Часть первая

I. Бриг «Forward»

«Завтра, с отливом, бриг Forward, под командою капитана К. З., при помощнике капитана Ричарде Шандоне, отплывет из Новых доков принца по неизвестному назначению».

Это можно было прочесть в Liverpool Herald'е от 5-го апреля 1860 года.

Отплытие простого брига не составляет важного события для одного из самых больших торговых городов Англии. Кто заметит его среди целой массы судов всех размеров и национальностей, которые едва могут поместиться в громадных доках, простирающихся на две мили в длину?

Однако же 6-го апреля значительная толпа народа покрывала обширную набережную Новых доков; бесчисленное множество городских морских корпораций, казалось, назначили себе там свидание. Рабочие с соседних верфей побросали свои работы, негоцианты — свои мрачные конторы, торговцы — свои опустевшие магазины. Разноцветные омнибусы, проходящие подле наружной стены доков, ежеминутно высаживали на набережную целые толпы любопытных; казалось весь город только одного и желал: присутствовать при отплытии брига Forward’а.

Forward был винтовой бриг в семьдесят тонн вместимостью, с машиною в сто двадцать сил. Его легко можно было бы смешать с другими стоящими в порте бригами. Но если он не представлял ничего необычного глазам простой публики, то знатоки замечали в нем особенности, на счет которых моряк никогда не ошибется. Так, на борте невдалеке стоявшего на якоре Nautilus’а группа матросов делала самые разнообразные предположения относительно назначения брига.

— На кой ему такие мачты? говорил один из матросов. Обыкновенно, паровые суда не несут много парусов.

— Должно быть, ответил краснощекий боцман, бриг больше рассчитывает на ветер, чем на свою машину, и если его верхние паруса так широки, то потому только, что нижним придется часто бездействовать. Я вполне уверен, что Forward отправляется в арктические или антарктические моря, где ледяные горы зачастую перехватывают и задерживают ветер больше, чем это может быть желательно для доброго и крепкого судна.

— Да, вы правы, Корнгиль, — подхватил третий матрос. A заметили вы, что его форштевень [1] опускается в море совершенно отвесно?

— К тому же, — сказал Корнгиль, — он снабжен стальным, острым как бритва лезвеем, способным разрезать на двое трехпалубный корабль, если Forward на полном ходу навалится на него.

— Совершенно верно, подтвердил лоцман — потому что при помощи своего винта бриг преисправно отмахивает по четырнадцати узлов в час. A как он поднимался против теченья во время пробного плавания — просто загляденье! Поверьте, что это судно — ловкий ходок!

— Да и под парусами бриг не ударит в грязь лицом, начал Корнгиль; его не кренит [2] и он отлично слушается руля. Не будь я Корнгиль, если бриг не отправляется в полярные моря! Да, еще одно. Заметили ли вы, как широк у него гельм-норт (отверстие), в который проходит голова руля?

— И впрямь, — заметили собеседники Корнгиля. Но что же это доказывает?

— A то, голубчики мои, с презрительным самодовольствием ответил Корнгиль, — что и наблюдать-то вы не умеете, да и смекалки-то у вас не много. Это доказывает, что рулю хотели дать побольше простора, чтобы его легко можно было снять и снова поставить на место. A среди льдов, сами знаете, это делается частенько.

— Что правда, то правда, — ответили матросы.

— И к тому же, — продолжал один из них, — мнение Корнгиля подтверждается еще и грузом брига. Я узнал от Клифтона, который отправляется на бриге, что Forward имеет на пять или на шесть лет провианта и значительный запас угля. Уголь и съестные припасы — весь его груз, да еще шерстянная одежда и тюленьи шкуры.

— Значит, — сказал Корнгиль, — и сомневаться нечего. Но если ты знаешь Клифтона, то не сказал ли он тебе, куда именно отправляется бриг?

— Ничего не сказал, потому что сам ничего не знает. Так и заподряжен весь экипаж. Куда отправляется судно — узнает каждый по прибытии на место.

— Узнает, как же! — к черту в зубы — вот куда, заметил один из скептиков.

— Но зато какое жалованье, — начал, воодушевившись, приятель Клифтона, — какое славное жалованье! В пять раз больше обыкновенного! Без этого Ричард Шандон, при настоящих условиях, не завербовал бы ни одного человека. И то сказать: какое-то странное судно, отправляется Бог весть куда и не имеет, повидимому, особенного желания вернуться назад! Нет, это не по мне, я бы не согласился ни за сто печеных раков!

— По тебе или не по тебе, дружище, — ответил Корнгиль, — все равно ты не попал бы в состав экипажа.

— Это почему?

— Потому что ты не удовлетворяешь требуемым условиям. Мне говорили, что женатые не принимаются на бриг, а ты принадлежишь к большой категории обабившихся. Значит, и покобениться-то тебе не представилось бы случая.

Осаженный таким образом матрос рассмеялся вместе с другими.

— Даже и самое название брига чересчур уж того… смелое, — начал опять Корнгиль. Forward — вперед, да до какого же места вперед? A o том, что никто не знает капитана брига, я уже и не говорю.

— Напротив, его знают, — сказал один молодой матросик с довольно наивною физиономиею.

— Как знают?

— Да так-таки знают.

— Послушай, молодчик, — сказал Корнгиль, — ужь не считаешь ли ты Шандона капитаном брига?

— Но… ответил молодой матрос.

— Так знай же, что Шандон — помощник капитана, и ничего больше. Это бравый и смелый моряк, китобой, с хорошей стороны заявивший себя, парень теплый и во всех отношениях достойный командовать судном. Как бы то ни было, но он не командует бригом; говоря попросту, он такой же капитан, как ты или я, не в обиду мне будь это сказано. Что же касается человека, который, после Бога, должен быть старшим на корабле, то об нем ничего неизвестно самому Шандону. В свое время настоящий капитан явится, не знаю только в Новом или Старом свете, потому что Ричард Шандон не говорил, да и не имеет права говорить, в какую страну света он направит свой бриг.

— Однако, возразил молодой матрос, могу вас уверить, мистер Корнгиль, что кое-кто уже объявлен капитаном на бриге, об нем упомянуто в письме, которое получил Шандон и в котором ему предлагалась должность помощника капитана.

— Как? заметил Корнгил, нахмурив брови, — не думаешь ли ты утверждать, будто на бриге находится сам капитан?

— Само собою разумеется.

— И ты говоришь это мне, — мне?

— Конечно, потому что так сказал мне Джонсон, шкипер брига.

— Джонсон?

— Да.

— Сам Джонсон?

— И не только сказал, но даже показал мне капитана.

— Показал капитана? — переспросил ошеломленный Корнгиль.

— Да, показал.

— И ты его видел?

— Собственными глазами.

— Кто же это такой?

— Собака.

— Собака?

— О четырех ногах?

— Да, как есть собака.

Велико было изумление матросов Nautпlus’а. При других обстоятельствах они просто бы расхохотались. Собака оказывается капитаном брига к семьдесят тонн. Просто умора! Но Forward — такой странный корабль, что, прежде чем смеяться или отрицать что-нибудь, следовало хорошенько пораздумать. Впрочем, сам Корнгиль уже не смеялся.

— И Джонсон показал тебе этого диковинного капитана, — начал он, обращаясь к молодому матросу. И ты его видел?..

— Видел, как вижу вас.

— Ну, как вы думаете на счет этого? — спросили матросы у Корнгиля.

— Ничего я не думаю, — резко ответил последний, — за исключением того, что Forward’ом командует или сам сатана, или безумцы, которых следовало бы запереть в Бэдлам [3].

Матросы молча смотрели на бриг, на котором заканчивались приготовления к отплытию. Никому из них и в голову не приходило, что шкипер Джонсон мог подшутить над молодым матросом.

Молва о собаке облетела уже весь город, и в толпе любопытных не один отыскивал глазами собаку-капитана, будучи не прочь считать ее каким-то сверхъестественным существом.

Впрочем, несколько уже месяцев Forward обращал на себя общее внимание. Его несколько необычная конструкция, облекавшая его таинственность, инкогнито капитана, самый способ, которым Ричарду Шандону было предложено наблюдать за вооружением брига, тщательный выбор экипажа, неизвестное, едва ли подозреваемое многими назначение корабля — все это набрасывало на бриг более чем странный оттенок.

Ничто в такой степени не возбуждает интерес мыслителя, мечтателя и в особенности философа, как готовящееся с отплытию судно. Воображение охотно следует за кораблем во время его борьбы с океаном и бурями, во время его отважных странствований, не всегда оканчивающихся в порте. Но подвернись тут какое-нибудь необыкновенное обстоятельство, и корабль немедленно предстанет в фантастическом образе даже пред людьми с очень неподатливым воображением.

Так было и в отношении брига Forward’а. Если большинство зрителей не могли делать ученых замечаний Корнгиля, то скопившихся втечение трех месяцев россказней было совершенно достаточно для того, чтобы доставить обильную пищу сплетням города Ливерпуля.

Бриг был заложен на верфи в Биркенгеде, предместьи города, расположенном на левом берегу реки Мерсея и имеющем постоянное сообщение с портом посредством беспрестанно снующих взад и вперед паровых лодок.

Строитель Скотт и К о, один из искуснейших корабельных инженеров Англии, получил от Шандона смету и подробный план, в котором с величайшею точностью были указаны вместимость, размеры и модель (лекалы) брига. Все свидетельствовало о полнейшей предусмотрительности сделавшего их опытного моряка. Шандон располагал значительными средствами, работы начались немедля и, по требованию неизвестного судовладельца, продолжались быстро.

По конструкции своей бриг представлял все гарантии прочности. Очевидно, он должен был выносить громадную силу давления, потому что его стены из индийского дуба, отличающагося крайнею твердостью, были скреплены еще железными связями. Среди моряков возбуждался даже вопрос, почему корпус корабля, снабженного такими средствами сопротивления, не был сделан прямо из одного железа, подобно корпусам многих паровых судов. На это получался один и тот же ответ: у таинственного инженера имелись свои важные причины.

Мало по малу бриг принимал на верфи определенную форму, и его крепость и изящный вид изумили всех знатоков дела. Как заметили матросы Nautilus’а, его форштевень, составлявший прямой угол с килем, был снабжен не острогою, а стальным лезвием, отлитым в мастерских Гауторна, в Ньюкестле. Этот металлический, сверкавший под лучами солнца форштевень сообщал бригу нечто необыкновенное, не смотря на то, что судно не имело воинственного вида. Однакоже, на баке его стояла пушка; укрепленная на вертикальном стержне, она могла быть направляема во все стороны. Следует заметить однако, что и пушка, подобно форштевеню, не делала бриг воинственнее.

5-го февраля 1860 года странный корабль был счастливо спущен на воду при громадном стечении зрителей.

Но если бриг не был ни военным, ни купеческим судном, ни потешной яхтой, так как не совершают же увеселительных поездок с шестилетним запасом продовольствия в трюме, то чем же его следовало считать?

Судном, отправляющимся на поиски за кораблями Erebus и Terror сэра Джона Франклина? Но в предшествовавшем, 1859, году лейтенант Мак-Клинток воротился из полярных морей, представив неопровержимые доказательства гибели злополучной экспедиции Франклина.

Не намеревался ли Forward сделать новую попытку к открытию знаменитого Северо-западного прохода? Но капитан Мак-Клюр открыл его в 1853 году, а его лейтенанту Кресуэлю первому выпала честь обогнуть американский материк от Берингова до Дэвисова пролива.

Для людей компетентных было несомненно, что Forward отправляется в полярные моря. Не думает ли он отправиться к южному полюсу и пройти дальше китобоя Ведаля и капитана Росса? Но к чему и с какою целью?

Хотя область предположений была очень ограничена, но из сказанного видно, что воображение и в ней нашло возможным сбиться с пути.

На следующий день, после того как бриг спустили на воду, его машина была доставлена из мастерских Гауторна в Ньюкестле.

Машина эта, в сто двадцать сил, занимала мало места. Сила ее была очень значительна для судна в сто семьдесят тонн, несшего много парусов и, притом, замечательного по быстроте своего хода. Сделанные опыты не оставляли в этом отношении ни малейшего сомнения, так что даже шкипер Джонсон счел необходимым заметить своему другу Клифтону.

— Когда Forward одновременно идет под парусами и парами, то под парусами он идет быстрее.

Ничего ровно не понял из этой фразы, Клифтон считал однакож все возможным для судна, которым командовала собака.

После установки машины началась погрузка провизии, — дело очень нелегкое, потому что бриг запасался продовольствием на целых шесть лет. Продовольствие состояло из соленого и вяленного мяса, копченой рыбы, сухарей и муки; горы кофе и чаю сваливали прямо в трюм. Ричард Шандон присутствовал лично при погрузке этого драгоценного товара. Все было размещено, снабжено ярлыками и занумеровано в строжайшем порядке. На корабль погрузили также большое количество так называемого пеммикана [4], содержащего в незначительном объеме большое количество питательных веществ.

Самый род съестных припасов не оставлял никакого сомнения на счет продолжительности плавания.

При виде боченков lime-juice (лимонного сока), пакетов горчицы, известковых лепешек, щавельного семени и ложечной травы, словом, при виде этой массы антискорбутных средств, столь необходимых для плавания в южных и северных полярных морях, человек смышленный сразу же догадывался, что Forward отправляется в области вечного льда. Без сомнения, Шандону поручили обращать особенное внимание на эту статью груза, так как он заботился о нем не меньше, чем и об аптеке.

Если на бриге было немного оружия, что успокоивало людей робких, то его крюйт-камера [5] была переполнена, — признак очень тревожного свойства. Единственная пушка на баке не могла заявлять претензии на такое количество пороха; следовательно тут можно было и призадуматься.

На бриге находились также громадные пилы, разного рода машины, рычаги, свинцовые бабы, ручные пилы, большие топоры, мы считая порядочного количества blastig-cylinders род петард), при помощи которых можно бы поднять на воздух громадную лондонскую таможню. Все это было странно, если не ужасно; о ракетах, сигнальных аппаратах, горючих составах и фонарях мы уже не говорим.

Многочисленные зрители на набережных доков любовались также длинною китобойною шлюпкою из красного дерева, пирогою из листового железа, покрытою гуттаперчею, и halkett-boat’s — каучуковыми плащами или мешками, которые можно было превратить в лодки, вдувая воздух за их подкладку. Каждый из зрителей все больше и больше испытывал чувства любопытства и даже тревоги, потому что с отливом Forward должен был отправиться по своему таинственному назначению.

II. Неожиданное письмо

Вот текст письма, полученного Ричардом Шандоном восемь месяцев тому назад.

Абердин, 2-го августа 1859 г.

Г. Ричарду Шандону.

Ливерпуль.

«Милостивый государь!

«Настоящим письмом уведомляю вас о передаче шестнадцати тысяч фунтов стерлингов гг. Маркуарт и К о, банкирам в Ливерпуле. Прилагаемые при сем и подписанные мною ордера поставят вас в возможность обращаться с требованиями к сказанным гг. Маркуарт на сумму шестнадцать тысяч фунтов стерлингов.

«Вы меня не знаете. Это неважно. Но я вас знаю, и это главное.

«Предлагаю вам место помощника капитана на бриге Forward на время компании, быть может, продолжительной и опасной.

«Не изъявите вы согласия — и конец делу; в противном случае, вы ежегодно будете получать пятьсот фунтов стерлингов, а по окончании каждого года, в течении всей компании, размер вашего содержания будет увеличиваться на одну десятую.

«Бриг Forward не существует. Вы примите на себя труд постройки его с таким рассчетом, чтобы в первых числах апреля 1860 года, никак не позже, он мог выйти в море. При сем прилагается подробный отчет и смета, которых вы будете строго придерживаться. Бриг должен быть построен на верфи гг. Скотт и К о, с которыми вы и войдете в соглашение.

«В особенности обращаю ваше внимание на экипаж Forward’а. Он будет состоять из меня — капитана, из вас — помощника капитана, третьего офицера, шкипера, двух машинистов, исе master’а (лоцмана среди льдов), восьми матросов и двух кочегаров, всего — из восемнадцати человек, в том числе и доктора Клоубонни, который явится к вам в свое время.

«Желательно было бы, чтобы лица, отправляющиеся на бриге Forward, были англичане, люди независимые, бессемейные, неженатые, готовые все предпринять и все вынести и притом воздержанные, потому что употребление крепких напитков и даже пива не допускается на бриге. Вы предпочтительно будете выбирать людей сангвинического темперамента и, по тому самому, в высшей степени обладающих источником животной теплоты.

«Вы предложите им плату, в пять раз превосходящую обыкновенную плату, которая, по окончании каждого служебного года, будет увеличиваться на одну десятую. По окончании кампании, каждому из служащих выдастся по 500, а вам — 2,000 фунтов стерлингов. Необходимые для этого суммы реализированы у поименованных гг. Mapкуарт и К о.

«Компания будет продолжительная и трудная, но зато почетная, следовательно колебаться вы не можете, г. Шандон.

«Отвечайте: в Готтеборг (Швеция), poste restante, под инициалами К. З.

«P. S. В будущем феврале месяце, 15-го числа, вы получите большую датскую собаку, с отвислыми губами, серо-черную, с поперечными черными полосами. Вы примете ее на борт и распорядитесь кормить ячменным хлебом и наваром из говяжьего сала. О получения собаки не забудьте уведомить в Ливорно, Италия, под указанными выше инициалами.

«Капитан брига Forward’а явится в надлежащее время. В момент отплытия вы получите новые инструкции.

III. Доктор Клоубонни

Ричард Шандон был заправский моряк; втечение долгого времени он командовал китобойными судами в арктических морях и во всем Ланкастере пользовался хорошею репутациею. Такое письмо по всей справедливости могло изумить его; действительно, он изумлялся, но только с выдержкою человека, видавшего виды.

Ричард Шандон удовлетворял всем требуемым условиям: он не имел жены, детей, родственников, значит был — вольная птица. Не имея надобности советоваться с кем бы то ни было, он прямо отправился к гг. Маркуарт и К о.

— Если денежки на лицо, — подумал он — то остальное устроится само собою.

В банке его приняли с почтительностию, подобающею человеку, которого ждут в кассе шестнадцать тысяч фунтов стерлингов [6]. Разъяснив вопрос о деньгах, Шандон приказал подать себе бумаги и своим крупным почерком моряка написал, по указанному адресу, письмо, в котором изъявил согласие на сделанное ему предложение.

В тот же день он вошел в соглашение с биркенгедскими судостроителями и двадцать четыре часа спустя киль брига Forward’а лежал уже на стапеле верфи.

Ричард Шандон был человек лет сорока, сильный, энергичный и смелый. Следовательно, он обладал тремя качествами, необходимыми каждому истому моряку, качествами, которые поселяют доверие в самому себе, придают бодрость и хладнокровие. Его считали человеком завистливым и неуживчивым; матросы скорее боялись, чем любили его. Но такая слава не затруднила Шандона в отношении вербовки экипажа, так как всем было хорошо известно, что он умел выпутаться из всякого затруднительного положения и знал свое дело отлично.

Шандон однако опасался, чтобы таинственная сторона предприятия не стеснила его свободы действий.

— Лучше всего — сказал он себе — не разглашать дела. Конечно, найдутся люди, которые заходят знать всю подноготную, зачем, мол, да почему; но так как мне и самому ничего неизвестно, то я очень бы затруднился отвечать им. Этот К. Z. наверное какой нибудь чудак; но он знает меня и рассчитывает на мою опытность, а этого совершенно довольно. Что же касается корабля, то мы отделаем его на славу, и не будь я Ричард Шандон, если бриг не отправится в полярные моря! Однако все это останется между иною и моими офицерами.

Затем Шандон занялся вербовкою экипажа, придерживаясь требований капитана относительно семейного положения матросов и условия их здоровья.

Од знал одного молодца, по имени Джемса Уэлля, человека лет под тридцать, не раз уже побывавшего в северных морях. Шандон предложил ему место третьего офицера. Джемс Уэлль не колебался ни минуты, потому что страстно любил свое ремесло и желал только одного — как можно скорее отправиться в море. Шандон подробно рассказал ему, равно как и некоему Джонсону, поступившему на бриг в качестве шкипера, все, что только знал сам.

— Что ж — сказал Уэлль — попробуем; все равно, куда ни плыть. Если дело идет о Северо-западном проходе… Ну, что ж, возвращались люди и оттуда.

— Не всегда, — ответил Джонсон; из этого однако не следует, чтобы туда нельзя было ездить.

— К тому ж — начал опять Шандон, — если мы не ошибаемся в наших предположениях, то нельзя не согласиться, что настоящее путешествие предпринимается при благоприятных условиях. Forward судно доброе и при помощи своей машины может уйти далеко. Восемнадцать человек экипажа — больше нам и не надо.

— Восемнадцать человек, — сказал Джонсон, — столько именно было на корабле американца Кэна, когда он предпринял свою знаменитую экспедицию в северному полюсу.

— A все же странно, что отыскивается еще человек, решающийся пройти из Дэвисова пролива в Бернигов! Экспедиции, отправлявшиеся отыскивать адмирала Франклина, обошлись Англии более 760,000 фунтов стерлингов [7], а между тем ни в какому практическому результату они не привели. И какой дьявол решается еще раз рискнуть своим состоянием для такого дела?

— Прежде всего, Джемс, ответил Шандон, — это только предположение, но куда отправимся мы, — в северные или южные моря, — этого я не знаю. Быть может, дело идет о новых открытиях. Наконец, на днях должен явиться к нам некто доктор Клоубонни, которому таинственное предприятие известно лучше нашего; я полагаю, что он даст нам необходимые разъяснения. Подождем — увидим.

— Ну, ладно, подождем, сказал Джонсон. A я, между тем, постараюсь подыскать надежных ребят. Что же касается до их животной теплоты, как говорит капитан, то за это я ручаюсь вам наперед. В этом отношении вы можете положиться на меня и быть совершенно покойны.

Джонсон был неоцененный человек. Он освоился с плаванием в высоких широтах, находясь в качестве боцмана на корабле Phenix, входившем не раз в состав экспедиций, отправлявшихся отыскивать Франклина. Отважный моряк был свидетелем смерти французского лейтенанта Бэлло, сопровождая последнего во время его экскурсии среди льдов. Джонсону был известен личный состав моряков в Ливерпуле и он немедленно приступил к вербовке экипажа.

Шандон, Уэлль и Джонсон действовали так успешно, что в первых числах декабря экипаж был в полном составе. Дело не обошлось однакож без труда; многих соблазняла высокая плата, но, вместе с тем, страшила будущность экспедиции; иной матрос, смело приняв предложение, через несколько времени брал свое слово назад и возвращал задаток, так как друзья не советовали ему принимать участие в таинственной экспедиции. Но все они старались проникнуть тайну и надоедали расспросами Шандону, который спроваживал их к Джонсону.

— Но что же я могу сказать тебе, друг мой? — неизменно отвечал Джонсон. Я знаю не больше твоего. Во всяком случае, ты будешь в хорошем обществе, с лихими, на робкого десятка, товарищами, а это что нибудь да значит. Следовательно, раскидывать тут умом долго нечего: согласен или несогласен?

И большая часть матросов соглашалась.

— Пойми же, наконец, — добавлял иногда шкипер, — что я нисколько не затрудняюсь на счет выбора. Высокая плата, какой никто не запомнит из моряков, и уверенность по возвращении получить кругленький капиталец — штука, братец ты ной, лакомая.

— Что и говорить: больно лакомая! — говорили матросы. К тому же, если вернешься цел и невредим — обезпечен и всю жизнь, а это штука важная!

— Не скрою от тебя, — продолжал Джонсон, — что кампания продолжительная, трудная и опасная. Это формально выражено в наших инструкциях. Необходимо, поэтому знать, за что берешься. По всем вероятиям, придется делать все человечески-возможное, но, быть может, и того больше. Значит, если ты не из храбрых и характер у тебя не выносливый, если в тебе не сидит сам сатана, и ты порою говоришь себе, что на один шаг успеха у тебя имеется двадцать шансов погибнуть, словом, если тебе приятнее оставить свою шкуру в этом, а не в другом месте, здесь, а не там, то поворачивай оглобли и дай место молодцам. посмелее тебя.

— Но, — говорил прижатый к стене матрос, — по меньшей мере, вы знаете капитана?

— Капитан — это Ричард Шандон до поры, до времени.

Следует заметить, что так думал и сам Шандон; он легко поддавался мысли, что в последнюю минуту получатся точные инструкции на счет цели путешествия и что он останется капитаном брига. Он даже высказывал такое мнение в беседе с офицерами или с матросами, следя за работами на бриге, ребра которого торчали на бирвенгедской верфи, подобно ребрам лежащего на спине кита.

Шандон и Джонсон строго сообразовались с полученными инструкциями относительно выбора матросов. Вид у последних был вполне удовлетворительный и они обладали элементами животной теплоты в количестве достаточном для приведения в движение машины брига Forward’а. Их упругие члены, белые, румяные лица давали им полную возможность противустоять сильной стуже. То были уверенные в себе, энергические, решительные и крепкого сложения люди. Однакож, не все они обладали равными силами; Шандон даже не решался принять некоторых из них, например, матросов Гриппера, Гарри и гарпунщика Симпсона, показавшихся ему несколько худощавыми. Но так как они были люди здорового телосложения и смелые, то в конце концов, дело уладилось и они были приняты.

Все матросы принадлежали в одной и той же секте. протестанской религии, — обстоятельство достойное замечания. Общая молитва и чтение библии служат лучшим средством поддержать и укрепить упавший дух в минуту несчастия, а потому весьма важно было, чтобы между матросами — характеры и темпераменты которых различались между собою очень резко, — не возникли бы впоследствии препирательства по каким либо религиозным вопросам. Шандон по опыту знал пользу совместных религиозных упражнений и их влияние на нравственную сторону матросов; общая молитва и чтение священного писания — обычное явление на кораблях, зимующих в полярных странах.

Покончив с вербовкою экипажа, Шандон, Джонсон и Уэлль занялись заготовкою съестных припасов, строго придерживаясь инструкций капитана, инструкций точных, ясных, подробных, определявших как число, так и количество малейших предметов пищевого довольствия. Благодаря ордерам, которые имел Шандон, все оплачивалось чистоганом, с надбавкою восьми процентов, тщательно относимых Шандоном за счет К. Z.

В январе 1860 года, все было в полной готовности: экипаж, провиант и груз. Бриг, со своей стороны, принимал определенную форму. Шандон каждый день бывал в Биркенгеде.

23 января, утром, по своему обыкновению, Шандон находился на палубе одной из тех широких паровых лодок, которые имеют по рулю на каждой из своих оконечностей и беспрестанно совершают рейсы между обоими берегами Мерсея. В воздухе стоял обычный туман, заставлявший пресноводных моряков прибегать к помощи компаса, не смотря на то, что каждый рейс длился не более десяти минут.

Как ни густ был, однакож, туман, он не помешал Шандону заметить какого-то невысокого роста, но довольно толстого человека, с интеллигентным, веселим лицом и ласковыми глазами. Человек этот подошел в Шандону, схватил его за обе руки и стал трясти их с горячностью, живостью и фамильярностью «чисто южною», как сказал бы француз.

Однако субъект этот не был уроженцем юга; когда он говорил, то страшно жестикулировал; казалось, что мысль его во чтобы то ни стало должна была проявиться в каком либо жесте или телодвижении, иначе она могла бы взорвать его мыслительный аппарат. Его глаза, маленькие как у человека умного; большой подвижной рот, были чем-то в роде предохранительных клапанов, которыми выходил излишек его внутреннего содержания; он говорил так много и быстро, что, по правде сказать, Шандон ничего даже не понимал.

За всем тем, он узнал маленького человечка, которого никогда не видел. В голове его промелькнула светлая мысль, и в то время, когда незнакомец начал отдуваться, Шандон быстро проговорил:

— Доктор Клоубонни?

— Он сам, собственною особою! Более четверти часа я ищу вас, и у всех спрашиваю про Forward! Поймите же мое нетерпение! Еще пять минут — и я сошел бы сума? Итак, вы помощник капитана, Ричард Шандон? Значит, вы существуете, вы не миф? Вашу руку, вашу руку. Позвольте мне еще раз пожать ее! Да, эта рука Ричарда Шандона. Но если существует Ричард Шандон, то существует и бриг Forward, которым он командует; если он командует бригом, то отправится в море, а если отправится в море, то возьмет с собой доктора Клоубонни.

— Да, доктор, я Ричард Шандон, бриг же Forward, отправляющийся в плавание, существуют несомненно, а не только в одном воображении.

— Это совершенно логично, — ответил доктор, вдохнув значительное количество воздуха, — это совершенно логично. Я несказанно радуюсь этому, я на вершине блаженства! Давно уже я жду такого случая, давно уже хотел предпринять подобное путешествие. Мы уверены…

— Позвольте… перебил Шандон.

— Мы уверены, — продолжал доктор, не слушая Шандона, — что с вами мы уйдем далеко и не сделаем шагу назад.

— Однакож… возразил Шандон.

— Потому что вы представили доказательства своего уменья, и мне известен ваш послужной список. Да, вы отличный моряк!

— Если вы…

— Нет, я не желаю, чтобы ваше мужество, ваша храбрость, ваше искусство подвергались сомнению, хотя на единую минуту, даже с вашей стороны. Капитан, назначивший вас своим помощником, не дал маху, уверяю вас!

— Да не в том дело, — сказал вышедший из терпения Шандон.

— A в чем же? Ради Бога, не мучьте меня!

— Да вы не даете мне сказать слова! Прежде всего, доктор, что понудило вас принять участие в экспедиции брига Forward’а?

— Письмо, очень достойное письмо — вот оно — письмо добрейшего капитана, очень лаконическое, но зато вполне достаточное!

Говоря это, доктор подал Шандону письмо следующего содержания:

«Инвернес, 22-го января 1860 года.

«Доктору Клоубонни

«Ливерпуль.

«Если доктору Клоубонни угодно отправиться на бриге Forward'е в продолжительное плавание, то он может явиться в помощнику капитана Ричарду Шандону, получившему в этом отношении надлежащие инструкции.

«Капитан брига Forward

«K. Z.».

— Письмо получено сегодня утром, и я готов сегодня же подняться на борт брига.

— По меньшей мере, вам известна цель настоящей экспедиции, доктор? — спросил Шандон.

— Нисколько; впрочем, это не имеет для меня никакого значения. Главное — лишь бы отправиться куда-нибудь! Говорят, будто я человек ученый. Но я ничего не знаю, и если я издал кое-какие книженки, которые расходятся недурно, то в этом отношении я был не прав. Публика слишком уж снисходительна, если покупает их. Ничего я не знаю, говорю вам, за исключением того, что я величайший невежда. Но мне дают возможность пополнить или, скорее, исправить мои познания в медицине, хирургии, истории, географии, ботанике, минералогии, конхилиологии, геодезии, химии, физике, механике и гидрографии; ну что ж, я согласен и, уверяю вас, просить себя не заставлю.

— Следовательно, — начал разочарованный Шандон, — вам неизвестно, куда отправляется Forward?

— Напротив, известно. Он отправляется туда, где можно чему-нибудь научиться, где можно что-нибудь открыть, сравнить, где встречаются другие обычаи, другие страны, где можно изучать другие народы и процесс присущих мне функций; словом, бриг отправляется туда, где мне никогда не приводилось бывать.

— Но более определенно? — вскричал Шандон.

— Как я слышал, — ответил доктор, — бриг отправляется в северные моря. Ну что ж, на север, так на север!

— По крайней мере, — спросил Шандон, — вы знаете капитана брига?

— Нисколько! Но, поверьте мне, это достойный человек!

Высадившись в Биркенгеде, Шандон разъяснил доктору настоящее положение вещей, и таинственность предприятия не замедлила воспламенить воображение Клоубонни. При виде брига он пришел в восторг. С этого дня доктор не расставался с Шандоном и каждое утро осматривал корпус Forward’а.

Впрочем, ему специально была поручена установка аптеки на бриге.

Клоубонни был доктор и притом хороший доктор, но практикою он занимался мало. На двадцать пятом году от роду он был уже доктором медицины, как и все, впрочем, а на сороковом — настоящим ученым. Известный всему городу, он был членом литературного и философского общества в Ливерпуле. Его небольшое состояние позволяло ему пользовать больных безвозмездно, что нисколько не уменьшало достоинств его бескорыстных советов. Любимый всеми, как личность в высшей степени обязательная, он никогда не причинял вреда ни другим, ни самому себе. Живой и, пожалуй, несколько болтливый, он был человек с добрым сердцем, с рукою всегда готовою помочь всем и каждому.

Как скоро в городе узнали об переселении доктора на бриг, друзья Клоубонни делали всевозможные попытки удержать его в городе, что еще больше укрепляло ученого в раз принятом им решении. — Стоило только доктору где нибудь пустить корни, и едва ли нашелся бы человек, способный сдвинуть его с места.

С этого времени всякого рода догадки, предположения и опасения увеличивались не по дням, а по часам, что не помешало, однакож, спустить бриг Forward на воду. Через два месяца бриг был уже готов к выступлению в море.

15-го марта, как сказано было в письме капитана, по эдинбургской железной дороге в Ливерпуль была доставлена датская собака, по адресу Ричарда Шандона. Повидимому, то было злое, трусливое и даже зловещее животное, с какими-то странными глазами. На медном ошейнике было начертано слово: Forward. Шандон в тот же день принял собаку на борт и о получении ее отправил в Ливорно уведомительное письмо, под указанными инициалами.

Таким образом, не считая капитана, экипаж брига Forward’а находился в полном комплекте и состоял: 1) из капитана, К. Z.; 2) Ричарда Шандона, помощника капитана; 3) Джемса Уэлля, третьего офицера; 4) доктора Клоубонни; 5) Джонсона, шкипера; 6) Симпсона, гарпунщика; 7) Белля, плотника; 8) Брентона, первого машиниста; 9) Шовера, второго машиниста; 10) Отронга (негра), повара; 11) Фокера, лоцмана; 12) Уольстена, оружейника; 13) Больтона, матроса; 14) Гарри, матроса; 15) Клифтона, матроса; 16) Гриппера, матроса; 17) Пэна, матроса; 18) Уэрена, кочегара.

IV. Собака-капитан

Бриг должен был выйдти в море 5-го апреля. Присутствие доктора на бриге несколько успокоивало недоверчивые и трусливые умы; куда бы достойный ученый ни отправился, можно было смело следовать за ним. Однакож, большая часть матросов все-таки тревожилась, и Шандон, опасаясь, чтобы побеги не произвели пробелов в рядах экипажа, очень желал выйдти поскорее в море. Потеряв берега из виду — рассуждал помощник капитана — матросы покорятся своей участи.

Каюта доктора Клоубонни находилась на юте и занимала всю кормовую часть брига. Тут же были каюты капитана и его помощника, выходившие окнами на палубу. Каюту капитана наглухо заперли, снабдив ее различными инструментами, мебелью, носильным платьем, книгами и утварью, указанными в подробном списке. По распоряжению таинственного незнакомца, ключ от этой каюты был отправлен в Любек, следовательно только капитан и мог войти в нее.

Это обстоятельство очень тревожило Шандона, так как оно лишало его многих шансов на командование бригом. Что касается его собственной каюты, то он отлично приспособил ее в нуждам предстоявшего путешествия, тем более, что ему вполне были известны требования полярных экспедиций.

Каюта Уэлля находилась в помещении между двумя деками, служившими спальнею для матросов. Экипажу было там очень просторно, и едва ли он нашел бы на другом судне более удобное для себя помещение. О матросах заботились, как дорогом грузе; посредине общей залы стояла чугунная печь.

