепла, выкинутыми волканом острова св. Викентия.

Эта огромная огнедышащая гора, выдвинувшаяся среди океана, имела по крайней мере тысячу саженей высоты, т. е. приблизительно столько же, сколько Гекла.

Линия, проведенная от ее вершины к основанию, образовала угол около одиннадцати градусов. По мере приближения шлюпки в берегу, гора как бы выплывала из моря. Никаких признаков растительности на ней не замечалось. Казалось даже, что и берегов у нее не было и своими крутыми склонами она отвесно погружалась в море.

— Можно ли пристать здесь? — спросил доктор.

— Ветром нас несет к острову, — ответил Альтамонт.

— Однакож я не вижу ни клочка зекли, на который мы могли бы высадиться!

— Это только так кажется издали, — сказал Джонсон. Во всяком случае, место для шлюпки найдется. Больше ничего и не надо.

— Что ж, отправимся, — печально промолвил доктор.

Клоубонни уже не смотрел на странный, высившийся перед ним материк. То была полярная страна, но человека, открывшего этот материк, уже не было в живых.

В пяти стах шагах от прибрежных скал море как бы кипело от действия подземного огня. Остров, который омывали полярные воды, имел в окружности девять или десять миль, никак не больше; если бы ось мира и не проходила чрез него, то на основании вычисления, остров находился очень близко от полюса.

Приближаясь к берегу, мореплаватели заметили крошечную бухточку, в которой шлюпка могла бы однакож приютиться. Они тотчас же отправились к ней, хотя и опасались найти там тело капитана, выброшенное бурею на скалы!

Подобное предположение было однакоже маловероятно. Берегов у острова собственно не было и морские волны дробились об отвесные прибрежные утесы. Толстый слой пепла, на который от веков не ступала нога человека, покрывал скалы выше линии, до которой достигал прибой морских волн.

Наконец, шлюпка проскользнула в узкий проход между двумя подводными, выставлявшимися на поверхность моря камнями и вошли в бухту, где она была вполне защищена от прибоя.

Унылый вой Дэка усилился; бедное животное как бы звало капитана, требовало его у безжалостного моря, у безответных скал. Доктор ласкал собаку рукою, чтобы утешить ее, как вдруг верное животное, как бы желая заменить своего господина, сделало огромный прыжок и первым вышло на скалы, покрытые густым слоем пепла.

— Дэк! Дэк! — кричал доктор.

Но Дэк ничего не слышал и скрылся из вида. Путешественники начали высаживаться; доктор и его товарищи сошли на материк, не забыв конечно надежно закрепить свою шлюпку.

Альтамонт хотел было подняться на большую груду камней, как вдруг в недальнем расстоянии раздался необычайно сильный и странный лай Дэка, выражавший скорее горе, чем гнев.

— Слушайте! — сказал доктор.

— Дэс напал на след какого нибудь животного, — заметил Джонсон.

— О, нет! вздрогнув, сказал доктор. Это жалобный вой, в нем слышатся слезы! Там лежит тело Гаттераса.

При этих словах четверо путешественников бросились по следам Дэка, среди клубов ослеплявшего их пепла, и спустились в небольшой бухте, в десять футов величиною, где незаметно замирал прибой волн.

Дэв лаял, стоя подле трупа, завернутого в государственный флаг Англии.

— Гаттерас! Гаттерас! — вскричал доктор, бросаясь в телу своего друга.

Вдруг Клоубонни испустил какой-то невыразимый крик. Окровавленное, повидимому, безжизненное тело вздрогнуло под его рукою.

— Он жив! — вскричал доктор.

— Да, — ответил слабый голос. Жив под полюсом, куда меня выбросила буря, жив на Острове Королевы!

— Ура! Слава Англии! — в один голос вскричали пятеро мореплавателей.

— Слава Америке! — добавил доктор, протягивая одну руку Гаттерасу, а другую Альтамонту.

Дэк тоже кричал ура, но только на свой лад, который был не хуже всякого другого.

В первые минуты эти достойные люди всецело предались радости свидания со своим товарищем, которого уже оплакивали; они чувствовали, что слезы застилают им глаза.

Доктор осмотрел Гаттераса, который, как оказалось, не получил серьезных ушибов. Его отнесло ветром к берегу, выйти на который было очень не легко и опасно; однако отважный моряк, несколько раз уносимый волнами в открытое море, при помощи энерги успел, наконец, уцепиться за обломок скалы и таким образом поднялся над поверхностью моря.

Завернувшись в национальный флаг, он лишился сознания и пришел в чувство только при ласках и лае Дэка.

После первой, оказанной ему помощи, Гаттерас мог встать; опираясь на руку доктора, он отправился в шлюшке.

— Полюс! Северный полюс! — повторял он дорогоию.

— Как вы счастливы, Гаттерас! — сказал доктор.

— Да, счастлив! A разве вы, друг мой, не радуетесь, разве вы не счастливы тем, что мы находимся здесь? Земля, на которой мы стоим — это полярная земля! Пройденное вами море — полярное море! Воздух которым мы дышем — полярный воздух! О! Северный полюс! северный полюс!

Гаттерас говорил под действием сильного возбуждения, некоторого рода горячки, и доктор тщетно старался успокоить его. Глаза капитана горели необычным огнем; мысли кипели в его мозгу. Доктор, приписывал это состояние чрезмерной возбужденности, страшным перенесенным Гаттерасом опасностям.

Очевидно, Гаттерас нуждался в отдыхе, поэтому его товарищи стали отыскивать удобное для привала место.

Альтамонт вскоре нашел пещеру, которую образовали нападавшие одна на другую скалы. Джонсон и Белль принесли туда съестных припасов и спустили на берет гренландских собак.

К одиннадцати часам все было готово. Разостланная палатка служила скатертью; завтрак, состоявший из пеммикана, солонины, кофэ и чая, был сервирован и требовал только одного — чтоб его съели.

Но прежде всего Гаттерас захотел определить географическое положение острова.

Доктор и Альтамонт взяли инструменты и, на основании произведенной ими обсервации, получили для пещеры точные числовые данные в 89°59’15» широты. Под этою высотою долгота не имела никакого значения, так как все меридианы пересекались в одной точке, находившейся в нескольких стах шагах выше.

Итак, остров лежал у северного полюса, и девятидесятый градус широты, отстоявший оттуда только в сорока пяти секундах, или в трех четвертях мили, проходил над вершиною вулкана.

Узнав результаты обсервации, Гаттерас потребовал, чтобы они были занесены в протокол, заготовленный в двух экземплярах, из которых один был оставлен в возведенном на берегу cairn'е (каменном возвышении).

Итак в том же заседании, доктор вооружился пером и редактировал следующий документ, один экземпяр которого фигурирует теперь в архивах «Королевского географического общества», в Лондоне.

«Сего 11-го июля 1861 года, капитан Гаттерас, командир судна Forward, открыл Остров Королевы у северного полюса, под 89°59’15» широты". Настоящий документ подписан капитаном Гаттерасом и его товарищами.

Всякого, нашедшего настоящий документ, просят доставить оный в Адмиралтейство.

«Подписали: Джон Гаттерас, командир судна Forward, доктор Клоубонни; Альтамонт, капитан судна Porpoise, Джонсон, Бэлль — матросы».

— A теперь, друзья мои — за стол! — весело сказал доктор.

XXIV. Курс полярной космографии

Понятно, что садясь за стол, все расположились на земле.

— Но кто не отдал бы — говорил доктор, — столы всех обеденных зал в мире за обед под девяносто девятым градусом, пятидесятью девятью минутами и сорока пятью секундами северной широты!