Доктор, вступивший во владение своею каютою 6-го февраля, т. е. на другой день после спуска на воду брига, всецело предался своим занятиях.

— Счастливейшим животным — говорил он — была бы улитка, если бы по своему усмотрению она могла устроить себе раковину. Постараюсь быть разумною улиткою.

Действительно, как раковина, в которой ему суждено было пробыть долго, каюта доктора принимала очень приличный вид. Клоубонни радовался, как ребенок или как ученый, приводя в порядок свой научный багаж. Его книги, гербарии, математические и физические инструменты, коллекции термометров, барометров, гигрометров, подзорных труб, компасов, секстантов, карт, планов, стклянки, порошки, бутылки его походной, очень плохой, аптеки, — все это приводилось в порядок, которому мог бы позавидовать Британский музей. Помещение в шесть квадратных футов содержало в себе неисчислимые богатства; доктору стоило только протянуть руку, не сходя с места, чтобы мгновенно сделаться медиком, математиком, астроном, географом, ботаником или конхилиологом.

Надо сознаться, что он гордился своим хозяйством и был счастлив в своем плавучем святилище, которое могло бы наполнить собою трое из его самых тощих приятелей. — Последние не замедлили явиться и, притом, в количестве, стеснительном даже для столь покладливого человека, как доктор, так что под конец он сказал, перефразируя известное изречение Сократа:

— Мой дом не велик, но дай Бог, чтобы никогда он не наполнялся моими друзьями.

Для полного описания брига добавим еще, что канура датской собаки находилась как раз под окном таинственной каюты отсутствующего капитана. Но свирепый обитатель кануры не любил сидеть в своей берлоге и предпочитал бродить между двумя деками и в трюме брига. Повидимому, не было никакой возможности приручить его; положительно никто не мог совладать со странным характером угрюмой собаки. По ночам, жалобный вой ее зловеще раздавался в глубине судна.

Не тосковала ли собака по своем отсутствующем хозяине? Не сознавала ли она инстинктивно опасности предстоящего путешествия, не было ли это предчувствие грядущих несчастий? Матросы высказывались охотнее в пользу последнего предположения. Правда, некоторые из них как будто и подсмеивались над этим, но в душе считали собаку каким-то дьявольским отродьем.

Пэн, — один из матросов — человек вообще грубый, бросившись однажды отколотить собаку, неловко упал на шпиль, причем страшно раскроил себе череп. Само собою разумеется, что этот случай был отнесен также на счет нечистой силы животного.

Клифтон, суевернейший человек из всего экипажа, заметил, что, находясь на юте, собака постоянно ходила на подветренной стороне; даже позже, когда бриг находился уже в море и когда ему приходилось лавировать, странное животное, после каждого поворота, переменяло место и упорно держалось подветренной стороны, словно настоящий капитан Forward’а.

Доктор Клоубонни, который своею кротостью и ласковостью мог бы, казалось, смирить тигра, бесполезно старался снискать благосклонность собаки, и только даром потратил при этом свои труды и время.

Так как собака не откликалась ни на одно имя „собачьего“ календаря, то матросы под конец стали называть ее Капитаном, потому что она отлично знала все морские порядки и, очевидно, не раз уже побывала в плавании.

Понятны, поэтому, забавный ответ боцмана приятелю Клифтона и причина, по которой предположение его не встретило недоверия среди матросов. Некоторые, правда и улыбались, вспоминая курьезный ответ боцмана, тем не менее были вполне уверены, что в один прекрасный день собака примет человеческий образ и на бриге раздастся громкая команда настоящего капитана.

Если Ричард Шандон и не опасался этого, то, во всяком случае, не был совершенно покоен и питал кое-какие сомнения, разрешить которые надеялся 5-го апреля вечером, в беседе с доктором, Уэллем и Джонсоном.

Все четверо оканчивали уже по-десятому стакану грога, без сомнения не последнему, потому что, согласно с инструкциями, изложенными в письме из Абердина, во время плавания брига вся команда, начиная с капитана и кончая кочегаром, не получала ни вина, ни пива. Крепкие напитки отпускались только по случаю болезни да и то по предписанию доктора!

Около часу уже беседовали об отъезде. Если все распоряжения капитана должны осуществиться, то Шандон получит завтра письмо, содержащее в себе последние инструкции.

— Если это письмо, — говорил Шандон, — не объявит мне имени капитана, то, по крайней мере, укажет место назначения брига. Без этого, куда же мы отправимся?

— На вашем месте, — ответил нетерпеливый доктор, — я уехал бы не выжидая. Могу вас уверить, что письмо, которое вы ждете, попадет к нам в свое время.

— Вы ни в чем не сомневаетесь, доктор! Но не угодно ли вам сказать, в какую страну света направили бы вы корабль?

— К северному полюсу! Это само собою разумеется, — тут не может быть ни малейшего сомнения.

— Ни малейшего сомнения! — протянул Уэлль. Но почему же не к южному полюсу?

— С южному? вскричал доктор. Никогда! Неужели капитан желает, чтобы бриг прошел весь Атлантический океан? Подумайте только об этом, любезный друг!

— У доктора на все готов ответ, — сказал Уэлль.

— Положим, что и на север, — начал опят Шандон. Но объясните, доктор: к Шпицбергену, в ГренландДю, в Лабрадор, в Баффинов залив? Если все дороги ведут к одному месту, т. е. к непроходимым льдам, то, во всяком случае, дорог этих очень много, и я очень бы затруднился на счет выбора той или другой из них. Можете ли вы дать на это категорический ответ?

— Нет, — ответил Клоубонни, досадуя, что не может ничего сказать. Но в случае неполучения письма как вы намерены поступить?

— Да никак: стану ждать.

— Вы не уедете? — вскричал доктор, отчаянно потрясая своим стаканом.

— Нет, не уеду.

— Это будет всего благоразумнее, — спокойно заметил Джонсон в то время, как доктор ходил вокруг стола, по тому что ему не сиделось на месте. Да, это будет благоразумнее, хотя дальнейшая проволочка может иметь неприятные последствия. Во первых, теперь время года самое благоприятное, и если решено, что мы отправимся на север, то необходимо воспользоваться таяньем льдов для того, чтобы пройти Дэвисов пролив. Во-вторых, экипаж все больше и больше волнуется; друзья да товарищи подбивают наших матросов оставить бриг, и — поверьте мне — происки их могут сыграть с нами плохую шутку.

— К тому ж, — добавил Уэлль, — если среди матросов обнаружится паника, то они сбегут все до последнего, и я не знаю, как вы наберете тогда новую команду.

— Но что же делать? — вскричал Шандон.

— То, что вы сказали: ждать, но ждать только до завтрашнего дня и не отчаяваться. Обещания капитана исполнялись до сих пор с точностью; поэтому, нет причин опасаться, чтобы в свое время мы не получили инструкций относительно назначения брига. Что касается до меня, лично, то я нисколько не сомневаюсь в том, что завтра мы будем уже в Ирландском море, а потому, друзья мои, предлагаю вам выпить последний стакан грога за успех нашего плавания. Оно начинается при несколько сомнительных условиях, но с моряками, подобными вам, имеет тысячу шансов на благоприятный исход.

И все четверо в последний раз чокнулись стаканами.

— A теперь, — начал Джонсон, обращаясь к Шандону, — если позволите дать вам совет, — приготовьте все в отъезду. Необходимо, чтобы экипаж был убежден, что в действиях своих вы вполне уверены. Получится ли завтра письмо, не получится ли, но вы отправляйтесь. Не разводите паров; ветер, повидимому, установился, и ничего не может быть легче, как спуститься по течению. Пусть лоцман взойдет на борт; в час отлива вы выйдете из доков и станете на якорь за бирвенгедским мысом; наши люди не будут иметь никаких сношений с берегом, и если этому дьявольскому письму суждено попасть в наши руки, то, поверьте, оно сумеет найти нас за мысом, как и везде, впрочем.

— Умно сказано, Джонсон! — заметил доктор, протягивая руку старому моряку.

— Пусть будет по вашему! — согласился Шандон.

После этого каждый отправился в свою каюту и, в тревожном сне, стал ожидать солнечного восхода.

На следующий день первая разноска писем уже окончилась, а между тем Ричард Шандон не получил ни строки.

Не смотря на то, помощник капитана деятельно приготовлялся к отплытию. Слух об этом пронесся по всему Ливерпулю и, как уже мы видели, громадная толпа зрителей хлынула к набережной Новых доков принца.

Многие приходили на бриг, чтоб в последний раз обнять товарища, другие — чтоб отсоветовать приятелю принимать участие в таинственной экспедиции, третьи, — чтоб взглянуть на странное судно, наконец четвертые, — чтобы узнать цель путешествия. Многие даже изъявляли неудовольствие по поводу того, что Шандон был молчаливее и сдержанее, чем обыкновенно.

Но у него имелись на то свои уважительные причины.

Пробило десять, пробило и одиннадцать часов. Отлив должен был кончиться к первому часу. Шандон тревожно поглядывал на толпу, стараясь разгадать свою судьбу по выражению лица кого либо из посетителей. Напрасные старания! Матросы молча исполняли приказания помощника капитана, не спуская с него глаз и все ждали какой-либо вести, которая однако не приходила.

Джонсон оканчивал последние приготовления к отъезду. Погода стояла пасмурная; вне доков развело сильное волнение; дул довольно крепкий юго-восточный ветер, но выйти из Мерсея не представляло никаких затруднений.

Полдень… Опять ничего… Доктор страшно взволнованный быстро ходил по палубе, поглядывая по сторонам, жестикулировал, и „жаждал моря“, как он выражался с некоторого рода латинскою элегантностью. Клоубонни был сильно взволнован, как ни старался преодолеть себя. Шандон до крови кусал себе губы.

В эту минуту подошел Джонсон.

— Если вы хотите воспользоваться отливом, — сказал он — то времени терять не следует. Раньше часа мы не выйдем из доков.

Шандон в последний раз поглядел вокруг себя и взглянул на цифирблат. Был уже первый час.

— Снимайтесь! сказал он шкиперу.

— Эй вы, проваливайте! крикнул Джонсон, приказывая посторонним очистить палубу брига.

В толпе произошло некоторое движение, а матросы, между тем, отвязывали последние причалы.

Неизбежный беспорядок, производимый любопытными, которых матросы бесцеремонно спроваживали с палубы, усиливался еще воем собаки. Таинственный дог стал вдруг протискиваться чрез густую толпу посетителей. Он глухо лаял.

Собаке дали дорогу; она вспрыгнула на ют и, трудно поверить, — однако подтвердить это могут тысячи свидетелей, — таинственное животное держало в зубах письмо.

— Письмо, — вскричал Шандон, — значит он не на бриге?

— Без сомнения, он был здесь, но теперь его уже нет, — ответил Джонсон, показывая на палубу, совершенно очищенную от толпы праздных зрителей.

— Капитан, Капитан! Сюда! — кричал доктор, стараясь схватить письмо, которое собака не давала ему, делая сильные скачки. Казалось, она хотела отдать пакет только самому Шандону.

— Сюда, Капитан! — крикнул моряк.

Собака подошла к нему. Шандон без труда взял письмо, после чего Капитан три раза громко залаял посреди глубокой тишины, царившей на бриге и набережной.

Шандон держал в руке письмо, не вскрывая его.

— Да читайте же! — вскричал нетерпеливо доктор.

Шандон посмотрел на конверт. В адресе без числа и места значилось:

„Помощнику капитана, Ричарду Шандону, на бриге Forward.“

Шандон распечатал письмо и прочитал:

„Отправляйтесь к мысу Фаревелю, куда вы прибудете 20 апреля. Если капитан не явится, вы пройдете Дэвисов пролив и подниметесь в Баффиновом море до мыса Мельвиля.“

„Капитан брига Forward“

„К. Z.“

Шандон тщательно сложил это лаконическое письмо, сунул его в карман и отдал приказание об отплытии. Голос его, раздававшийся среди завываний восточного ветра, звучал как-то торжественно.

Вскоре бриг был уже вне доков и, направляемый лоцманом, маленькая лодочка которого шла не вдалеке, вошел в фарватер Мерсея. Толпа повалила на внешнюю набережную доков Виктории, чтобы в последний раз взглянуть на загадочное судно. Быстро подняли паруса и Forward, достойный своего имени, обогнув Биркенгедский мыс, полным ходом вступил в Ирландское море.

V. В открытом море

Неровный, порывистый, но попутный ветер разразился сильными апрельскими шквалами. Forward быстро рассекал пенившиеся волны; бездействовавший винт нисколько не мешал движению брига. К трем часам встретили пароход, поддерживающий постоянное сообщение между Ливерпулем и островом Мэном. Капитан парохода окливнул бриг, и это было последнее слово напутствия, слышанное экипажем Forward’а.

В пять часов лоцман сдал командование бригом Ричарду Шандону и пересел в свою лодочку, которая вскоре скрылась из вида на юго-западе.

К вечеру бриг обогнул мыс Мэна, на южной оконечности этого острова. Ночью море сильно волновалось; Forward шел по прежнему отлично, оставил мыс Эр на северо-западе и направился к Северному каналу.

Джонсон был прав: в открытом море морской инстинкт матросов одержал верх над всякого рода соображениями. Заметив, как надежен бриг, они забыли даже исключительность своего положения; морская жизнь установилась правильно.

Доктор с наслаждением вдыхал морской воздух; во время шквалов он бодро ходил по палубе и — принимая во внимание его профессию — у него оказались достаточно твердые „морские ноги“.

— Что ни говорите, а море — прекрасная вещь, говорил однажды Клоубонни Джонсону, поднимаясь на палубу после завтрака. Я поздно познакомился с ним, но постараюсь наверстать потерянное.

— Вы правы, доктор; я готов отдать все материки за частицу океана. Говорят, будто морякам скоро надоедает их ремесло. Но я сорок лет уже хожу по морю, а между тем оно так же нравится мне теперь, как и в то время, когда я первый раз отправился в плавание.

— Какое наслаждение чувствовать под собою надежный корабль и, если не ошибаюсь, Forward ведет себя молодцем.

— Вы не ошибаетесь, доктор, — сказал Шандон, подходя к собеседникам. Forward — отличное судно и, должно сознаться, что никогда ни один корабль, предназначенный для плавания в полярных морях, не был лучше снаряжен и экипирован. Это напоминает мне, как тридцать лет тому назад капитан Джемс Росс, отправившись для открытия Северо-западного прохода…

— На бриге Победа (Victoire), — с живостью перебил доктор, — такой же почти вместимости, как и Forward, и также имевшем машину.

— Как? Это вам известно?

— Судите сами, — продолжал доктор. В то время машины находились, так сказать, в младенчестве и машина брига Победа была причиною многих и неприятных задержек. Капитан Джемс Росс, бесполезно починявший ее по частям, кончил тем, что разобрал и бросил на первой же зимней стоянке.

— Чорт побери! — вскричал Шандон. Да вы знаете все подробности не хуже меня самого!

— Что прикажете! — скромно продолжал доктор. Я пробежал сочинения Парри, Росса, Франклина, донесения Мак-Клюра, Кеннеди, Кэна, Мак-Клинтока, кое-что и осталось в памяти. Добавлю еще, что тот же Мак-Клинток, на винтовом, в роде нашего, бриге Лисица (Fox) гораздо легче и успешнее достиг своей цели, чем его предшественники.

— Совершенно верно, — ответил Шандон. Мак-Клинток — отважный моряк: я видел его на деле. Можете добавить еще, что, подобно ему, в апреле месяце мы будем в Дэвисовом проливе: удайся нам только пробраться между льдами, и путешествие наше значительно подвинется вперед.

— Если только, сказал доктор, нас с первого же года не затрет — как это было с Лисицей в 1857 году — льдами в Баффиновом море и мы не зазимуем среди ледяных гор.

— Надо надеяться, что мы будем счастливее, — ответил Джонсон. Если уж на судне, подобном Forward’у, нельзя прийти куда хочешь, то придется на все махнуть рукой.

— Впрочем, — начал опять доктор, — если капитан будет находиться на бриге, то конечно не затруднится как следует ему поступить в данном случае, тем более, что мы совершенно не знаем его намерений. Крайне лаконическое письмо не позволяет нам разгадать цель экспедиции.

— Достаточно уже и того, — с живостью ответил Шандон, — что нам известно, какого держаться пути. Полагаю, что втечение целого месяца мы можем обойтись без сверхестественного вмешательства незнакомца и его инструкций. Впрочем, на счет этого мое мнение вам известно.

— Подобно вам, я всегда был убежден, — заметил доктор, — что этот таинственный капитан оставит за вами командование бригом и никогда не появится, но…

— Но? — с некоторым оттенком неудовольствия спросил Шандон.

— Со времени получения второго письма, я думаю иначе.

— Это почему?

— A потому, что если это письмо указывает вам путь, то не разъясняет назначения брига; между тем, необходимо знать, куда именно мы идем. Мы находимся в открытом море, и я спрашиваю вас: естьли какая нибудь возможность получить третье письмо? В Гренландии, как я не без основания полагаю, почтовая часть оставляет желать очень многого. Вот видите ли, Шандон, по моему мнению, капитан ждет нас в каком-нибудь датском поселении, в Гостейнборге или Уппернавике. По всем вероятиям, он отправился туда для пополнения груза тюленьих шкур, покупки собак и саней, и заготовки всего необходимого для полярных экспедиций. Поэтому, меня нисколько не изумит, если в одно прекрасное утро он выйдет из своей каюты и совершенно спокойно станет распоряжаться на бриге.

— Быть может, — сухо заметил Шандон; однако, ветер свежеет и было бы неблагоразумно во время такой погоды рисковать своими брамселями.

Шандон оставил доктора и приказал убрать верхние паруса.

— Однако, он упорно стоит на своем, — заметил доктор шкиперу.

— Да, — ответил последний, — и это тем неприятнее, доктор, что, быть может, вы правы.

В субботу, под вечер, Forward обогнул Галловейский мыс, маяк которого был замечен на северо—востоке. Ночью бриг оставил мысы Кантайр и Фэр, к трем часам прошел остров Ратлин и Северным каналом вступил в океан.

Это было в воскресенье, 8 апреля. Англичане вообще, а английские матросы в особенности чтят воскресный день, и доктор охотно принял на себя чтение библии, что заняло добрую часть утра.

Ветер, принимавший по временам размеры урагана, грозил снести бриг к ирландскому берегу; волнение было очень значительное, качка — крайне утомительная. Если у доктора не обнаружилось морской болезни, то потому только, что он этого не хотел, хотя мудреного в том ничего бы не было. В полдень, мыс Мелингед скрылся из вида на юге; то был последний клочек европейского материка, виденный отважными мореходами, и не один из тех, кому не суждено было снова увидеть этот мыс, долго следил за ним своими взорами.

С помощью секстанта и хронометра определили положение брига. Получили 55°57' сев. широты и 7°40' долготы, по гринвичскому меридиану.

Ураган стих к девяти часам вечера; Forward, нисколько не убавляя ходу, держал курс на северо-запад. В этот день можно было сделать оценку морских качеств брига; ливерпульские моряки не ошиблись: Forward оказался отличным парусным судном.

Втечение нескольких дней бриг быстро подвигался на северо-запад; ветер отошел в югу; море сильно волновалось; Forward шел под полными парусами. Буревестники и пуффины целыми стаями носились над ютом; доктор очень ловко застрелил одного из пуффинов, и птица упала на бриг.

Симпсон, гарпунщик, взял ее и подал Клоубонни.

— Плохая дичь, доктор, — сказал он.

— Из которой можно приготовить отличное кушанье.

— Как? Вы станете есть эту дрянь?

— Да, и вы тоже, — засмеялся Клоубонни.

— Бррр! — ответил Симпсон. Мясо этой птицы отдает ворванью и маслянисто, как у всех морских птиц.

— Ладно! — сказал доктор. Я особенным способом изготовлю эту дичь, и если после того вы признаете в ней морскую птицу, то я готов во всю жизнь не застрелить ни одного пуффина.

— Значит, вы ко всему еще и повар? спросил Джонсон.

— Ученый человек всего должен знать понемножку.

— В таком случае, берегись, Симпсон, — сказал Джонсон. Доктор — человек ловкий; пожалуй, он заставить нас принять puffin’а за отличную куропатку.

Клоубонни однако сказал правду и не ударил в грязь лицом. Он искусно снял с пуффина слой жира, лежащий под кожею и в особенности на ногах и устранил таким образом затхлость и запах рыбы, столь неприятные в этой птице. Приготовленного таким образом puffin’а все, а в том числе и сам Симпсон, призвали отличною дичью.

Во время последнего урагана Шандон мог вполне оценить достоинства своего экипажа. Он изучал каждого матроса отдельно, что обязан делать каждый благоразумный начальник судна, желающий предупредить в будущем большие опасности. Он знал теперь, на кого можно рассчитывать.

Джемс Уэлль душею и телом бил предан Шандону; всякое дело он понимал хорошо, был хороший исполнитель, но ему недоставало инициативы действия. В качестве второстепенного должностного лица на бриге, он был вполне на своем месте.

Джонсону, человеку испытанному в борьбе с морем, вдоволь постранствовавшему по арктическому океану, учиться хладнокровию и отваге не предстояло надобности.

Симпсон, гарпунщик, и Бэлль, плотник, были люди надежные, рабы своего долга и дисциплины. Фокер, воспитанный в школе Джонсона, мог оказать экспедиции большие услуги.

Из других матросов, Гарри и Больтон, повидимому, принадлежали к числу лучших. Больтон, человек веселый и словоохотливый, считался на бриге чем-то в роде балагура; Гарри, малый лет тридцати пяти, имел энергическое лицо, но был несколько бледен и задумчив.

Матросы Клифтон, Гриппер и Пан, повидимому, менее пылкие и решительные, не прочь была при случае и пороптать. Грйппер, в момент отъезда брига, хотел даже отказаться от принятых обязательств, и только чувство стыда удержало его на Forward'е. Если все шло хорошо, не предстояло надобности подвергаться слишком большим опасностям и работать чересчур усиленно, то на этих трех матросов можно было вполне рассчитывать. Но им необходима была питательная пища, потому что сердце у них находилось, так сказать, в желудке. Хотя и предупрежденные заранее, они с трудом освоивались с своим положением, за обедом скорбели об отсутствии водки, джина и старались наверстать недостающее на кофе и чае, отпускавшихся на бриге с некоторою расточительностью.

Что касается двух машинистов, Брентона и Пловера, и кочегара Уэрена, то до сих пор они решительно ничего не делали и только прохаживались или сидели скрестивши на груди руки. Итак, Шандон знал, что он мог думать о каждом из своих подчиненных.

14-го апреля Forward пересек большое течение гольфстрема, которое направляется вдоль восточных берегов Америки, доходит до Ньюфаундлэнд, затем уклоняется на северо-восток под 51°37' широты и 22°58' долготы в двухстах милях от Гренландии. Становилось холодно; термометр опустился до тридцати двух градусов (0° стоградусного термометра) [8], т. е. до точки замерзания.

Доктор, не находя нужным одеваться потеплее, вырядился, подобно матросам и должностным лицам брига. Любо было поглядеть, как щеголял Клоубони в высоких сапогах, в которые он, так сказать, входил всею своего особою, в широкой клеенчатой шляпе и в таких же панталонах и жакете. Во время сильных дождей, или когда большие волны перекатывались чрез палубу, доктор был похож на какое-то морское животное. Надо заметить, что сходство это чрезвычайно льстило его самолюбию.

Втечение двух дней море не утихало; северо-восточный ветер сильно замедлял движение брига. От 14-го до 16-го апреля продолжалось сильное волнение, но в понедельник полил проливной дождь, почти мгновенно успокоивший разбушевавшееся море. Шандов обратил внимание доктора на это обстоятельство.

— Этим подтверждаются интересные наблюдения китобоя Скоресби, такого же члена королевского ливерпульского общества, как я сам, — сказал доктор. Вы замечаете, что во время дождя волнение почти улегается, даже при сильном ветре. Напротив, в сухую погоду море волнуется и от слабого ветерка.

— Как же объясняют этот феномен, доктор.

— Очень просто: его не объясняют.

В это время лоцман, стоявший на вахте на брамрее, заметил вод ветром плавающие массы льда.

— Ледяные горы под этою широтою! — вскричал доктор.

Шандон взглянул в подзорную трубу по указанному направлению и подтвердил заявление лоцмана.

— Вот так штука! — сказал доктор.

— Это вас удивляет? — заметил смеясь Шандон. Неужели мы на столько счастливы, что, наконец, можем чем-либо удивить вас?

— Это изумляет меня, нисколько, однакож, не удивляя, — улыбаясь ответил доктор, — потому что бриг Ann de Poole, из Гринспонда, в 1813 году, под сорок четвертым градусом широты, был затерт ледяными горами. Дэнент, капитан брига, насчитывал их целыми сотнями.

— Значит, — сказал Шандон, — и в этом отношении мы кое-чему можем поучиться у вас.

— Очень немногому, — скромно ответил доктор, — на исключением разве того, что ледяные горы встречались и под менее высокими широтами.

— Это мне хорошо известно, любезный доктор, потому что состоя юнгою на канонерской лодке Fly…

— В 1818 году, — продолжал доктор, — в конце марта, вы прошли между двумя плавающими ледяными островами, под сорок вторым градусом широты.

— Ну, это уж чересчур! — вскричал Шандон.

— Зато совершенно справедливо. Следовательно, я не имею поводов удивляться, тому что, находясь на два градуса севернее, Forward встретил ледяную гору.

— Вы, доктор, — настоящий кладезь учености, из которого остается черпать были бы только ведра.

— О, я иссякну гораздо скорее, чем вы думаете. Но если бы мы сами могли наблюдать этот интересный феномен, — я был бы счастливейшем доктором в мире!

— Я и сам тоже думаю. Джонсон, — сказал Шандон, обращаясь к шкиперу, — мне кажется, что ветер как будто начинает свежеть.

— Да, — ответил шкипер. Но мы подвигаемся очень медленно, и вскоре течение Дэвисова пролива даст таки себяпочувствовать.

— Вы правы, Джонсон. Если мы хотим быть 20-го апреля в виду мыса Фаревеля, — необходимо идти под парами, иначе нас снесет к берегам Лабрадора. Г. Уэлль, прикажите развести огонь в машине.

Приказание Шандона было исполнено; через час пары достигли достаточной степени давления; паруса были убраны и винт, бурля воду своею спиралью, мощно ринул бриг против северо-западного ветра.

VI. Большое полярное течение

Вскоре многочисленные стаи буревестников, puffin’ов и морских чаек — обитателей этих печальных стран — возвестили о близости Гренландии. Forward быстро подвигался к северу, оставляя за собою длинную полосу черного дыма.

Во вторник 17-го апреля, к одиннадцати часам утра, лоцман заявил о первом появлении ледяного blink’а [9] миль на двадцать к северо-западу. Эта ослепительно белая полоса, не смотря на присутствие довольно густых облаков, ярко освещала соседние с линиею горизонта части атмосферы. Опытные моряки не могли ошибиться на счет этого феномена и по силе преломления лучей света заключили, что blink идет от широкой ледяной поляны, находившейся вне поля зрения миль на тридцать от брига.

К вечеру подул южный попутный ветер; Шандон, в видах экономии, приказал поднять паруса и прекратил топку машины. Forward под марселями и фокселем быстро направился к мысу Фаревелю.

18-го числа, в три часа, было замечено ледяное течение (исе stream) белой, неширокой, но блестящей и резкой полосой отделявшее линии неба и моря. Повидимому, течение скорее шло от берегов Гренландии, чем из Дэвисова пролива, потому что льды преимущественно держатся на западных берегах Баффинова моря. Час спустя, Forwarct пробирался уже между отдельными льдинами течения; в самых плотных частях исе stream’а, льдины повиновались движению зыби, не смотря на то, что были крепко соединены между собою.

На следующий день, на рассвете, часовой приметил какой-то корабль: то был датский корвет Valkirien, шедший к Ньюфаундлэнду. Сила течения пролива начала сказываться в значительной степени; чтобы противустоять ей вынуждены были поднять побольше парусов.

Шандон, доктор, Джемс Уэлль и Джонсон стояли на юте, наблюдая силу и направление исе stream’а. Доктор спросил, доказано ли постоянное существование течения в Баффиновом море.

— Вполне, — ответил Шандон, — парусные суда с трудом поднимаются против него.

— Тем более, — добавил Джемс Уэлль, — что течение встречается на восточных берегах Америки и западных берегах Гренландии.

— В таком случае это в значительной мере подкрепляет мнение моряков, старающихся открыть северо-западный проход, сказал доктор. Течение это приблизительно делает пять миль в час, следовательно, трудно допустить, чтобы оно началось в заливе.

— Ваше мнение тем основательнее, доктор, — заметил Шандон, — что поток направляется с севера на юг, а в Беринговом заливе существует другое течение, идущее с юга на север и, по всем вероятиям, дающее начало первому.

— Таким образом, господа, — сказал доктор, — необходимо допустить, что Америка совершенно отделена от полярного материка и что воды Тихого океана прямо изливаются в Атлантический океан. Впрочем, вследствие более высокого уровня первого, воды его необходимо должны направляться к морян Европы.

— Но, — возразил Шандон, — должны же существовать какие нибудь фактические данные, в подтверждение такой теории. Если же они существуют, — не без иронии добавил он, — то наш всеведущий ученый должен знать их.

— Еще бы не знать! И, если только это вас интересует, — любезно отозвался доктор, — готов поделиться с вами моими знаниями. Вот факты: китов, раненых в Девисовом проливе, несколько времени спустя убивали по близости берегов Монголии, причем в теле их еще торчали европейские остроги.

— Если они не обогнули мыс Горн или мыс Доброй Надежды, то по необходимости должны были обойти вокруг северных берегов Америки. Это неопровержимо, доктор, — заметил Шандон.

— Но для того, чтобы вполне убедить вас, любезный Шандон, — улыбаясь сказал Клаубонни, — я мог бы представить и другие факты, например, присутствие в Дэвисовом проливе большего количества плавучих деревьев, лиственниц, тополей и других древесных пород, свойственных. тропическим странам. Известно, что гольфстрем не позволил бы этим деревьям достигнуть пролива; но если они выходят из него, то попасть в него могли только чрез Берингов пролив.

— Я вполне убежден, доктор; впрочем, трудно было бы и оставаться неубежденным в виду доводов, представленных таким человеком как вы.

— Кстати, — сказал Джонсон, — вот предмет, который: разрешит наше недоумение. Я вижу в море довольно больших размеров дерево, и если г. Шандону угодно будет позволить, мы поднимем на борт этот деревянный ствол и спросим у него, как называется страна, в которой он родился.

— И отлично! — вскричал доктор. Сначала правило, затем подтверждающий его факт.

Шандон отдал соответствующее приказание, и бриг направился к указанному дереву, которое не без труда было поднято на борт.

То был ствол красного дерева, до самой сердцевины источенный червями, без чего он, впрочем, и не мог бы плавать по воде.

— Вот убедительнейшее доказательство! с восторгом вскричал доктор. Дерево это не могло быть занесено в Дэвисов пролив течениями Атлантического океана; с другой, стороны, реки Северной Америки тоже не могли занести его в полярный бассейн, потому что красное дерево ростет только под экватором. Ясно, как Божий день, что оно прямехонько из Берингова пролива. Впрочем, посмотрите, господа, на этих червей: они водятся только в теплых странах.

— Это опровергает мнение людей, недопускающих существование знаменитого прохода.

— Это положительно убивает их! — вскричал восторженно доктор. Я постараюсь начертить маршрут этого дерева. Оно занесено в Тихий океан какою нибудь рекою Панамского перешейка или Гватемалы; течение увлекло его вдоль берегов Америки до Берингова пролива, и волей-неволей дерево вошло в полярные моря. Принимая во внимание то обстоятельство, что дерево не очень старо и не пропитано водою, можно думать, что ствол этот недавно покинул свою родину и благополучно преодолел препятствия, полагаемые целым рядом проливов, ведущих в Баффиново море. Подхваченное северным течением, дерево прошло Дэвисов пролив и, наконец, попало на борт Forward’а, к вящей радости доктора Клоубонни, который просит у г. Шандона позволения сохранить на память кусок этого пловца.

— Сделайте милость, — сказал Шандон. Но позвольте мне, в свою очередь, сказать вам, что вы не будете единственным обладателем такого рода находки. Губернатор датского острова Диско…

— У берегов Гренландии, — продолжал доктор, — имеет стол, сделанный из дерева, добытого из моря при таких же условиях, при каких добыт нами ствол красного дерева. Не стану спорить. Но я не завидую северному сановнику, потому что, не будь это только сопряжено с затруднениями, я мог бы отделать целую спальню таким деревом.

Всю ночь с среды на четверг дул сильный ветер, „drift wood“ [10] встречался чаще. Так как соседство берегов представлялось опасным в эту пору года, когда льды встречаются в большом количестве, то Шандон приказал убавить паруса и Forward пошел несколько медленнее.

Термометр опустился ниже точки замерзания. Шандон приказал выдать экипажу теплую одежду: шерстяные куртки и панталоны, фланелевые фуфайки и особого рода теплые чулки, какие носят норвежские крестьяне. Каждый матрос был снабжен кроме того морскими непромокаемыми сапогами.

Что касается Капитана, то он довольствовался своею природною шубою. Повидимому, он мало был чувствителен к переменам температуры и, по всему вероятию, ему не раз уже приводилось изведывать подобного рода случайности. Впрочем, в качестве датской собаки, он и не имел права быть чересчур взыскательным. Его редко видывали, так как он почти постоянно держался в самых темных местах брига.

К вечеру чрез просвет тумана, показались берега Гренландии под 37° 2' 7» долготы.

Доктор, вооружившись подзорною трубою, втечение нескольких минут наблюдал ряд пиков, изборожденных ледниками. Но густой туман вскоре скрыл их из виду, точно театральный занавес, опускающийся иногда в самом интересном месте пьесы.

20-го апреля, утром, Forward находился в виду ледяной горы, высотою в сто пятьдесят футов, обмелевшей с незапамятных времен. Оттепели не производили на нее никакого действия и с почтением относились к ее причудливым формам. Ее видел еще Сно; Джемс Росс, в 1829 году, снял с нее точный рисунок, а в 1851 году французский лейтенант Бэлло, на корабле Prince-Albert, совершенно ясно мог разглядеть ее. Понятно, что доктор пожелал иметь изображение этой замечательной горы и очень удачно срисовал ее.

Факт, что ледяные горы садятся иногда на мел, неразрывно сливаясь с морским дном, не представляет ничего необычного. Каждая ледяная гора возвышается обыкновенно на одну треть над водою, две же трети ее остаются скрытыми под водою, так что ледяная гора, о которой идет речь, сидела в море приблизительно на 300 футов (около 43 сажень).

Наконец, при температуре, не превышавшей в полдень 12° (—11° стоградусного термометра), под снежным, затянутым туманами небом, наши мореходы увидели мыс Фаревель. Forward пришел к месту назначения в определенный день, и если бы таинственному капитану угодно было определить положение брига, то он не имел бы поводов жаловаться.

— Так вот он, — сказал себе доктор, — этот так метко прозванный мыс! [11] Многие, подобно нам, прошли его, но немногим суждено было снова видеть его! Неужели здесь навеки надо распроститься с друзьями, оставшимися в Европе? Вы прошли здесь — Фробишер, Найт, Барло, Уогем, Скрогс, Беренст, Гудсон, Блосвиль, Франклин, Крозие, Бэлло, но вам не суждено было снова увидеть родной очаг, и мыс этот поистине был для вас мысом Прощания.

В 970 году, мореходы, отправившиеся из Исландии, открыли Гренландию. Себастиан Кабот, в 1498 году, поднялся до 56° широты; Гаспар и Мишель Котреаль, в промежуток от 1500 до 1502 годов, достигли 60°, а Мартин Фробишер, в 1576 году, поднялся до залива, носящего и поныне его имя.

Джону Дэвису принадлежит честь открытия пролива в 1585 году; два года спустя, во время своей третьей экспедиции, этот отважный моряк и славный китобой достиг семьдесят третьей параллели, отстоящей от полюса на двадцать семь градусов.

Берентс в 1596 году, Уэймут в 1602, Джемс Галль (Hall) в 1605 и 1607 годах, Гудсон, имя которого дано обширному заливу, так глубоко врезывающемуся в материк Америки, Джемс Пуль в 1611 году более или менее подвигались в проливе, отыскивая северо-западный проход, который должен был значительно сократить путь между Новым и Старым светом.

Баффин, в 1616 году, открыл в море, носящем его имя, пролив Ланкастера; в 1619 году по следам его отправился Джемс Мэнк, а в 1719 году — Найт, Барло, Уогем и Скрогс, о которых никогда не было получено никаких известий.

В 1776 году, лейтенант Пикерсгиль, отправленный на встречу капитану Куку, пытавшемуся пройти Берингов пролив, достиг 68°градуса; в следующем году, Юнг, с этою же целью, поднялся до острова Женщин.

В 1818 году Джемс Росс обошел берега Баффинова моря и исправил гидрографические промахи своих предшественников.

Наконец, в 1819 и 1820 годах знаменитый Парри отправился в пролив Ланкастера, преодолев множество затруднений, дошел до острова Мельвиля и получил премиюв 5,000 фунтов стерлингов, назначенную парламентом тому из английских мореходов, кто пройдет стосемидесятый меридиан при широте высшей чем семьдесят седьмая параллель.

В 1826 году Бичи достиг острова Шамиссо; Джемс Росс, с 1829 до 1833 годов, зимовал в проливе Принца-Регента и, в числе многих важных исследований, открыл магнитный полюс.

Между тем, Франклин с суши занялся исследованием северных берегов Америки, начиная от реки Мекензи до мыса Турнагайна (Поворотного); с 1823 до 1835 годов, по его следам шел капитан Как, исследования которого были дополнены в 1839 году гг. Диз, Симпсоном и доктором Рэ (Rae).

Наконец, сэр Джон Франклин, в видах открытия северо-западного пролива, отплыл из Англии в 1845 году, с двумя кораблями — Erebus’ом и Terror’ом. Франклин проник в Баффиново море, прошел подле острова Диско, и с этой поры все известия о нем прекратились.

Гибель эскадры Франклина вызвала целый ряд экспедиций, приведших к открытию северо-западного прохода и подробному исследованию полярных стран. Неустрашимейшие моряки Англии, Франции и Соединенных Штатов отправлялись в эти суровые страны и, благодаря их усилиям, столь запутанная и сбивчивая карта полярного материка фигурирует в архивах Королевского Географического Общества в Лондоне.

В таком виде представлялась воображению доктора история полярных стран в то время, когда, опершись на шканцы, он следил взором за длинною полосою, оставляемою на море бригом. Имена отважных моряков возникали в его памяти и, казалось, он видел под ледяными сводами ледяных гор бледные тени людей, никогда уже не возвращавшихся на родину.

VII. Дэвисов пролив

Втечение дня Forward легко пролагал себе дорогу среди на половину разбитых льдин. Ветер был благоприятный. но температура очень низкая; воздушные течения охлаждались, проносясь над ледяными полями.

Ночью были приняты крайние меры предосторожности, так как ледяные горы скоплялись в узком проходе; в громадном количестве; нередко на горизонте их насчитывали целыми сотнями. Отделившись от высоких берегов, они таяли или погружались в бездны океана под разлагающим действием волн и лучей апрельского солнца. Встречались также массы плавучего леса, столкновений с которым следовало избегать. В виду этого, на вершине фок-мачты устроили так называемое сорочье гнездо (crow’s-nest), состоявшее из бочки с подвижным дном, в которой исе-master (лоцман среди льдов), отчасти защищенный от ветра, наблюдал море, указывал находившиеся в виду льдины и, в случае надобности, распоряжался ходом брига.

Ночи были короткие. Солнце, появившееся 31-го января, день ото дня все дольше и дольше держалось над горизонтом. Носившийся в воздухе снег заслонял однако окрестные виды и если не производил полной темноты, то очень затруднял движение брига.

21-го апреля сквозь густой туман показался мыс Отчаяния (Dеsolation). Экипаж окончательно изнемогал от трудов. Со времени вступления брига в область льдов, матросы не имели ни минуты отдыха; пришлось прибегнуть к помощи паровой машины, чтобы проложить Forward’у дорогу среди скучившихся ледяных масс.

Доктор и Джонсон беседовали на корме, а Шандон, между тем отправился в свою каюту, чтобы соснуть несколько часов. Клоубонни любил разговаривать с старым моряком, которому многочисленные путешествия дали разумное и интересное развитие. Доктор начинал чувствовать к нему большую симпатию, а шкипер, с своей стороны, платил взаимностью доктору.

— Право — говорил Джонсон, — страна эта не похожа на другие страны. Назвали ее Зеленою землею (Green Land, Гренландия), а между тем только втечение нескольких недель она оправдывает свое название.

— Как знать, любезный Джонсон, — ответил доктор, — не имела ли эта страна в X веке полное право на такое название? Не мало всяких переворотов совершилось на земном шаре, и я очень изумил бы вас, сказав, что, по словам исландских летописцев, восемьсот или девятьсот лет тому назад на материке этом процветало двести очень значительных деревень.

— Вы настолько бы изумили меня, доктор, что я даже не поверил бы вам, потому что Гренландия — печальная страна.

— Как она ни печальна, а все же она доставляет убежище своим обитателям и даже цивилизованным европейцам.

— Без сомнения. На острове Диско и в Упернавике мы находим людей, решившихся поселиться в этих угрюмых страеах. Однакож, я всегда думал, что они остаются там скорее по необходимости, чем по собственному желанию.

— Очень верю. Впрочем, человек ко всему привыкает и, ао моему, гренландцы менее достойны сожаления, чем рабочие наших больших городов. Быть может, они и несчастные, но во всяком случае не обездоленные люди. Я говорю — несчастные, хотя это слово не вполне выражает мою мысль. Действительно, если они не пользуются благами стран умеренного пояса, то на долю этих людей, освоившихся с своим суровым климатом, очевидно выпадает такая сумма наслаждений, о какой мы не имеем даже понятия.

— Надо полагать, что так, доктор, потому что Бог справедлив. Но я часто бывал у берегов Гренландии и всякий раз сердце мое сжималось при виде этих безотрадных пустынь. Следовало бы хоть немножко скрасить эти мысы, косы и заливы, дав им более приветливые названия потому что мыс Разлуки и мыс Отчаяния едва ли могут привлечь к себе мореходов.

— Мне тоже приходило это на мысль, — ответил доктор. Но названия эти имеют лишь географический интерес, — которым пренебрегать не следует. Если рядом с именами Дэвиса, Баффина, Гудсона, Росса, Парри, Франонна, Бэлло я встречаю мыс Отчаяния, то вскоре нахожу также залив Милосердия (Mercy); мыс Провидения как-раз под пару мысу Горя (Anxiety); мыс Недоступный (Repulse) приводит меня к мысу Эдема; я покидаю мыс Поворотный (Turnagain) для того, чтобы отдохнуть в заливе Убежища. Пред глазами моими проносится беспрерывный ряд опасностей, препятствий, неудач, успехов и бедствий, связанных с великими именами моего отечества и, подобно ряду античных медалей, названия эти восстановляют в моем воображении всю историю полярных морей.

— Совершенно правильное заключение, доктор, и дал бы Бог, чтобы во время нашего путешествия мы встречали больше заливов Успеха, чем мысов Отчаяния.

— Я тоже желаю этого, Джонсон. Но, скажите, экипаж успокоился или нет?

— Да, несколько, но, по правде сказать, со времени вступления в пролив матросы опять начинают заниматься фантастическим капитаном. Они надеялись, что он явится на бриг у берегов Гренландии, а между тем до сих пор ничего… Меж нами будь сказано, доктор, не кажется ли вам это несколько… странным?

— Да, Джонсон.

— И вы полагаете, что капитан этот существует действительно?

— Конечно.

— Но какие же причины побудили его действовать таким образом?

— Если вы хотите знать мое мнение, Джонсон, то этот человек хотел только подальше завести экипаж, чтобы возврат был уже невозможен. Будь он на бриге в момент отъезда, всякий бы желал знать, куда отправляется судно, а это могло затруднить капитана.

— Почему?

— Допустим, что он хочет предпринять что нибудь превосходящее силы человека, хочет проникнуть туда, куда никто еще не проникал, — как вы полагаете, успел бы он при таких условиях навербовать экипаж? Но раз вступивши в море, можно уйти так далеко, что одно только и представится возможным: подвигаться вперед.

— Очень может быть, доктор. Я знавал многих неустрашимых авантюристов, одно имя которых приводило всех в ужас и которые никогда не нашли бы людей, готовых сочувствовать им во время их опасных экспедиций…

— За исключением меня, Джонсон, — сказал доктор.

— Да и меня тоже, чтоб следовать за вами — ответил Джонсон. И так, я говорю, что наш капитан принадлежит к числу именно таких авантюристов. Впрочем, — увидим. Полагаю, что в Уппернавике или в заливе Мельвиля этот молодец преспокойно явится на бриг и объявит нам, куда его фантазия намерена направить судно.

— Я такого же мнения, Джонсон. Но дело в том, что трудненько будет подняться до залива Мельвиля. Посмотрите: льдины со всех сторон окружают нас и Forward с трудом подвигается вперед. Да вот взгляните на эту бесконечную ледяную равнину.

— На языке китобоев такая равнина известна под именем ice-field’а, т. е. беспредельного ледяного поля.

— A вот в этой стороне, эта пересеченная равнина, эти длинные, более или менее соединенные своими краями ледяные пространства — что это такое?

— Это pack [12] — скучившийся лед; если он имеет круглую форму, то мы называем его palch, и stream, если форма его продолговатая.

— A как вы называете эти отдельно плавающие льдины?

— Это drift-ice; будь они немного повыше, они назывались бы ice-bergs или ледяными горами. Столкновение с ними очень опасно, а потому корабли тщательно избегают их. Посмотрите на это возвышение, произведенное напором льдов — вот там, на той ледяной поляне; мы называем это hummock [13]; если бы основание его было залито водою, то возвышение называлось бы calf [14]. Чтобы успешнее ориентироваться в этих местностях, каждому встречающемуся предмету необходимо было дать особое название.

— Все это в высшей степени интересно! вскричал доктор, созерцая чудеса полярных морей; разнообразие всех этих поистине волшебных картин должно несказанно поражать воображение каждого человека.

— Это не подлежит сомнению, — ответил Джонсон. Иногда льдины принимают какие-то особенно фантастические формы, и матросы по своему объясняют их.

— Полюбуйтесь, Джонсон, общим видом вот этих ледяных масс! Точно какой-то странный восточный город с своими минаретами и мечетями, освещенными бледными лучами луны. A вот, подальше, длинный ряд готических арок, напоминающих собой часовню Генриха VII или здание парламента.

— Да, доктор, здесь на всякий вкус что нибудь найдется. Но в этих городах и церквах жить опасно, да и подходить с ним близко тоже не следует. Иные из этих минаретов шатаются на своих основаниях и меньший из них мог бы раздавить судно, подобное Forward’у.

— И выискивались же люди, которые решались забираться сюда, не имея в своем распоряжении пара! продолжал Клоубонни. Возможно ли поверить, чтобы парусные суда могли двигаться среди этих плавучих подводных скал?

— A между тем двигались, доктор. Когда ветер был противный — что не раз приходилось испытывать и мне — тогда на одну из таких льдин забрасывали якорь и вместе с нею судно носилось по морю, выжидая удобного случая отправиться дальше. Правда, что при таком способе передвижения, требовались целые месяцы для того, чтобы пройти путь, который мы проходим в несколько дней.

— Мне кажется, — заметил доктор, — что температура начинает несколько понижаться.

— Это было бы крайне неприятно, — ответил Джонсон. Для того, чтобы массы льдов расплылись и ушли в Атлантический океан, необходима оттепель. В Дэвисовом проливе лодки встречаются в гораздо большем количестве, потому что между Уальсингемским и Гольстейнборгским мысами берега заметным образом. сближаются. Но за шестьдесят седьмым градусом мы встретим, в мае и июне месяцах, более доступные для судов моря.

— Да, а между тем пролив все-таки надо пройти.

— Без сомнения, доктор. В июне и июле мы нашли бы проход свободным от льдов, каким нередко находят его китобойные суда; но наши инструкции очень точны и в апреле мы должны были находиться здесь. Или я очень ошибаюсь, или наш капитан — человек неробкого десятка, у которого крепко засела в голове определенная мысль. Он для того пораньше и отправился в море, чтобы подальше уйти. Впрочем, поживем — увидим.

Доктор не ошибся, констатировав понижение температуры; в полдень термометр показывал всего шесть градусов (—14° стоградусника); северо-западный ветер, прояснив небо, способствовал течению скоплять массы плавучих льдов на пути брига. Впрочем, не все льдины двигались в одну сторону; многие и, притом, самые высокие, увлекаемые подводным течением, шли в противоположном направлении.

Понятно после этого, с какими затруднениями было сопряжено плавание брига; машинисты не имели ни одной минуты отдыха. Управление машиною производилось на палубе при помощи целой системы рычагов; пары впускались в золотники или выпускались по распоряжению вахтенного офицера. Порою надобно было проскользнуть среди ледяных полян; иногда же приходилось пускаться в запуски с ледяною горою, грозившею запереть единственный проход. Нередко случалось и то, что какая нибудь льдина, неожиданно рухнув в море, заставляла бриг идти задним ходом, во избежание неминуемой гибели. Массы льдов, увлекаемых и нагромождаемых северным течением и скоплявшихся в проливе, положили бы непреодолимую преграду движению брига, если бы их только сплотило морозом.

В этих местах встречались бесчисленные стаи птиц; буревестники и чайки носились в воздухе, испуская оглушительные крики; толстоголовые, с короткими шеями и приплюснутыми клювами рыболовы рассекали воздух своими длинными крыльями и, казалось, не обращали никакого внимания на снежные вихри, поднимаемые в воздухе ураганом. Своими движениями птицы несколько оживляли безотрадную картину царства льдов.

Массы плавучих деревьев неслись по течению; кашалоты с громадными, толстыми головами приближались к бригу, но их и не думали преследовать, хотя Симпсон, гарпунщик, очень желал этого. К вечеру заметили тюленей, плававших между большими льдинами, выставив из воды свои круглые головы.

22-го числа температура понизилась еще больше. Forward усилил пары с тем, чтобы войти в удобные проходы; противный северо-западный ветер окончательно установился; паруса убрали.

В воскресенье у экипажа випал свободный день. После того как доктор окончил чтение библии, матросы занялись охотою на глупышей и таки набили их не мало. Изготовленная надлежащим образом — à la Clowbonny, — дичь эта составила очень приятную прибавку к столу офицеров и матросов.

В три часа Forward находился на высоте Кин де-Сэля и горы Сукертопа; море сильно волновалось; повременам неожиданно спускались густые туманы. Однакож, в полдень удалось сделать обсервацию и определить положение корабля. Бриг находился под 65°20' широты и 54°22' долготы, следовательно, для того чтобы встретить более благоприятные условия плавания и свободное от льдов море, надобно было пройти еще два градуса.

Втечение 24, 25 и 26-го чисел апреля продолжалась беспрерывная борьба со льдами; работа в машине сделалась чрезвычайно утомительною; каждую минуту приходилось мгновенно прекращать или приостанавливать действие паров, которые со свистом вырывались из клапанов.

Во время густого тумана близость ледяных гор узнавалась лишь по глухому грохоту, производимому обвалами снежных лавин. На каждом шагу бриг подвергался опасности натолкнуться на массы пресного льда, замечательного по своей прозрачности и твердого, как гранит. Шандон, не пропускал случая пополнить свой запас пресной воды и каждый день погружал на бриг несколько тонн этого льда.

Доктор никак не мог привыкнуть к оптическим обманам, производимым в этих широтах преломлением лучей света. Ледяная гора, удаленная на десять или двенадцать миль от брига, казалась ему незначительною белою массою, находившеюся в очень недальнем расстоянии. Клоубонни настойчиво старался приучить зрение к этому странному феномену с тем, чтобы иметь возможность впоследствии исправлять ошибку своих глаз.

Тяга судна вдоль ледяных полян бичевою, трудная работа шестами, при помощи которых матросы отталкивали от брига опасные льдины — все это окончательно истомило экипаж, а между тем, в пятницу, 27-го апреля, Forward находился еще на непроходимом рубеже полярного круга.

VIII. Россказни матросов

Ловко протискиваясь между ледяными горами и выбирая свободные проходы, Forward успел все-таки несколько подвинуться к северу. Вскоре однако бригу придется открыто нападать на врага, а не избегать его. Приближались ледяные поляны, протяжением в несколько миль, и так как эти движущиеся массы нередко представляют силу давления, равную давлению десяти миллионов тонн, то столкновения с ними следовало тщательно избегать. На бриге устанавливались ледопильные машины с тем, чтобы в случае надобности их можно было немедленно пустить в ход.

Одна часть матросов философски принималась за эту трудную работу, другая же роптала, хотя и не отказывала явно в повиновении. Гарри, Больтон, Пэн и Гриппер, занимаясь установкою ледопильных снарядов, перекидывались между собою фразами.

— Чорт побери! — вскричал весело Больтон, — не знаю почему, но у меня в голове промелькнула мысль, что в Уотер-стрите находится недурная таверна, в которой очень удобно было бы стать теперь на якорь между стаканом джина и бутылкою портера. Полагаю, Гриппер, что ты видишь эту таверну отсюда.

— По правде сказать, — ответил Гриппер, обыкновенно не отличавшийся общительностию, — я, решительно ничего не вижу отсюда.

— Это только так, к слову, дружище… Очевидно, что в этих ледяных городах, от которых доктор приходит в восхищенье, не имеется ни одного погребка, где бравый матрос мог бы промочить себе горло одною или двумя пинтами водки.

— В этом ты можешь быть уверен, Больтон. Добавь еще, что здесь даже и нечем порядочно подкрепиться. И не глупая ли затея: лишать крепких напитков людей, плавающих в полярных морях?

— Разве ты забыл, Гриппер, — ответил Гарри, — что говорил доктор? Надо воздерживаться от крепких напитков, если хочешь избежать цынги, быть здоровым и уйти подальше.

— Да я нисколько не желаю уходить далеко. По моему, достаточно и того, что мы забрались сюда. Не следует упорно лезть, когда сам сатана не позволяет идти.

— Ну что ж, и не пойдем! — вскричал Пэн. Как, подумаешь, что даже забыл вкус джина, так вот и заберет тоска!

— Не забывай, — заметил Больтон, — что говорил тебе доктор.

— О! — сказал своим грубым голосом Пэн — мало ли чего не говорится, лишь бы только сказать что нибудь! Уж не служит ли тут здоровье только предлогом, чтобы сэкономит на крепких напитках? — это еще вопрос.

— Быть может, Пэн и прав, — заметил Гриппер.

— Еще чего не скажешь! — ответил Больтон. Разве можно с таким красным носом судить здраво и беспристрастно? Впрочем, если от воздержания пэновский нос немножко и полиняет, то право горевать об этом не стоит.

— Чего тебе дался мой нос? — огрызнулся задетый за живое Пэн. Мой нос не нуждается в твоих советах, да и не спрашивает их. Лучше бы ты заботился о том, что касается твоего собственного носа.

— Ну, не сердись, Пэн! Я не знал, что нос у тебя такой обидчивый. Я и сам не прочь — как и каждый впрочем — пропустить стаканчик виски, особенно при таком холоде; но если это приносит больше вреда, чем пользы, то я готов обойтись без виски.

— Пожалуй, ты и обойдешься, — сказал кочегар Уэрен, принявший участие в беседе, — но, быть может, другие-то не обойдутся.

— Что ты хочешь этим сказать, Уэрен? — спросил, пристально глядя на него, Гарри.

— A то, что, по той ли, по другой ли причине, но на бриге есть крепкие напитки и, по моему, на корме не отказывают себе в рюмке джина.

— A ты почему знаешь? — спросил Гарри.

Уэрен ничего не ответил; он болтал зря, лишь бы только сказать что-нибудь.

— Разве ты не видишь, Гарри, — возразил Больтон, — что Уэрен ничего не знает и чешет свой язык совершенно даром.

— Толкуй там! — сказал Пэн, — а мы попросим таки у Шандона порцию джина; кажется, мы заслужили это. Посмотрим, что он скажет.

— Не советую, — заметил Гарри.

— Это почему? — спросили Пэн и Гриппер.

— Потому что вам откажут. Поступая на бриг, вы знали условия Шандона. Следовало подумать об этом пораньше.

— К тому ж, — подтвердил Больтон, принявший сторону Гарри, характер которого ему нравился, — Ричард Шандон не полный хозяин на бриге; он подчинен другому, как и все мы.

— Кому это? — спросил Пэн.

— Капитану.

— Вот заладили одно: капитан, да капитан! — вскричал Пэн. Да разве вы не видите, что среди этих льдов нет ни таверн, ни капитанов? Это не больше, как вежливый способ отказывать вам в том, что мы имеем полное право требовать.

— Капитан есть, — сказал Больтон, — и я прозакладую два месяца моего жалования, если мы вскоре его не увидим.

— И чудесно! — сказал Пэн. A то мне больно уже хочется сказать ему пару слов.

— Кто говорит тут о капитане? — спросил в эту минуту новый собеседник.

То был Клифтон, человек порядочно суеверный, и к тому же завистливый.

— Не получено ли новых известий о капитане? — спросил он.

— Нет, в один голос ответили матросы.

— Так знайте же, что в одно прекрасное утро он очутится у себя в каюте, но каким образом и откуда он пожалует, — этого никто не узнает.

— Полно вздор-то молоть! — ответил Больтон. Ты полагаешь, Клифтон, что капитан какой нибудь домовой или леший, каких не мало родится в горах Шотландии.

— Смейся, сколько твоей душе угодно, но это не изменит моего мнения. Каждый день, проходя мимо каюты, я заглядываю в замочную щель, и на днях наверное расскажу вам, на кого похож капитан и как он выглядит.

— Как выглядит? Да так же, как и все, я полагаю, — сказал Пэн. Но если ему желательно отправиться туда, куда мы не хотим отправляться, то правду-матку ему выложат в лучшем виде.

— Пэн еще и не знает капитана, а уже хочет затеять с ним ссору, — сказал Больтон.

— Кто не знает? — спросил Клифтон с видом человека, которому кое-что известно. Знает или не знает — Это еще бабушка на двое ворожила.

— Какого дьявола ты хочешь этим сказать? — спросил Гриппер.

— Ладно! Всякий Еремей про себя разумей.

— Да мы то не разумеем тебя.

— A разве Пэн уже не повздорил с ним?

— С капитаном?

— Ну, да! С собакою-капитаном, потому что это все единственно.

Матросы переглянулись между собою, но ничего не ответили.

— Человек он или собака — пробормотал Пэн, — а на днях с ним расправятся.

— Послушай, Клифтон, — серьезно заметил Больтон, — неужто ты полагаешь, как в шутку сказал Джонсон, что эта собака — заправский капитан?

— A то как же? — с полным убеждением ответил Клифтон. Будь у вас столько же смекалки, как и у меня, вы заметили бы странные замашки этой собаки.

— Какие такие замашки? Говори!

— Разве вы не заметили, с каким повелительном видом она расхаживает на шканцах, да посматривает на паруса, точно вахтенный?

— Это так — сказал Гриппер. Я даже видел своими собственными глазами, как однажды вечером проклятый дог опирался лапами о штурвал [15].

— Не может быть! — воскликнул Больтон.

— Опять же, — продолжал Клифтон, — разве по ночам он не уходит с брига и не бродит по льду, не обращая внимания ни на стужу, ни на медведей?

— Это верно! — подтвердил Больтон.

— Видели ли вы когда нибудь, чтобы этот пес, как подобает доброй собаке, искал общества человека, бродил подле кухни или не спускал глаз с Стронга, когда тот несет Шандону какой нибудь лакомый кусок? По ночам, когда дог уходит на две или три мили от брига, разве вы не слышите его вой, от которого человека пробирает дрожь. Наконец, видели ли вы когда нибудь, чтоб эта собака ела? Она ни от кого не возьмет ни куска, корм ее так и остается нетронутым, и если только кто нибудь не кормит ее тайно, то я имею полное право сказать, что она ничем не питается. Назовите меня набитым дураком, если эта собака не приходится с родни сатане.

— Очень может быть, — сказал плотник Бэль, слышавший аргументы Клифтона.

Но другие матросы молчали.

— Однако, — спросил Больтон, — куда же мы идем?

— Не знаю, — ответил Бэль. В свое время Ричард Шандон получит дополнительные инструкции.

— Чрез кого?

— Чрез кого? Да, каким образом? — настойчиво спрашивал Больтон.

— Да отвечай же, Бэль! приставали матросы.

— Чрез кого и каким образом? A я почем знаю, — ответил очутившийся в затруднительном положении плотник.

— Чрез собаку-капитана! — вскричал Клифтон. Знай я только половину того, что знает этот пес, — для меня ни чего не могло бы быть легче сделаться первым лордом адмиралтейства!

— Значит, — начал снова Больтон, — ты стоишь на своем, и по твоему эта собака — капитан?

— Без всякого сомнения.

— В таком случае, глухим голосом промолвил Пэн, если она не хочет издохнуть в собачьей шкуре, то пусть поторопится сделаться человекам, потому что, клянусь вам, я сверну ей шею.

— Зачем? — спросил Гарри.

— Затем, что так мне угодно, — грубо ответил Пэн. Делаю, как хочу и отчетов давать никому не намерен.

— Полно вам, ребята! — крикнул Джонсон в ту минуту, когда разговор принимал, повидимому, дурной оборот. К делу, да поживее приготовьте пилы. Надо пройти льды.

— Ладно! После дождика в четверг! — ответил Клифтон, пожимая плечами. Попомните меня — пройти полярный круг не так легко, как вы думаете.

Как бы то ни было, но усилия экипажа в этот день остались тщетными. Бриг, на всех парах направляемый против льдов, не мог разбить их; ночью пришлось стать на якорь.

В субботу при восточном ветре температура воздуха понизилась еще больше, погода прояснилась и взору на необъятном пространстве представлялись одни лишь равнины, которым отражение лучей света сообщало ослепительно-белый цвет. В семь часов утра термометр опустился на восемь градусов ниже точки замерзания (—21° стоградусного термометра).

Доктору, очень хотелось посидеть в свой теплой каюте и погрузиться в чтение арктических путешествий, но, по своему обыкновению, он задался вопросом: чем бы заняться таким, что в настоящую минуту представлялось наименее желательным? Решив, что подняться при.такой температуре на палубу и принять участие в работе экипажа не представляет ничего особенно приятного, Клоубонни, верный раз усвоенной системе, вышел из своей теплой каюты и стал помогать матросам тянуть бичевой судно. Зеленые очки, защищавшие глаза доктора от вредного действия отраженных лучей света, сообщали ему чрезвычайно благодушный вид. Во время дальнейших исследований своих, он всегда носил snow-spectacles (снеговые очки), предохранявшие его глаза от офталмии, болезни, столь обыкновенной в полярных широтах.

К вечеру Forward на несколько миль подвинулся к северу, благодаря усилиям экипажа и искусству, с каким Шандон пользовался малейшим благоприятным обстоятельством. В полночь бриг прошел шестьдесят шестую параллель. Лот показал двадцать три сажени глубины, и из этого помощник капитана заключил, что Forward находится по близости подводных гряд, на которых обмелел английский военный корабль Victory. Берег находился в тридцати милях на восток.

Вдруг масса льдов, др тех пор неподвижных, разбилась на части и пришла в движение; вскоре ледяные горы нагрянули со всех сторон горизонта, и бриг очутился среди целого ряда движущихся подводных скал, обладавших непреодолимою силою напора. Управлять бригом сделалось на столько трудным, что у штурвала поставили Гарри, лучшего рулевого. Ледяные горы, казалось, смыкались вслед за бригом. Необходимо было прорваться чрез этот ужасный лабиринт льдов; благоразумие и долг требовали одного — идти вперед. Затруднительность настоящего положения усложнялась еще невозможностью определить направление, которого держался бриг; подвижные массы беспрестанно меняли свое место и не представляли постоянных точек, по которым бы можно было ориентироваться.

Экипаж разделили на две партии; каждый матрос, снабженный длинным, с железным наконечником шестом, отталкивал слишком опасные льдины. Вскоре Forward вошел в столь узкий проход между двумя высокими горами, что концами своих рей задевал ледяные, твердые как камень стены канала. Немного погодя бриг перешел в извилистый проток; в воздухе кружились снежные вихри, плавающие льдины сталкивались между собою и с зловещим грохотом распадались на части.

Вскоре обнаружилось, что проток этот не имеет выхода; громадная льдина, попавшая в канал, быстро неслась на бриг; не было, казалось, никакой возможности избежать ее или вернуться назад по заграможденной льдинами дороге.

Шандон и Джонсон, стоя на носу брига, тревожно наблюдали положение, в котором находился Forward. Шандон правою рукою указывал рулевому направление, которого следовало держаться, а приказания свои относительно действия машины левою рукою передавал Джемсу Уэллю, стоявшему подле машиниста.

— Чем все это кончится? — спросил доктор у Джонсона.

— Чем Богу будет угодно, — ответил шкипер.

Между тем громадная льдина в сто футов высотою, находившаяся всего в одном кабельтове [16] от Forward’а, все подвигалась и грозила раздавит под собою несчастный бриг, которому некуда было увернуься. Пэн страшно выругался.

— Молчать! — раздался чей-то могучий голос, который трудно было распознать среди завываний урагана.

Ледяная громада, казалось, вот, вот обрушится на бриг; наступила минута невыразимого ужаса. Матросы, кинув шесты и не обращая внимания на приказания Шандона, бросились к корме.

Вдруг раздался страшный треск. Целый водяной смерч хлынул на палубу брига, приподнятого громадною волною. Экипаж испустил крик ужаса; но Гарри, стоя у руля, держал бриг в надлежащем направлении, не смотря на то, что Forward качало из стороны в сторону.

Прошло несколько мучительных мгновений и когда устрашенные взоры экипажа направились на ледяную гору, последняя уже не существовала, проход был свободен и тянувшийся за ним длинный канал позволял бригу продолжать свой путь уже совершенно беспрепятственно.

— Не можете ли, доктор, объяснить мне этот удивительный феномен? — спросил Джонсон.

— Он очень прост, друг мой, — ответил доктор, — и повторяется часто. Плавучие массы льда теряют, во время оттепелей, взаимную связь и носятся по морю каждая отдельно, сохраняя, однакож, полное равновесие. Мало по малу они подвигаются к югу, где вода, относительно, теплее. Основание их, потрясаемое столкновениями с другими льдинами, начинает подтаявать и выкрашиваться; наступает, наконец, минута, когда центр тяжести этих ледяных глыб перемещается и они опрокидываются. если бы эта гора перекувырнулась двумя минутами позже, то в паденьи своем, конечно, раздавила бы бриг и гибель наша была бы неизбежна.

IX. Новость

Наконец, 30-го апреля в полдень, Forward прошел полярный круг на высоте Гольстейборгского мыса. На востоке высились живописные горы. Море казалось свободным или, вернее сказать, от встречи с льдиной можно было легко уклониться. Ветер перешел к юго-востоку и бриг, под форстакселем, марселями, фок-зейлем и брамселями смело вступил в Баффиново море.

День выдался спокойный, и экипаж мог отдохнуть несколько часов. Множество птиц носилось и плавало вокруг судна; в числе их доктор заметил alca-alla, напоминавших собою чирков, с черными шеями, крыльями и спинами и белою грудью. Они быстро ныряли и нередко оставались под водою больше сорока секунд.

Этот день не ознаменовался бы ничем новым, если бы на бриге не совершилось одно чрезвычайно странное событие.

В шесть часов утра, войдя в свою каюту после вахты, Шандон нашел на столе письмо с следующею надписью:

«Помощнику капитана, на бриге Forward. Ричарду Шандону,

Баффиново море».

Шандон просто не верил своим глазам. Прежде чем разорвать конверт и прочесть странное послание, он позвал доктора, Дхемса Уэлля и Джонсона и показал им письмо.

— Странно, — сказал Джонсон.

— Восхитительно! — подумал доктор.

— Наконец-то, — вскричал Шандон, — мы узнаем тайну…

Он поспешно вскрыл конверт и прочитал следующее:

«Капитан брига Forward доволен хладнокровием, искусством и мужеством, выказанными матросами, офицерами и вами во время последних обстоятельств, и просит вас объявить экипажу его благодарность!»

«Держите курс пряно на север, к губе Мельвиля, откуда вы постараетесь войти в пролив Смита.

Капитан брига Forward

К. Z.

«ИИонедельник, 30-го апреля,

на высоте Гольстейборгского мыса».

— И больше ничего? — вскричал доктор.

— Ничего, ответил Шандон.

Письмо выпало у него из рук.

— Этот фантастический капитан, — сказал Уэлль, — даже не говорит о своем намерении явиться на бриг. Из этого я заключаю, что мы никогда его не увидим.

— Но каким образам попало сюда это письмо? — спросил Джонсон.

Шандон молчал.

— Г. Уэлль прав, — ответил доктор, подняв письмо и поворачивая его во все стороны. Капитан не явится на бриг по очень простой причине…

— По какой именно? — с живостью спросил Шандон.

— Потому что он уже находится на бриге, — ответил доктор.

— Находится на бриге? — вскричал Шандон. Что вы хотите этим сказать?

— Каким же образом иначе объяснить получение письма?

Джонсон кивнул головою в знак согласия.

— Это невозможно! — энергически возразил Шандон. Я знаю всех людей экипажа; после этого следовало бы допустить, что капитан находится в числе матросов со времени отплытия брига. Это невозможно, говорю вам! Втечение двух лет я, по меньшей мере, сто раз видывал каждого из них в Ливерпуле. Ваше предположение, доктор, не выдерживает строгой критики.

— В таком случае, что же вы допускаете, Шандон?

— Все, за исключением этого. Я допускаю, что капитан, или преданный ему человек, воспользовавшись темнотою, туманом, — всем, чем хотите, — успел взобраться на бриг. Мы не вдалеке от берегов; какой нибудь челнок незаметно мог пробраться между льдинами, подойти к бригу и передать письмо… Довольно густой туман благоприятствовал такому плану и…

— Не позволял видеть бриг, — добавил доктор. Если мы не заметили взбиравшагося на борт незнакомца, то каким образом он мог бы увидеть Forward среди тумана?

— Это ясно, — заметил Джонсон.

— Возвращаюсь к моему предположению, — продолжал доктор. Что вы думаете об нем, Шандон?

— Я допускаю все, за исключением предположения, что человек этот находится на бриге, — пылко ответил Шандон.

— Вероятно, — добавил Уэлль, — в числе матросов находится личность, получившая инструкции капитана.

— Быть может, — сказал доктор.