Помыслы каждого путешественника были обращены на настоящее положение; их душевное настроение подчинялось преобладающей мысли о северном полюсе. Опасности, перенесенные для его достижения; невзгоды, с которыми придется бороться на возвратном пути — все это забывалось среди упоения неслыханным успехом. Осуществилось то, чего не могли совершить ни древние, ни новейшие народы, ни европейцы, ни американцы, ни азиатцы.

Поэтому товарищи доктора внимательно слушали повествования доктора, подсказанные ему его познаниями и неисчерпаемою памятью и имевшие отношение к настоящему положению мореплавателей.

Доктор с истинным восторгом предложил первый тост в честь капитана.

— За здоровье Джона Гаттераса! — вскричал он.

— За здоровье Джона Гаттераса! — повторили его товарищи.

— В честь северного полюса! — ответил капитан с чрезвычайно странным выражением, особенно странным в человеке, доселе столь холодном и сдержанном, но теперь находившемся под влиянием непреодолимого возбуждения.

Стаканы чокнулись и за тостами последовали горячие рукопожатия.

— Вот, — сказал доктор, — знаменательнейший географический факт нашей эпохи! Кто мог бы сказать, что настоящее открытие будет предшествовать открытиям, совершенным в центральной Америке или в Австралии? Гаттерас, вы стали выше Стюартов и Ливингстонов, Бэртонов и Бартов! Честь и слава вам!

— Вы правы, доктор, — сказал Альтамонть. Принимая во внимание трудности, сопряженные с подобного рода предприятием, можно-было думать, что северный полюс явится последнею, подлежащею открытию, точкою земного шара. Пожелай какое-нибудь правительство исследовать центральные части Африки, и оно непременно успело бы в этом при известных жертвах деньгами и людми. Но у северного полюса, в виду, могущих ежечасно представиться неопределимых препятствий, ничего не может быть сомнительнее, как успешность задуманного дела.

— Непреодолимых препятствий! — пылко вскричал Гаттерас. Непреодолимых препятствий не существует, есть только более или менее энергические воли, — вот и все!

— Как бы то ни было, но мы находимся под полюсом, а это главное, — сказал Джонсон. Скажете ли вы, наконец, доктор, что особенного представляет северный полюс?

— A то, любезный Джонсон, что только эта точка земного шара остается неподвижною, в то время как все другие вращаются с крайнею скоростью.

— Я не замечаю, однакож, ответил Джонсон, — чтобы мы были здесь более неподвижны, чем в Ливерпуле.

— Как в Ливерпуле, так и здесь вы не замечаете своего движения, потому что, в обоих случаях, вы сами участвуете и в движении, и в неподвижности. Но сам по себе, факт не подлежит сомнению. Земля обладает вращательным движением, совершающимся в двадцать четыре часа, и движение это, по предположению, происходит на оси, оконечности которой проходят чрез северный и южный полюсы. Таким образом, мы находимся на одной оконечности этой необходимо неподвижной оси.

— Значит, в то время, когда наши соотечественники быстро вращаются, мы преспокойно остаемся на одном месте? — сказал Бэлль.

— Почти на одном месте, потому что мы не вполне находимся под полюсом.

— Вы правы, доктор, — покачивая головою важным тоном проговорил Гаттерас. — До полюса остается еще сорок пять секунд.

— Это такая малость, — ответил Альтамонт, — что мы можем считать себя в состоянии неподвижности.

— Да, — сказал доктор, — а между тем, обитатели каждой точки экватора делают по триста девяносто шести миль в час!

— Не чувствуя от этого ни малейшего утомления! — воскликнул Бэлль.

— Совершенно верно! — ответил доктор.

— Независимо от вращательного движения вокруг своей оси, не вращается ли земля также вокруг солнца?

— Да, в течение года своим поступательным движением она обходит вокруг солнца.

— И это движение земли быстрее ее вращательного движения? — спросил Бэлль.

— Неизмеримо быстрее. Хотя мы находимся под полюсом, но я должен вам сказать, что поступательное движение увлекает нас, подобно прочим обитателям земли. Таким образом, наша предполагаемая неподвижность не больше, как химера. Мы неподвижны в отношении других точек земного шара, но не в отношении солнца.

— A я считал себя в состоянии полнейшей неподвижности, — с комичным выражением досады сказал Бэлль. — Приходится отказаться и от этой иллюзии! Положительно, на свете нельзя иметь ни одной минуты спокойствия.

— Истинная правда, Бэлль, — ответил Джонсон. — Не объясните ли, доктор, на сколько быстро это поступательное движение?

— Оно очень значительно, — ответил доктор. — Земля движется вокруг солнца в семьдесят семь раз быстрее пушечного ядра, которое проходит, однакож, девяносто пять саженей в секунду. Следовательно, она движется со скоростью семи и одной десятой лье в секунду. Как видите, это почище быстроты движения, с которою вращаются точки экватора.

— Просто не верится, доктор! — сказал Бэлль. — Больше семи лье в секунду! A между тем, ничего не могло бы быть легче, как оставаться в покое, если бы только это было угодно Богу!

— Вздор вы мелете, Бэлль! — сказал Альтамонт. — В таком случае не было бы ни дня, ни ночи, ни лета, ни весны, ни осени, ни зимы!

— Не говоря уже о других, положительно ужасных последствиях, — добавил доктор.

— Каких именно? — спросил Джонсон.

— A таких, что мы упали бы на солнце!

— На солнце? — сказал изумленный Бэлль.

— Без сомнения. Если бы поступательное движение превратилось, земля в шестьдесят четыре с половиною дня упала бы на солнце.

— Падение, длящееся шестьдесят четыре дня! — вскричал Джонсон.

— Ни больше, ни меньше, — ответил доктор, — потоку что земле пришлось бы пройти расстояние в тридцать восемь миллионов лье.

— Как велика тяжесть земного шара? — спросил Альтамонт.

— Пять тысяч восемьсот девяносто один квадрилион тонн.

— Числа эти ничего не говорят для уха; они непонятны, — сказал Джонсон.

— Поэтому, любезный Джонсон, я предложу вам два примера, которые скорее запечатлеются у вас в памяти. Припомните, что для образования веса земли необходимы семьдесят пять лун, и что вес трехсот пятидесяти тысяч земных шаров равняется весу солнца.

— Подавляющие цифры, — вскричал Альтамонт.

— Именно — подавляющие, — сказал доктор. Но если этот предмет не надоел вам, то я возвращусь к полюсу, потому что никогда еще лекция космографии не представлялась более своевременною в здешней части земного шара.

— Продолжайте, доктор, — сказал Альтамонт.

— Я сказал вам, — начал доктор, который с таким же удовольствием поучал других, с каким другие изъявляли готовность учиться, — я сказал вам, что полюс неподвижен в отношении других точек земного шара. Но это не вполне верно.

— Неужели придется поубавить еще немножко? — сказал Бэлль.

— Да, Бэлль. Полюс не всегда занимал одно и тоже место, и некогда полярная звезда находилась дальше от небесного полюса, чем в настоящее время. Следовательно, наш полюс обладает некоторым движением и описывает круг приблизительно втечение двадцати шести тысяч лет. Обусловливается это предварением равноденствий, о чем я вскоре поговорю.

— Но разве не могло случиться, — сказал Альтамонт, что в один прекрасный день полюс переместился на значительное расстояние?

— Любезный Альтамонт, — ответил доктор, — вы затронули важный вопрос, о котором долго толковали ученые по поводу одной странной находки.

— Какой находки?

— Вот в чем дело. В 1771 году на берегах Ледовитого океана был найден труп носорога, а в 1799 году, на берегах Сибири — труп слона. Каким образом животные теплых стран попали под такую широту? Отсюда странный переполох в среде геологов, которые не были на столько сведущи, на сколько впоследствии оказался сведущим француз Эли де-Бомон, доказавший, что эти животные обитали под высокими широтами и что потоки или реки просто занесли их трупы туда, где они были найдены. Но до тех пор, пока это мнение не было еще высказано, знаете ли, что придумали ученые?