— Но кто же именно? — спросил Шандон. Я давно уже знаю всех моих матросов…

— Во всяком случае, — ответил Джонсон, — человек ли он, сатана ли, — но как скоро капитан этот явится на бриг, его примут как должно. Из письма его можно извлечь, однакож, другого рода указание или, точнее, другого рода сведение.

— Какое? — спросил Шандон.

— Что мы должны отправиться не только в губе МеЛьвиля, но даже в пролив Смита.

— Это верно, — подтвердил доктор.

— В пролив Смита, — машинально повторил Шандон.

— Очевидно, поэтому, — продолжал Джонсон, — что Forward отправляется не для отыскания северо-западного пролива, так как мы оставим влево единственный ведущий к нему путь, — пролив Ланкастера. Это предвещает нам опасное плавание в неизследованных морях.

— Да, пролив Смита — это путь, по которому шел, в 1853 году, американец Кэн. Но с какими опасностями было сопряжено его путешествие! сказал Шандон. Долгое время Кэна считали погибшим в этих суровых странах. Впрочем, если необходимо отправиться туда, что ж, — мы отправимся! До какого, однакож, места? Неужели до полюса?

— A почему бы и не до полюса? — вскричал доктор.

Одна мысль о подобного рода безумной попытке заставила Джонсона пожать плечами.

— Возвратимся теперь к нашему капитану, — начал Джемс Уэлль. Если он существует, то может ждать нас только на Диско или в Уппернавике, на берегах Гренландии. Впрочем,, это разъяснится через несколько дней.

— Вы сообщите содержание письма экипажу? — обратился доктор к Шандову.

— По моему, делать этого не следует. — сказал Джонсон.

— Почему? — спросил Шандон.

— Потому что таинственность и фантастичность дела могут поселить в матросах уныние. Их и без того беспокоит будущность экспедиции, предпринимаемой при настоящих условиях. Если же ко всему этому присоединится еще нечто сверхъестественное, то в критическую минуту нам нечего и рассчитывать на экипаж. Не знаю, согласны ли вы со мною, г. Шандон?

— A вы, доктор, как полагаете? — спросил Шандон^

— По моему, Джонсон прав, — ответил доктор.

— A вы, Джемс?

— За недостатком лучшего мнения, — сказал Уэлль, — а присоединяюсь к мнению, высказанному этими господами.

Втечение нескольких минут Шандон размышлял и затем снова внимательно пробежал адресованное на его имя письмо.

— Господа, — сказал он, — не смотря на всю основательность вашего мнения, принять его я не могу.

— Почему, Шандон? — спросил доктор.

— Потому что изложенные в письме инструкции чрезвычайно точны. Мне приказано объявить экипажу благодарность капитана. До сих пор я слепо исполнял его распоряжения, каким бы образом они вы передавались мне, а потому и на этот раз я не могу…

— Однакож… заметил Джонсон, опасавшийся действия, которое такого рода сообщение могло произвести на матросов.

— Я вполне понимаю причину вашей настойчивости, любезный Джонсон, — сказал Шандон, — но потрудитесь прочесть:

«…и просит вас объявить экипажу его благодарность»

— В таком случае, действуйте сообразно с полученными вами приказаниями, — ответил Джонсон, вообще строгий блюститель дисциплины. Нужно собрать экипаж?

— Да, распорядитесь, — сказал Шандон.

Весть о письме капитана быстро разнеслась на бриге. Матросы немедленно собрались на месте, где обыкновенно делались смотры, и Шандон громко прочел таинственное письмо.

Экипаж молча выслушал и затем разошелся, делая тысячу различных предположений. Клифтон предавался бредням своего суеверного воображения. Приписывая значительную долю участия в этом деле собаке-капитану, он при встрече с последнею отдавал ей честь.

— Не говорил ли я вам, — повторял он матросам, — что этот пес умеет писать.

На это замечание никто не отвечал, тем более, что на него затруднился бы ответить даже сам Бэлль, плотник.

Тем не менее, для всех было нясно, что, за неимением капитана, его тень или его дух присутствуют на бриге. Благоразумнейшие из матросов воздерживались от каких бы то ни было предположений.

1-го мая, в полдень, обсервация дала 68° широты и 56°32' долготы. Температура поднялась и термометр показывал двадцать пять градусов ниже точки замерзания (—4° стоградусного термометра).

Доктор забавлялся, глядя на проделки белой медведицы и двух медвежонков, находившихся на окраине одного pack’а, который несся вдоль берега. Сопровождаемый Уэллем и Симпсоном, Клаубонни хотел преследовать их на шлюпке; но медведица, не обладавшая, повидимому, геройским духом, проворно убралась с своими чадами, и доктору пришлось отказаться от охоты.

При попутном ветре ночью бриг прошел мыс Чидли (Chidley) и вскоре высокие горы Диско показались на горизонте; залив Годавн (Gadavhn), резиденция датского генерал-губернатора, остался влево. Шандон не счел нужных останавливаться и вскоре Forward оставил позади себя челноки эскимосов, пытавшиеся подойти к бригу.

Остров Диско известен также под именем острова Кита. Отсюда, 12-го июля 1845 года, сэр Джон Франклин отправил в адмиралтейство свое последнее донесение. К этому же острову пристал, 27-го августа 1859 года, на возвратном пути в Англию, капитан Мак-Клинток, привезший несомненные доказательства гибели экспедиции Франклина.

Доктор обратил внимание на совпадение этих двух фактов, наводивших на столь печальные воспоминания; вскоре однако горы Диско скрылись из глаз.

У берегов громоздились массы тех обширных ледяных гор, которые даже оттепели не могут отделить от материка. Бесконечный ряд их вершин принимал самые причудливые формы.

На следующий день, к трем часам, на северо-востоке показался Сандерсон-Гоп; материк остался вправо от брига, в расстоянии пятнадцати миль. На горах лежал какой-то темно-красный оттенок. Множество китов из породы finners, с плавниками на спине, резвились вечером между плавающими льдинами, выпуская воздух и воду своими дыхалами.

Ночью, с 3-го на 4-е мая, доктор в первый раз увидел, как солнце только задевало линию горизонта, не погружаясь в него своим лучезарным диском. С 31-го января, описываемые им на небе пути все более и более увеличивались; втечение целых суток было светло.

Людей непривычных изумлял и даже утомлял этот постоянный свет. Нельзя себе представить, насколько ночная темнота необходима для глаз. Доктору было чрезвычайно трудно привыкнуть к этому беспрерывному свету, которому отражение солнечных лучей на ледяных равнинах сообщало еще большую степень энергии.

3-го мая, Forward прошел семьдесят вторую параллель. Двумя месяцами позже он встретил бы много китобоев, занимающихся своим промыслом в этих высоких широтах, но теперь пролив был еще недостаточно свободен от льдов и промысловые суда не могли проникнуть в Баффиново море.

На следующий день, бриг, миновав остров Женщин, подошел к Уппернавику — самому северному датскому поселению на берегах Гренландии.

X. Опасное плавание

Шандон, доктор, Джонсон, Фокер и Стронг, повар, сели в китобойную шлюпку и отправились на берег.

Губернатор, его жена и пятеро детей, — все чистокровные эскимосы — вежливо вышли на встречу посетителям. Доктор, в качестве филолога, знал кое-что по-датски, и этого было вполне достаточно для установления с туземцами дружеских отношений. Впрочем, Фокер, переводчик экспедиции и вместе с тем ice-master, знал слов двадцать по-гренландски, а с двадцатью словами человек может уйти далеко, если только он не чересчур уж честолюбив. Губернатор родился на Диско и никогда не покидал своего отечества. Он показал путешественникам весь город, не особенно, впрочем, обширный, состоявший из трех деревянных домов, занимаемых губернатором и лютеранским пастором, да из школы и из магазинов, которые снабжались провиантом судами, потерпевшими крушение! Прочие городские здания состояли из снежных хижин, в которые эскимосы входят ползком чрез единственное проделанное в стене отверстие.

Большая часть населения отправилась к Forward’у, и многие из туземцев выехали на средину залива, в своих «каяках», длиною в пятнадцать, а шириною не более двух футов.

Доктор знал, что слово эскимо значит: употребляющий, в пищу сырую рыбу; но ему также было известно, что слово это считается бранным. Поэтому он постоянно называл туземцев гренландцами.

За всем тем, по пропитанной жиром одежде из шкур тюленей, по таким же сапогам, по маслянистой и смрадной наружности, не дозволявшей различать мужчин от женщин, не трудно было догадаться, какою пищею питаются эти люди. Подобно всем рыбоядным народам, эскимосы покрыты накожными сыпями, что нисколько не мешает им пользоваться вожделенным здоровьем.

Лютеранский пастор и его жена, с которыми доктор надеялся побеседовать специально, уехали в Провен, лежащий на юг от Уппернавика; таким образом Клоубонни пришлось ограничиться беседою с самим губернатором. Но этот высокий сановник, повидимому, был не особенно развит; чуточку поменьше развития — и он был бы чистым ослом; чуточку побольше — и он умел бы читать.

Не смотря на это, доктор расспрашивал губернатора на счет торговли, обычаев и нравов эскимосов и узнал при помощи языка жестов, что моржи на копенгагенском рынке стоят около 1,000 франков за штуку; за медвежью шкуру обыкновенно платится сорок датских талеров, за шкуру песца — четыре, белой лисицы — два или три талера.

Доктор пожелал также, с целью пополнения запаса своих сведений, побывать в эскимосской хижине. Нельзя себе представить, до чего способен дойти ученый, желающий чему нибудь научиться! К счастию, отверстия хижин оказались чересчур уж узкими, так что пылкий доктор не мог в них протискаться. Впрочем, это случилось к его счастью, так как ничего не может быть отвратительнее скопления живой органической и неорганической материи, мяса моржей и тела самих эскимосов, прогнившей рыбы и смрадной одежды, служащих обстановкой эскимосской хижины. Ни одного окна для возобновления воздуха, дышать которым нет возможности; только вверху хижины проделано одно отверстие, через который выходит дым, но не смрад.

Все эти подробности сообщил доктору Фокер; однако, достойный ученый все-таки проклинал свою тучность, не позволившую ему побывать в жилье эскимоса и лично убедиться на счет достоинства sui generis благовоний, свойственных эскимосским хижинам.

— Я уверен, — говорил он, — что со временем к этому можно привыкнуть.

Во время этнографических исследований Клоубонни, Шандоне, с своей стороны, занимался, согласно с полученными им инструкциями, вопросом о средствах предстоящих передвижений в области вечного льда. В виду этого он нашелся вынужденным заплатить четыре фунта стерлингов за сани и шесть собак, с которыми эскимосы решились расстаться.

Шандон хотел также завербовать Ганса Христиана, искусного вожака собак, участвовавшего в знаменитой экспедиции капитана Мак-Клинтока, но Ганс находился в это время в южной Гренландии.

Наконец, на очередь выступил вопрос, находится ли в Уппернавике какой-нибудь европеец, ожидающий прибытия брига Forward? Известно ли губернатору, чтобы кто нибудь из чужеземцев, по всем вероятиям англичанин, поселился в стране? A если известно, то к какому времени относятся его последние сношения с китобойными или другими судами?

На эти вопросы губернатор отвечал, что больше десяти месяцев ни один, чужеземец не высаживался в этой части Гренландии.

Шандон приказал подать себе список всех китобоев, побывавших здесь за последнее время; — никого из них он не знал. От этого можно было прийти в отчаяние.

— Сознайтесь, доктор, что тут решительно ничего не поймешь, — говорил помощник капитана. Ничего на мысе Фаревель, ничего на острове Диско, ничего в Уппернавике!

— Повторите мне через несколько дней: «Ничего в заливе Мельвиля» — и я поздравлю вас капитаном Foricard’а, любезный Шандон.

Шлюпка возвратилась под вечер на бриг. По части свежей провизии, Стронг добыл несколько дюжин яиц elder-duсks (пушистых уток); яйца оказались зеленоватого цвета и в два раза больше куриных. Этого было маловато — но все же лучше, чем ничего; экипажу успела порядком таки надоесть солонина.

Хотя на следующий день ветер был попутный, но Шандон не сделал никаких распоряжений относительно отплытия. Он решил подождать еще один день, чтобы дать возможность попасть на бриг тому, кому это было необходимо. Шандон приказал даже каждые час стрелять из пушки. Выстрелы грохотали среди ледяных гор и только вспугивали стаи molly-mokes (птиц, водящихся в полярных морях) и rotches (род куропаток). Ночью с брита пускали много ракет; все тщетно! Никто не являлся. Приходилось отправиться дальше.

8-го мая, Forward, шедший под марселями, факселем и брамселем, потерял из вида Уппернавик и отвратительные шесты, на которых висели внутренности моржей и желудки оленей.

Ветер дул с юго-востока; температура поднялась до тридцати двух градусов (0° стоградусного термометра). Солнце проницало завесу туманов и, под разлагающим действием живительных лучей, льдины утрачивали некоторую долю своей взаимной связи.

Однакож, рефракция лучей света не замедлила произвесть вредное действие на зрение матросов. Уильстен, оружейник, Гриппер, Клифтон и Белль были поражены snow blindness — болезнью глаз, очень распространенною весною в полярных странах и производящею у эскимосов частые случаи слепоты. Доктор посоветовал больным в частности, а всем своим спутникам вообще, закрывать лица вуалью из зеленого газа и первый же последовал своему совету.

Собаки, купленные Шандоном в Уппернавике, были довольно дики; однако Капитан жил в ладах с своими новыми товарищами и, казалось, знал их привычки. Клифтон первый заметил, что таинственный дог, по всем вероятиям, и прежде находился в сношениях со своими гренландскими родичами. Постоянно голодные и пользовавшиеся очень скудною пищею на материке, гренландские собаки постарались возобновить свои силы кормом, который давался им на бриге.

9-го мая, Forward прошел в расстоянии нескольких кабельтовов от самого западного из островов Баффина. Доктор заметил, что многие из скал залива, находившиеся между материком и островами, покрыты красным; прелестного карминового цвета, снегом, которому доктор Кэн приписывает чисто растительное происхождение. Клоубонни желал поближе исследовать этот странный феномен, но льдины не позволили ему подойти к берегу. Хотя температура и повышалась, тем не менее нетрудно было заметить, что ледяные горы и ледяные течения направлялись к северным частям Баффинова моря.

Начиная с Уппернавика, материк представлялся уже в другом виде; на сероватом небосклоне резко выделялись очертания громадных ледников. 10-го мая, Forward оставил вправо залив Гикгстона, почти под семьдесят четвертым градусом широты; — на западе показался пролив Ланкастера, тянувшийся в морю на несколько сот миль.

Это громадное водяное пространство было затянуто теперь ледяным покровом, на котором высились правильные hummock’и (возвышения) в виде кристаллических ледяных отложений. Шандон приказал развести дары и до 11 мая Forward шел извилистыми каналами, обозначая на небе черною полосою дыма свой путь по морю.

Не замедлили явиться и затруднения; свободные проходы, вследствие беспрестанного перемещения плавающих масс, загромождались льдами, так что каждое мгновение под килем брига могло не хватить воды; попади Fortvard в ледяные тиски, — выпутаться ему было бы трудно. Все знали это и были серьезно встревожены.

На Forward'е, не преследовавшем известной цели, не имевшем определенного назначения и только безумно направлявшейся в северу, стали обнаруживаться некоторые признаки колебания. Многие из матросов, люди, привыкшие в полной опасностей жизни, забывали даже о предоставляемых им выгодах и начинали сожалеть о том, что зашли так далеко. В умах царила уже некоторая доля деморализации, усиливавшейся еще опасениями Клифтона и россказнями двух или трех коноводов, в роде Пэна, Гриппера и Уильстена.

К нравственным волнениям экипажа присоединились еще изнурительные труды: 12-го мая бриг был совершенно затерт льдами, действие паров оказались бессильным. С трудом приходилось пролагать себе путь среди ледяных полян. Работа пилами была чрезвычайно утомительна: льдины (floes) достигали толщины семи футов; сделав во льду две параллельные прорубки длиною каждая в сто футов, находившееся между ними пространство приходилось ломать ломами и топорами. Обыкновенно, забрасывали якорь в отверстие, сделанное большим буравом, после чего начиналась работа воротом и тяга бичевою. Труднее всего было спустить под floes разбитые куски льда, чтобы очистить дорогу судну; их отталкивали длинными, с железными наконечниками, шестами.

Работа пилами, воротом, шестами и тяга бичевою, работа беспрерывная, неотложная и опасная, среди туманов, под густым снегом, при относительно низкой температуре, глазные болезни, страдания нравственные — все это лишало матросов энергии и влияло на их воображение.

Если матросы имеют дело с человеком энергичным, отважным, убежденным, знающим, чего он хочет, куда идет, к какой стремится цели, то уверенность капитана придает силы экипажу. Матросы сердцем сливаются с своим начальником; они крепки его силою, спокойны его спокойствием. Но на бриге сознавали, что Шандон не уверен в своих действиях, что он колеблется пред неведомою целью экспедиции и назначением Forward’а. Не смотря на энергию характера, колебания помощника капитана сказывались, помимо его воли, в отмене прежде отданных приказаний, в неполноте распоряжений, в несвоевременных размышлениях, в тысячах мелочей, не ускользавших от внимания экипажа.

К тому ж, Шандон не был капитаном брига, первым, после Бога, властелином на судне. Этого было совершенно достаточно для того, чтобы его приказания подвергались обсуждению. Но от обсуждений до неповиновения — один только шаг.

Недовольным удалось вскоре склонить на свою сторону первого машиниста, до сих пор слепо повиновавшагося своему долгу.

16-го мая, шесть дней после того, как Forward очутился у ледяных равнин, Шандон и на две мили не подвинулся к северу. Грозила опасность, что бриг затрет льдами и он останется в таком виде до весны. Положение становилось критическим.

К восьми часам вечера, Шандон и доктор, в сопровождении матроса Гарри, отправились на разведку по беспредельным ледяным равнинам, стараясь не слишком удаляться от брига, так как было крайне затруднительно ориентироваться среди этих белоснежных пустынь, вид которых беспрестанно изменялся. Странные, изумлявшие доктора, явления производило здесь преломление лучей света. Иной раз казалось, что следует сделать прыжок всего в один фут, а на поверку выходило, что перескочить приходилось пространство в шесть футов. Случалось и совершенно наоборот, но в обеих случаях дело кончалось если и не опасным, то все же неприятным падением на куски твердого и острого как стекло льда.

Шандон и его товарищи, отыскивая удобные проходы, в трех милях от судна не без труда поднялись на ледяную гору, высотою около трехсот футов. Взоры их проносились над грустною картиною, представлявшею как бы развалины громадного города, с его поверженными обелисками, разрушенными башнями и опрокинутыми дворцами. Чистый хаос! Солнце как бы с трудом проходило свой путь над этим исковерканным пейзажем, освещая его своими косвенными и холодными лучами, точно между дневным светилом и этою печальною страною лежали промежуточные слои, не проводящие теплоты.

Насколько можно было охватить взором, море казалось замерзшим.

— Ну, как тут пройти? — спросил доктор.

— Не знаю, — ответил Шандон, — но хотя бы пришлось порохом взрывать эти горы, а все-таки мы пройдем. Понятно, что, я нисколько не желаю, чтобы нас затерло здесь до следующей весны.

ИИИандон и его товарищи не без труда поднялись на ледяную гору.

— Как это случилось с бригом Fox, в этой же почти местности. Да, — сказал доктор, — мы пройдем, при помощи некоторой доли… философии, потому что философия, как сами увидите, стоит всех машин в мире.

— Должно сознаться, — ответил Шандон, — что настоящий год начинается при не совсем благоприятных предзнаменованиях.

— Это неопровержимо! К тому ж, я замечаю, что Баффиново море возвращается к положению, в котором оно находилось до 1817 года.

— Разве вы полагаете, доктор, что вид этого моря повременам изменяется?

— Не полагаю, а наверное знаю, любезный Шандон. Повременам здесь совершаются громадные передвижения льдов, и ученые даже не стараются объяснить это явление. Так, до 1817 года, Баффиново море было постоянно загромождено льдами, но вдруг, вследствие какого-то необъяснимого движения вод, ледяные горы были отброшены в океан, причем большая их часть обмелела у берегов Ньюфаундлэнда. С той поры Баффиново море почти освободилось от льдов и сделалось сборным местом всех китобоев.

— Следовательно, — спросил Шандон, — с того времени путешествия на север представляют меньше затруднений?

— Несравненно меньше. Но замечено также, что несколько уже лет залив как-будто начинает замерзать и даже грозит надолго сделаться недоступным для мореплавателей. Поэтому именно мы должны как можно дальше подвинуться вперед, хотя при этом мы несколько похожи на людей, подвигающихся в неведомых галереях, двери которых закрываются за идущими.

— Не посоветуете ли мне вернуться назад? — спросил Шандон, пристально глядя доктору в глаза.

— Пятиться я никогда не умел, и если бы даже нам не суждено было возвратиться на родину, то я все-таки настаивал бы на том, необходимо идти вперед. Опешу однакож добавить, что нам очень хорошо известно, чему мы подвергнемся в случае необдуманных с нашей стороны действий.

— A вы, Гарри, как полагаете? — спросил Шандон у матроса.

— Я пошел бы вперед. Я одного мнения с доктором; впрочем, вы вольны действовать по собственному усмотрению. Приказывайте, мы будем повиноваться.

— Не все говорят так, Гарри, — продолжал Шандон, — не все склонны повиноваться. A если экипаж не захочет исполнять мои приказания?

— Я высказал мое мнение, — холодно ответил Гарри, — потому что вы требовали этого. Но соображаться с моим мнением вы не обязаны.

Шандон ничего не ответил. Он внимательно осмотрел горизонт и затем спустился с горы.

XI. Чертов палец

В отсутствие Шандона экипаж производил различного рода работы, имевшие целью предохранить бриг от давления громадных ледяных полян. Этим трудным делом занимались преимущественно Пэн, Клифтон, Больтон, Гриплер и Симпсон; кочегар и оба машиниста помогали своим товарищам; — как скоро машина не требовала их присутствия, они делались простыми матросами и должны были принимать участие во всех работах, требовавшихся на бриге.

Но повиновались они не без ропота.

— Надоело мне все это, — говорил Пэн, — и если через три дня лед не тронется, то, клянусь Богом, я сложу руки и ни за что не примусь ни за какую работу!

— Сложив руки? переспросил Гриппер. Не лучше ли наоборот, работать ими хорошенько для того, чтобы иметь возможность вернуться на родину? Не полагаешь ли ты, что кому нибудь хочется зимовать здесь до следующей весны?

— Да, плохая была бы зимовка, — ответил Пловер, — бриг не защищен ни с одной стороны.

— Да и кто знает, — заметил Брентон, — будет ли весною море более свободным от льдов, чем теперь?

— Речь не о весне, — ответил Пэн. Разве мы станем ее ждать?! Сегодня четверг, и если в воскресенье, утром, море не очистится, то мы отправимся на юг.

— Дело! — вскричал Клифтон.

— Значит, идет? — спросил Пэн.

— Идет! — ответили его товарища.

— И совершенно резонно, — продолжал Уэрен, — потому что если уж надо убиваться и тянуть бриг бичевою, то, по моему, лучше вести его назад.

— Увидим в воскресенье, — сказал Уильстен.

— Пусть только мне прикажут, — заметил Брентон, — за иной задержки не будет, я живой рукой растоплю машину.

— И без тебя растопим, — ответил Клифтон.

— A если кто нибудь из офицеров пожелает провести здесь зиму — что ж, он волен поступать, как ему заблагоразсудится, — заметил Пэн. Его преспокойно оставят здесь; он легко соорудит себе хижину из снега и заживет в ней настоящим эскимосом.

— Ну, это не годится, — сказал Брентон. Никого не следует оставлять, слышите ли? Я думаю, что Шандон и так легко согласится; вид у него озабоченный, и если ему представят дело полегонько, исподоволь, то…

— Это, брат, еще вилами писано, — возразил Пловер, — Шандон — человек крутой и порою даже упрямый. Пощупать его следует, это точно, только поосторожней, с опаскою.

— Как подумаешь, со вздохом связал Больтон, — через месяц мы можем быть уже в Ливерпуле! Мы живо перемахнем полосу льдов. В начале июня Дэвисов пролив бывает свободен и нам останется только спуститься в Атлантический океан.

— Не говоря уже о том, — ответил осторожный Клифтон, — что, возвратившись с Шандоном и действуя под его личною ответственностью, мы получим причитающиеся нам паи и наградные деньги. Вернись мы без него, — дело примет сомнительный оборот.

— Умные речи приятно и послушать, — сказал Пловер. Клифтон рассуждает как мудрец. Постараемся не ссориться с адмиралтейством, и ни кого не оставим здесь, — это будет повернее.

— A если офицеры не захотят следовать за нами? — спросил Пэн, желавший подбить товарищей на крайние меры.

— Об этом потолкуем в свое время, — ответил Больтон, впрочем, стоит только склонить на свою сторону Ричарда Шандона, а это, полагаю, не особенно трудно.

— A все же кое-кого я оставлю здесь, — с площадною бранью сказал Пэн, — хоть бы он отгрыз мне руку.

— А, собаку!

— Да, собаку. Я скоро сведу с нею счеты.

— Тем более, — ответил Клифтон, возвращаясь к своей любимой теме, — что она одна виновата во всех наших несчастиях.

— Она околдовала нас, — сказал Пловер.

— Привела к ледяным горам, — подсказал Гриппер.

— И нагромоздила на нашем пути такую массу льдов, какой никогда не видывали здесь в эту пору, — добавил Уильстен.

— A на меня напустила глазную болезнь, — сказал Брентон.

— И отменила выдачу джина и водки, — заметил Пэн.

— Всему она причиною!

— И вдобавок ко всему — она же капитан! — сказал Клифтон.

— Так погоди же ты, окаянный капитан! — вскричал Пэн, которого безумная злоба усиливалась по мере того, как он говорил. Ты хотел побывать здесь, ну, так и оставайся здесь!

— Теперь самое удобное для этого время, — ответил Клифтон. — Шандона нет на бриге; лейтенант спит в своей каюте; туман настолько густ, что Джонсон и не заметить нас…

— A собака? — спросил Пэн.

— Спит подле магазина с углем, — ответил Клифтон, — и если кто хочет…

— Это уж мое дело! — бешено закричал Пэн.

— Берегись, Пэн! Она перехватит зубами железную по"лосу.

— Шевельнись только — и я распорю ей брюхо, — ответил Пэн, взяв в руку свой нож.

И он бросился к выходу в сопровождении Уэрена.

Вскоре оба матроса возвратились, неся на руках собаку, у которой крепко были связаны веревкою лапы и морда. Пэн и Уэрен набросились на нее в то время, когда она спала, и несчастное животное не могло спастись.

— Ура! молодчина Пэн! — вскричал Пловер.

— A теперь что ты намерен делать с нею, — спросил Клифтон.

— Утопить; посмотрим, удастся ли ей вернуться назад, — с свирепою улыбкою ответил Пэн.

В двухстах шагах от брига находилась отдушина тюленя, нечто в роде круглого отверстия, которое это земноводное прогрызает зубами, притом, всегда изнугри наружу. Отверстием этим тюлень выходит на лед, чтобы подышать воздухом и не позволяет отдушине замерзнуть, так как, по особенному устройству своих челюстей, тюлень не может прогрызть отверстие снаружи во внутрь, чтобы, в случае опасности, скрыться от своих врагов.

Пэн и Уэрен направились к этой отдушине и, не взирая на энергическое сопротивление собаки, безжалостно бросили ее в воду, заложив отверстие большою льдиною, не позволявшею догу выйти наружу, так что животное было плотно закупорено в своей ледяной тюрьме.

— Счастливого пути, г. капитан! — вскричал грубый матрос.

Несколько минут спустя, Пэн и Уэрен были на бриге. Джонсон ничего не заметил; туман сгущался вокруг брига, начинал падать сильный снег.

Через час Ричард Шандон, доктор и Гарри возвратились на Forward.

Они заметили на северо-востоке свободный проход, Шандон решился воспользоваться им и сделал соответствующие распоряжения. Экипаж, повидимому, повиновался довольно охотно, желая убедить Шандона в невозможности дальнейшего движения вперед. Впрочем, втечение трех дней матросы готовы были повиноваться.

Почти всю ночь и на следующий день работа пилами и тяга бичевою производились дружно; Forward на две мили подвинулся к северу и 18-го числа находился в виду материка, в пяти или шести кабельтовых от утеса, которому вследствие его странной формы, дано название Чортова пальца.

В этом месте суда Prince Albert в 1851 году и Advance, втечение нескольких недель были затерты льдами.

Странная форма Чортова пальца, пустынная и печальная местность, громадные скопления ледяных гор, из которых иные имели более трехсот футов высоты, треск льдин, зловеще повторявшийся эхом, все это делало положение брига крайне опасным и вместе с тем печальным. Шандон сознавал, что Forward необходимо вывести из этой местности и отправиться дальше. По его рассчету, через двадцать четыре часа можно будет подвинуться еще на пять миль. Шандон чувствовал, что его начинает одолевать страх; фальшивое положение, в котором он находился, парализировало его энергию. Повинуясь своим инструкциям и подвигаясь вперед, он подвергал бриг чрезвычайной опасности; тяга бичевою окончательно истомила экипаж; для того, чтобы во льду, обыкновенно имевшем от четырех до пяти футов толщины, прорубить канал длиною в двадцать футов, требовалось более трех часов; здоровье начинало изменять экипажу. Молчание и необычайное усердие матросов изумляли Шандона, но он опасался, что это затишье служит только предвестником близкой бури.

Каково же были изумление, досада и даже отчаяние Шандона, когда он заметил, что, вследствие незаметного движения ледяных полян, Forward, в ночь с 18 на 19 число, лишился всего, что он приобрел ценою таких трудов!

В субботу, утром, он находился, но еще в более критическом положении, в виду того же грозного Чортова пальца. Число ледяных гор увеличилось; подобно призракам, носились они среди туманов, пугая суеверных матросов.

Шандон окончательно растерялся, страх завладел сердцем этого мужественного человека. Он узнал о гибели собаки, но наказать виновных не решился, опасаясь вызвать на бриге возмущение.

Весь день погода стояла ужасная; бриг заволакивало непроницаемою пеленою снега. Повременам ураган приподнимал завесу туманов и Чортов палец, высившийся подобно привидению, по направлению к материку, представлялся тогда в грозном величии устрашенным взорам экипажа.

Forward забросил якорь на одну большую льдину, так как ничего другого не оставалось делать. Мрак до того усилился, что рулевой не мог видеть Джемса Уэлля, стоявшего на вахте.

Ураган удвоил свою ярость; среди волнуемых бурным ветром туманов, Чортов палец разросся, казалось, до ужасающих размеров.

— Господи! — с ужасом вскричал Симпсон.

— Что такое? — спросил Фовер.

Со всех сторон тотчас раздались крики: '

— Нас раздавит!

— Мы гибнем.

— Г. Уэлль! г. Шандон!

— Мы пропали!

— Г. Шандон! г. Шавдов! — кричали одновременно все стоявшие на вахте.

Уэлль бросился к корме; Шандон, в сопровождении доктора, выбежал на палубу и осмотрелся вокруг себя.

В просвете тумана Чортов палец, казалось, быстро приближался к бригу; он страшно увеличился в размерах, на его вершине покачивался на своем основании другой опрокинутый конус. Он грозил раздавить судно своею громадною массою, раскачивался из стороны в сторону и готов был рухнуть в море. Каждый подался назад; многие из матросов побросались с брига на лед.

— Ни с места! — грозно крикнул Шандон.

— Не бойтесь, друзья мои, — уговаривал со своей стороны доктор; — нет никакой опасности. Посмотрите, Шандон, посмотрите Уэлль: это мираж — и больше ничего!

— Вы правы доктор, — ответил Джонсон. Эти темные люди испугались тени.

После сказанного доктором, большая часть матросов возвратились к своим местам и, переходя от ужаса к изумлению, не могли надивиться странному феномену, который не замедлил однако вскоре исчезнуть.

— Ишь ты! Они называют это миражем! — сказал Клифтон. Но поверьте, ребята, дело не обошлось тут без нечистой силы!

— Это ты верно! — ответил Грнппер.

В просвете тумана, Шандон заметил большой свбоюдный от льдов канал, существования которого он даже и не подозревал. Казалось, течение относило бриг от берегов, и Шандон не преминул воспользоваться этим обстоятельством. Людей расставили по обоим сторонам канала, подали им дерлиня (веревки) и экипаж бичевою повел бриг на север.

Втечение многих часов матросы работали усердно, хотя и молча. Шандон приказал развести пары, желая воспользоваться столь кстати открытым каналом.

— Чрезвычайно счастливое обстоятельство, — сказал он Джонсону, — и если нам удастся пройти еще несколько миль, то все наши невзгоды кончатся. Брентон, усильте огонь; как скоро пары достигнут надлежащего давления, скажите мне. A пока, экипаж должен удвоить свои усилия. Матросы хотят уйти подальше от Чортова пальца, и прекрасно, воспользуемся их добрым намерением.

Вдруг бриг остановился.

— В чем дело? — спросил Шандон. Уэлль, неужели лопнули перлиня?

— Нет, — сказал Уэлль, наклоняясь над бортом. Эге! — да матросы бегут назад, взбираются на бриг! Повидимому, они страшно перепуганы.

— Что это значит? — вскричал Шандон, направляясь в носу судна.

— На бриг, на бриг! — кричали матросы.

Шандон взглянул на север — и невольно вздрогнул. Какое-то животное, высунув дымящийся язык из огромной пасти, большими прыжками неслось в ста саженях от брига. Ростом оно было, повидимому, в двадцать футов; шерсть на нем стояла щетиною; оно преследовало матросов, повременам останавливалось и своим хвостом в десять футов длиною взметывало целые клубы снега.

— Это медведь! — вскричал один матрос.

— Морское чудовище!

— Апокалипсический лев!

Шандон побежал в каюту за своим постоянно-заряженным ружьем; доктор тоже схватился за карабин, гоговясь выстрелить в зверя, величиною своею напоминавшего допотопных животных!

Между тем чудовище приближалось громадными прыжками. Шандон и доктор выстрелили одновременно и выстрелы их, приведя в сотрясение слои атмосферы, произвели неожиданное действие.

Доктор внимательно стал всматриваться и захохотал.

— Рефракция, — сказал он.

— Рефракция! — вскричал Шандон.

Но крик ужаса, раздавшийся на палубе, прервал их слова.

— Собака! — воскликнул Клифтон.

— Собака-капитан! — повторили его товарищи.

— Собака! Проклятая собака! — вскричал Пэн.

Действительно, то был Капитан. Он разорвал веревки, которыми был связан, и вышел на лед другим отверстием. Преломление лучей света, как это часто случается в полярных широтах, придало ему громадные размеры, исчезнувшие от сотрясения воздуха. Как бы то ни было, но случай этот произвел дурное впечатление на матросов, с трудом допускавших, чтобы странное явление могло быть объяснено чисто-физическими причинами. Чортов палец, появление собаки при каких-то загадочных обстоятельствах, все — это окончательно сбило их с толку. Экипаж начал роптать.

XII. Капитан Гаттерас

Forward быстро шел под парами, искусно пробираясь между ледяными полянами и утесами. Джонсон стоял у руля. Шандон, вооруженный snow spectacles (снеговыми очками), молча наблюдал горизонт. Но не долго длилась его радость; он вскоре заметил, что канал замкнут ледяными горами.

Однакож затруднения, сопряженные с обратным ходом брига, побудили Шандона предпочесть движение вперед, хотя и с слабыми надеждами на успех дела.