— Ученые способны на все, — засмеялся Альтамонт.

— Да, с целью выяснения какого нибудь факта. Итак, по их предположению, полюс земли находился некогда у экватора, а экватор — под полюсом.

— Ба!

— Без шуток, уверяю вас. Но при таких условиях и вследствие приплюснутости земли у полюса больше чем на пять лье, моря, отброшенные центробежною силою к новому экватору, покрыли бы собою такие высокие горы, как Гималайские, а все страны, соседние полярным, кругом, — Швеция, Норвегия, Россия, Сибирь, Гренландия и Новая Британия, — погрузились бы в воду на глубину пяти миль, в то время, как экваториальные, отодвинутые к полюсу, области образовали бы собою возвышенные плоскости, в пять миль высотою.

— Какая перемена! — сказал Джонсон.

— О, это нисколько не смутило ученых!

— Но каким же образом они объясняли этот переворот? — спросил Альтамонт.

— Столкновением с кометою. Комета — это Beus ex machina ученых. Всякий раз, как они затрудняются относительно какого-нибудь космографического вопроса, господа ученые призывают на помощь комету. Сколько мне известно, кометы это самые услужливые светила, и при малейшем знаке ученого являются к нему с тем, чтоб все уладить!

— Следовательно, доктор, такой переворот, по вашему мнению, невозможен? — спросил Джонсон.

— Невозможен!

— A если бы он произошел?

— В таком случае экваториальные области через двадцать четыре часа покрылись бы льдами.

— Произойди такой переворот теперь, — сказал Бэлль, — то, пожалуй, стали бы уверять, что мы не побывали у полюса.

— Успокойтесь, Бэлль. Возвращаясь к неподвижности земной оси, мы приходим к следующим результатам: если бы мы находились здесь зимою, то увидели бы, что звезды описывают над нами совершенно правильные круги. Что касается солнца, то во время весеннего равноденствия, 11-го марта (рефракцию я не принимаю в рассчет), оно казалось бы нам рассеченным пополам линиею горизонта, мало по малу поднимающимся на небосклон и описывающим очень удлиненные дуги. Замечательнее всего факт, что, раз появившись на небосклоне, солнце уже не закатывается и бывает видимо втечение шести месяцев. Затем, диском своим оно снова задевает линию горизонта во время осеннего равноденствия, 10-го сентября, заходит и всю зиму уже не показывается на небосклоне.

— Вы недавно упомянули о приплюснутости земли у полюсов, сказал Джонсон; не будете ли добры, доктор, объяснить нам это явление.

— Так как в первичные эпохи мироздания земля находилась в жидком состоянии, то понятно, что по причине ее вращательного движения, часть жидкой массы была отброшена к экватору, где центробежная сила действует сильнее. Будь земля неподвижна, она имела бы форму правильного шара; но вследствие феномена, о котором я упомянул, земля представляется в эллипсоидальной форме, и точки полюса на пять лье находятся ближе, к центру земли, чем точки экватора.

— Таким образом, — сказал Джонсон, — если бы нашему капитану вздумалось отправиться к центру земли, то наш путь отсюда оказался бы на пять лье короче, чем из других точек земного шара?

— Именно, друг мой.

— Что ж, капитан, это ведь очевидная выгода, и следует воспользоваться таким удобным случаем.

Гаттерас ничего не ответил. Очевидно, он не обращал внимания на разговор, слушал его, но не слышал.

— По словам некоторых ученых, такого рода путешествие представляется возможным, — сказал доктор.

— Будто! — вскричал Джонсон.

— Да позвольте же мне кончить! Позже я поговорю об этом обстоятельнее. Я хочу вам объяснить, по какой причине приплюснутостью полюсов обусловливается предварение равноденствий, т. е., почему каждый год весеннее равноденствие наступает одним днем раньше, чем наступало бы оно, если бы земля была совершенный шар. Происходить это от того, что притягательная сила солнца действует на расположенную по экватору и как бы выпяченную часть иначе, чем на остальные точки земного шара, которая испытывает тогда обратное движение, причем полюсы его несколько перемещаются, как я уже объяснял вам. Но независимо от этого, приплюснутостью полюсов обусловливается одно очень интересное явление, имеющее в нам непосредственное отношение и которое мы заметили бы, если бы были одарены математически-точною чувствительностью.

— Что вы разумеете под этим? — спросил Бэлль.

— A то, что здесь в нас больше веса, чем в Ливерпуле.

— Больше, чем в Ливерпуле?

— Да, так же как и в наших собаках, инструментах и ружьях!

— Возможно ли это?

— Очень даже возможно, потому, во-первых, что мы находимся ближе к центру земли, и притяжение действует здесь с большею силою. Но эта притятательная сила в сущности есть ничто иное, как тяжесть; во-вторых потому, что сила вращательного движения, вншне недеятельная у полюса, очень заметна у экватора, где все предметы стремятся отторгнуться от земли и поэтому самому становятся менее тяжелыми.

— Как? — вскричал Джонсон. Неужели и впрямь вес нашего тела не одинаков в различных местностях земного шара?

— Нет, не одинаков, Джонсон. По закону Ньютона, тела привлекаются в прямом отношении масс и в обратном отношении квадратов расстояния. Здесь во мне больше веса, потому что я нахожусь ближе в центру притяжения; но на другой планете я буду легче или тяжелее, смотря по массе планеты.

— Значит, — сказал Бэлль, — на луне?..

— Мой вес, равняющийся в Ливерпуле двух стам фунтам, на луне будет равняться всего тридцати двум фунтам.

— A на солнце?

— О, на солнце я буду весить более пяти тысяч фунтов!

— Господи, — вскричал Бэлль. В таком случае ваши ноги придется поднимать при помощи домкрата.

— Вероятно, — ответил доктор, внутренно улыбаясь изумлению Бэлля. Но у полюса разница нечувствительна, и при одинаковом напряжении мускулов, Бэлль также высоко станет прыгать здесь, как и в Ливерпуле.

— Положим. Ну, а на солнце? — повторил ошеломленный Бэлль.

— Друг мой, — ответил доктор, нам здесь хорошо, следовательно ходить дальше не зачем.

— Вы только-что сказали, — начал Альтамонт, — что можно бы попытаться совершить экскурсию к центру земли. Неужели подобного рода путешествие имелось когда нибудь в виду?

— Да, и этим завершается все, что я имел сообщить вам относительно полюса. Ни одна точка земного шара не дала столько поводов в разного рода гипотезам и химерам. Древние, очень не сведущие в космографии, помешали под полюсом Гесперидские сады. В средние века полагали, что земля поддерживается у полюсов вертлюгами, на которых она вращается. Но при виде свободно двигавшихся в полярных областях комет, от такого рода поддержки пришлось отказаться. Позже, французский астроном Бальи утверждал, что цивилизованный и исчезнувший народ — Атлантиды, — о котором упоминает Платон, обитал под полюсами. Наконец, в наше время полагали, что у полюсов существует громадное отверстие, из которого исходит свет полярных сияний и которым можно проникнуть во внутренность земного шара. Затем в полой сфере земли существовали по предположению две планеты, Плутона и Прозерпины, и светящийся воздух, обязанный таким свойством сильному давлению, которому он подвергался.

— И обо всем этом говорили? — спросил Альтамонт.

— Не только говорили, но и очень серьезно писали. Капитан Сайнес, наш соотечественник, предлагал Гумфри, Деви, Гумбольдту и Араго предпринять путешествие к центру земли, но эти ученые уклонились от приглашения.

— И прекрасно сделали.