Собака бежала за бригом по льду, в довольно значительном, однакож, расстоянии. Всякий раз, когда она отставала, слышался какой-то странный свист, как бы звавший Капитана.

В первый раз, услышав свист, матросы только переглянулись между собою. Они находились на палубе и совещались. Из посторонних, незнакомых — ни души, а между тем свист повторялся несколько раз.

Клифтон встревожился первый.

— Слышите? — сказал он. Поглядите-ка, как прыгает собака, заслышав свист.

— Просто, не верится! — ответил Гриппер.

— Кончено! — вскричал Пэн. Я дальше не пойду.

— Пэн прав, — заметил Брентон. Это значило бы испытывать Бога.

— Не Бога, а чорта, — добавил Клифтон. Я скорее соглашусь лишиться всех моих заработков, чем сделаю хоть один шаг вперед.

— Нет нам возврата, — уныло проговорил Больтон.

Экипаж окончательно упал духом.,

— Ни шагу вперед! — вскричал Уильстен. A по вашему — как?

— Да, да! Ни шагу! — отвечали матросы.

— Так пойдем к Шандону, — сказал Больтон. Я поговорю с ним.

И матросы толпою направились к шканцам [17].

Forward входил в это время в обширный бассейн, имевший в поперечнике около восьмисот футов; за исключением протока, которым шел бриг, бассейн со всех сторон был окружен льдами и другого выхода не имел.

Шандон понял, что он по собственной вине попал в тиски. Но что же оставалось делать? Каким образом вернуться назад? Он сознавал всю тяжесть лежавшей на нем ответственности и рука его судорожно сжимала подзорную трубку.

Доктор посматривал по сторонам и, скрестив на груди руки, не говорил ни слова; он смотрел на ледяные стены, имевшие средним числом более трехсот футов высоты. Над пропастью этою висел полог густого тумана.

В эту минуту Больтон обратился к Шандону:

— Г. Шандон, — взволнованным голосом проговорил матрос, — дальше идти мы не можем.

— Что такое? — переспросил Шандон, которому кровь бросилась в лицо.

— Я говорю, — продолжал Больтон, — что мы достаточно послужили капитану-невидимке, а потому решились не идти дальше.

— Решились?… вскричал Шандон. И вы осмеливаетесь говорить это, Больтон? Мне? Вашему начальнику?.. Берегитесь!

— Угрозы ни к чему не поведут, — грубо сказал Пэн. Дальше мы не пойдем!

Шандон направился к возмутившимся матросам, но в эту минуту Джонсон сказал ему в полголоса:

— Нельзя терять ни одной минуты, если хотите выбраться отсюда. Эта ледяная гора, которая приближается к каналу, может закрыть единственный выход из бассейна и запереть нас здесь, как в тюрьме.

Шандон понимал затруднительность своего положения.

— Я рассчитаюсь с вами потом, голубчики, сказал он, обращаясь к матросам; — а теперь — слушай команду!

Матросы бросились по своим местам. Forward быстро переменил направление. Печи машины до нельзя наполнили углем, чтобы увеличить давление пара и успеть предупредить плавучую гору. Бриг пустился в запуски с ледяной громадой; первый направлялся к югу, чтобы пройти проход, вторая спускалась к северу, чтобы закрыть его.

— Усильте огонь! — кричал Шандон. На полных парах! Слышите ли, Брентон.

Forward птицею несся между льдинами, дробя их своим форштевенем; корпус судна вздрагивал под действием винта, манометр показывал громадную силу давления паров, которые со свистом вырывались из предохранительных клапанов.

— Нагрузите клапаны! — вскричал Шандон.

Машинист повиновался, подвергая судно опасности взлететь на воздух.

Но его отчаянные усилия остались бесплодными; ледяная гора, увлекаемая подводным течением, быстро приближалась в каналу. Бриг находился еще в трех кабельтовых от устья канала, как вдруг гора, точно клин, врезалась в свободный проход, плотно примкнула к своим соседям и закрыла единственный выход из бассейна.

— Мы погибли! — вскричал Шандон, не воздержавшись от этого неблагоразумного восклицания.

— Погибли! — повторил экипаж.

— Спасайтесь! — кричали одни.

— Спустить шлюпки! — говорили другие.

— Разбивай, ребята, бочки с вином! — вскричали Пэн и некоторые из его единомышленников. Если уж суждено утонуть, то утонем в джине!

Матросы вышли из всяких границ подчиненности, смятение достигло крайней степени. Шандон сознавал, что у него уже не хватало сил; он хотел распоряжаться, но только бессвязно бормотал и колебался; казалось, он лишился дара слова. Доктор взволнованно ходил на палубе. Джонсон молчал, стоически скрестив себе на груди руки. Вдруг раздался чей-то громовой, энергический и повелительный голос:

— Все по местам! Право руля!

Джонсон вздрогнул и бессознательно, но быстро налег на штурвал.

Да и как раз в пору: бриг, шедший полным ходом, готов был разбиться в щепы о ледяные стены своей тюрьмы.

В то время, когда Джонсон инстинктивно повиновался, Шандон, доктор, экипаж, словом — все, до кочегара Уэрена, оставившего машину, и негра Стронга, бросившего свою плиту, собрались на палубе и все они увидели, что из каюты капитана, ключ от которой находился только у него, вышел… вышел матрос Гарри.

— Милостивый государь! — вскричал побледневший Шандон. Гарри… это вы… По какому праву распоряжаетесь вы здесь?…

— Дэк! — крикнул Гарри, причем послышался свист, так удивлявший экипаж.

Собака, названная своею настоящею кличкою, одним прыжком поднялась на шканцы и спокойно легла у ног своего господина.

Экипаж молчал. Ключ, который мог находиться только у капитана, собака, присланная им и, так сказать, констатировавшая его самоличность, повелительный тон, не признать который не было возможности, — все это произвело сильное впечатление на матросов и утвердило авторитет Гарри.

Впрочем, Гарри нельзя было узнать: он сбрил густые бакенбарды, обрамлявшие его лицо, которое от этого приняло еще более энергическое, холодное и повелительное выражение. Одев находившееся в каюте платье, присвоенное его званию, он явился пред экипажем с внешними знаками своей власти.

И экипаж Forward’а, вследствие своей природной подвижности, в один голос крикнул:

— Ураи Да здравствует капитан!

— Шандон, — сказал последний своему помощнику, — соберите экипаж; я сделаю ему смотр.

Шандон повиновался и взволнованным голосом отдал приказание. Капитан подошел к матросам и офицерам, и с каждым из них поговорил согласно его заслугам.

Окончив смотр, он поднялся на шканцы и спокойным голосом проговорив:

«Я такой же англичанин, как и вы все; я избрал моим девизом слова адмирала Нельсона:

„Англия надеется, что каждый исполнить свой долг.“ (England expects every one to make his daty).

„Как англичанин, я не хочу, мы не хотим, чтобы люди более отважные побывали там, где мы еще не были. Как англичанин, я не дозволю, мы не дозволим, чтобы на долю других выпала слава дойти до крайних пределов севера. Если ноге человека суждено стать на полюсе земли, то только ноге англичанина. Вот знамя нашей родины. Я снарядил этот бриг, пожертвовав для этого моим состоянием; но я готов пожертвовать моею и вашею жизнью, лишь бы наше национальное знамя развевалось на северном полюсе мира. Не унывайте. Начиная с нынешнего дня, за каждый пройденный на север градус вы получите по тысяче фунтов стерлингов. Мы находимся под семьдесят вторым градусом, а всех их — девяносто, Считайте. Впрочем, мое имя ручается за меня: оно означает — энергия и патриотизм. Я — капитан Гаттерас.

— Капитан Гаттерас! — вскричал пораженный Шандон.

Имя это, очень хорошо известное английским морякам, глухо повторялось в рядах экипажа.

— A теперь, — продолжал Гаттерас, — положите якоря на льдины; потушите огонь в машине и пусть каждый займется своим делом. Шандон, я намерен поговорить с вами о делах, касающихся брига. Приходите ко мне в каюту с доктором, Уэллем и Джонсоном. Джонсон, распустите экипаж.

Гаттерас, спокойный и невозмутимый, сошел со шканцев, а Шандон, между тем, становился на якорь.

Но кто такой был этот Гаттерас и почему его имя произвело на всех столь глубокое впечатление?

Джон Гаттерас, единственный сын лондонского пивовара, умершего миллионером в 1852 году, еще в юношеских летах поступил в коммерческий флот, — не смотря на то, что его ожидала блестящая будущность. И не потому собственно сделался он моряком, что чувствовал призвание к коммерции; нет, — его соблазняли географические открытия. Гаттерас мечтал только об одном: побывать там, где не ступала еще нога ни одного человека.

В двадцатилетнем возрасте он обладал уже сильным организмом людей худощавых и сангвинического темперамента. У него было энергическое лицо, с геометрически-правильными чертами; высокий, лоб, перпендикулярный к плоскости очень красивых, но холодных глаз; его скупой на слова рот обозначался линией тонких губ; он был среднего роста, члены его крепкого тела приводились в движение железными мускулами, словом, во всей его особе сказывался могучий характер. Достаточно было взглянуть на него, чтобы признать в нем человека отважного, достаточно послушать, чтобы убедиться в его холодно-страстном темпераменте. То была натура, ни пред чем не отступающая, человек, с такою же уверенностью ставивший на карту жизнь других, как и свою собственную. По этоиу, прежде чем следовать за ним в его похождениях, необходимо было хорошенько обсудить дело.

Высокомерный, как англичанин, Джон Гаттерас следующим образом ответил одному французу, который, желая выразиться вежливо и даже любезно, в присутствии Гаттераса сказал:

— Если бы я не был французом, то хотел бы быть англичанином.

— A если бы я не был англичанином, — ответил Гаттерас, — то желал бы быть… англичанином.

По ответу можно судить о сделавшем его человеке.

Гаттерас хотел закрепить за своими соотечественниками монополию географических открытий; но, к его крайнему сожалению, в этом отношении англичане мало сделали в течение предшествовавших столетий.

Америка открыта генуэзцем Христофором Колумбом; Индия — португальцем Васко де-Гама: Китай — португальцем Фернандом д’Андрада; Огненная Земля — португальцем Магелланом; Канада — французом Жаком Картье; Зондские острова, Лабрадор, Бразилия, мыс Доброй Надежды, Асорские острова, Мадера, Ньюфаундлэнд, Гвинея, Конго, Мексика, мыс Белый, Гренландия, Исландия, Южный океан, Калифорния, Япония, Камбоджа, Перу, Камчатка, Филиппинские острова, Шпицберген, мыс Горн, Берингов пролив, Тасмания, Новая Зеландия, Новая Британия, Новая Голландия, Луизиана, остров Жана-Маена — открыты исландцами, скандинавами, русскими, португальцами, датчанами, испанцами, голландцами. Но в числе их не фигурирует ни один англичанин, и Гаттерас приходил в отчаяние, что его соотечественники исключены из славной фаланги мореплавателей, произведших столь важные географические открытия в XV и XVI веках.

Новейшие времена служили некоторым утешением Гаттерасу, потому что англичане вознаградили себя открытиями, произведенными Стэртом, Стюартом, Борком, Уиллисом, Кипгом — в Австралии, Пализером — в Америке, Кириллом Грахамом, Ваддингтоном, Кеммингамом — в Индии, Буртоном, Спиком, Градтом и Ливингстоном — в Африке.

Но этого было недостаточно, так как всех перечисленных отважных путешественников Гаттерос скорее считал усовершенствователями, чем изобретателями. Надо было найти что нибудь получше, и Гаттерас готов был изобресть даже целую страну, лишь бы только на его долю выпала честь ее открытия.

Гаттерас заметил, что если англичане и не составляли большинства в числе древних мореходов и если Сандвичевы острова открыты только в 1774 году Куком, а Новая Каледония, где Кук погиб, в 1778 году, — то все же на земном шаре существовали местности, на которые, повидимому, направлялись все усилия англичан.

Эти были именно полярные страны и моря Северной. Америки.

И в самом деле, хронологическая таблица географических открытий англичан представляется в следующем виде:

открыл

в 1553 году

“

» 1556 «

»

« 1585 „

“

» 1587 «

»

« 1596 „

“

» 1610 «

»

" 1616 «

За последнее время эти неизвестные страны беспрерывно подвергались исследованиям Герна (Неаrnе) Меккензи, Джона Росса, Парри, Франклина, Ричардсона, Бичи, Джемса Росса, Бака, Диза (Dease), Симпсона, Рэ, Ингльфильда, Бельчера, Аустина Келлета, Мура, Мак-Клюра, Кеннеди и Мак-Клинтока.

Хотя северные берега Америки были исследованы, а северо-западный пролив почти открыт, но этого было мало, предстояло еще более важное дело, которое Джон Гаттерас два раза уже пытался осуществить, в виду чего он и снаряжал на свой счет два судна. Он хотел достичь полюса и самым блестящим подвигом завершить ряд открытий, произведенных англичанами.

Подняться к полюсу — в этом состояла цель его жизни.

После довольно удачных путешествий в южные моря, Гаттерас впервые попытался, в 1846 году, подняться к северу Баффиновым заливом, но дальше семьдесят четвертого градуса пройти не мог. Он командовал тогда шлюпом Halifax’ом; экипаж его подвергался ужаснейшим лишениям и Гаттерас до того простер свою безумную отвагу, что моряки стали высказываться против возобновления экспедиций под начальством человека, подобного Гаттерасу.

В 1850 году Гаттерасу удалось набрать на судно Farewell десятка два решительных людей, которых, главным образом, соблазняла предложенная им высокая плата. По поводу этой экспедиции, доктор вошел в сношения с Гаттерасом, которого сам не знал, но которому, однакож, заявил о своей готовности принять участие в путешествии. К счастию для Клубонни, должность доктора была уже замещена на судне.

Farewell, следуя по пути Нептуна (Neptune) 1817 года, из Абердина поднялся на севере Шпицбергена до семьдесят шестого градуса широты. Там он зазимовал; страдания, которым подвергались здесь матросы, были так велики, стужа настолько сильна, что ни один человек из экипажа не возвратился в Англию, за исключением самого Гаттераса, прошедшего по льдам больше двухсот миль и доставленного на родину одним датским китобойным судном. Громадное впечатление произвело возвращение из экспедиции одного только человека. Кто после этого решился бы следовать за Гаттерасом в его безумных попытках? Однакож, он не отчаявался. Его отец, пивовар, умер, и Гаттерас сделался обладателем громадного состояния, равнявшагося состоянию индийского набоба.

Между тем, совершился один географический факт, самым чувствительным образом затронувший самолюбие Гаттераса.

Бриг Advance, с экипажем в семнадцать человек, снаряженный негоциантом Гриннелем и состоявший под начальством доктора Кэна, отправился на поиски за Джоном Франклином. В 1853 году, чрез Баффиново море, он проник в пролив Смита, прошел за восемьдесят второй градус северной широты, т. е. подвинулся к полюсу ближе, чем кто-либо из его предшественников. И этот бриг было американское судно, а сам Гриннель и доктор Кэн — американцы.

Не трудно понять, что презрение англичанина к янки превратилось в ненависть в сердце Гаттераса, решившагося, во что бы то ни стало, пройти дальше, чем его отважный соперник, и достичь во чтобы то вы стало полюса.

Два уже года он жил инкогнито в Ливерпуле, выдавая себя за матроса. В Ричарде Шандоне он узнал такого именно человека, какой был ему необходим, и в безыменном письме предложил ему, равно как и доктору, свои условия. Forward был построен, вооружен, экипирован. Имени своего Гаттерас не объявил, иначе никто не согласился бы сопровождать его. Гаттерас решился принять нахальство над бригом только при каких нибудь чрезвычайных обстоятельствах, или когда Forward настолько подвинется вперед, что возврат будет уже невозможен. Впрочем, в крайнем случае, он мог предложить экипажу, как это мы и видели, столь выгодные денежные условия, что ли один матрос не отказался бы следовать. за Гаттерасом, хотя на край света.

И действительно, Гаттерас хотел отправиться на край света.

В виду критических обстоятельств, в которых находился бриг, Гаттерас не колеблясь заявил о себе экипажу.

Его верная собака Дэк, товарищ его путешествий, первая признала Гаттераса и, в радости людей мужественных и крайнему прискорбию робких, вскоре выяснилось, что капитаном брига Forward был несомненно сам Джон. Гаттерас.

XIII. Предположения Гаттераса

Появление на бриге этого отважного человека различным образом истолковывалось экипажем. Одни из матросов вполне приняли сторону Гаттераса, соблазненные выгодностью дела или побуждаемые своим смелым духом; другие решились принять участие в предприятии, сохраняя однакож за собой право протеста в будущем, так как в настоящее время не было возможности противиться человеку, подобному капитану. Все принялись за обычные свои занятия. Воскресенье, 20-го мая, было посвящено отдыху.

В каюте Гаттераса собрался совет офицеров, состоявший из капитана, Шандона, Уэлля, Джонсона и доктора.

— Господа, — сказал капитан мягким и, вместе с тем, повелительным, ему свойственным голосом, — вам известно, что я намерен подняться к полюсу. Я хотел бы знать ваше мнение. Что вы думаете об этом деле, Джонсон?

— Думать мне нечего, — холодно ответил Джонсон, я должен только повиноваться.,

Этот ответ не изумил Гаттераса.

— Я прошу вас, г. Шандон, — не менее холодным тоном продолжал капитан, — высказать ваше мнение относиительно успешности предпринимаемого дела.

— За меня ответят факты, капитан, сказал Шандон. Все подобного рода попытки до сих пор оказывались неудачными. Желаю, чтобы мы были более счастливы.

— И мы будем более счастливы. Как ваше мнение, господа?

— Что касается меня, — ответил доктор, то я полагаю, что ваше намерение осуществимо. Очевидно, что когда-нибудь мореплаватели достигнут полюса, и я не вижу причины, почему бы не сделать этого именно нам!

— И тем легче, — ответил Гаттерас, — что теперь приняты надлежащие меры и мы можем воспользоваться опытностью наших предшественников. Кстати, Шандон, благодарю вас за ваши труды по снаряжению брига. В числе матросов есть несколько беспокойных голов, но я сумею вразумить их. Вообще, я могу только благодарить вас.

Шандон холодно поклонился. Положение его на бриге, которым он имел надежду командовать, было фальшивое. Гаттерас сразу понял это и больше уже не настаивал.

— Что касается вас, господа, — сказал он, обращаясь к Уэллю и Джонсону, — то я не мог бы заручиться содействием людей более мужественных и опытных, чем вы.

— Я весь — к вашим услугам, капитан, — отвечал Джонсон, — и хотя, по моему мнению, ваше предприятие несколько рискованно, но рассчитывать на меня вы можете вполне

— И на меня тоже, — добавил Уэлль.

— Что касается вас, доктор, то я хорошо знаю вам цену.

— В таком случае, вы знаете больше, чем я сам, — с живостью ответил доктор.

— Считаю нужным, господа, — начал опять Гаттерас — объяснить вам, на каких неопровержимых данных основывается моя претензия подняться к полюсу. В 1817 году судно Neptune, из Абердина, достигло, на севере от Шпицбергена, восемьдесят второго градуса. В 1826 году, знаменитый Парри, после своей третьей экспедиции в полярные моря, отправился с Шицбергена в санях-лодках и поднялся на сто пятьдесят миль к северу. В 1852 году, капитан Ингльфильд достиг в проливе Смита 78°35' широты. Все это были английские суда, состоявшие под командою англичан, наших соотечественников. Здесь Гаттерас остановился.

— Я должен добавить, — продолжал он с смущенным видом, — что в 1854 году американец Кэн, командовавший бригом Advance, поднялся еще выше и что его лейтенант, Мортон, отправившись по ледяным полянам, водрузил знамя Соединенных Штатов выше восемьдесят второго градуса широты. Затем, я уже не возвращусь к этому предмету. Необходимо, однакож, знать, что капитаны кораблей Neptune, Entreprise, Isabelle и Advance констатировали факт, что за этими высокими широтами начинается полярный, совершенно свободный от льдов, бассейн.

— Свободный от льдов! — вскричал Шандон, прерывая капитана. Не может быть!

— Заметьте, Шандон, — спокойно сказал капитан, которого глаза сверкнули на одно мгновение, — что я привожу факты и указываю имена. Добавлю еще; что во время стоянки капитана Пенни, в 1851 году, в проливе Веллингтона, его лейтенант Стюарт тоже видел свободное от льдов море, как это подтверждается свидетельством капитана сэра Эдварда Бельчера, зимовавшего, в 1853 году, в Нортумберлэндском заливе под 76°52' широты и 99°20' долготы. Факты эти не подлежат никакому сомнению и могут отрицать их только люди недобросовестные.

— Однако, капитан, — сказал Шандон, — факты эти на столько противоречивы, что…

— Ошибаетесь, Шандон! — вскричал доктор. Они нисколько не противоречат указаниям науки. Капитан позволит мне доказать вам это.

— Прошу вас, доктор, — сказал Гаттерас.

— Считаю нужным, господа, — начал Гаттерас — объяснит вам…

— И так, слушайте, Шандон. Географическими данными и исследованием изотермических линий несомненно доказывается, что точка наибольших холодов на земном шаре находится не у полюса, но, подобно магнитному центру земли, отклоняется от полюса на несколько градусов. Исследованиями Брюстера, Бергама и других физиков констатировано, что на нашем полушарии существуют два холодных полюса: один — в Азии, под 79°30' северной широты и 120° восточной долготы, а другой — в Америке, под 78° северной широты и 97° западной долготы. В настоящее время нас занимает последний и вы видите, Шандон, что он отстоит от полюса больше чем на двенадцать градусов. После этого я спрошу вас: почему море это у полюса не может быть настолько же свободно от льдов, как под шестьдесят шестою параллелью, т.-е. в южных частях Баффинова залива?

— Совершенно верно, — заметил Дхжонсон. Доктор говорит об этих вещах, как специалист.

— Да оно кажется так и есть, — добавил Уэлль.

— Химеры и предположения! Чистые гипотезы! — упорствовал Шандон.

— Рассмотри ж оба случая, Шандон, — сказал Гаттерас. Море или свободно от льдов, или не свободно; но и при существовании таких условий ничто не может помешать нам подняться в полюсу. Если море свободно, Forward легко доставит нас к цели наших желаний; если не свободно, то мы попытаемся подняться к полюсу на санях. Согласитесь, что дело это возможное. Раз достигнув восемьдесят третьего градуса, нам останется до полюса всего шестьсот миль.

— Но что значат эти шестьсот миль, когда нам известно, что казак Алексей Марков на санях, запряженных собаками, проехал по Ледовитому океану, вдоль северных берегов Азиатской России, восемьсот миль и притом не больше как в двадцать четыре дня?

— Слышите, Шандон, — сказал Гаттерас, — и скажите: возможно ли, чтобы англичане сделали меньше казака?

— Нет, — вскричал пылкий доктор.

— Нет! — повторил шкипер.

— Итак, Шандон? — спросил Гаттерас.

— Я могу только повторить уже сказанное мною, капитан, — холодно ответил упрямый моряк: — я буду повиноваться.

— Хорошо. Теперь рассмотрим наше настоящее положение, — продолжал Гаттерас. Нас затерло льдами; мне кажется, что в нынешнем году мы не войдем в пролив Смита, поэтому, вот что следует сделать......

Гаттерас разложил на столе одну из тех превосходных карт, которые изданы в 1859 по распоряжению адмиралтейства.

— Не угодно ли вам, господа, проследить за иною. Если пролив Смита будет для нас закрыт, то нельзя сказать того же о проливе Ланкастера, на северо-западном берегу Баффинова мора. По моему мнению, мы должны подняться этим проливом до пролива Барро, а оттуда — до острова Бичи. Путь этот пробегали тысячу раз парусные суда, следовательно мы легко пройдем его на винтовом бриге. Раз достигнув острова Бичи, каналом Веллингтона мы, насколько возможно, подвинемся севернее, к устью притока, соединяющего канал Веллингтона с каналом Королевы, к месту, где было замечено свободное от льдов море. Сегодня 20 число мая; следовательно, через месяц, при благоприятных обстоятельствах, мы достигнем этого пункта, а оттуда направимся к полюсу. Что вы на это скажете, господа?

— Очевидно, это единственный путь, по которому следует идти, — ответил Джонсон.

— В таком случае, мы пойдет и не дальше, как завтра. Пусть нынешний воскресный день будет посвящен отдыху. Позаботьтесь, Шандон, чтобы чтения библии совершались правильно. Религия оказывает благотворное влияние на матросов, а моряк в особенности должен уповать на Бога.

— Слушаю, капитан, — проговорил Шандон и вслед затем вместе с Джонсоном и Уэллем вышел из каюты.

— Доктор, — сказал Гаттерас, указывая на Шандона, — вот человек, которого погубило оскорбленное чувство самолюбия. Рассчитывать на него я более не ногу.

На другой день, капитан, рано утром, приказал спустить на воду шлюпку, намереваясь осмотреть ледяные горы бассейна, имевшего не более двухсот ярдов ширины. Гаттерас заметил, что, вследствие незаметного напора льдов, канал начинал суживаться. Необходимо было, поэтому, сделать в нем брешь, чтобы не попасть в тиски ледяных гор. Средства, к которым в виду этого прибегнул Гаттерас, доказывали, что он человек энергичный.

Прежде всего он приказал прорубить ступеньки в ледяной стене, поднялся на вершину горы и убедился в возможности проложить себе дорогу на юго-запад. По его приказанию, почти в центре горы был заложен горн. Быстро производившаяся работа была окончена в понедельник.

Гаттерас не мог рассчитывать на так называемые blasting-cylinders, с зарядом в восемнадцать фунтов пороха, которые не произвели бы ни какого действия на громадные массы льда. Так как blasting-cylinders пригодны только для взрыва ледяных полян, то Гаттерас приказал зарядить горн тысячью фунтами пороха, расширительное действие которого было точно определено. От мины шел наружу длинный фитиль, обтянутый гуттаперчею. Галлерею, проведенную с горну, наполнили снегом и обложками льда, которым стужа следующей ночи должна была придать крепость гранита. Действительно, температура воздуха, под действием восточного ветра, опустилась до двенадцати градусов по Фаренгейту (—11° стоградусного термометра).

На следующий день, в семь часов утра, Forward держался под парами, готовый воспользоваться первым открывшимся проходом. Взорвать мину поручили Джонсону; длина фитиля была рассчитана таким образом, что прежде чем воспламенить мину, он мог гореть втечение получаса. Следовательно, у Джонсона оставалось достаточно времени для того, чтобы возвратиться на бриг. И действительно, через десять минут по исполнении данного ему поручения, Джонсон был уже на своем месте.

Экипаж находился на палубе; погода стояла довольно сухая и ясная; снег перестал идти; Гаттерас, стоя на шканцах с доктором и Шандоном, считал минуты по хронометру.

В восемь часов и тридцать пять минут послышался глухой взрыв, менее однако же сильный, чем это можно было ожидать. Профиль ледяных гор мгновенно изменился, как бы от землетрясения; столб густого белого дыма на значительную высоту взвился к небу; длинные трещины избороздили склоны ледяных гор, верхние части которых, разметанные на дальнее расстояние, обломками падали вокруг брига.

Но проход все-таки не был очищен; огромные льдины опираясь на соседние горы, висели в воздухе, и можно было опасаться, что своим падением они замкнут круг льдов охватывающих бриг.

Гаттерас в один миг обсудил свое критическое положение.

— Уольстен! — крикнул он. Оружейник явился немедленно.

— Что привяжете, капитан? — спросил он.

— Зарядите пушку тройным зарядом, — сказал Гаттерав, — да покрепче прибейте заряд.

— Ядрами, значит, шарахнем в гору?

— Нет, — ответил Гаттерас, — не в чему. Ядер не надо, Уольстен, а только тройной заряд пороха. Живее!

Спустя несколько минут, пушка была заряжена.

— A что он тут поделает без ядра? — сквозь зубы процедил Шандон.

— Вот увидим, — ответил доктор.

— Готово, капитан, — сказал Уольстен.

— Хорошо, — сказал Гатгерас. Брентон, — крикнул он машинисту, — несколько поворотов винта!

Брентон исполнил приказание, винт пришел в движение и Forward приблизился в минированной горе.

— Наведите пушку прямо на проход! — крикнул капитан оружейнику.

Последний повиновался. Когда бриг находился в полукабельтове от горы, Гаттерас скомандовал:

— Пли!

Раздался оглушительный выстрел и ледяные глыбы, поколебленные сотрясением атмосферы, мгновенно рухнули в море.

— На полных парах, Брентон! — вскричал Гаттерас. Прямо в проход, Джонсон!

Джонсон стоял у руля; бриг, приводимый в движение своим винтом, буравившим вспененные волны, влетел в свободный проход. Едва Forward успел пройти канал, как стены ледяной тюрьмы снова сомкнулись за бригом.

То было грозное мгновение. Одно только твердое и спокойное сердце не дрогнуло на бриге — сердце капитана. Экипаж, изумленный этим смелым маневром, не мог воздержаться от восклицания:

— Ура! Да здравствует капитан Джон Гаттерас!

XIV. Экспедиция, отправленная на поиски за Франклином

В среду, 23 мая, Forward пр одолжал свое опасное плавание, искусно лавируя между pack’ами и ледяными горами, благодаря пару — этой послушной силе, не бывшей в распоряжении многих мореплавателей, отправлявшихся в полярные моря. Казалось, бриг резвился среди этих подвижных подводных скале, и, подобно коню под искусным всадником, повиновался малейшему желанию своего капитана.

Температура повышалась. В шесть часов утра термометр показывал 26°(—3°стоградусного термометра), в шесть часов вечера —29°(2°стоградусного термометра), а в полночь —25° (—4° стоградусного термометра); дул легкий юго-восточный ветер.

В четверг, в трем часам утра, Forward находился в виду залива Владения (Possession), на берегу Америки, при входе в пролив Ланкастера. Вскоре показался мыс Берней; несколько эскимосских лодок направились было к бригу, но Гаттерас не стал ждать их.

Вершины Бьяам-Мартина (Byam-Martin), господствовавшие над Ливерпульским мысом и оставшиеся влево, скрылись в вечернем сумраке, не позволившем видеть мыс Гэ. Впрочем, последний очень невысок и сливается с прибрежными льдами, — обстоятельство, значительно затрудняющее производство гидрографических исследовании в полярных хорях.

Puffin’ы, утки и белые чайки появлялись в больших количествах. Обсервация дала 74°01' широты, а хронометр — 77°15' долготы.

Горы Екатерины и Елизаветы возносили за облака свои снежные вершины.

В пятницу, в шесть часов, бриг прошел мыс Уэрендер (Warender) на правом берегу пролива, а на левом — залив Адмиралтейства, мало еще исследованный мореплавателями, всегда спешащими уйти на запад. Море волновалось довольно сильно и нередко волны перекатывались по палубе брига, оставляя на ней куски льда. На севере материк представлял какой-то странный вид, с своими высокими горами, с почти гладкими вершинами, отражавшими яркие лучи солнца.

Гаттерас хотел было пройти вдоль северных берегов с тем, чтобы поскорее достичь острова Бичи и протока в канал Веллинттона; но сплошные гряды льдов, к сожалению, заставили его идти южными проливами.

По этой причине, 26-то мая, Forward, среди тумана и падавшего снега, находился у мыса Йорк, заметного по своей очень высокой и почти отвесной горе. Погода немного прояснилась, к полудню солнце на несколько мгновений показалось на горизонте и позволило произвести довольно точную обсервацию, давшую 74°4' широты и 84°23' долготы. Следовательно, Forward находился у оконечности пролива Ланкастера.

Гаттерас указывал доктору на карте путь, которым шел Forward и по которому намеревался идти в будущем. В настоящую минуту положение брига представлялось очень интересным.

— Я хотел бы, — сказал Гаттерас, — находиться севернее, но что невозможно, то невозможно… Взгляните, доктор: мы находимся именно в этом пункте.

И капитан наметил булавкою пункт невдалеке от мыса Йорк.

— Мы находимся теперь на открытом для всех ветров распутьи, образуемом устьями проливов Ланкастера и Барро, канала Веллингтона и протока Регента. Здесь побывали все мореплаватели, отправлявшиеся в полярные воды.

— Да, — ответил доктор, — и, по всем вероятиям, они находились здесь в очень затруднительном положении. Действительно, это чистое распутье, как вы говорите, где перекрещиваются большие пути, а между тем я нигде не вижу милевых столбов, указывающих настоящую дорогу. Но как же в подобных случаях действовали Барро, Росс и Франклин?

— Они бездействовали, доктор, и только подчинялись обстоятельствам. Выбора у них не было, уверяю вас. Случалось, что пролив Барро закрывался для одного из них, а в следующем году открывался для другого; случалось также, что корабль неудержимо относило в протоку Регента. Вследствие этого и по самой силе вещей, путаница здешних морей была наконец выяснена.

— Что за своеобразная страна! — сказал доктор, глядя на карту. Вся истерзанная, раздробленная, искрошенная, без всякого, повидимому, порядка, без всякой логики! Кажется, будто земля, соседние к полюсу, нарочно измельчены таким образом, чтобы затруднить к нему доступ. A между тем в другом полушарии материки заканчиваются спокойными, протяженными удлинениями, каковы мысы Горн, Доброй Надежды и Индийский полуостров. Неужели такой порядок вещей обусловливается быстротою вращательного движения земли под экватором? Неужели земли, удаленные от экватора и в первичные эпохи мира находившиеся еще в жидком состоянии, не могли сплотиться, слиться между собою только по недостатку достаточно быстрого вращательного движения?

— Должно быть, что так, потому что все в мире совершается согласно с законами логики и ничего не делается без причин, которые Бог дозволяет иногда разгадывать ученым. Поэтому, доктор, пользуйтесь этим позволением.

— К сожалению, я буду очень воздержан в этом отношении. Однако, какой странный ветер господствует в этом проливе! — добавил доктор, плотно надвигая шапку.

— Да, здесь в особенности свирепствует северный ветер, отклоняющий нас от нашей дороги.

— В таком случае, он должен бы отбросить льды к югу и очистить дорогу.

— Должен бы, доктор, но ветер не всегда делает то, что следовало бы делать. Посмотрите, эта гряда ледяных гор, повидимому, непроходима. Что ж, мы постараемся достичь острова Гриффита, затем обогнем остров Корнвалиса и пройдем в канал Королевы, миновав пролив Веллингтона. Но я непременно хочу пристать к острову Бичи и запастись там углем.

— Запастись углем? — спросил изумленный доктор.

— Да. По распоряжению адмиралтейства, в видах снабжения углем будущих экспедиций, на острове Бичи оставлены большие запасы продовольствия, и сколько бы Мак-Клинток ни взял их в августе 1859 года, все же кое-что останется и на нашу долю, уверяю вас, доктор.

— Действительно, — сказал Клоубонни, — эти страны исследовались впродолжение пятнадцати лет, и пока не было несомненным образом доказано, что экспедиция Франклина погибла, адмиралтейство постоянно содержало в полярных морях пять или шесть кораблей. Если не ошибаюсь, то остров Гриффита, который я вижу вот здесь на карте, почтя посредине распутья, сделался сборным пунктом мореплавателей.

— Да, доктор, злополучная экспедиция Франклина заставила нас познакомиться с далекими полярными странами.

— Именно, капитан, потому что, начиная с 1845 года, экспедиции в полярные моря беспрестанно возобновлялись. Только в 1848 году, участь, которая постигла корабли Erebus и Terror, состоявшие под начальством Франклина, начала тревожить общество. Престарелый друг адмирала, доктор Ричардсон, семидесяти лет, отправился в Канаду и поднялся по реке Копермайну до полярного моря. С своей стороны, Джемс Росс, командовавший судами Entreprise и Investigator, выступил из Уппернавика в 184а году и прибыл к мысу Йорк, где мы теперь находимся. Каждый день он бросал в море по одному боченку, в котором находились бумаги, указывавшие место, где находились корабли, в туманную погоду с кораблей стреляли из пушек, по ночам жгли бенгальские огни и спускали ракеты, причем суда держались под малыми парусами. Наконец, Джемс Росс провел в порте Леопольда зиму с 1848 на 1849 год. Наловив там множество белых лисиц, он надел им медные ошейники, обозначив на последних местонахождение кораблей и запасов продовольствия, и распустил животных во все стороны. Весною он отправился на санях вдоль берега Норт-Соммерсета, подвергался опасностям и лишениям, от которых переболел весь его экипаж, возводил cairns (небольшие земляные пирамиды) и оставлял в них медные цилиндры с необходимыми указаниями для отыскания затерявшейся экспедиции. Во время отсутствия Джемса Росса, его лейтенант Мак-Клюр занялся исследованием северных берегов пролива Барро. Замечательно, капитан, что под начальством Джона Росса находились тогда два офицера, которым впоследствии суждено было прославиться: Мак-Клюр, прошедший северо-западный пролив, и Мак-Клинток, нашедший остатки экспедиции Франклина.

— В настоящее время оба они — достойные, мужественные капитаны и добрые англичане. Продолжайте, доктор, рассказывать историю полярных морей, так хорошо вам иввестную. Из рассказов об этих отважных попытках всегда можно позаимствовать что нибудь полезное.

— И так, чтоб не возвращаться уже к Джемсу Россу, добавлю, что он старался с запада подойти в острову Мельвиля. При этом едва не погубил свои суда, был затерт льдами и, помимо своей воли, отброшен в Баффиново море.

— Помимо своей воли! — повторил Гаттерас, нахмурив брови.

— Он ничего мы нашел, — продолжал доктор. С 1850 года английские суда не переставали бороздить полярные моря; назначена была премия в 20,000 фунтов стерлингов, которую мог получить всякий, открывший следы Terror’а и Erebus’а. Еще в 1848 году, капитаны Келлет и Мур, командовавпгие судами Herald’ом и Plover’ом, с тарались проникнуть в Берингов пролив. В 1850 и 1851 годах, капитан Аустин провел зиму у острова Корнваллиса; капитан Пенни исследовал, на кораблях Assistance и Resolute, канал Веллингтона; старик Джон Росс, герой магнитного полюса, тоже не утерпел и отправился на яхте Fеlix отыскивать своего друга; бриг Prince Albert, снаряженный лэди Франклин, отплыл в свою первую экспедицию; следует упомянуть еще о двух американских судах, отправленных Гриннелем, под командою капитана Гевена (Haven), и отброшенных из канала Веллингтона в канал Ланкастера. В этом же году Мак-Клинток, лейтенант капитана Аустина, поднялся до острова Мельвиля и мыса Дундаса, крайних пунктов, до которых доходил Парри в 1819 году. Там, на острове Бичи, были найдены следы зимовки Франклина в 1845 году.

— Да, — сказал Гаттерас, — там же погребены трое из его матросов, более счастливые, чем их товарищи.

— В 1851 и 1852 годах, — продолжал доктор, жестом подтверждая замечание капитана, — Prince Albert предпринял свое второе путешествие в полярные воды под командою французского лейтенанта Бэлло, который провел зиму в Батти-бай, в проливе Регента, исследовал юго-западные части Соммерсета и прошел вдоль его берегов до мыса Валькера. Между тем возвратившиеся в Англию суда Enterprise и Investigator, поступив под начальство Коллинсона и Мак-Клюра, отправились в Берингов пролив на соединение с капитанами Муром и Келлетом. Коллинсон возвратился на зиму в Гонг-Конг, а Мак-Клюр отправился на север и, проведя там три зимы, с 1850 на 1851, с 1851 на 1852 и с 1852 на 1853 годы, открыл северо-западный пролив, ничего не узнав об участи, постигшей экспедицию Франклина. С 1852 на 1853 год, новая экспедиция, состоявшая из трех парусных судов — Assistance, Resolute и Norht-Star и двух пароходов — Pionnier и Intrepide, отплыла к полюсу под начальством сэра Эдварда Бельчера и его помощника, капитана Келлета. Сэр Эдвард проник в канал Веллингтона, провел зиму в заливе Нортумбернлэнда и прошел вдоль его берегов, а Келлет, между тем, достигнув Бридпорта на острове Мельвиля, безуспешно исследовал эту часть полярных земель. В то время в Англии распространился слух, что два брошенные среди льдов корабля, были усмотрены невдалеке от берегов Новой Шотландии. Лэди Франклин немедленно же снарядила, на остатки своего состояния, небольшой винтовой пароход Isabelle. Капитан Ингльфильд поднялся на нем в Баффиновом заливе до мыса Виктории, под восьмидесятою параллелью, и затем безуспешно возвратился на остров Бичи. В начале 1855 года, американец Гриннель снарядил новую экспедицию, и доктор Кэн, стараясь подняться к полюсу…

— К которому, однакоже, не поднялся, благодаря Богу! — вскричал Гаттерас. Но мы сделаем то, чего он не мог сделать!

— Знаю, капитан, — ответил доктор, — и если я упомянул об этом факте, то только потому, что он находится в связи с поисками за Франклином. Впрочем, экспедиция Кэна не увенчалась успехом. Я чуть было не забыл сказать, что адмиралтейство, считая остров Бичи сборным местом всех экспедмций, поручило капитану Ингльфидьду, в 1853 году, доставить на остров запас продовольствия на пароходе Phenix. Ингльфильд отправился туда с лейтенантом Бэлло, лишившись в полярных морях этого мужественного офицера, который вторично отдавал себя в распоряжение Англии. О катастрофе этой мы можем иметь тем более точные сведения, что свидетелем ее был Джонсон.

— Лейтенант Бэлло был доблестный человек и память его чтит вся Англия.

— Мало по малу, — продолжал доктор, — корабли экспедиции Бельчера начали возвращаться назад. Не все, впрочем, потому что сэр Эдвард нашелся вынужденным бросить Assistance в 1854 году, подобно Мак-Клюру, бросившему Investigator’а в 1853 году. Между тем, доктор Рэ (Rae) в письме, помеченном 29 числом июля месяца 1854 года и отправленном из Репульс-бая, куда он прибыл из Америки, — довел до сведения адмиралтейства, что у эскимосов Земли Короля Вильгельма находятся многие предметы с кораблей Terror и Erebus. После этого не могло уже быть никакого сомнения на счет участи, постигшей экспедицию. Phenix и North-Star и судно Коллинсона возвратились в Англию, так что в арктических морях не осталось ни одного английского корабля. Правительство, казалось, лишилось всякой надежды найти Франклина, но лэди Франклин все еще не унывала и на остатки своего состояния снарядила корабль Fox, под командою Мак-Клинтока. Отправившись в путь в 1857 году, Мак-Клинток провел зиму в местности, где вы явились к нам, капитан, дошел до острова Бичи, 11-го августа 1858 года, во второй раз провел зиму в проливе Бэлло, возобновил свои поиски в 1859 году, 16-то мая нашел документ, не оставлявший никакого сомнения насчет участи Erebus’а и Terror’а и возвратился в Англию в конце того же года. Все это совершилось в течение пятнадцати лет и со времени возвращения Fox’а ни один корабль не пытал счастья в полярных морях.

— Но мы испытаем его, — ответил Гаттерас.

XV. «Forward» отброшен к югу

К вечеру погода прояснилась, материк ясно был виден между мысами Сеппинга и Кларенса, из которых последний направляется сначала к востоку, а затем к югу, соединяясь с берегами посредством низкой косы. При входе в пролив Регента, море было свободно от льдов; но, как бы желая преградить путь Forward’у на север, за портом Леопольда скучилась сплошная гряда ледяных гор.

Хотя это и было крайне неприятно Гаттерасу, тем не менее, затаив свою досаду, он прибегнул к петардам, пытаясь взойти в порт Леопольда, куда и прибыл в воскресенье, 27-то мая. С брига завезли якоря на большие глыбы крепкого как камень льда.

Капитан, в сопровождении Джонсона, доктора и своей собаки Дэка, сошел на лед и вскоре был уже на материке. Дэк прыгал от радости; впрочем, со времени признания Гаттераса капитаном брига, собака стала очень ласкова и кротка, и злилась только на кое-кого из матросов, которых не долюбливал и сам Гаттерас.

Порт оказался свободным от льдов, которые обыкновенно заносятся сюда восточными ветрами; вершины отвесных гор материка были окутаны снегом. Дом и вышка, построенные Джемсом Россом, находились еще в некоторой степени сохранности, но запасы, повидимому, были расхищены лисицами и медведями, которых свежие следы замечались во множестве. Однакож и рука человека не была чужда этому хищению, потому что на берегах виднелись еще остатки эскимосских хижин.

Могилы, в которых покоились останки шести матросов с кораблей Enterprise и Investigator, выдавались по небольшим земляным насыпям. Звери и люди пощадили их.

Доктор испытывал сильное душевное волнение, впервые ступив ногою на почву полярного материка. Нельзя себе представить, какие чувства овладевают человеком при виде остатков этих жилищ, палаток, хижин, магазинов, которые природа так дивно сохраняет в холодных странах.

— Вот, сказал доктор своим товарищам, — то место, которое сам Джемс Росс назвал Станом Убежища! Если бы экспедиции Франклина удалось добраться сюда, она была бы спасена. Вот оставленная им машина; вот печь, установленная на платформе; подле нее грелся, в 1851 году, экипаж Prince Albert’а! Все сохранилось в прежнем виде; можно подумать, будто капитан Кеннеди вчера только оставил этот гостеприимный уголок. Вот шлюпка, втечение нескольких дней служившая убежищем ему и его матросам. Оставив свой корабль, Кеннеди, в полном значении слова, был спасен лейтенантом Бэлло, который отправился отыскивать капитана, не взирая на октябрьскую стужу.

— Я знал лично этого мужественного и достойного офицера, — сказал Джонсон.

В то время как доктор с пылкостью антиквария отыскивал остатки прежних зимовок, Гаттерас забирал запасы продовольствия и топлива, которые в небольшом количестве были найдены в магазинах. На следующий день их перевезли на бриг. Доктор делал небольшие экскурсии, не слишком одинакож удаляясь от брига, и снимал замечательнейшие виды. Мало по малу температура поднималась; снежные заметы начинали таять. Клоубонни успел составить довольно полную коллекцию полярных птиц: чаек, нырков, molly-notches, гаг, похожих на домашних уток, с белою грудью и спиною, с синим животом, с синею же, с зеленым отливом, верхнею частью головы. У многих из этих птиц живот уже был обнажен от того красивого пуха, которым самка и самец выстилают свои гнезда. Доктор заметил также больших тюленей, выходивших на лед подышать воздухом, но ему не удалось застрелить ни одного из них.

Во время своих экскурсий, Клоубонни нашел камень, на котором были начертаны следующие знаки:

[ЕИ]

1849

Знаки эти свидетельствовали о проходе здесь кораблей Enterprise’а и Investigator’а. Доктор дошел даже до мыса Кларенса, до того именно места, где Джон и Джемс Россы с таким нетерпением ждали передвижения льдов в 1833 году. Земля была усеяна черепами и костями животных; можно было без труда различить следы жилищ эскимосов.

Доктор хотел было насыпать в порте Леопольда небольшую земляную пирамиду и оставить в ней документ о проходе Forward’а и цели экспедиции, но Гаттерас не согласился на это, не желая оставить за собою следов, которыми бы мог воспользоваться кто-либо из его соперников, так что, не смотря на всю основательность своих доводов, доктор нашелся вынужденнным уступить капитану. Шандон также порицал упрямство Гаттераса, потому что, в случае катастрофы, ни один корабль не мог бы явиться на помощь Forward’у.

Итак, Гаттерас не согласился с доводами доктора. Покончив нагрузку запасов в понедельник вечером, он еще раз попытался подняться к северу и проложить себе путь среди плавучих льдов, по после нескольких опасных попыток нашелся вынужденным войти в пролив Регента. Гаттерас не хотел остаться в порте Леопольда, который хотя и был сегодня свободен от льдов, но завтра же мог наполниться ими, вследствие неожиданного передвижения ледяных полян, как это нередко случается в полярных странах и чего в особенности должны остерегаться мореплаватели.

Если Гаттерас и не высказывал своих опасений, то внутренно чувствовал их. Он хотел подвигаться на север, а между тем находился в необходимости отступать к югу! Куда же он придет? Неужели придется возвратиться назад, в порт Виктории, где сэр Джон Росс провел зиму в 1833 году? Но будет ли пролив. Бэлло свободен от льдов в это время и можно ли, обогнув Норт-Соммерсет, подняться на север проливом Пиля? Или же, наконец, Гаттераса на несколько лет затрет льдами, среди которых, подобно своим предшественникам, он истощит понапрасну и свои силы, и свои запасы продовольствия?

Подобного рода тревожные мысли проносились в его голове.

Однакож, на что нибудь необходимо было решиться, и, переменив направление, Гаттерас повернул на юг.

Канал Принца Регента почти везде одинаково широк, начиная с мыса Леопольда до залива Аделаиды. Forward б ыстро подвигался среди льдов, более счастливый, чем его предшественники, из которых большая часть, за исключением брига Fox, употребили по месяцу для того, чтобы спуститься по каналу, даже в более благоприятное время года. Не имея в своем распоряжении пара, они подчинялись прихотям непостоянного и часто даже противного ветра.

Экипаж вообще был в восторге, оставляя полярные страны; повидимому, он мало сочувствовал мысли капитана подняться к полюсу и опасался честолюбивых замыслов Гаттераса, всем известная отвага которого не представляла ничего особенно утешительного. Гаттерас пользовался малейшим случаем, чтобы подвигаться вперед, с какими бы последствиями это сопряжено ни было. Идти вперед в полярных морях — дело хорошее; но при этом необходимо также сохранять свое положение и не подвергаться излишнему риску лишиться его.

Forward шел на всех парах; черный дым, клубившийся из его трубы, спиралями вился вокруг блестящих вершин ледяных гор; погода беспрестанно изменялась, бычстро переходя от сухой стужи к снежным туманам. Бриг, вследствие своей незначительной водоизместимости, шел около самого западного берега; Гаттерас не хотел пропустить пролив Бэлло, потому что из залива Боотии (Boothia) ведет на юг один только проток, недостаточно исследованный судами Fury и Hecla. Следовательно, из залива этого невозможно было бы выйти, если бы пропустили пролив Бэлло или он оказался закрытым льдами.

Вечером Forward находился в виду залива Эльвина, который был узнан по его высоким отвесным утесам; во вторник, утром, показался залив Батти, где Prince Albert, 10 сентября 1851 года, стал на якорь на продолжительную зимовку. Доктор наблюдал берега в подзорную трубу. Отсюда отправлялись по различным направлениям все экспедиции, определившие географические очертания Норт-Соммерсета. Погода стояла ясная, так что можно было различать глубокие овраги, которыми окружен залив.

Быть может, только доктор и Джонсон интересовались этими пустынными странами; Гаттерас, вечно сидевший над картою, говорил мало и становился все больше и больше молчаливым по мере того, как бриг подвигался с югу. Часто он поднимался на шканцы и, скрестив на груди руки, устремив в пространство взоры, по целым часам наблюдал горизонт. Если он отдавал какие-либо приказания, то они отличались краткостью и резкостью. Шандон хранил глубокое молчание и, мало по малу уходя в самого себя, обращался в Гаттерасу только за приказаниями. Джемс Уэлль, преданный Шандону, сообразовал свое поведение с поведением последнего. Остальная часть экипажа ждала дальнейших событий, готовясь воспользоваться ими в видах своих интересов. На бриге несуществовало уже единства мыслей и общности идей, столь. необходимых для совершения великих дел, и Гаттерасу, это хорошо было известно.

Днем экипаж заметил двух китов, быстро направлявшихся на юг, а также белого медведя, в которого пустили несколько выстрелов, но, повидимому, безуспешно. Капитан, при настоящих обстоятельствах, дорожил каждым часом, а потому не позволил преследовать животное.

Утром, в среду, бриг прошел канал Регента; за выдающимся углом западного берега, материк своими очертаниями образовал большую кривизну. Взглянув на карту, доктор узнал мыс Соммерсет-Гауз или мыс Фьюри.

— Вот место, — сказал он своему обычному собеседнику, — где погибло первое английское судно, отправленное в полярные моря в 1815 году, во время третьей экспедиции Парри к полюсу. Fury настолько пострадал от льдов во время своей второй зимовки, что экипаж его нашелся вынужденным бросить свое судно и возвратился в Англию на сопровождавшем его бриге Hecla.

— Этим ясно доказывается, как полезно иметь при себе конвоира, — ответил Джонсон. Предосторожность эту никогда не должны упускать из вида все, отправляющиеся в полярные моря. Но капитан Гаттерас не принадлежит к числу людей, которые хотели бы затруднят себя обществом спутника.

— Вы находите, что он действует неблагоразумно? — спросил доктор.

— Ничего я не нахожу, доктор. Вот посмотрите: на берегу видны еще шесты, на которых болтаются обрывки полусгнившей палатки.

— Да, Джонсон, там Парри выгрузил все свои запасы и, если память не изменяет мне, то крыша возведенного им дома состояла из марселя, покрытого снастями судна Fury.

— С 1825 года все это, вероятно, очень изменилось, доктор.

— Не слишком, Джонсон, В 1829 году, Джон Росс нашел здоровье и спасенье своему экипажу в этом жалком доме. В 1851 году, когда принц Альберт отправил сюда экспедицию, дом еще существовал; девять лет тому назад, его починил капитан Кеннеди. Интересно было бы побывать в нем, но Гаттерас не расположен остановиться здесь.

— Без сомнения, у него на это есть свои причины. В Англии время — деньги, но здесь время — жизнь. Один день, один час проволочки могут скомпроментировать успешность всего путешествия. Пусть капитан действует по своему усмотрению.

В четверг, 1-то июня, Forward прошел по диагонали губу, известную под именем губы Кресуэля. Начиная от мыса Фьюри, берега тянулись на север отвесными скалами в триста футов высоты; но на юге они были не так высоки. Иные из снежных гор представлялись взорам в виде ясно очерченных усеченных конусов: другие же горы, самых причудливых форм, высились среди туманов своими заостренными вершинами.

Погода несколько потеплела в ущерб ясности. Материк — скрылся из вида; термометр поднялся до тридцати двух градусов (0° стоградусного термометра); то там, то сям носились стада куропаток; стаи диких гусей направлялись на север. Экипаж должен был поснимать часть своей теплой одежды, потому что влияние теплого времени года чувствовалось уже довольно сильно.

К вечеру Forward обогнул мыс Гарри, в четверти одной мили от берегов, на глубине двенадцати саженей; отсюда он плыл вдоль берегов материка до залива Крентфорда. Под этой широтой находится пролив Бэлло, пролив, существование которого Джон Росс даже не подозревал во время своей первой экспедиции. На составленной им карте показана здесь непрерывная линия берегов, которых малейшие изгибы Росс тщательно отмечал на карте. Следует, поэтому, допустить, что во время его изысканий, вход в пролив этот, совершенно закрытый льдами, нельзя было отличить от материка.

Пролив Бэлло открыт капитаном Кеннеди во время экспедиции, предпринятой им в 1852 году, и назван проливом лейтенанта Бэлло, „взамен — как говорит Кеннеди — важных услуг, оказанных нашей экспедиции французским офицером“.

XVI. Магнитный полюс

По мере того как бриг приближался к проливу, тревога Гаттераса усиливалась. Да и было в самом деле отчего тревожиться: — решилась участь всей экспедиции. До сих пор Гаттерас сделал больше своих предшественников, из которых самый счастливый, Мак-Клинток, только через пятнадцать месяцев достиг этой части полярных морей. Но этого было мало, это даже ничего не значило, если Гаттерасу не удастся пройти пролив Бэлло. Вернуться назад он не мог, его со всех сторон окружали льды, которые сделают отступление невозможным по всему вероятию до весны будущего года.

По этой причине он лично хотел осмотреть берега и, поднявшись в Сорочье гнездо, несколько часов пробыл в нем, осматривая окрестности.

Экипаж вполне понимал всю затруднительность положения, в котором находился бриг; глубокое молчание царило на судне; машина действовала слабо. Forward как-можно ближе держался материка, берега которого были усеяны льдами, не таявшими даже во время самого теплого лета. Чтобы различить между ними проход, надо было иметь очень опытный глаз.

Гатгерас по карте следил за очертаниями материка. В полдень на несколько минут на горизонте показалось солнце и Гаттерас поручил Уэллю и Шандону произвесть сколь возможно точную обсервацию, результаты которой словесно передавались капитану на мачту.

Пол дня прошло для всех в томительном ожидании. Вдруг, около двух часов, с фок-мачты раздалась громкая команда:

— Держи на запад; на полных парах!

Бриг повиновался мгновенно и принял указанное направление; море запенилось под винтом и Forward полным ходом понесся между двумя ледяными горами.

Дорога была найдена. Гаттерас поднялся на шканцы, а лоцман возвратился на свой пост.

— Итак, капитан, — оказал доктор, — мы вошли наконец в знаменитый пролив?

— Да, — понизив голос, ответил Гаттерас, — но этого мало: надо еще выйти из него.

И с этими словами Гаттерас отправился в свою каюту.

— Он прав, — про себя сказал доктор. — Мы попались в ловушку. Места для маневрированья судна очень немного, и если придется провести здесь зиму… Что ж, не мы первые, не мы последние… Где другие выпутывались из беды, там выпутаемся и мы.

Доктор не ошибался. В этом именно месте, в маленькой бухте, названной Мак-Клинтоком бухтою Кеннеди, бриг Fox провел зиму 1858 года. В эту минуту можно было различить высокую гряду гранитных гор и отвесные скалы, тянувшиеся по берегам бухты.

Пролив Бэлло, имея в ширину одну, а в длину семнадцать миль и ограниченные с боков горами высотою в 1,600 футов, отделяет Норт-Соммерсет от Боотии (Boothia). Понятно, что кораблям в нем нет простора. Быстрота течения здесь от семи до десяти узлов в час. Forward подвигался осторожно, но все же подвигался. Бури очень часты в этом узком протоке и бриг не избежал их обычной ярости. По приказанию Гаттераса, реи фок-мачты и брам-стеньги были спущены; несмотря на это, бриг подвергался сильной качке; повременам налетали шквалы, сопровождаемые противным дождем; дым с удивительною быстротою несся на восток. До некоторой степени бриг подвигался на удачу среди движущихся льдов; барометр опустился; не было никакой возможности стоять на палубе и большая часть экипажа оставалась в рубке, не желая подвергаться бесполезно невзгодам погоды.

Не смотря на снег и дождь, Гаттерас, Джонсон и Шандон находились на шканцах. Добавим, что и доктор, спросив себя, что в настоящую пору было бы ему наименее желательным, немедленно поднялся на палубу. Невозможно было ни слышать, ни видеть друг друга. Поэтому размышления свои доктор хранил про себя.

Гаттерас старался проникнуть взором завесу туманов, так как, по его рассчету, к шести часам вечера бриг должен был находиться в конце пролива. Но в настоящую минуту выход из пролива, казалось, бил совершенно-закрыт; Гаттерас нашелся вынужденным остановиться и забросить якоря на одну ледяную гору. Целую ночь бриг держался под парами.

Погода стояла ужасная. Каждую минуту Forward готов был разорвать свою цепь; можно было опасаться, что ледяная гора, сдвинутая с своего основания сильным западным ветром, тронется и увлечет за собою бриг. Офицеры были постоянно на стороже и опасались всего худшего; к снежным вихрям присоединялся град ледяных осколков, подхваченных ураганом на поверхности льдов и острыми иглами носившихся в воздухе.

Температура значительно повысилась втечение этой ужасной ночи; термометр показывал пятьдесят семь градусов (+15° стоградусника) и доктор, к своему крайнему изумлению, заметил на юге блеск молний, за которыми следовали отдаленные раскаты грома. Этим, казалось, подтверждалось свидетельство китобоя Скоресби, наблюдавшего подобное же явление за шестьдесят пятою параллелью. Капитан Парри тоже видел этот странный метеорологический феномен в 1821 году.

К пяти часам утра погода переменилась с изумительною быстротою; температура упала до точки замерзания: ветер отошел к северу и улегся. Можно было уже ясно различить на западе выход из пролива, но, к сожалению, совершенно затертый льдами. Гаттерас жадно наблюдал берега, задаваясь вопросом: существует ли действительно выход из пролива?

Однакож, бриг снялся с якоря и медленно стал подвигаться среди ледяных течений; льдины с треском дробились о стенки судна. В это время pack’и имели еще от шести до семи футов толщины; необходимо было избегать их давления; если бы бриг и выдержал последнее, все-таки он подвергался опасности быть приподнятым и поваленным на бок.

В полдень в первый раз экипаж мог наслаждаться великолепным оптическим явлением — солнечными кольцами с двумя ложными солнцами. Конечно доктор не замедлил определить точные размеры феномена. Внешняя дуга кольца была видима на тридцать градусов с каждой стороны своего горизонтального диаметра; два солнца различались очень ясно; цвета светлых колец располагались, изнутри наружу, в следующем порядке: синий, желтый, зеленый, очень слабый синий и, наконец, белый.

Доктор вспомнил об остроумной теории этих метеоров, предложенной Фомою Юнгом. Этот физик допускает существование в атмосфере облаков, состоящих из ледяных призм; лучи солнца, падая на эти призмы, преломляются под углами от шестидесяти до девяноста градусов. Следовательно солнечные кольца не могут образоваться при безоблачном небе. Объяснение это доктор находил очень остроумным.

Моряки, знакомые с полярными странами, обыкновенно считают этот феномен предвестником обильных снегов. Если бы такая примета сбылась, то Forward очутился бы в очень затруднительном положении. Поэтому Гаттерас решился идти вперед. Весь день и всю следующую ночь он не отдыхал ни одной минуты, беспрестанно наблюдал горизонт, поднимался на реи и не пропускал ни одного случая, чтобы приблизиться к выходу из пролива.

Но утром он нашелся вынужденным остановиться пред непреодолимою преградою льдов. Доктор поднялся к капитану на шканцы. Гаттерас отвел его на корму, где они могли беседовать, не опасаясь, что кто нибудь их подслушает.

— Мы попались в ловушку. Дальше идти невозможно.

— Невозможно? — спросил доктор.

— Да, невозможно! при помощи всего запаса пороха, находящагося на бриге, мы не подвинулись бы вперед даже на четверть мили.

— Что же должны мы делать?

— Не знаю. Да будет проклят этот гибельный год, начинающийся при столь неблагоприятных предзнаменованиях!

— Но, капитан, если необходимо прозимовать здесь, что ж, прозимуем!.. Здесь ли, в другом ли месте — не все равно!

— Разумеется, — понизив голос, ответил Гаттерас. — Но стать на зимовку, да еще в июне месяце — не хорошо. Зимовка сопряжена с материальными и нравственными неудобствами. Экипаж не замедлит упасть духом от продолжительного бездействия и действительных лишений. A я рассчитывал остановиться под широтою, более близкою к полюсу!

— Да, но судьба решила, чтобы Баффинов залив был закрыт…

— Но почему он был открыт для другого, — с гневом вскричал Гаттерас, — для этого американца, для этого…

— Послушайте, Гаттерас! — сказал доктор, нарочно перебивая капитана, — сегодня только пятое июня. Отчаяваться не следует. Проход может неожиданно открыться пред нами. Вам известно, что льды всегда стремятся распасться на части, даже в тихую погоду, как будто входящим в их состав разнородным массам присуща какая-то особенная расторгающая сила. Следовательно, с часу на час мы можем найти море свободным от льдов.

— Пусть только оно освободится, и мы пройдем его! Очень вероятно, что за проливом Бэлло нам представится возможность подняться к северу проливом Пиля или каналом Мак-Клинтока, и тогда…

— Капитан, — сказал подошедший в эту минуту Джемс Уэлль, — мы подвергаемся опасности лишиться руля от столкновений со льдинами.

— Что ж, пожертвуем рулем, — ответил Гаттерас, — но снять его я не дозволю. Каждую минуту, ночью и днем, мы должны быть в полной готовности. Позаботьтесь, Уэлль, чтобы по возможности отталкивать льдины. Но руль должен остаться на своем месте; слышите?

— Однакож, — начал было Уэлль…

— В замечаниях ваших я не нуждаюсь, — строго сказал Гаттерас. Можете идти!

Уэлль возвратился на свое место.

— Я отдал бы пять лет жизни, лишь бы только подвинуться ближе к северу! — с гневом сказал Гаттерась. Более опасного прохода я не знаю. И в добавок ко всем невзгодам мы в недальнем расстоянии от магнитного полюса, компас не действует, стрелка рыскает и беспрестанно переменяет свое направление, на ее указания теперь уже полагаться нельзя.

— Действительно, капитан, плавание опасное, — сказал доктор. Но предпринявшие его знали наперед сопряженные с ним невзгоды, и потому ничто не должно смущать их.

— Мой экипаж, доктор, значительно переменился; вы сами видели, что офицеры уже начинают возражать мне. Поступили они на бриг только в виду выгодности предложенных им условий. Но это имеет свои дурные стороны, по тому что самая выгода дела заставляет их с тем большим нетерпением желать возврата! Предприятие мое не встречает сочувствия, доктор, и если мне не суждено иметь успеха, то не по вине матросов, с которыми можно всегда совладать, а по недостатку доброй воли со стороны офицеров… Но они дорого заплатят за это!

— Вы преувеличиваете, капитан.

— Ничего я не преувеличиваю! Не думаете ли вы, что экипаж недоволен препятствиями, которые я встречаю на моем пути? Напротив! Он надеется, что это заставит меня отказаться от моих намерений. Он не ропщет и не будет роптать до тех пор, пока Forward направляется на юг. Безумцы! Они полагают, что приближаются к Англии! Пусть только мне удастся подняться к северу, и вы увидите, что дело переменится. Но клянусь вам, что ни одно живое существо не заставит меня уклониться от раз принятого намерения! Дайте мне малейший проход, даже щель, в которую мог бы протиснуться бриг, хотя бы при этом он и лишился своей медной обшивки — и я все преодолею!

Желание капитана до некоторой степени исполнилось. Согласно предсказаниям доктора, вечером наступила внезапная перемена; под влиянием ветра, течений и температуры, ледяные поляны разошлись, и Forward смело помчался вперед, рассекая своим стальным форштевенем плавающие льдины. Шел он всю ночь и к шести часам выбрался из пролива.

Но каково же было тайное бешенство Гаттераса, когда он увидел, что дорога на север была преграждена? Однакож, у него хватило настолько силы воли, чтобы ничем не выказать овладевшего им отчаяния и, как бы предпочитая единственный открывшийся путь другим путям, он спустился в пролив Франклина. Не в состоянии будучи подняться проливом Пиля, Гаттерас решился обогнуть Землю Принца Уэльского и затем войти в канал Мак-Клинтока. Но он знал очень хорошо, что нельзя обмануть Уэлля и Шандона, так как им хорошо было известно, что следует думать о несбывшихся надеждах капитана.

6-то июня, не произошло ничего особенного; небо заволакивали снеговые тучи и казалось, что предвещания солнечных колец начинали сбываться.

В течение тридцати шести часов Forward шел вдоль извилистых берегов Боотии, не в состоянии будучи приблизиться к земле Принца Уэльского. Гаттерас усиливал пары и беспощадно жег уголь, надеясь пополнить запас топлива на острове Бичи. В четверг прибыли в оконечности залива Франклина и опять увидели, что дорога на север преграждена.

Отчаяние овладело капитаном. Он не мог вернуться назад, льды заставляли его идти вперед, а между тем дорога за ним беспрестанно закрывалась, точно свободного моря ни когда не существовало там, где час тому назад прошел бриг.

Таким образом Forward не только не мог подняться к северу, но и не смел остановиться ни на одну минуту, из опасения быть затертым льдами. Он бежал пред льдами, как корабль бежит пред бурею.

В пятницу, 8-го июня, бриг находился у берегов Боотии, при входе в пролив Джемса Росса, которого во чтобы то ни стало следовало избегать, так как он прямо ведет к американскому материку.

Произведенная в полдень обсервация дала 70°5’17' широты и 96°46’45* долготы. Узнав эти числовые данные, доктор перенес их на карту, убедившись при этом, что бриг находился, наконец, у магнитного полюса, в том именно пункте, где, по определению Джемса Росса, племянника Джона Росса, лежит эта замечательная точка земного шара.

Берега были низменны и только в расстоянии одной мили от моря почва приподнималась футов на шестьдесят.

Так как котел Forward’а нуждался в прочистке, то капитан бросил якорь на ледяную поляну и позволил доктору отправиться на берет в сопровождении Джонсона. Что касается его лично, то, равнодушный ко всему, что не имело непосредственного отношения к его предположениям, Гаттерас заперся в своей каюте и холодно уставился глазами на карту полярных стран.

Доктор и его спутник легко вышли на материк. Клоубонни нес компас для производства опытов. Желая проверить изыскания Джемса Росса, доктор без труда нашел сложенное из камней возвышение, которое Росс возвел в этом месте. Он поспешно подбежал в возвышению и чрез проделанное в нем отверстие увидел жестяной ящик, заключавший в себе протокол сделанного Джемсом Россом открытия. Казалось, тридцать лет уже ни одно живое существо не побывало на этих печальных берегах.

В этом месте магнитная стрелка, очень осторожно подвешенная, под действием магнитного тока, тотчас же приняла почти вертикальное положение. Следовательно, центр притяжения находился или невдалеке от этого пункта, или непосредственно под стрелкою.

Доктор тщательно произвел опыт.

Если Джемс Росс, вследствие несовершенства своих инструментов, определил отклонение стрелки на 89°59', то потому только, что истинный магнитный полюс находился в расстоянии одной минуты от этого места. Доктор был счастливее Росса и не в дальнем расстоянии, в своему крайнему удовольствию, нашел, что стрелка отклоняется ровно на 90°.

— Итак, в этом месте находится магнитный полюс мира! — вскричал он, ударяя ногою о землю.

— Здесь именно? — спросил Джонсон.

— Да, здесь, друг мой!

— В таком случае, — продолжал Джонсон, — предположение о магнитной горе или магнитных массах…

— Все это, — улыбаясь ответил доктор, — гипотезы людей легковерных. Как видите, тут нет никакой горы, притягивающей к себе корабли, вырывающей у них все железные поделки, якорь за якорем, гвоздь за гвоздем и т. д. Ваши башмаки пользуются здесь такою же безопасностью, как и во всяком другом месте земного шара…

— Каким же образом объяснить тогда тот факт, что…

— Его и не объясняют: для этого мы еще не довольно сведущи. Но что здесь, в этом именно месте находится магнитный полюс — это факт несомненный, неопровержимый, математически-точный!

— Как счастлив был бы капитан, если бы он мог сказать то же самое о северном полюсе!

— Не подлежит сомнению, что со временем он скажет это, Джонсон.

— Дай-то Бог! — ответил последний.

Доктор и его спутник сделали насыпь на том именно месте, где был произведен опыт. Так как с брига подали сигнал о возвращении, то доктор и Джонсон в пять часов вечера были уже на Forward’а.