— Полагаю. Как бы то ни было, но вы видите, друзья мои, что относительно полюса воображение предоставляло себе полнейшую свободу и что, рано или поздно, в этом отношении придется возвратиться к голой действительности.

— Увидим, — сказал Джонсон, не покидавший своей идеи проникнуть в центру земли.

— Отложим экскурсию до завтрашнего дня, — сказал доктор, улыбнувшись при высказанном старым моряком сомнении, — и если здесь есть особенное отверстие, ведущее к центру земли, то мы вместе отправимся в путь.

XXV. Гора Гаттераса

После интересной беседы все поудобнее устроились в пещере и погрузились в сон.

Все, — за исключением Гаттераса. Но почему же этот необыкновенный человек не спал?

Разве он не достиг цели своей жизни? Не выполнил ли он свои заветные, отважные замыслы? Почему в этой пылкой душе вслед за тревогами не наступило отрадной спокойствие? Не должно ли было предположить, что, осуществив свои мечты, Гаттерас подпадет некоторого рода изнеможению и что его ослабевшие нервы потребуют отдыха? Вполне естественно, что, добившись успеха, Гаттерас должен был испытать чувство истомы, — обыкновенное последствие удовлетворенного желания.

Но не так было на самом деле. Гаттерас казался более возбужденным, чем когда либо. Однакож, не мысль о возвратном пути тревожила его. Не хотел ли он отправиться еще дальше? Неужели его честолюбие путешественника не имело пределов, и не считал ли он мир слишком малым, так как ему, Гаттерасу, удалось обойти вокруг земного шара?

Как бы то ни было, но спать он не мог, не смотря на то, что первая ночь, которую он проводил под полюсом мира, была ясна и спокойна. Ни одной птицы в раскаленной атмосфере, ни одного животного на пепельной почве, ни одной рыбы в кипящих волнах… Только вдали слышался глухой рев горы, над вершиною которой носились клубы светящагося дыма.

Когда Альтамонт, Бэлль, Джонсон и доктор проснулись, Гаттераса в гроте уже не было. Встревоженные, они вышли из пещеры и увидели стоявшего на скале капитана. Его взоры были устремлены на вершину вулкана. Он держал в руке свои инструменты; очевидно, Гаттерас только что окончил съемку горы.

Доктор несколько раз обращался к нему, прежде чем вывел его из глубокой задумчивости. Наконец Гаттерас, повидимому, понял его.

— Отправимся! — сказал Клоубонни, пристально глядя на Гаттераса. Обойдем вокруг острова, тем более, что мы совсем готовы к последней экскурсии.

— Действительно, к последней, — ответил Гаттерас с интонациею, свойственною людям, которые бредят на яву. Но зато и к самой дивной! — с крайним воодушевлением добавил он.

Говоря это, он провел рукою по лбу, как бы стараясь успокоить свое внутренное волнение.

В это время к нему подошли Альтамонт, Бэлль и Джонсон. Гаттерас, казалось, вышел из состояния галлюцинации.

— Друзья мои, — сказал он, — благодарю вас за выказанные вами мужество и твердость, за ваши сверхчеловеческие усилия, давшие нам возможность достигнуть полярного материка.

— Капитан, — ответил Джонсон, — мы только повиновались; следовательно вся честь совершенного подвита всецело принадлежит вам.

— Нет! нет! — пылко возразил Гаттерас, — всем нам: и мне, и Альтамонту, и доктору, словом всем нам! О, позвольте сердцу моему высказаться! Оно уже не в состоянии выдержать наплыв чувств радости и благодарности!

Гаттерас сжимал в своих руках руки доблестных товарищей, уходил, возвращался, словом, не владел собою.

— Мы только исполнили свой долг как настоящие англичане, — сказал Бэлль.

— И преданные друзья, — добавил доктор.

— Да, — ответил Гаттерас, — но не все сумели выполнить этот долг. Иные пали! Но надо простить как изменникам, так и тем, которые помимо воли сделались изменниками! Бедные люди! Я прощаю им. Слышите, доктор?

— Да, — ответил Клоубонни, которого серьезно тревожило возбуждение Гаттераса.

— Я не допущу, чтобы они лишились того небольшего состояния, за которым пришли в такую даль. Нет! В распоряжениях моих не последует ни малейшего изменения. Они будут богаты… если только возвратятся в Англию!

Трудно было не умилиться выражением с каким Гаттерас произнес эти слова.

— Можно подумать, капитан, — сказал старавшийся шутить Джонсон, — что вы составляете ваше духовное завещание.

— Быть может, что и так, — серьезно ответил Гаттерас.

— Однакож вам предстоит прекрасная и полная славы жизнь, — сказал старый моряк.

— Как знать!

За этим наступило довольно продолжительное молчание. Доктор не решался истолковать себе значение последних слов капитана.

Но Гаттерас вскоре высказался; взволнованным, едва сдерживаемым голосом он проговорил:

— Выслушайте меня, друзья мои. До сих пор мы достигли значительных результатов, но многое еще предстоит сделать.

Товарищи капитана изумленно переглянулись между собою.

— Да, мы находимся на полярной земле, но не у самого полюса.

— Как? — спросил Альтамонт.

— Ну, вот! — вскричал доктор, опасавшийся, что он разгадал мысль Гаттераса.

— Да, — пылко продолжал капитан, я сказал, что нога англичанина будет стоять на полюсе мира. Я сказал это, и англичанин выполнит свое слово.

— Позвольте однакож, заметил доктор.

— Мы находимся в сорока пяти минутах от неизвестной точки, — с возрастающим одушевлением перебил Гаттерас, — и я достигну ее.

— Она находится на вершине вулкана! — сказал доктор.

— Я поднимусь на вулкан!

— Это недоступная гора.

— Зияющий, клокочущий, кратер!

— Я отправлюсь к кратеру!

Невозможно передать энергическую уверенность, с какою Гаттерас произнес последние слова. Его изумленные друзья с ужасом смотрели на гору, над которою колыхался огненный столб.

Доктор начал говорить, он настаивал, требовал, чтобы Гаттерас отказался от своего намерения, высказал все, что могло подсказать ему сердце, он начал робкой просьбой и кончил дружескими угрозами; все безуспешно: — Гаттерас был охвачен безумием, которое можно бы назвать маниею полюса.

Остановить этого стремившагося в своей гибели безумца можно было только путем насильственных мер. Но предвидя, что подобные меры могли бы повести к серьезным беспорядкам, доктор решился прибегнуть к ним только в крайнем случае.

Впрочем, он надеялся, что физическая невозможность и непреодолимые препятствия остановят Гаттераса в исполнении его намерения.

— В таком случае, — сказал он, — мы будем сопровождать вас.

— Да, — ответил капитан, — но только до половины горы, не дальше! Вы должны доставить в Англию протокол о моем открытии, в случае, если бы…

— Однакож!…

— Дело это решено, — твердым тоном сказал Гаттерас: — но если бы просьбы друга оказались недействительными, то, в качестве капитана, я найдусь вынужденным приказывать.

Доктор не настаивал больше, и через несколько минут небольшой отряд, предшествуемый Дэком, тронулся в путь.

Небо казалось залитым яркими лучами. Термометр показывал пятьдесят два градуса (+11° стоградусника). Атмосфера была обильно проникнута светом, свойственным этой высокой широте. Было восемь часов утра.

Гаттерас шел впереди со своею верною собакою; Бэлль, Альтамонть, доктор и Джонсон следовали невдалеке.

— Я начинаю побаиваться, — сказал Джонсон

— Бояться нечего, — ответил доктор. Ведь все мы тут, на лицо.

Оригинальный остров, на который попали путешественники, отличался своеобразным характером. Казалось, вулкан образовался весьма недавно и, по всему вероятию, геологи могли бы с крайнею точностью определить эпоху его возникновения.

Нагроможденные одна на другую скалы держались только каким-то чудом. В сущности, Гора состояла из скопления нападавших друг на дружку камней. Ни клочка растительной земли, ни стебелька моха, ни малейшей былинки!

Этот затерянный среди океана остров, своим происхождением был обязан последовательным наслоениям вулканических извержений. Таким образом возникли многие из огнедышащих гор земного шара. Такова Этна, извергшая количество лавы, превосходящее самый объем горы; таков Монте-Ново, близь Неаполя, образовавшийся из шлаков, в промежуток времени в сорок восемь часов.

По всем вероятиям, скопление скал, из которых состоял Остров Королевы, выдвинулось из недр земли, так как остров в высшей степени отличался плутоническим характером. На месте, которое он занимал теперь, некогда расстилалось бесконечное море, образовавшееся в первичные эпохи мира путем сгущения водяных паров. По мере того, как вулканы Нового и Старого Света потухали или, скорее, засорялись, они заменялись другими огнедышащими горами.

Действительно, землю можно уподобить большому сфероидальному котлу, в котором действием центрального огня образуются громадные массы паров, подвергающихся давлению многих тысяч атмосфер и которые взорвали бы землю, если бы не существовало на поверхности предохранительных клапанов.

И такими клапанами являются вулканы. Когда закрывается один клапан, тотчас же открывается другой. Нисколько неудивительно, поэтому, что под полюсом, образуются вулканы, так как земная кора, по причине приплюснутости земли, здесь тоньше, чем в других местах.

Доктор, следуя за Гаттерасом, замечал эти странные особенности. Нога его ступала по вулканическому туфу и скоплениям пемзы, шлаков, пекла и камней, похожих на сиенинт и исландский гранит.

Клоубонни на том основании приписывал островку почти новейшее происхождение, что на нем не имели еще времени образоваться осадочные отложения.

Воды на острове тоже не было. Если бы Остров Королевы существовал хоть несколько столетий, то из его недр били бы горячие ключи, как это обыкновенно бывает по близости вулканов. Но на нем не только не было ни капли воды, но даже пары, поднимавшиеся из потоков лавы, повидимому, были совершенно безводны.

Следовательно, этот остров был новейшей формации, и каким он выдвинулся некогда из лона вод, таким мог исчезнуть и снова погрузиться в пучины океана.

По мере того, как отряд поднимался на гору, путь становился все больше и больше затруднительным; крутые склоны приближались к перпендикулярной линии, а между обвалов надо было наблюдать крайнюю осторожность. Часто вокруг путешественников носились столбы пепла, грозившие задушить их; потоки лавы преграждали им путь.

На горизонтальных плоскостях потоки охлаждались и твердели на поверхности, но под их окрепшею корою текла кипящая лава. Поэтому, путешественники должны были зондировать почву, чтобы внезапно не погрузиться в расплавленную массу.

Повременам кратер извергал глыбы до-красна накаленных скал; иные из них, попались в воздухе, подобно бомбам, и их обломки разлетались на дальнее расстояние во все стороны.

Понятно, с какими затруднениями был сопряжен подъем на гору. Нужно было быть положительным безумцем, чтобы решиться на подобную попытку.

Однакож, Гаттерас поднимался с удивительным проворством и, не прибегая к помощи окованной железом палки, смело взбирался на самые крутые склоны.

Вскоре он добрался до крутой скалы, образовавшей некоторого рода площадку, в ширину около десяти футов. Скалу окружала огненная река, разбивавшаяся о выступ на две равные части и оставлявшая таким образом узкий проход, в который смело проскользнул Гаттерас.

Там он остановился и товарищи могли подойти в нему. Казалось, он измерял взорами остающееся пройти пространство. По горизонтальному направлению путешественники находились не дальше как в ста саженях от кратера, т. е. от математической точки полюса; но, по вертикальной линии, до полюса оставалась еще тысяча пятьсот футов.

Подъем на гору длился уже три часа; Гаттерас, повидвшому, не устал, но его товарищи выбились из сил.

Вершина вулкана казалась неприступною. Доктор решился во что бы то ни стало воспрепятствовать Гаттерасу подниматься выше. Сначала он попробовал было подействовать на капитана кроткими убеждениями, но возбужденное состояние Гаттераса дошло до безумия. Во время пути у него обнаружились все признаки умопомешательства, что не удивляло людей, знавших раньше капитана и присутствовавших при различных фазах его жизни. По мере того, как он понимлался над уровнем океана, раздражение его усиливалось; он уже не жил в мире людей: ему казалось, что он ростет по мере роста самой горы.

— Довольно, Гаттерас! — сказал доктор. — Мы изнемогаем!

— Оставайтесь здесь, — каким-то странным голосом ответил Гаттерас. — Но я отправлюсь дальше!

— К чему? Вы и без того находитесь под полюсом!

— Нет, нет! Полюс выше!

— Друг мой, это я говорю вам, я — доктор Клоубонни… Разве вы не узнаете меня?

— Выше, выше! — повторял безумец.

— Мы не допустим…

Доктор еще не окончил этой фразы, как Гаттерас, при помощи сверхчеловеческого усилия, перепрыгнул чрез кипевшую лаву и скрылся от своих товарищей.

Все вскрикнули, полагая, что Гаттерас упал в огненный поток; но капитан показался на другом берегу, в сопровождении Дэка, который не расставался с своим господином.

Гаттерас скрылся за пеленою дыма, слышался только его слабевший в отдалении голос.

— На север, на север! — кричал он. На вершину Горы Гаттераса! Не забывайте Гору Гаттераса!

О том, чтобы добраться до безумца, нечего было и думать; на один шанс приходилось двадцать шансов, что другие остановятся там, где капитан прошел со счастием и ловкостью, свойственными помешанным. Не было никакой возможности ни перейти, ни обойти огненный поток. Альтамонт, тщетно старавшийся перебраться на другую сторону едва не погиб в клокочущей лаве, и товарищи нашлись вынужденными прибегнуть к силе, чтобы остановить пылкого американца.

— Гаттерас, Гаттерас! — вскричал доктор.

Но капитан продолжал взбираться, и только едва слышный лай Дэка раздавался им в ответ.

Повременам Гаттерас появлялся среди клубов дыма, под дождем пепла. Из тумана показывались то его голова, то руки, затем он снова исчезал и появлялся уже выше. Рост его уменьшался с тою фантастическою быстротою, с какою уменьшаются поднимающиеся в воздухе предметы. Через полчаса он уменьшился уже на половину.

В воздухе стоял глухой гул; гора звучала и пыхтела, как котел с кипящею водою; бока ее вздрагивали. Гаттерась поднимался выше и выше. За ним следовал Дэк.

Повременам за путешественниками происходили обвалы; совершенно ясно можно было видеть, как огромные скалы, стремясь все с большею и большею быстротою и прядая по гребням возвышений, погружалась наконец в бездны полярного бассейна.

Гаттерас даже не оглядывался назад. Он прикрепил национальный английский флаг к свой палке, как в древку. Его устрашенные товарищи не упускали из вида ни одного движения капитана. Гаттерас уменьшился до самых незначительных размеров; Дэк казался не больше крысы.

Ветер отбросил на них широкий полог пламени. Доктор испустил крик ужаса, но Гаттерас снова появился и потрясал национальным знаменем.

Более часа длился этот ужасный подъем, и борьба с колеблющимися скалами, с засыпанными пеплом рытвинами, в которые Гаттерас — этот герой невозможного — уходил по пояс. Он то приподнимался, упираясь коленами и спиною о неровности горы, то, повиснув на руках на каком нибудь выступе скалы, качался по ветру, как высохший пучек травы.

Наконец он добрался до вершины вулкана, до самого кратера. Доктор надеялся, что несчастный безумец, достигнув своей цели, возвратится назад, подвергаясь только опасностям, неразлучным с возвратным путем.