XVII. Гибель экспедиции Джона Франклина

Forward по прямой линии пересек пролив Джемса Росса, хотя и не без труда, так как для этого он нашелся вынужденным прибегнуть к помощи петард и ледопильных машин. Экипаж страшно устал. К счастию, температура была сносная и на тридцать градусов выше той, которую нашел здесь Джемс Росс в это же время года. Термометр показывал тридцать четыре градуса (+2° стоградусника).

В субботу, бриг обогнул мыс Феликса, на северной оконечности Земли Короля Вильгельма, одного из небольших островов полярных морей.

Экипаж, находившийся под впечатлением сильного и тягостного душевного настроения, с любопытством, смешанным с грустью, смотрел на остров, берега которого огибал Fortoard.

И в самом деле, бриг находился в виду Земли Короля Вильгельма, где разыгралась ужаснейшая драма новейших времен!

Матросам Forwarа’а известны были как попытки, которые делались с целью отыскания экспедиции адмирала Франклина, так и самые их результаты, но подробностей катастрофы экипаж не знал. В то время, как доктор следил по карте путь брига, Бэлль, Больтон и Симсон подошли к доктору и завязали с ним разговор. Вскоре к ним присоединились остальные товарищи, побуждаемые непреодолимым любопытством. Между тем, бриг несся с страшною быстротою, и берег, с его мысами, косами и заливами, точно громадная панорама, проносился пред изумленными взорами экипажа.

Гаттерас быстрыми шагами ходил на юте. Поместившийся на палубе доктор вскоре был окружен большею толпою матросов. Понимая как интерес минуты, так и важность рассказа, сделанного при настоящих обстоятельствах, доктор следующим образом продолжал беседу, начатую с Джонсоном:

— Вам известно, друзья мои, как Франклин начал свое служебное поприще: подобно Куку и Нельсону, он поступил на флот юнгою. Проведя молодость в больших морских экспедициях, в 1845 году, он задумал отправиться на север, для открытия северо-западного пролива. Под его начальством были испытанные корабли Terror и Erebus, которыми командовал, в 1840 году, Джемс Россь, во время своей экспедиции в северному полюсу. Erebus, на борте которого находился сам Франклин, имел семьдесят человек экипажа и состоял под командою капитана Фитц-Джемса, при лейтенантах Горе и Левесконти, при старших офицерах Дево, Сердженти и Кече и, докторе Станлее. На Terror'е, находилось шестьдесят восемь человек экипажа, под начальством капитана Крозье при лейтенантах Литль Гогдсоне и Ирвинге, при старших офицерах Горесби и Томасе и докторе Педди. Имена большей части этих несчастных, из которых ни один не увидел своей родины, начертаны в заливах, на мысах, в проливах, каналах и на островах полярных стран. Всего — сто тридцать восемь человек! Нам известно, что последние письма, отправленные Франклином с острова Диско, были помечены 12 числом июля 1845 г. „Надеюсь, — писал он, — сегодня ночью отплыть к проливу Ланкастера“. Но что произошло со времени его выхода из залива Диско? Капитаны китобойных судов Prince de Galles и Enterprise видели в последний раз корабли Франклина в заливе Мельвиля и с той поры о них не было уже ни слуху, ни духу. Однакож, мы можем проследить путь Франклина на запад. Войдя в проливы Ланкастера и Барро, он прибыл к острову Бичи, где и провел зиму с 1845 на 1846 г.

— Но каким образом узнали эти подробности? — спросил плотник Бэлль.

— Подробности эти поведали нам, во-первых, три могилы, найденные экспедициею Аустина в 1850 году и заключавшие в себе останки трех матросов Франклина и, затем, документ, открытый лейтенантом Гобсоном, с брига Fox, и помеченный 27 числом апреля 1848 года. Итак, нам известно, что, после зимовки, Erebus и Terror поднялись в проливе Веллингтона до шестьдесят седьмой параллели, но вместо того, чтоб продолжать путь на север, они спустились к югу…

— И это погубило их! — сказал чей-то важный голос. — Спасение было на севере.

Все оглянулись. — То Гаттерас, опершись на перила юта, обратился в экипажу с этим строгим замечанием.

— Несомненно, — продолжал доктор, — Франклин хотел добраться до берегов Америки. На этом гибельном пути он подвергся бурям, а 12 сентября 1846 года его корабли были затерты льдами, в нескольких милях, отсюда к северо-западу от мыса Феликса, и затем отброшены к северо-западу от косы Виктории, вот туда именно, — добавил доктор, указывая на море. — Экипаж бросил свои суда только 22 апреля 1848 года. Что произошло втечение этих девятнадцати месяцев? Что делали эти несчастные? Без сомнения, они бродили по стране и делали все возможное для своего спасения, потому что адмирал был человек энергичный, и если он не имел успеха…

— То потому только, что, быть может, экипаж изменил ему, — глухим голосом сказал Гаттерас.

Матросы не смели взглянуть на капитана: слова его тяжелым бременем ложились на их совесть.

— Роковой документ сообщает нам, что, 11 июня 1847 года, сэр Джон Франклин изнемог от своих страданий. Честь его памяти! — сказал доктор, снимая шапку.

Матросы молча последовали его примеру.

— Лишившись своего начальника, что делали эти несчастные втечение шести месяцев? Они остались на своих кораблях и покинули их только в апреле 1848 года. Из числа ста тридцати восьми матросов в живых еще оставалось сто пять человек. Тридцать три умерли! Тогда капитаны Крозье и Фитц-Джемс сложили возвышение из камней на косе Виктории и оставили в нем свой последний письменный документ. Посмотрите: мы проходим подле этой косы! Можно еще видеть остатки cairn’а (возвышения), возведенного, так сказать, на крайнем пункте, до которого дошел Джон Росс в 1831 году. Вот мыс Джон Франклина, вот коса Франклина, вот коса Левесконта, вот залив Еrebus’а, где найдена шлюпка, сделанная из остатков одного корабля и поставленная на полозья. Там же найдены серебряные ложки, масса съестных запасов, шоколада, чая, богослужебные книги. Сто пять оставшихся в живых человек, под предводительством капитана Крозье. отправились к реке Грет-Фиш-Ривер. До какого места они дошли? Удалось ли им добраться до Гудсонова пролива? Что сталось с ними?…

— Я могу рассказать вам, что сталось с ними? — громким голосом сказал Гаттерас. — Да, они старались достичь Гудсонова пролива, разделились на несколько партий и отправились на юг! В одном из писем своих доктор Рэ говорит, что в 1850 году эскимосы встретили на Земле Короля Вильгельма сорок человек, которые охотились на моржей, шли по льду и тащили за собою лодку. Истом, тощие, они изнемогали от трудов и болезней. Позже, эскимосы нашли на материке тридцать трупов и пять трупов на соседнем острове; одни из них были на половину погребены, другие брошены без погребения; иные лежали под опрокинутою лодкою, другие — под обрывками палатки; в одном месте лежал офицер с подзорною трубою на плече и заряженным ружьем, в другом — валялись котлы с отвратительною пищею. По получении этих сведений адмиралтейство обратилось с просьбою к обществу Гдсонова залива — отправить на место катастрофы лучших из своих агентов. Последние спустились по реке Бака до самого ее устья и безуспешно исследовали острова Монреаль, Маконохию и мыс Огль. Все несчастные погибли от лишений, болезней и голода; чтобы продлить свое жалкое существование, они прибегали даже к каннибализму (людоедству). Вот что сталось с ними на пути к югу, — пути, усеянном их обезображенными трупами. После этого, захотите ли вы отправиться по их следам?

Могучий голос, страстные жесты, пылавшее лицо Гаттераса — все это произвело на слушателей неотразимое впечатление, и экипаж, в высшей степени возбужденный видом этих гибельных стран, в один голос вскричал: — На север, на север!

— На север! Там спасение и слава! На север! За нас Бог! Ветер переменился! Проход свободен! Вперед!

Матросы бросились по своим местам. Мало по малу ледяные течения очистились; Forward быстро переменил направление и на полных парах направился в каналу Мак-Клинтока.

Гаттерас не ошибся, надеясь встретить более свободное от льдов море. Он шел по предполагаемому пути Франклина, вдоль восточных берегов Земли Принца Уэльского, достаточно уже известной; но противоположные берега этой земли не были еще исследованы. Очевидно, передвижение льдов на юг совершалось восточным протоком, потому что пролив, казалось, совершенно очистился. Следовательно, Forward мог наверстать потерянное время и, усилив пары, 14-го июня он прошел залив Осборна и крайние пункты, до которых доходили экспедиции 1851 года. В проливе еще носились массы льдов, но Forward уже не опасался, что под его килем не хватит воды.

XVIII. На север!

Экипаж, повидимому, вошел в обычную волею дисциплины и повиновения. Незначительность работ оставляла матросам много свободного времени. Температура держалась выше точки замерзания, а оттепели должны были устранить главнейшие тягости путешествия.

Дэк, ласковый и общительный, вошел в искренние дружеские отношения с доктором. Жили они душа в душу. Но как в дружбе один из друзей — всегда приносится в жертву другому, то на поверку оказалось, что доктор не был этим „другим“. Дэк делал с ним решительно все, что хотел, а доктор повиновался собаке, как собака повинуется своему господину. Впрочем, Дэк, любезный в отношении большей части матросов и офицеров, как бы по инстинкту избегал Шандона и не долюбливал — да и как еще! — только Пэна и Фокера и при их приближении выказывал свою ненависть едва сдерживаемым ворчаньем. Но Фокер и Пэн не осмеливались ссориться с собакою капитана, с добрым гением Гаттераса, как говорил Клифтон.

Словом, экипаж ободрился и вел себя хорошо.

— Мне кажется, — сказал однажды Джемс Уэлль Шандону, — что наши матросы придают серьезное значение россказням капитана и, повидимому, не сомневаются в успехе.

— Сильно ошибаются, — ответил Шандон. Если бы они могли рассуждать и правильно взглянули на наше положение, то заметили бы, что от одного неблагоразумного действия мы переходим к другому.

— Однакож, мы находимся теперь в более свободном море, возвращаемся к исследованным уже путям… Не преувеличиваете ли вы, Шандон?

— Нет, не преувеличиваю, Уэлль. Ненависть, зависть, если хотите, внушаемые мне Гаттерасом, не ослепляют меня. Скажите: были ли вы в отделении для угля?

— Нет, — ответил Уэлль.

— Так сходите… Вы увидите, с какою быстротою уменьшается запас топлива. По настоящему, следовало бы идти только под парусами, а к помощи винта прибегать лишь в крайних случаях, чтобы подниматься против течения или противного ветра. С топливом следует обходиться крайне бережливо, потому что кто знает, где и на сколько времени мы можем остаться здесь? Но Гаттерас, безумно стремящийся вперед, чтобы только подняться к недоступному полюсу, о подобных мелочах не заботится. Попутный ли ветер, противный ли, Гаттерас все идет на полных парах. Если дело будет так продолжаться еще несколько времени, то мы очутимся в очень затруднительном положении, а то и окончательно погибнем.

— Правду ли вы говорите, Шандон? Неужели это так важно?

— Да, важно, и не только в отношении машины, которая, по недостатку топлива, в критических обстоятельствах не окажет нам ни малейшей пользы, но и в отношении зимовки, которою рано или поздно мы должны кончить. Ведь надо же подумать и о стуже в странах, где зачастую ртуть замерзает в термометре [18].

— Если не ошибаюсь, Шандон, капитан надеется пополнить запас угля на острове Бичи.

— A разве в полярных морях всегда приходишь туда, куда желаешь придти? Можно ли рассчитывать, что тот или другой пролив в данное время будут свободны от льдин? A если мы не достигнем острова, если нельзя будет подойти к нему — что тогда?

— Вы правы, Шандон; по моему, Гаттерас действует неблагоразумно. Но почему же вы не представите ему своих соображений по этому предмету?

— Нет, Уэлль, — ответил Шандон с дурно скрываемым раздражением. Я решился молчать; за бриг я не отвечаю. Я буду ждать дальнейших событий; мне приказывают, я повинуюсь, а мнений своих высказывать я не обязан.

— Позвольте вам заметить, Шандон, что в этом случае вы неправы. Дело идет об общих интересах и за неблагоразумные поступки капитана мы можем дорого поплатиться.

— A разве он примет во внимание мои предложения, Уэлль?

Уэлль не мог ответить утвердительно.

— В таком случае, — оказал он, — быть может он обратит внимание на представления экипажа.

— Экипажа! — возразил Шандон, пожимая плечами. Да разве вы не видите, что экипаж одушевлен совсем другими чувствами, чем чувством самосохранения? Экипаж знает, что он подвигается к семьдесят второй параллели и что за всякий градус, пройденный за этою широтою, он получит тысячу фунтов стерлингов.

— Вы правы, Шандон, — сказал Уэлль, — и капитан прибегнул к самому верному средству, чтобы склонить матросов на свою сторону.

— Конечно, ответил Шандон, — но только до поры, до времени.

— Что вы хотите этим сказать?

— А то, что все будет идти хорошо, пока работа не трудна, опасности не слишком велики, а море спокойно. Гаттерас задаривает матросов деньгами, но не прочно то, что делается при помощи одних денег. Вот увидите, станут ли они заботиться о получении премии, когда наступят критические обстоятельства, опасности, лишения, болезни и холода, которым мы идем на встречу.

— Следовательно, по вашему мнению, Гаттерас не будет иметь успеха?

— Нет, Уэлль, не будет. Такое предприятие требует между начальствующими полной общности мыслей, полного сочувствия, а между тем ни того, ни другого не существует. Добавлю, что Гаттерас безумец; впрочем, это доказывается всем его прошлым. Наконец, — увидим! Конечно могут настать обстоятельства, при которых мы найдемся вынужденными поручить командование бригом другому, менее взбалмошному капитану…

— Однакож, недоверчиво покачав головою, сказал Уэлль, — на его стороне всегда будут…

— Во-первых, доктор, — прервал Шандон, — ученый, который заботится только о науке; во-вторых, Джонсон моряк строгий, ни о чем не рассуждающий блюститель дисциплины и, наконец, один или два еще человека, иного — четыре, плотник Бэлль, например, — а между тем, на бриге нас восемнадцать человек! Нет, Уэлль, Гаттерас не пользуется доверием экипажа, и это хорошо ему известно. Он задобрил экипаж деньгами, ловко воспользовался катастрофою Франклина, чтобы произвести перемену в душевном настроении матросов, но длиться это не может, и если ему не удастся пристать в острову Бичи, то он погиб.

— Если бы экипаж подозревал это…

— Убедительно прошу вас, — с живостью сказал Шандон, — не сообщать экипажу этих соображений; он и сам надоумится… Впрочем, в настоящую минуту всего лучше держать путь на север. Но кто поручится, что, направляясь к северному полюсу, Гаттерас в сущности не возвращается на юг? В конце канала Мак-Клинтока находится залив Мельвиля, в который впадает множество проливов, ведущих в Баффинов залив. Пусть Гаттерас поостережется! Путь на восток менее труден, чем на север.

Из этих слов Шандона видно, в чем состояли его замыслы. Гаттерас был прав, подозревая его в измене.

Впрочем, Шандон говорил правду, приписывая спокойствие экипажа его надежде пройти вскоре семьдесят вторую параллель. Жажда к наживе овладела даже наименее смелыми из матросов. Клифтон составил подробный счет каждого из своих товарищей.

За исключением доктора и капитана, не имевших права на получение премии, на Forward'е находилось шестнадцать человек. Премия заключалась к тысяче фунтов стерлингов, следовательно на каждого матроса приходилось по шестьдесят два с половиною фунта за каждый пройденный градус. Если бы бриг поднялся до полюса, то восемнадцать пройденных градусов доставили бы каждому матросу сумму в тысячу сто двадцать пять фунтов, т. е. — целое состояние. Уплата премии обошлась бы капитану в восемнадцать тысяч фунтов стерлингов, но он был достаточно богат для того, чтобы позволить себе подобную прогулку к полюсу.

Счет этот до крайности разжег корыстолюбие экипажа, и многие из матросов, пятнадцать дней тому назад радовавшиеся, что бриг спускается к югу, в настоящее время страстно желали пройти вожделенную золотоносную широту.

16-го июня Forward прошел мыс Аворта. Гора Раулинсона уходила в небо своею белою вершиною; снег и туман, увеличивая действительное отдаление предметов, сообщали ей громадные размеры; температура держалась на несколько градусов выше точки замерзания. Каскады и водопады ниспадали по склонам горы; снежные лавины низвергались с грохотом, подобным беспрерывным залпам тяжелой артиллерии. Ледники, тянувшиеся длинными белыми пеленами, отражали в пространство массы света. Боровшаяся с оттепелями природа представляла взорам великолепные картины. Бриг шел близ берегов; на защищенных с севера скалах виднелся чахлый кустарник, розовые цветочки которого робко пробивались из-под снега; по земле стлался красноватый мох и поросли особенного рода мелкой ивы.

Наконец, 19 июня, под знаменитым семьдесят вторым градусом широты, бриг обогнул мыс Минто, образующий собою одну из оконечностей залива Мельвиля. Forward вошел в залив, который Больтон назвал заливом денег. По этому поводу веселый моряк острил на все лады, а добродушный доктор от души смеялся его забавным выходкам.

Несмотря на крепкий северный ветер, плавание Форварда совершалось настолько успешно, что 23 июня достигли 74° широты. Бриг находился теперь в заливе Мельвиля — одном из значительнейших и замечательных водовместилищ полярных стран. Это море было впервые пересечено капитаном Парри в экспедицию 1819 г., и это именно здесь экипажу его досталась премия в 5 тысяч ливров, назначавшаяся тому судну, которое достигнет 74° широты.

Клифтон высчитал, что от семьдесят второго до семьдесят четвертого градуса бриг прошел два градуса, следовательно, путь этот доставил каждому матросу по сто двадцати пяти фунтов стерлингов. На это ему, впрочем, заметили, что в полярных странах деньги не имеют значения и что человек, тогда только в праве считать себя богатым, когда он может проживать свои деньги. Следовательно, прежде чем радоваться и потирать себе от удовольствия руки, надо дождаться той минуты, когда можно будет свалиться под стол в одной из таверн Ливерпуля.

XIX. Кит под ветром!

Хотя залив Мельвиля не был свободен от льдов, но плавание в нем не представляло затруднений. До крайних пределов горизонта тянулись огромные снежные равнины; то там, то сям показывались ледяные горы, большею частию, неподвижные, точно они стояли на якоре на безмолвных полянах. Forward на всех парах подвигался широкими проходами, в которых маневрировать было не особенно трудно. Ветер беспрестанно переменялся, быстро переходя с одного румба на другой.

Изменчивость ветра в арктических морях составляет чрезвычайно замечательное явление; нередко промежуток в несколько минут отделяет полный штиль от самой жестокой бури. Это привелось испытать Гаттерасу 23 июля, посредине громадного залива Мельвиля.

Вообще, самые постоянные и холодные ветры направляются от ледяных полян к свободному морю. В упомянутый день термонетр опустился на несколько градусов; ветер перешел к югу, с сильными порывами проносился он над ледяными полянами, причем содержавшаяся в нем влага осаждалась в виде густого снега.

Гаттерас распоряжался с величайшим хладнокровием и не сходил с палубы; он нашелся вынужденным бежать пред непогодой и подняться к западу. Ветер вздымал огромные волны, среди которых колыхались всевозможных форм льдины, отторженные от ледяных полян; бриг бросало из стороны в сторону, точно детскую игрушку, обломки раск’ов падали на него. По временам Forward взлетал на вершину водяной горы, причем его стальной форштевень, отражая лучи света, сверкал подобно металлической раскаленной полосе, затем низвергался в бездну и стремглав летел в нее среди облаков ледяных скал. Его винт, рассекая воздух своими перьями, с зловещим свистом вращался вне воды. Дождь, смешанный с снегом, лил как из ведра.

Доктор воспользовался столь удобным случаем для того, чтобы промокнуть до костей. Он стоял на палубе, охваченный тем невыразимым чувством живого удивления, которое овладевает ученым при виде такой картины. Ближайший товарищ не мог бы расслышать его слов, а поэтому доктор молчал и только смотрел, причем ему удалось быть свидетелем странного явления, свойственного только гиперборейским странам.

Буря ограничивалась незначительным районом и не выходила за пределы трех или четырех миль. Проносясь над ледяными равнинами, ветер лишается своей силы и не может на большое пространство распространять свое губительное действие. Повременам, в открывавшиеся просветы туманов, доктор видел чистое небо и свободное от льдов море, расстилавшееся за ледяными полянами. Следовательно, бригу стоило только идти свободными проходами, чтобы достичь места, где плавание не встречало уже препятствий, хотя при этом судно подвергалось опасности быть брошенным на плавучие отмели, повиновавшиеся движению зыби. Через несколько часов Гаттерасу удалось ввести бриг в спокойное море; буря, свирепствовавшая еще на окраинах горизонта, замирала в нескольких кабельтовах от Forward’а.

В это время бассейн Мельвиля представлялся уже в другом виде. Под действием волн и ветра, множество ледяных гор, отделившись от берегов, спускались к северу, встречались и по всем направлениям сталкивались одна с другою. Можно было насчитать их несколько сотен; но залив был очень широк, поэтому бриг легко избегал их. Великолепное зрелище представляли эти плавучие массы, несшиеся с неравными скоростями и, казалось, состязавшиеся друг с другом в быстроте бега на обширном ристалище Мельвилева залива.

Доктор был в восторге. Вдруг гарпунщик Симпсон подошел к нему и обратил его внимание на изменявшиеся оттенки поверхности моря. Оттенки эти переходили постепенно от ярко-синего цвета до зелено-оливкового, длинными полосами тянулись с севера на юг и так ясно обозначались своими краями, что их раздельные линии можно было проследить до крайних пределов горизонта. Повременам светлые полосы воды шли рядом с совершенно темными.

— Что вы думаете на счет этого, доктор? — спросил Симпсон.

— Тоже самое, — ответил доктор, — что думал китобой Скоресби относительно этих так странно окрашенных полос. По его мнению, синяя вода лишена миллиардов тех крошечных животных и медуз, которыми переполнена зеленая. Скоресби по этому поводу произвел множество опытов и я охотно верю ему.

— Но из такой окраски моря можно вывесть еще и другое заключение.

— Будто?

— Да, доктор! Будь Forward китобойное судно, у нас, что называется, в руках была бы козырная игра.

— Никаких, однакож, китов я здесь не вижу, — ответил доктор.

— Погодите немного и мы не замедлим их увидеть, уверяю вас. Встретить зеленые полосы воды под этою широтою — да это чистая благодать для китобоев.

— Почему? — спросил доктор, которого всегда очень интересовали замечания специалистов.

— Потому что в зеленых водах больше всего бьют китов, — ответил Симпсон.

— По какой причине, Симпсон?

— Киты находят в ней более обильную нищу.

— Вы уверены в этом?

— Сам испытал это тысячу раз, доктор, в Баффиновом море и теперь не вижу причины, почему тоже самое не могло бы повториться в заливе Мельвиля.

— Вы правы, Симпсон.

— Да вот, — вскричал последний, наклоняясь над сеткою, — посмотрите, доктор!

— Точно след, оставленный килем судна!

— Это жирное вещество, оставляемое после себя китом. Поверьте: сам кит недалеко отсюда.

Действительно, воздух был насыщен сильным запахом ворвани. Доктор тщательно осматривал поверхность моря; предсказание Симпсона не замедлило сбыться. На мачте раздался голос Фовера:

— Кит под ветром!

Все взглянули по указанному направлению; в одной миле от брига невысокий столб воды резко выделялся на синеве неба.

— Вот он! вот он! — вскричал Симпсон.

— Скрылся! — ответил доктор.

— Если понадобится, мы его отыщем, — уныло проговорил Симпсон.

Но, к его удивлению, Гаттерас приказал спустить на воду китобойную шлюпку, хотя никто не осмеливался просить его об этом. Капитан был не прочь доставить развлечение своему экипажу и, вместе с тем, добыть несколько боченков китового жира. Это разрешение поохотиться было принято с живейшим удовольствием.

Четыре матроса поместились в шлюпке; Джонсон сел у руля, а Симпсон, с острогою в руке, стал на носу. Помешать доктору принять участие в экспедиции не было никакой возможности. Море было довольно спокойно. Шлюпка быстро отвалила и, десять минут спустя, находилась уже в одной миле от Forward’а.

Кит, вдохнув новый запас воздуха, снова нырнул, но вскоре показался на поверхности воды, выбрасывая своими дыхалами, футов на пятнадцать вверх, столб слизи и паров.

— Туда, живее! — вскричал Симпсон, указывая на место, в восьмистах ярдах от шлюпки.

Шлюпка быстро направилась к киту; заметив его, с своей стороны, бриг тоже приблизился, держась под слабыми парами.

Громадный кит, по прихоти волн, то скрывался, то появлялся на поверхности воды, выставляя из нее свою темную спину, похожую на подводный камень среди моря. Киты вообще плавают быстро только тогда, когда подвергаются преследованию, поэтому животное, о котором идет речь, лениво покачивалось на волнах и казалось, ничего не опасалось.

Шлюпка безмолвно подвигалась полосою зеленой воды, непрозрачность которой мешала киту видеть своих врагов. Утлый челнок, осмеливающийся нападать на такое чудовище — это зрелище, возбуждающее в душе самые тревожные ощущения. Кит имел около ста тридцати футов длины; но между семьдесят вторым и восьмидесятым градусами встречаются киты длиною более ста восьмидесяти футов. Древние писатели упоминают даже о китах в семьсот футов, но таких китов по всей справедливости должно отнести в породе так называемых воображаемых.

Вскоре шлюпка подошла в киту вплотную. Симпсон сделал рукою знак, весла приостановились; потрясая острогою, искусный моряк с силою бросил ее. Орудие это снабжено на одном конце зазубренными остриями, которые глубоко впиваются в жировой слой животного. Раненый кит всплеснул хвостом и нырнул в воду. Тотчас четыре весла перпендикулярно поднялись вверх; веревка, прикрепленная к остроге и свернутая на носу шлюпки, начала разматываться с страшною быстротою, и кит помчал шлюпку, которою искусно управлял Джонсон.

Животное удалялось от брига, и втечение получаса шло по направлению плавающих ледяных гор. Надобно было смачивать веревку, чтобы она не воспламенилась от сильного трения. Когда быстрота движения кита ослабевала, веревку мало по малу вытравливали и тщательно свертывали. Вскоре кит опять показался на поверхности воды, волнуя ее всплесками своего страшного хвоста; водяные столбы сильным дождем обдавали шлюпку, которая быстро приближалась к киту. Симпсон схватил длинное копье, готовясь вступить в рукопашную с громадным животным.

Но вдруг кит с страшною быстротою понесся каналом между двумя ледяными горами, так что преследование его становилось делом чрезвычайно опасным.

— Чорт побери! — сорвалось у Джонсона.

— Вперед! вперед! Смелее, братцы, — кричал Симпсон, которым овладела горячка охоты. Кит наш!

— Невозможно следовать за ним между этими ледяными горами, — заметил Джонсон, задерживая ход шлюпки.

— Можно! можно! — кричал Симпсон.

— Нет! нет! — говорили одни.

— Можно! — отвечали другие.

Во время этих споров кит вошел в проток между двумя плавающими ледяными горами, которые взаимно сближались под действием зыби и ветра.

Шлюпка, которую кит вел на буксире, могла быть увлечена в опасный проход. Вдруг Джонсон бросился к носу и одним ударом топора перерубил веревку.

И была пора, потому что обе горы,. сомкнувшись с непреодолимою силою, раздавили собою несчастного кита.

— Кит погиб! — вскричал Симлсон.

— Но зато мы спасены! — ответил Джонсон.

— Действительно, стоило посмотреть, на подобную охоту — заметил не смигнувший глазом доктор.

Сила давления, которою обладают ледяные горы, неизмерима. Кит сделался жертвою случайности, нередко повторяющейся в полярных морях. Скоресби говорит, что, втечение одного только лета, таким образок погибло тридцать китов в Баффиновом море. Он видел, как одно трехмачтовое судно в один миг было раздавлено двумя огромными ледяными стенами, которые сомкнулись с страшною быстротою и пустили ко дну корабль со всем экипажем. Два других корабля, на его глазах, были навылет пронзены, как копьем, двумя острыми и длинными в сто футов льдинами, которые соединились своими остриями чрез пробитый корпус судна.

Несколько минут спустя, шлюпка подошла к бригу и заняла на нем свое обычное место.

— Это урок для людей неблагоразумных, решающихся входить в протоки между ледяными горами, — громко сказал Джонсон.

XX. Остров Бичи

25-го июня Forward находился в виду мыса Дундаса, на северо-западной оконечности Земли Принца Уэльского. Здесь, среди частых льдов, затруднительность плавания увеличилась. В этом месте море суживается, и ряд островов Крозье, Юнга, Дэ, Лаутера и Гаррета, как бы расположенных в одну линию пред входом в порт, усиливает в проливе быстроту ледяных течений. От 25-го и до 30-го июня, бриг прошел путь, который, при других обстоятельствах, он мог бы пройти в один день. Forward то останавливался, то возвращался назад, то выжидал удобного случая подойти к острову Бичи, расходовал много угля и только во время остановок уменьшал топку, но не прекращал ее, и днем и ночью держась под парами.

Гаттерасу так же хорошо было известно, как и Шандону, состояние запасов угля; надеясь, однакож, найти достаточное количество топлива на островах Бичи, он не терял ни одной минуты из-за экономических соображений. Он очень запоздал вследствие отступления на юг, и хотя Гаттерас оставил Англию в апреле, тем не менее в эту пору года он подвинулся не дальше прежних экспедиций.

30-го апреля заметили мыс Уокера, на северо-восточной оконечности Земли Принца Уэльского. Это крайний пункт, который видели Кеннеди и Бэлло 3-го мая 1852 года, после своей экскурсии в Норт-Соммерсет. В 1851 году, капитану Омманею, из экспедиции Аустина, посчастливилось запастись здесь провиантом для своего отряда.

Этот очень высокий мыс замечателен по своему темно-красному цвету; в ясную погоду взор может простираться оттуда до входа в канал Веллингтона. К вечеру увидели мыс Бэлло, отделяющийся от мыса Уокера бухтою Мак-Леона. Мыс Бэлло назван так в честь молодого французского офицера. Английская экспедиция приветствовала его троекратным криком ура! В этом месте берег состоит из известковых, желтоватого цвета скал, по виду очень неровных, и защищен огромными льдинами, которые самым величественным образом нагромождает северный ветер. Вскоре берег ушел из вида и Forward, пройдя пролив Барро, стал пролагать себе дорогу к острову Бичи среди слабо сплоченных льдов.

Решившись идти по прямому направлению, чтобы бриг не отбросило дальше острова, Гаттерас, втечение следующих дней ни на минуту не оставлял своего поста. Он часто поднимался на брам-рею, отыскивая удобные проходы, и во время движения проливом сделал все, что могут сделать искусство, хладнокровие, отвага и даже гений моряка. Правда, счастие неблагоприятствовало ему, потому что в настоящее время он должен бы находиться уже в свободном от льдов море. Но, не щадя ни угля, ни экипаж, ни самого себя, Гаттерас достиг, наконец, своей цели.

3-го июля, в одиннадцать часов утра, лоцман донес, что на севере показался материк. Произведя обсервацию, Гаттерас узнал остров Бичи — сборное место всех исследователей арктических стран. К этому острову приставали почти все корабли, отправлявшиеся в полярные моря. Там Франклин провел зиму, прежде чем войти в пролив Веллингтона. Кресуэль, лейтенант Мак-Клюра, пройдя льдами четыреста семьдесят миль, на острове Бичи встретил бриг Phenix, на котором и возвратился в Англию. Последнее судно, посетившее остров Бичи, был бриг Fox. Мак-Клинток запасся там провиантом 11-го августа 1855 года и починил магазины и жилища, не больше двух лет тому назад. Гаттерасу были известны эти подробности.

Сильно билось сердце у Джонсона при виде острова, который он посетил, состоя в должности боцмана на корабле Phуnix. Гаттерас расспрашивал Джонсона на счет расположения берегов, якорной стоянки и возможности подойти в острову. Погода установилась великолепная; температура держалась на пятидесяти семи градусах (+14° стоградусного термометра).

— Вы узнали это место, Джонсон? — спросил капитан.

— Да, капитан; это остров Бичи! Только нам необходимо подняться несколько севернее, потому что там берега более отлоги.

— Но где же дом, магазины? — спросил Гаттерас.

— Вы увидите их, высадившись на берег. Они заслонены возвышениями, которые виднеются вот там.

— И вы выгрузили на остров значительное количество запасов?

— Значительное, капитан. Адмиралтейство отправило нас сюда, под командою капитана Ингльфильда, на пароходе Phenix и транспортном суде Breadalbane, нагруженном провиантом. Мы могли бы снабдить различными запасами целую экспедицию.

— Но в 1853 году командир судна Fox широко попользовался ими, — сказал Гаттерас.

— Не беспокойтесь, капитан, — ответил Джонсон. Для вас кое-что еще останется. Стужа дивно сберегает запасы, и мы найдем их столь же свежими и сохранными, как и в ту минуту, когда выгрузили их на берег.

— Главное для меня не продовольствие, которого у нас хватит на несколько лет, а уголь, — сказал Гаттерас.

— На острове мы оставили больше тысячи тонн угля, капитан. В этом отношении вы можете быть спокойны.

— Подойдем к острову, — продолжал Гаттерас, не перестававший наблюдать берега в подзорную трубу.

— Видите ли эту косу? — сказал Джонсон. Обогнув ее, мы будем очень недалеко от якорной стоянки. Отсюда именно мы отправились в Англию с лейтенантом Кресуэлем и двенадцатью больными с корабля Investigator. Нам посчастливилось доставить в отечество лейтенанта Мак-Клюра, но французский офицер, Бэлло, никогда уже не увидел своей родины. Тяжко вспомнить об этом… Я полагаю, капитан, что мы должны стать на якорь вот здесь.

— Хорошо, — ответил Гаттерас, дав соответствующее приказание.

Forward находился в двух кабельтовых [19] от берега, в небольшой бухте, защищенной от северного, восточного и южного ветров.

— Г. Уэлль, — сказал Гаттерас, — приготовьте шлюпку и с шестью гребцами отправьте ее на берег для перевоки угля на бриг.

— Слушаю, капитан, — ответил Уэлль.

— Я отправлюсь на берег в гичке с доктором и г. Джонсоном. Г. Шандон, угодно вам сопровождать нас?

— Как прикажете, — ответил Шандон.

Несколько минут спустя, доктор, запасшись всеми принадлежностями ученого и охотника, занял место в гичке со своими товарищами. Через десять минут, они высадились на низменный и скалистый берег.

— Ведите нас, Джонсон, — сказал Гаттерас. Вы узнаете местность?

— Как нельзя лучше, капитан. Только вот памятник, который я никак не надеялся найти здесь.

— Я знаю, что это такое! — вскричал доктор. Подойдем! Камень этот сам скажет нам, зачем он явился сюда.

Все общество подошло к памятнику, и доктор сказал, сняв шапку:

— Это памятник, поставленный в память Франклина и его товарищей.

Действительно, лэди Франклин, в 1855 году, дала одну плиту черного мрамора доктору Кэну, а другую, в 1858 году, — Мак-Клинтоку, с тем, чтобы предметы эти были доставлены на остров Бичи. Мак-Клинток свято исполнил возложенное на него поручение и поставил плиту невдалеке от надгробной колонки, воздвигнутой Джоном Барро в память лейтенанта Бэлло.