— Гаттерас, Гатерас! — в последний раз крикнул он. Призыв доктора до глубины души взволновал Альтамонта.

— Я спасу капитана! — вскричал он.

Американец одним махом перепрыгнул чрез огненный поток, подвергаясь опасности упасть в него, и исчез среди скал.

Доктор не успел остановить Альтамонта.

Поднявшись на вершину горы, Гаттерас направился по скале, возвышавшейся над пропастью. Камни дождем сыпались вокруг капитана, за которым следовал Дэк. Казалось, бедное животное находилось под одуряющим обаянием бездны. Гаттерас потрясал знаменем, озаренным огненными отблесками, и красная ткань широкими складками развевалась над жерлом кратера.

Гаттерас одною рукою потрясал знамя, а другой указывал в зените полюс небесной сферы. Казалось, он колебался, и старался найти математическую точку, в которой пересекаются все земные меридианы и на которую, в своем необъяснимом упорстве, он хотел стать ногою.

Вдруг скала рухнула под ним. Гаттерас исчез. Страшный крик товарищей капитана достиг вершины горы. Прошла секунда — целое столетие! Доктор полагал, что его друг погиб, навсегда исчез в жерле вулкана. Но там находились Альтамонт и Дэк. Человек и собака схватили несчастного в ту именно минуту, когда он погружался уже в бездну. Гаттераса спасли помимо его воли и, полчаса спустя, капитан Forward’а, вполне лишившийся сознания, находился на руках своих товарищей!

Когда Гаттерас пришел в чувство, доктор тревожно стал в него всматриваться. Но тупой взор Гаттераса, подобный взору слепца, не дал ответа Клоубонни.

— Господи! — вскричал Джонсон. Он ослеп!

— Нет! — ответил доктор. Друзья мои, мы спасли только тело Гаттераса! Его душа осталась на вершине вулкана! Рассудок его помрачился!

— Он помешался! — вскричали Джонсон и Альтамонть.

— Да, ответил доктор.

И крупные слезы покатились из его глаз.

XXVI. Возвратный путь

Через три часа после этой грустной развязки похождений капитана Гаттераса, доктор, Альтамонт и два моряка находились в пещере, у подошвы вулкана.

Доктора пригласили высказать свое мнение на счет того, какой образ действий представляется самым целесообразным в настоящем положении путешественников.

— Друзья мои, — сказал он, — мы не можем долго оставаться на Острове Королевы. Пред нами свободное море; съестных припасов у нас довольно. Необходимо поскорее отправиться к форту Провидения, где мы пробудем до весны.

— Я такого же мнения, — ответил Альтамонт. Ветер попутный и завтра же мы выйдем в море.

Остаток дня прошел в глубоком унынии. Безумие капитана произвело на всех удручающее впечатление и при мысли о возвратном пути Альтамонт, Бэлль и доктор страшились своего беспомощного положения: — они не обладали бесстрашным духом Гаттераса.

Тем не менее они приготовились к новой борьбе со стихиями и с самими собою, в случае если бы ими овладело уныние.

На следующий день, в субботу, 13-го июля, на шлюпку погрузили лагерные принадлежности и вскоре все было готово к отъезду.

Но, прежде чем покинуть эту скалу с тем, чтоб никогда уже не увидеть ее, доктор, согласно с высказанным Гаттерасом желанием, построил cairn (возвышение) в том именно месте, где капитан пристал к острову. Cairn был сложен из больших камней, так что он был бы очень явственно виден, если бы вулкан пощадил его во время своих извержений.

На одном из боковых камней Бэлль сделал долотом следующую простую надпись:

Джон Гаттерас.

1861 г.

В cairn'е был оставлен в жестяном, герметически закупоренном футляре экземпляр документа, свидетельствовавшего об открытии Гаттераса.

Четыре путешественника, капитан — жалкое, лишенное души тело — и верный, грустный, печальный Дэк, отправились в путь. Было десять часов утра. Подняли новый парус, сделанный из палатки. Шлюпка оставила Остров Королевы при попутном ветре; вечером доктор встал на скамью и сказал последнее прости пылавшей вдали Горе Гаттераса.

Переезд совершился очень быстро, плавание по постоянно свободному морю не представляло ни малейших затруднений. Казалось, что удалиться от полюса гораздо легче, чем приблизиться в нему..

Но Гаттерас не сознавал происходящего вокруг него; он лежал в шлюпке, немой, с потухшим взором, скрестив на груди руки, с Дэком у своих ног. Напрасно доктор обращался к нему: Гаттерас не слышал Клоубонни.

Сорок восемь часов дул попутный ветер, по морю ходила небольшая зыбь. Доктор и его товарищи не обращали внимания на северный ветер.

15-го июля они увидели на юге Порт Альтамонта. Так как полярный океан освободился от льдов на всем протяжении своих берегов, то, вместо того, чтобы пройти материк Новой Америки на санях, путешественники решились обогнуть его и морем добраться до острова Виктории.

Переезд совершился быстро и легко. И в самом деле, для совершения пути, пройденного путешественниками на санях в пятнадцать дней, теперь потребовалось не больше восьми суток. Подвигаясь вдоль извилин берега, очертания которого определялись множеством изрезывающих его фиордов, мореплаватели прибыли в понедельник, 23 июля, в залив Виктории.

Шлюпку привязали у берега и все бросились к форту Провидения. Какая жалость! Дом Доктора, амбары, пороховой погреб, укрепление — все это превратилось в воду под лучами солнца, а съестные припасы были расхищены дикими зверями.

Печальное, прискорбное зрелище!

Съестные припасы путешественников начинали истощаться, они надеялись пополнить их в форте Провидения. Очевидно, что провести здесь зиму не было никакой возможности, а потому, быстро приняв новое решение, путешественники положили кратчайшим путем отправиться к Баффинову морю.

— Ничего другого не остается, — сказал доктор. Баффиново море находится отсюда в шестистах милях. Мы будем плыть до тех пор, пока под килем шлюпки хватит воды, войдем в пролив Джонса и оттуда проберемся до датских поселений.

— Да, — ответил Альтамонт. Соберем остатки съестных припасов и отправимся!

После тщательных поисков путешественники нашли несколько ящиков пеммикана и два боченка мясных консервов, избежавших истребления, словом, — собрали съестных припасов на шесть недель и достаточное количество пороха. Все это быстро было снесено в одно место; весь день пошел на оснастку и починку шлюпки и 24-го июля путешественники выступили в море.

Около девяносто третьего градуса широты материк уклонялся в востоку. Быть может, он соединялся с землями, известными под именем земель Гриннеля, Эллесмера и Северного Линкольна и тянувшимися вдоль берегов Баффинова моря! Можно было принять за верное, что пролив Джонса вливался во внутренние моря, подобно проливу Ланкастера.

Шлюпка подвигалась без больших затруднений и легко избегала плавучих льдов. В предвидении могущих произойти промедлений, доктор на половину уменьшил выдачу рационов. Путешественники не слишком уставали и здоровье всех находилось в удовлетворительном состоянии.

Впрочем, повременам они стреляли уток, гусей и чаек, доставлявших мореплавателям свежую и здоровую пищу. Что касается запаса воды, то его легко пополняли на встречавшихся пресноводных льдинах. Путешественники не удалялись от берегов, так как в открытом море шлюпка держаться не могла.

В это время года ртуть в термометре постоянно находилась ниже точки замерзания. Дождливая погода готова была смениться снежною, солнце начало касаться линии горизонта и с каждым днем все больше и больше погружалось в море своим диском. 30-го июля путешественники потеряли солнце из виду, т. е. у них в продолжении нескольких минут была ночь.

Однакож, шлюпка подвигалась быстро и нередко в двадцать четыре часа проходила от шестидесяти до шестидесяти пяти миль. Путешественники не останавливались ни на одну минуту, зная, с какими трудами и препятствиями было бы сопряжено движение на суше, если бы пришлось избрать этот путь. Между тех, внутренние моря не замедлят замерзнуть; то там, то сям образовался уже молодой лед. В полярных странах, в которых не бывает ни весны, ни осени, т. е. промежуточных времен года, зима быстро наступает за летом. Необходимо было поторопиться.

31-го июля небо при закате солнца было ясное и первые звезды появились в созвездиях зенита. С этого дня начались туманы, значительно замедлявшие плавание.

Доктора очень тревожило наступление вины. Он знал, с какими затруднениями боролся сэр Джон Росс, стараясь войти в Баффиново море, после того как он покинул свой корабль. После первой попытки пройти льдами, этот отважный моряк нашелся вынужденным возвратиться на свое судно и провести в полярных странах четвертую зиму. Но, по крайней мере, он имел приют в суровое время года, съестные припасы и топливо.

Если бы подобное несчастие постигло остаток экипажа Forward’а, если бы он нашелся вынужденным остановиться или возвратиться назад, он неминуемо бы погиб. Доктор не говорил о своих тревогах товарищам, но торопил последних.

Наконец, 15-го августа, после тридцати дней довольно быстрого плавания, после сорокавосьмичасовой борьбы со скоплявшимися в проходах льдами, после того, как утлая шлюпка сто раз подвергалась опасности погибнуть, мореплаватели окончательно очутились в необходимости остановиться, за невозможностью подвигаться вперед. Море повсюду замерзло и термометр показывал средним числом пятнадцать градусов ниже точки замерзания (—9° стоградусника).

Впрочем, маленькие, крутые и плоские камни, обтачивавешие прибоем волн, указывали на близость берегов материка. Часто встречался также пресноводный лед.

Альтамонт с большою точностью произвел обсервацию, давшую 77°15' широты и 85°02' долготы.

— Итак, — сказал доктор, — вот наше точное положение. Мы достигли, Северного Линкольна, как раз у мыса Эдена. Мы входим в пролив Джонса и, при некотором счастии, найдем его свободным до Баффинова моря. Но жаловаться на судьбу мы еще не имеем права. Если бы мой бедный Гаттерас нашел раньше столь свободное море, он быстро поднялся бы к полюсу, товарищи не покинули бы его и он не лишился бы рассудка под бременем тяжких страданий.

— В таком случае, — сказал Альтамонт, — нам остается одно: бросить шлюпку и на санях добраться до восточного берега Зенли Линкольна.

— Бросить шлюпку и отправиться на санях — это так, — ответил доктор, — но вместо того, чтобы пройти землей Линкольна, я предлагаю переправиться по льду чрез пролив Джонса.

— Почему это? — спросил Альтамонт.

— Потому что, чем больше мы будем приближаться к проливу Ланкастера, тем больше будет у нас шансов встретить китобоев.

— Вы правы, доктор, хотя я и опасаюсь, что в настоящее время отдельные льдины еще не на столько смерзлись между собою, чтобы представляемый ими путь был удобопроходим.

— Что ж, попробуем, — ответил доктор.

Шлюпку разгрузили; Бэлль и Джонсон снова наладили сани, составные части которых находились в исправности. На следующий день запрягли собак, и отряд стал подвигаться вдоль берегов.

Снова началось путешествие, столько раз описанное, столь утомительное и медленное. Альтамонт был прав, выразив сомнение насчет состояния льда. Пролив Джонса нельзя было пройти, и отряд направился вдоль берегов Земли Линкольна.

21-го августа, путешественники, взяв наискось, дошли до входа в пролив Ледника, спустились на ледяные равнины и на следующий день добрались до острова Кобурга и прошли его, меньше чем в два дня.

Тогда оказалось возможным идти более удобною дорогою и 24-го августа путешественники достигли Северного Девона.

— Теперь, — сказал доктор, — нам остается только пройти эту страну и добраться до мыса Уэрендера, при входе в пролив Ланкастера.

Установилась ужасная, суровая погода; снежные бури и мятели разражались с необыкновенною силою; путешественники чувствовали крайнее изнеможение. Съестные припасы истощались, и каждый должен был довольствоваться одною третью рационов; себя урезывали ради собак, которые получали количество пищи, соответствовавшее их труду.

Природа страны во многих отношениях усиливала тягость пути. Северный Девон — это чрезвычайно пересеченная область. Приходилось подвигаться среди гор Траутера непроходимыми ущелиями, в борьбе с разъяренными стихиями. Сани, люди и собаки едва не остались там навеки; не раз полное отчаяние овладевало смельчаками, освоившимися со всеми трудностями и лишениями полярных экспедиций. Несчастные путешественники были истощены нравственно и физически. Да и нельзя безнаказанно перенести восемнадцать месяцев беспрерывных трудов и удручающий ряд надежд и страданий. Надо заметить, что движение вперед всегда совершается с тем увлечением и уверенностью, которых недостает на возвратном пути. Злополучные путешественники еле-еле двигались; они шли, так сказать, по привычке, побуждаемые остатком животной энергии, почти не зависевшей от их воли.

Только 30-го августа путешественники выбрались из гор, о которых не может дать понятия орография умеренных поясов, но выбрались изнеможенные и полузамерзшие. Доктор не мог уже оказывать помощи другим, потому что и сам чувствовал сильный упадок сил.

Горы Траутера заканчивались чем-то в роде равнины, истерзанной разбросанными горными массами.

Необходимо было отдохнуть несколько дней; путешественники с трудом передвигали ноги; две упряжные собаки околели от истощения.

Отряд приютился за высокою льдиною. Термометр показывал два градуса ниже точки замерзания (—19° стоградусника). Ни у кого из путешественников не хватило силы разбить палатку.

Съестные припасы значительно истощились и, не смотря на крайнюю скудость выдаваемых рационов, последних хватило бы только на восемь дней. Дичь встречалась редко, так как на зиму она удалилась в менее суровый климат. Призрак голодной смерти грозно восставал пред глазами своих изнеможенных жертв.

Альтамонт, воодушевляемый чувствами преданности и полнейшего самоотвержения, воспользовался остатком своих сил для того, чтобы при помощи охоты доставить пищу своим товарищам.

Он взял ружье, позвал Дэка и отправился на равнину. Доктор, Бэлль и Джонсон почти равнодушно смотрели, как он удалялся. Целый час они не слышали ни одного выстрела.

Альтамонт возвращался, но он бежал, чем-то испуганный.

— Что случилось? — спросил доктор.

— Там… под снегом… с ужасом проговорил Альтамонт, указывая в одну сторону.

— Что — там?

— Целый отряд людей!…

— Живых?

— Мертвых… замерзших и…

Альтамонт не докончил своей фразы, во лицо его выражало несказанное чувство ужаса.

Доктор, Бэлль и Джовсов, взволнованные, поднялись со своих мест и поплелись за Альтамонтом к указанной им части равнины.

Вскоре они пришли в месту, находившемуся на две оврага, и какое зрелище представилось их взорам!

Окоченевшие трупы, на половину погребенные под белым саваном, то там, то сям показывались из под снега; здесь рука, там нога, дальше скорчившиеся руки, головы, сохранявшие еще выражение угрозы и отчаяния!

Подошедший доктор вдруг подался назад, бледный, с расстроенным лицем. Раздавался зловещий, тревожный лай Дэка.

— О, ужас! — вскричал доктор.

— Что такое? — спросил Джонсон.

— Вы их не узнали? — изменившимся голосом спросил Клоубонни.

— Что вы хотите сказать?

— Смотрите!

Этот овраг был некогда сценою последней борьбы людей с климатом, отчаянием и даже голодом: некоторые признаки указывали на то, что несчастные эти питались человеческими трупами, быть может, даже трепещущимся еще мясом. Доктор узнал Шандона, Пека… — то был злополучный экипаж Forward’а. Силы изменили этим несчастным, съестные припасы истощились, шлюпка их, по всем вероятиям, была разбита упавшею льдиною или скатилась в пропасть, так что свободным морем воспользоваться они не могли. Очень может быть также, что они заблудились на неизвестном материке. Впрочем, люди, отправившиеся в путь под возбуждением мятежа, не могли быть связаны тем чувством единения, которое дает возможность совершать великие дела. Предводитель мятежников всегда обладает лишь очень сомнительною властью и, вероятно, Шандон вскоре лишился ее.

Как бы то вы было, но экипаж Forward’а, прежде чем дойти до этой ужасной катастрофы, перенес тысячи мучений и страданий, но тайна его бедствий вместе с ник навсегда погребена под полярными снегами.

— Пойдем, пойдем! — вскричал доктор.

И он увел своих товарищей далеко от места катастрофы. Чувство ужаса придало им мимолетную энергию и они тронулись в дальнейший путь.

XXVII. Эпилог

С чему распространяться на счет бедствий, которым беспрерывно подвергались оставшиеся в живых участники экспедиции? Сами они не помнили подробностей тех восьми дней, которые прошли со времени ужасного открытия остатков экипажа Forward’а. Но 9-го сентября, по какому-то чуду энергии, путешественники находились близь мыса Горсбурга на Северном Девоне.

Они умирали от голода. Сорок восемь часов они ничего уже не ели и их последний обед состоял из мяса их последней эскимосской собаки. Бэлль не в силах был идти дальше, а старик Джонсон чувствовал крайний упадок сил.

Они находились на берегах Баффинова моря уже отчасти замерзшего, на пути в Европу. В трех милях от берега, свободные волны с грошом дробились об острые грани ледяных полян,

Необходимо было ждать сомнительного прохода китобойного судна. И сколько времени пришлось бы ждать?…

Но Провидение умилосердилось над несчастными, потому что на следующий день Альтамонт ясно увидел в отдалении плывшее судно.

Известно, с какими тревогами связано появление на горизонте корабля, с какими опасениями и надеждами! Корабль, повидимому, то удаляется, то приближается. Что за томительные переходы от надежды в отчаянию! И нередко случается, что в ту минуту, когда потерпевшие крушение считают себя спасенными, замеченное мельком судно удаляется и скрывается под горизонтом.

Доктор и его товарищи изведали все эти муки. Они пришли к западной окраине ледяной поляны, неся, подтаскивая друг друга, и вдруг, к своему ужасу, увидели, что корабль мало по малу исчезал, не заметив их присутствия. Тщетно они звали его!

Тогда доктора осенило последнее наитие того изобретатель" ного ума, который до сих пор так хорошо служил ему.

Плывшая по течению льдина толкнулась о ледяную поляну.

— Льдина! — сказал он, указывая на нее рукою. Его не поняли.

— Отправимся! — вскричал доктор.

Товарищей Клоубонни озарило, точно молниею.

— Ах, доктор, доктор! — говорил Джонсон, целуя руки Клоубонни.

Бэлль, поддерживаемый Альтамонтом, отправился к саням, принес одну перекладину, установил ее на льдине в виде мачты и закрепил веревками. Палатку разорвали и с грехом пополам устроили из нее парус. Ветер был благоприятный; несчастные бросились на утлый плоть и отвалили от ледяной поляны.

Два часа спустя, после неимоверных трудов и усилий, остаток экипажа Forward’а находился на борте датского китобойного судна, Hans Christien, возвращавшагося в Девисов пролив.

Капитан принял этих призраков, не имевших человеческого облика, как подобает человеку благородному. При первом взгляде на них он понял их историю, отнесся к ним с самою заботливою внимательностию и успел возвратить их в жизни.

Через десять дней, Клоубонни, Джонсон, Бэлль, Альтамонт и капитан Гаттерас высадились в Корсере, в Дании. Пароход доставил их в Киль, откуда, чрез Альтону и Гамбург, они прибыли в Лондон 13-го числа того же месяца, едва оправившись от продолжительных и тяжких испытаний.

Доктор прежде всего заручился от Географического Королевского Общества позволением сделать ему важное сообщение. Клоубонни был принят в заседании 15-го июля.

Можно себе представить изумление этой ученой корпорации и ее восторженные крики, после прочтения документа Гаттераса.

Это единственное в своем роде путешествие, никогда не встречавшееся в летописях истории, резюмировало собою все прежние открытия, совершенные в полярных странах, приводило к одному знаменателю экспедиции Парри, Россов, Франклинов, Мак-Клюров, пополняло пробел, существовавший на географических картах гиперборейских стран под сотым и стопятнадцатым меридианом и, на конец, заканчивалось недоступною доселе точкою — северным полюсом.

Никогда, положительно никогда, столь неожиданная новость не поражала изумленной Англии!

Страстно любя великие географические открытия, все англичане, — от лорда до cokney’я, от князей-промышленников до последнего работника в доках, — волновались и ликовали.

Известие о великом открытии с быстротою молнии пронеслось по всем телеграфным линиям Соединенного Королевства. В заголовке своих столбцов газеты выставляли имя Гаттераса, как ими мученика науки, и вся Англия дрогнула чувством гордости.

Доктора и его товарищей чествовали и чрез лорда-канцлера представили в торжественной аудиенции королеве.

Правительство утвердило название Острова Королевы за скалою под северным полюсом, Горы Гаттераса — за самим вулканом и Порта Альтамонта за рейдом Новой Америки.

Альтамонт не расстался с своими товарищами по несчастию и славе, сделавшимися его друзьями. Он отправился с доктором, Бэллем и Джонсоном в Ливерпуль, и город торжественно приветствовал прибытие людей, которых давно считал погибшими и погребенными в вечных льдах.

Но доктор славу совершенного подвига всегда относил к тому, кто наиболее оказался ее достойным. В отчете о путешествии своем, озаглавленном: The English at the North-Pole и изданном в следующем году Королевским Географическим Обществом, он приравнивал Джона Гаттераса к величайшим путешественникам и считал его соперником тех отважных людей, которые всецело жертвуют собою в пользу преуспеяния науки.

Между тем, печальная жертва возвышенной страсти спокойно жила близь Ливерпуля, в лечебнице Стэн-Коттедж, в которую доктор лично поместил Гаттераса. Сумасшествие капитана было спокойное, но он ничего не говорил, ничего не понимал; казалось, что вместе с рассудком он утратил и дар слова. Одно только чувство соединяло его с внешним миром: его привязанность к Дэку, с которым не разлучали Гаттераса.

Таким образом, этот недуг, это «полярное безумие», спокойно следовало своим путем, не представляя никаких особенных симптомов. Однажды доктор, часто навещавший своего несчастного друга, был изумлен странным образом действий последнего.

С некоторого времени капитан Гаттерас, в сопровождении верной собаки, печально и ласково поглядывавшей на своего господина, каждый день подолгу прогуливался, но прогулка его постоянно совершалась в одну сторону, по направлению одной из аллей Стэн-Коттеджа. Прийдя с концу аллеи, капитан возвращался, пятясь задом. Если кто-нибудь останавливал его, он пальцем указывал на небе какую-то точку. Если его заставляли повернуться, он сердился, и Дэк, разделявший раздражение Гаттераса, бешено лаял.

Доктор, внимательно следивший за своим другом, вскоре разгадал причину столь странного упорства и понял, почему прогулка совершалась по известному направлению и, так сказать, под влиянием магнитного притяжения.

Капитан Джон Гаттерас неуклонно направлялся к северу.