На доске была начертана следующая надпись:

В ПАМЯТЬ ФРАНКЛИНА, КРОЗЬЕ, ФИТЦ-ДЖЕМСА

и всех их доблестных товарищей,

ОФИЦЕРОВ И СОСЛУЖИВЦЕВ, ПОСТРАДАВШИХ И

ПОГИБШИХ, ЗА ДЕЛО НАУКИ И ВО СЛАВУ ОТЕЧЕСТВА.

Этот памятник поставлен близь места, где они провели первую арктическую зиму, и откуда они отправились, чтобы преодолеть все препятствия или умереть.

Он свидетельствует о памяти и уважении их друзей и соотечественников и о смягчаемой религиею горести той, которая в начальнике экспедиции утратила преданного и искренно любимого супруга.

Господь ввел их в пристань, в которой всем уготовано вечное успокоение.

1855.

Слова, начертанные на камне, заброшенном на берега далекого севера, тяжко отозвались в сердцах наших героев и, при чтении выражаемых ими скорбных чувств, слезы выступили на глазах доктора. На том самом месте, которое прошли Франклин и его товарищи, полные упования и сил, не осталось ничего, кроме куска мрамора! Но, не смотря на это мрачное предостережение судьбы, Forward готов был отправиться по следам Erebus’а и Terror’а.

Гаттерас первый освободился из под гнета тяжких размышлений и быстро поднялся на довольно высокий холм, почти непокрытый снегом.

— Оттуда мы увидим магазины, — сказал следовавший за капитаном Джонсон.

Когда они поднялись на вершину холма, к ним подошли Шандон и доктор.

Взоры их проносились над необъятною равниною, не представлявшего ни малейших следов человеческого жилья.

— Странно, — сказал Джонсон.

— Но где же магазины? — с живостью спросил Гаттерас.

— Не знаю… Ничего я не вижу… бормотал Джонсон.

— Вероятно, вы ошиблись, — сказал доктор.

— Мне кажется, однакож, — в раздумьи проговорил Джонсон, — что в этом именно месте…

— Да куда же, наконец, мы должны идти? — нетерпеливо перебил Гаттерас.

— Спустимся вниз, — сказал Джонсон. — Быть может, я ошибся… По прошествии семи лет не мудрено и забыть местность.

— Особенно в стране, столь убийственно-однообразной, — добавил доктор.

— Однакож… проговорил Джонсон.

Шандон не сделал ни одного замечания.

Через несколько минут Джонсон остановился.

— Нет, я не ошибся! — вскричал он.

— В чем дело? — спросил Гаттерас, озираясь по сторонам.

— Почему вы так говорите, Джонсон? — спросил доктор.

— Видите ли вы этот бугор? — сказал Джовсов, указывая у своих ног на легкое возвышение, на котором ясно различались три борозды.

— Что же следует из этого? спросил доктор.

— Это три могилы матросов Франклина, — ответил Джонсов. — Я уверен в этом; нет я не ошибся. В ста шагах отсюда должно находиться жилье, и если его нет, то… то…

Он не смел докончить фразу. Гаттерас бросился вперед; отчаяние овладело им. Действительно, там должны были находиться столь желанные магазины, со всякого рода запасами, на которые рассчитывал капитан. Но разорение, грабеж и истребление прошли там, где цивилизованная рука скопила громадные запасы в помощь бедствующим мореплавателям. Но кто же совершил это преступление? Звери этих стран — волки, медведи, лисицы? Нет, потому что они уничтожили бы только съестные прил асы, а между тем там не осталось ни одного клочка палатки, ни одного куска дерева, железа, ни одного куска какого бы то ни было металла, и — что всего ужаснее для экипажа Forward’а — ни одного куска угля!

Очевидно, что эскимосы, находившиеся в частых сношениях с европейскими кораблями, поняли, наконец, значение оставленных здесь предметов, в которых они сами чувствовали крайний недостаток. Со времени отхода Fox’а, они беспрестанно возвращались в этому рогу изобилия, все забирали, все расхищали с очень разумною целью — не оставить ни малейших следов существовавшего, так что в настоящее время только необъятная пелена снега покрывала мерзлую землю.

Это окончательно сразило Гаттераса. Доктор только посматривал по сторонам и покачивал головою. Шандон молчал, но внимательный наблюдатель мог бы подметить на его губах злобную улыбку.

В это время прибыли люди, посланные Уэллем; они все поняли. Шандон подошел к капитану и сказал:

— По моему, капитан, отчаяваться не следует. К счастию, мы находимся еще при входе в пролив Барро, которым можем пройти в Баффиново море.

— Г. Шандон, — ответил Гаттерас, — к счастию, мы находимся при входе в пролив Веллингтона, которым поднимемся к северу.

— Но как же мы пойдем, капитан?

— Под парусами! Топлива у нас хватит еще на два месяца, а больше и не нужно для нашей будущей зимней стоянки.

— Позвольте вам заметить, начал было Шандон…

— Я позволю вам следовать за мною на бриг, — ответил Гаттерас.

И, повернувшись спиною в своему помощнику, — он возвратился на судно и заперся в своей каюте.

Втечение двух дней дул противный ветер; капитан не выходил на палубу. Доктор воспользовался двухдневною невольною остановкою Forward’а для того, чтобы исследовать остров Бичи. Он собрал несколько экземпляров растений, которым относительно высокая температура позволила прозябать то там, то сям на обнаженных от снега скалах; несколько экземпляров кустарных растений и разновидностей моха, род желтого ранункула, какое-то похожее на щавель растение, с листьями шириною в несколько линий, и довольно крупные экземпляры камнеломной травы пополнили коллекцию любознательного ученого.

Фауна острова оказалась гораздо богаче его скудной флоры. Доктор видел длинные вереницы гусей и журавлей, направляющихся на север; класс пернатых имел здесь достойных представителей в куропатках, в темно-синих гагах (Samateria Leach), в лозниках (Totanus), принадлежащих к семейству голенастых, с длинными клювами, в нырках с очень удлиненным корпусом, в многочисленных ptarmites, похожих на рябчиков и очень вкусных, в dovekies с черным корпусом, с крыльями, испещренными белыми пятнышками, с красными как коралл лапами и клювами, в крикливых стаях морских чаек и в крупных, с белыми животами loons. Доктору посчастливилось застрелить несколько серых зайцев, которые еще не успели приодеться в свои белые зимние шубы, и одного песца, с замечательным искусством загнанного Дэком. Медведи, очевидно, побаивавшиеся человека, никого не подпускали к себе на близкое расстояние; тюлени сделались чрезвычайно осторожны, по той же, вероятно, причине, как и их враги, медведи. Класс насекомых двукрылых имел своим представителем простого комара, которого доктор, к великому удовольствию своему, изловчился поймать, предварительно подвергнувшись укушению насекомого.

В качестве канхиолога, он был менее счастлив и успел собрать только несколько экземпляров черепокожих животных, да несколько двустворчатых раковин.

XXI. Смерть Бэлло

3-го и 4-го июля температура держалась на пятидесяти семи градусах (+14° стоградусника), т. е. на высшей термометрической точке, которую наблюдали за все время настоящей кампании. Но в четверг, 5-го июля, ветер, сопровождаемый сильным снегом, перешел к юго-востоку. Прошедшею ночью ртуть в термометре опустилась на двадцать три градуса. Не обращая внимания на дурное настроение экипажа, Гаттерас приказал готовиться к отплытию. Тридцать уже дней, со времени прохода подле мыса Дундаса, Forward ни на один градус не поднялся к северу. Партия матросов, представителем которой был Клифтон, роптала; но как в настоящее время ее желания совпадали с решением Гаттераса подняться в канал Веллингтона, то команда охотно принялась за дело.

Бриг не без труда стал под паруса; укрепив во время ночи бизань-мачту, марс-рею и фок-мачту, Гаттерас смело пошел между льдами, увлекаемыми течением на юг. Экипаж страшно устал от плаванья извилистыми каналами, так как это заставляло матросов часто переставлять паруса.

Канал Веллингтона не очень широк и суживается между берегами Девона на востоке и островом Корнваллиса на западе. Остров этот считался полуостровом, до тех пор пока сэр Джон Франклин не объехал его с запада на восток в 1846 г., на возвратном пути из северных чаcтей канала.

Канал Веллингтона исследован, в 1851 г., капитаном Пенни, на китобойных судах Lady Franklin и Sophie. Один из его лейтенантов, Стюарт, достигнув мыса Бичера, под 76°20' широты, видел оттуда свободное от льдов море. Свободное море — вот заветная мечта Гаттераса!

— Что нашел Стюарт, то найду и я, — сказал капитан доктору, — и под парусами отправлюсь тогда к полюсу.

— Не опасаетесь ли вы, — ответил доктор, — что экипаж…

— Экипаж, — сурово сказал Гаттерас…

Затем, понизив голос:

— Бедные люди! — прошептал он, к крайнему изумлению доктора.

В первый раз еще подметил Клоубонни такое чувство в сердце капитана.

— Но нет! — с энергиею продолжал Гаттерас. — Они должны отправиться со мною и, во что бы то ни стало, отправятся!

Хотя Forward уже не опасался столкновения с льдинами, находившимися в дальнем одна от другой расстоянии, но он очень медленно подвигался на север, так как противные ветры заставляли его часто останавливаться. Бриг с трудом обогнул мысы Спенсера и Инниса и 10 числа, во вторник, прошел, наконец, семьдесят пятый градус широты, к величайшей радости Клифтона.

Forward находился в том самом месте, где американские суда Rescue и Advance, под начальством капитана Гевена, подвергались столь ужасным опасностям. Доктор Кен участвовал в этой экспедиции; в конце сентября месяца 1850 года, суда эти были окружены льдами и с непреодолимою силою отброшены в залив Ланкастера.

Шандон рассказал эту катастрофу Джемсу Уэллю, в присутствии некоторых матросов.

— Суда Advance и Rescue, — говорил он, — до того потрясало, приподнимало и расшатывало льдами, что решено было не держать на борте огня, а между тем температура опустилась ниже точки замерзания на восемнадцать градусов. Целую зиму несчастный экипаж находился среди льдов, ежеминутно готовясь бросить свои суда. Три недели он ни разу не снимал с себя одежду. В таком ужасном положении, дрейфуя на протяжении тысячи миль, суда были отнесены на средину Баффинова моря.

Можно себе представить, какое впечатление этот рассказ произвел на умы дурно настроенного экипажа.

Во время рассказа, Джонсон беседовал с доктором об одном событии, совершившемся в этой местности. Доктор, сообщил Джонсону, о том, что бриг находился в данную минуту под 75°30' широты.

— Да ведь это здесь именно! — вскричал Джонсон. — Вот эта роковая страна!

И слезы выступили на глазах достойного человека.

— Вы говорите о смерти лейтенанта Бэлло? — сказал доктор.

— Да, доктор, о смерти этого доброго, храброго, мужественного офицера!

— И катастрофа совершилась в этом месте?

— Здесь именно, на этом берегу Северного Девона! На всем этом было нечто роковое. Возвратись капитан Пуллэн раньше на свое судно — и ничего бы не случилось.

— Что вы хотите этим сказать, Джонсон?

— Выслушайте меня, доктор, и вы увидите, от чего зависит иногда жизнь человека. Вам известно, что лейтенант Бэлло участвовал в экспедиции, отправленной в 1850 году на поиски за Франклином?

— Да, Джонсон, он находился на корабле Prince Albert.

— Возвратившись во Францию, Бэлло получил разрешение отправиться на судне Phenix, на котором я находился матросом, под начальством капитана Ингльфильда. Мы доставили на остров Бичи запасы продовольствия на транспортном судне Breadalbane.

— Те запасы, которые, к несчастию, ускользнули от нас.

— Те самые, доктор. Прибыли мы на остров Бичи в начале августа, а десятого числа того же месяца капитан Ингльфильд оставил Phenix для свидания с капитаном Пуллэном, который целый уже месяц не находился на своем судне North-Star. По возвращении, он надеялся отправить депеши адмиралтейства сэру Эдуарду Бельчеру, зимовавшему в канале Веллингтона. Вскоре после отъезда вашего капитана, капитан Пуллэн возвратился на свое судно! Ах, зачем он не возвратился до отъезда капитана Ингльфильда!… Лейтенант Бэлло, опасаясь, что отсутствие нашего капитана может затянуться на долгое время и, с другой. стороны, зная, что депеши адмиралтейства важны, вызвался доставить их лично. Он поручил начальство над обоими кораблями капитану Пуллэну и 12-то августа отправился в путь, взяв с собою сани и каучуковую лодку. С ним отправились Гарвей, боцман с корабля North-Star, и три матроса — Меддэн, Давид Гук и я. Полагая, что сэр Эдуард Бельчер находится по близости мыса Бичера, мы отправились в эту сторону на санях, придерживаясь восточных берегов материка. В первый день мы остановились в трех милях от мыса Инниса, а на следующий день — на льдине, почти в трех милях от мыса Боудена. Ночь была светлая, как день, и лейтенант Бэлло решился переночевать на материке, удаленном от нас всего на три мили. Он пытался отправиться туда в каучуковой лодке, но два раза сильным юго-восточным ветром его относило от берега. С своей стороны, Гарвей и Меддэн тоже попытались добраться до берега и в этом отношении были счастливее лейтенанта. Взяв с собою веревку, они установили сообщение между санями и берегом; три предмета, при помощи веревки, были уже доставлены на берег, но при четвертой попытке мы почувствовали, что наша льдина тронулась с места. Лейтенант Бэлло крикнул своим товарищам отпустить веревку, и всех нас — Давида Гука, меня и лейтенанта в один миг отнесло далеко от берегов. В это время дул сильный юго-восточный ветер, шел снег. Но большой опасности мы еще не подвергались, и лейтенант мог спастись, потому что, ведь, спаслись же мы!

Смотря на этот роковой берег, Джонсон замолчал на одно мгновение, затем продолжал:

— Потеряв из виду наших товарищей, мы тщетно старались приютиться под палаткою и, затем, ножами стали прорубать себе во льду убежище. Лейтенант посидел еще около получаса, рассуждая с нами об опасности нашего положения. Я сказал ему, что ничего не опасаюсь, „Без воли Бога, — ответил он, — волосок не спадет с головы нашей“. Тогда я спросил, который час. „Около четверти седьмого“, — ответил лейтенант. Это было 18-го августа, в четверг, в четверть седьмого часа утра. Связав свои книги, лейтенант сказал, что он хочет взглянуть, как движется льдина. Не больше четырех минут после его ухода я отправился искать его и обошел кругом льдину, на которой мы находились. Видеть его — не видел, но, возвращаясь назад, заметил его палку, лежавшую на противоположной стороне шириною около пяти сажен полыньи, в которой лед был совершенно изломан. Я начал звать лейтенанта, но ответа не последовало. В эту минуту дул очень сильный ветер. Я еще раз обошел льдину, но ни малейших следов бедного лейтенанта не мог найти.

— Что же, по вашему мнению, случилось? — просил растроганный доктор.

— Я полагаю, что когда лейтенант вышел из нашей лазейки, его снесло ветром в полынью. Пальто на нем было застегнуто, следовательно плавать и подняться на поверхность воды он не мог. О! доктор, это было величайшее горе, какое я только испытал в жизни! Просто, не верилось… Этот достойный офицер погиб жертвою своего долга, потому что, повинуясь только приказаниям капитана Пуллэна, он хотел добраться до берега, прежде чем тронулся лед. Достойный молодой человек, всеми любимый на корабле, услужливый, мужественный! Его оплакивали во всей Англии; даже сами эскимосы, узнав от капитана Ингльфилда, возвратившагося из залива Поунда, о смерти доброго лейтенанта, плакали, как плачу я теперь, и говорили: „Бедный Бэлло, бедный Бэлло!“

— Но каким образом вам и вашему товарищу удалось добраться до берега? — спросил доктор, тронутый этим печальным рассказом.

— Это было очень не трудно, доктор. Двадцать четыре часа мы оставались еще на льдине без огня и пищи и, наконец, встретили одну обмелевшую ледяную поляну, перепрыгнули на нее и, при помощи единственного оставшагося у нас весла, притянули к себе небольшую льдину, способную нести нас и которою можно было управлять, как паромом. Вот, таким-то образом мы добрались до берега, но… одни, без нашего достойного офицера.

В конце рассказа Forward прошел уже гибельный берег и Джонсон потерял из вида место ужасной катастрофы. На следующий день залив Гриффина остался вправо от брига, а через два дня — мысы Гриннеля и Гельпмана. Наконец, 14-го июля, Forward обогнул косу Осборна, а 15-го стал на якорь в заливе Беринга, в конце канала. Плавание не представляло особых затруднений и Гаттерас встретил здесь почти столь же свободное море, как и то, которым Бельчер, на кораблях Pionnier и Assistance, отправился на зимовку почти под семьдесят седьмой градус широты. Было это во время его первой зимовки с 1853 на 1854 г., в бухте Беринга, в которой в настоящее время стоял на якоре Forward.

После самых ужасных испытаний и опасностей, Бельчер нашелся вынужденным бросить Assistance среди вечных льдов.

Шандон рассказал и эту катастрофу деморализованному экипажу. Известна ли была Гаттерасу измена его старшего офицера? Ответить на это тем труднее, что капитан не высказывался в этом отношении.

На высоте канала Беринга находится узкий проток, соединяющий канал Веллингтона с каналом Королевы. Льды скопились там в громадном количестве. Тщетно стараясь пройти проливами между островами Гамильтона и Корнваллиса, Гаттерас только потерял пять дней в бесплодных усилиях. Температура начала понижаться и 19-го июля опустилась до двадцати шести градусов (—4° стоградусника); впрочем, на следующий день она опять поднялась. Этот. грозный предвестник арктической зимы вынудил Гаттераса не медлить больше. Установившийся западный ветер противился дальнейшему движению брига; тем не менее Гаттерас старался как можно скорее прибыть к месту, где Стюарт видел свободное море. 19-го июля, капитан решился, во чтобы то ни стало, подняться свободным протоком; ветер дул противный, но, при помощи своего винта, бриг ног бы еще бороться с налетавшими снежными шквалами, не будь Гаттерас вынужден щадить запасы своего топлива. С другой стороны, проток был слишком широк для того, чтобы бриг можно было тянуть бичевою. Не обращая внимания на усталость экипажа, Гаттерас прибегнул к средству, употребляемому китобоями в подобных обстоятельствах. Он приказал спустить шлюпки до поверхности воды, подвесив их на талях [20] по бокам брига. Шлюпки закрепили сзади и спереди; у одних из них весла находились с правой, а у других — с левой стороны; матросы разместились по скамьям и поочередно стали крепко работать веслами, подвигая бриг против ветра.

Forward медленно шел протоком. Понятно, с какою усталостью была сопряжена подобная работа. Экипаж начал роптать. Четыре дня бриг подвигался таким образок, до 23-го июня, и, наконец, добрался до острова Беринга, в канале Королевы.

Ветер был постоянно противный. Экипаж окончательно изнемог. Доктору казалось, что здоровье матросов начало расстраиваться, и у некоторых из них он заметил симптомы цынги. Он не упустил из вида ничего для противодействия этому страшному недугу, тем более, что в его распоряжении находился большой запас лимонного сока и известковых лепешек.

Гаттерас понял, что на экипаж полагаться он нt может. Меры кротости, убеждения остались бы без всякого результата; поэтому он решился действовать круто и, в случае надобности, прибегнуть к беспощадно строгим мерам. В особенности он опасался Ричарда Шандона и Джемса Уэлля, которые, однакож, не осмеливались явно высказывать своего неудовольствия. За себя Гаттерас имел доктора, Бэлля и Симпсона; к числу колеблющихся он относил Фокера, Больтона, оружейника Вольстена и Брентона, старшего машиниста, зная, что, в данную минуту, они могли бы обратиться против него, Гаттераса. Что касается Пэна, Гриппера, Клифтона и Уэрена, то они уже совершенно явно высказывали свои мятежные замыслы и хотели принудить Forward возвратиться в Англию.

Гаттерас очень хорошо знал, что от дурно настроенного и, главное, истомленного экипажа нельзя требовать прежней работы. Двадцать четыре часа он продержался в виду острова Беринга, не подвинувшись ни на один шаг вперед. Однакож, температура понижалась и в июле месяце, под этими высокими широтами, уже сказывалось влияние наступающей зимы. 24-го числа термометр опустился до двадцати двух градусов (—6° стоградусника). До ночам образовывался „young-ice“, молодой лед, от шести до восьми линий толщиною; если бы его покрыло снегом, то он мог бы выдержать тяжесть человека. Море принимало уже грязноватый оттенок, указывающий на образование в воде ледяных кристаллов.

Гаттерас не ошибался на счет этих тревожных признаков. Закройся протоки, и ему пришлось бы провести здесь зиму, далеко от цели путешествия, даже мельком не взглянув на свободное море, которое, согласно показаниям его предшественников, находилось в очень близком отсюда расстоянии. Он решился, поэтому, во что бы то ни стало, подняться на несколько градусов к северу. Зная, что от окончательно истомленного экипажа требовать гребли нельзя, Гаттерас приказал растопить машину.

XXII. Начало возмущения

Это неожиданное приказание крайне изумило экипаж Forward’а.

— Растопить машину? — спрашивали одни.

— Чем это? — говорили другие.

— У нас нет и на два месяца топлива! — вскричал Пэн.

— A чем мы будем топить зимою? — спросил Клифтон.

— Придется, видно, сжечь бриг до ватер-линии, — ответил Гриппер.

— И топить печи мачтами, начиная с брамстеньги и кончая бугшпритом, — добавил угрюмо Уэрен.

Шандон пристально смотрел на Уэлля. Оторопевшие машинисты не решались спуститься вниз.

— Слышите? — раздраженным голосом крикнул Гаттерас.

Брентон направился к люку, но вдруг остановился.

— Не ходи, Брентон, — раздался чей-то голос.

— Кто сказал это? — вскричал Гаттерас.

— Я! — ответил Пэн, подходя к капитану.

— И вы говорите?… спросил последний.

— Я говорю… я говорю, ответил Пэн, что дальше мы не пойдем, что мы не хотим околеть зимою от трудов и что машину не растопят.

— Господин Шандон, — спокойно сказал Гаттерас, — прикажите заковать в цепи этого человека.

— Но, капитан, — ответил Шандон, — человек этот…

— Если вы повторите сказанное им, то я подвергну вас аресту в вашей каюте, — сказал Гаттерас. — Возьмите его! Слышите?

Джонсон, Бэлль и Симпсон направились к обезумевшему от бешенства матросу.

— Первый кто тронет меня!… вскричал Пэн, размахивая палкой над головою.

Гаттерас подошел к нему.

— Пэн, — спокойным голосом сказал капитан, — еще одно движенье — и я пущу тебе пулю в лоб!

Сказав это, он взвел курок револьвера и прицелился в матроса.

Послышался ропот.

— Ни слова! — обратился Гаттерас к другим матросам, — или этот человек погиб!

Джонсон и Бэлль обезоружили Пэна, который уже не оказывал сопротивления, и свели его в трюм!

— Идите, Брентон, — сказал Гаттерас.

Машинист, в сопровождении Пловера и Уэрена, отправился на свой пост. Гаттерас отправился на шканцы.

— Этот Пэн — мерзавец, — сказал ему доктор.

— Он на волосок был от смерти, — спокойно ответил капитан.

Вскоре пары достигли достаточной степени давления, Forward снялся с якорей и, забирая на восток, направился к мысу Бичера, дробя своим форштевенем молодой лед.

Между островом Беринга и мысом Бичера встречается множество островов, так сказать, обмелевших среди ледяных полян. В узких проливах, которыми изборождена эта часть моря, увлекаемые теченьем льдины сплочивались между собою под действием относительно низкой температуры. То там, то сям образовались уже hummock’ы и не трудно было предвидеть, что эти компактные, частые и сплачивающиеся между собой льдины при первых же морозах сольются в непреодолимые преграды.

Forward с большим трудом подвигался протоками среди снежной мятели. Вследствие переменчивости, характеризующей климат этих стран, по временам на горизонте показывалось солнце, температура поднималась на несколько градусов, препятствия исчезали как бы по мановению волшебного жезла и там, где недавно еще протоки были затянуты льдами, открывалась уже прелестная, ласкающая взор моряка пелена вод. Небо красовалось великолепными оранжевыми оттенками, на которых утомленное зрение отдыхало от вечной белизны снегов.

В четверг, 26 июля, пройдя остров Дундаса, Forward направился к северу, наткнувшись при этом на ледяную поляну, высотою в девять футов и состоявшую из небольших, оторвавшихся от берега ледяных гор. Долго бриг шел вдоль ледяной поляны, направляясь на запад. Беспрерывный треск льдов и скрип снастей сливались в грустный шум, похожий не то на вздохи, не то на стоны. Наконец, Fortcard вошел в один свободный проход и с трудом подвигался вперед; нередко втечение многих часов, огромная льдина задерживала ход судна; туман не позволял ничего видеть лоцману. Избежать препятствий не трудно, если видишь пред собою хоть на одну милю; но среди туманов поле зрения ограничивается районом одного кабельтова. Бриг сильно страдал от качки.

Повременам, блестящие, светлые облака принимали какой-то странный вид, точно они отражали отблеск ледяных полян; желтоватые лучи солнца не могли проникнуть завесу густого тумана.

Встречавшиеся во множестве птицы оглашали воздух пронзительными криками; тюлени и моржи, лениво лежа наплавающих льдинах, при проходе брига, приподнимали свои головы и во все стороны поворачивали свои длинные шеи. Forward задевал их плавучие жилища и нередко оставлял на них листы своей медной обшивки, обрывавшейся от сильного трения.

Наконец, после шестидневного затруднительного и медленного плавания, 1-го августа на севере показался мыс Бичера. Гаттерас последние часы провел на брам-рее; свободное море, виденное Стюартом, 30-го мая 1851 г., около 76°26' широты, должно бы находиться в недальнем расстоянии, а между тем, насколько можно было окинуть взором, Гаттерас нигде не замечал ни малейших признаков полярного, свободного от льдов, бассейна. Капитан сошел с мачты, не сказав ни слова.

— Вы допускаете существование свободного моря? — спросил Шандон у Уэлля.

— Сильно начинаю сомневаться в этом, — ответил последний.

— Не был ли я прав, назвав это предполагаемое открытие гипотезою и химерою? A между тем мне не хотели верить, да и вы сами, Уэлл, высказались против меня.

— Впредь вам станем верить, Шандон.

— Да, — ответил последний, — когда будет уже слишком поздно.

И Шандон вошел в свою каюту, из которой он почти не выходил со времени размолвки с капитаном.

К вечеру ветер перешел к югу. Гаттерас приказал поднять паруса и прекратить топку. Несколько дней экипаж опять усиленно работал; каждую минуту приходилось или придерживаться с ветру, или внезапно убирать паруса, чтобы замедлить ход брига; окостеневшие от холода веревки дурно ходили в разбухнувших блоках и увеличивали затруднительность работ. Прошло больше недели, прежде чем бриг достиг мыса Барро; таким образом, в десять дней он не прошел и тридцати миль.

Задул северный ветер и снова пришлось прибегнуть к помощи винта. За семьдесят седьмым градусом широты, Гаттерас все еще надеялся встретить свободное от льдов море, виденное сэром Эдуардом Бельчером.

Согласно с показаниями Пенни, та часть моря, которою в настоящее время шел Forward, должна бы быть свободною, потому что Пенни, достигнув предела льдов, на шлюпке исследовал пролив Королевы до семьдесят седьмого градуса широты.

Неужели показания Йенни ложны? Или, быть может, в полярных странах наступила в том году ранняя зима?

15-го августа увидели гору Перси, врезывавшуюся в туманы своих покрытых вечным снегом вершин; сильный ветер гнал пред собою тучи трещавшей в воздухе изморози. На следующий день солнце скрылось за горизонтом в первый раз, завершив таким образом длинный ряд дней в двадцать четыре часа. Люди, под конец привыкли к беспрерывному свету; животные также в незначительной степени чувствовали его влияние. Грендандские собаки ложились спать в обычное время и сам Дэк регулярно засыпал каждый вечер, точно небо заволакивалось темным покровом ночи.

На следующий день солнце скрылось за горизонтом в первый раз.

После 15-го августа настали не вполне, однакож, темные ночи, и хотя солнце скрывалось под горизонтом, тем не менее путем рефракции оно давало еще достаточна света.

19-го августа, после довольно точной обсервации, на восточном берегу замечен мыс Франклина, а на западном мыс леди Франклин. Благодарные соотечественники адмирала пожелали, чтобы на крайнем пункте, до которого несомненно дошел этот отважный мореплаватель, имя его преданной жены стояло рядом с его именем. Трогательная эмблема искренней, всегда соединявшей их симпатии.

Доктора тронуло это сближение, эта, так сказать, нравственная связь между двумя клочками земли, заброшенными на крайний север.

Исполняя советы Джонсона, доктор уже начал привыкать в низкой температуре и почти беспрестанно находился на палубе, не обращая внимания на стужу, ветер и снег. Хотя он несколько похудел, но здоровье его не страдало от сурового полярного климата. Впрочем, он ожидал больших невзгод и даже с удовольствием констатировал признаки наступающей зимы.

— Посмотрите, — сказал он однажды Джонсону, — посмотрите, как эти стаи птиц направляются в югу! Как быстро летят они, испуская прощальные крики!

— Да, доктор, что-то подсказало им, что пора убираться, и они пустились в свой далекий путь.

— Многие из нас, полагаю, были бы не прочь подражать им!

— Да, люди робкие, доктор. У птиц нет запасов продовольствия, как у нас; следовательно, они должны где нибудь отыскивать себе пищу. Но моряки, чувствующие под собою крепкий корабль, могут отправиться хоть на край света.

— Вы надеетесь, что Гаттерас успеет в своих замыслах?

— Успеет, доктор.

— Я такого же мнения, — Джонсон, — и если бы сопровождать его должен был один только верный товарищ…

— Нас будет двое!

— Да, Джонсон, — ответил доктор, пожав руку честного моряка.

Земля Принца Альберта, вдоль берегов которой шел Forward, называется также Землею Гриннеля. Гаттерас, из ненависти к янки, никогда не называл ее этим именем, под которым однакож она, вообще известна. Причина этого двоякого наименования заключается в следующем: в то время, как англичанин Пенни дал ей название земли Принца Альберта, командир судна Rescue, лейтенант Гевен, назвал ее Землею Гриннеля, в честь американского негоцианта, на свой счет снарядившего экспедицию в Нью-Йорке.

Огибая берега, Forward подвергался целому ряду страшных препятствий и шел попеременно то под парусами, то под парами. 18-го августа бриг находился в в виду горы Британия, едва заметной в тумане, а на следующий день стал на якорь в заливе Нортунберлэнда. Со всех сторон громоздились льды.

XXIII. Борьба со льдами

Гаттерас лично присутствовал при спуске якоря, и затем ушел к себе в каюту, взял карту и тщательно обозначил на ней место брига, который, как оказалось, находился теперь под 76°57' градусом широты 99°20' долготы, т. е. в трех только минутах от семьдесят седьмой параллели. В этом именно месте сэр Эдуард Бэльчер провел первую арктическую зиму на судах Риоnier и Assistance. Отсюда, на санях и лодках он отправлялся в свои экскурсии, во время которых открыл Столовый остров, Северный Корнваллис, архипелаг Виктории и канал Бельчера. За семьдесят восьмым градусом, как он заметил, берега уклоняются к юго-востоку и, повидимому, должны соединяться с берегами пролива Джонса, впадающего в Баффиново море. Но на северо-западе говорит Бельчер в своем отчете — свободное море простиралось на необозримое пространство.

Гаттерас с волнением смотрел на то место морской карты, где большим пробелом обозначались неизследованные еще страны, и его глаза беспрестанно возвращались к полярному, свободному от льдов, бассейну.

— Сомневаться после стольких свидетельств Стюарта, Пенни и Бельчера невозможно — сказал он себе. — Так должно быть на самом деле. Эти отважные моряки собственными глазами видели свободное море. Можно ли сомневаться в истинности их показаний? Нет! Но если в то время море было свободно только по причине рано наступившей зимы… Нет; открытия эти производились в промежуток нескольких лет. Свободный от льдов бассейн существует и я найду — увижу его!

Гаттерас поднялся на шканцы. Густой туман окружал Forward; с палубы едва можно было видеть верхушки мачт. Гаттерас приказал лоцману сойти с сорочьего гнезда и занял его место, стараясь воспользоваться малейшим просветом тумана, чтобы осмотреть северо-западную часть горизонта.

Шандон не преминул по этому случаю сказать Уэллю:

— Ну, а где же свободное море?

— Вы были правы, Шандон. A между тем, угля у нас всего на шесть недель.

— Доктор придумает средство топить печи и без угля, ответил Шандон. — Я слышал, что при помощи огня теперь делают лед; быть может, изо льда он умудрится добыть огонь.

И Шандон, пожав плечами, вошел в свою каюту.

На следующий день, 20-го августа, туман разошелся всего на несколько минут. Гаттерас, сидя на мачте, жадно осматривал горизонт, затем, не сказав ни слова, сошел на палубу и приказал сняться с якоря. Не трудно было заметить, что его надежды окончательно рухнули.

„Forward“ снялся с якоря и неуверенно продолжал свой путь на север. Вследствие сильной качки, реи были спущены со всеми снастями, так как нельзя было рассчитывать на беспрестанно менявшийся ветер, который, по причине извилистости каналов, становился почти бесполезным. На море местами начали уже показываться широкие беловатые пространства, похожия на маслянистые пятна и предвещавшие скорое наступление морозов. Едва ветер улегался, как море почти мгновенно застывало, но этот молодой лед легко ломался и расходился под действием ветра. К вечеру термометр опустился до семнадцати градусов (—7° стоградусника).

Войдя в какой нибудь закрытый проход, бриг начинал исполнять роль тарана, на всех парах устремлялся на препятствие и разбивал его. Иногда можно было думать, что „Forward“ окончательно попал в западню, но неожиданное движение ледяных масс открывало ему новый проход, в который бриг входил ни мало не колеблясь. Во время этих остановок, пар, вырывавшийся из клапанов, сгущался в холодном воздухе и в виде снега падал на палубу. Ход брига замедляли и другие причины: нередко в винт забивались твердые как камень куски льда, разбить которые машина была не в состоянии. Тогда приходилось возвращаться назад, и матросы рычагами и аншпугами освобождали винт от застрявших в лопастях осколков. Отсюда — затруднения, усталость и остановки.

Так шли дела втечение тринадцати дней; Forward с трудом подвигался проливом Пенни. Экипаж роптал, но повиновался, поняв, что вернуться назад теперь уже нет возможности и что движение на север представляло меньше опасностей, чем обратный путь на юг. Необходимо было подумать о зимовке.

Матросы толковали о новом положении дела. Однажды они пустились в рассуждения даже с Ричардом Шандоном, который, как им хорошо было известно, стоял на их стороне. В явное нарушение своих обязанностей должностного лица, Шандон дозволял в своем присутствии обсуждать матросам действия капитана.

— Значит, по вашему мнению, г. Шандон, сказал Гриппер, — мы не можем возвратиться назад?

— Теперь ужь слишком поздно, ответил Шандон?

— Следовательно, начал другой матрос, — только о зимовке и следует думать?

— В этом заключается наше спасение! Но мне не хотели верить…

— В другой раз вам поверят, ответил Пэн, возвратившийся к своим обычным занятиям.

— Распоряжаться я не имею права, поэтому… сказал Шандон.

— Как знать? возразил Пэн. — Джон Гаттерас волен отправляться куда ему угодно, но мы не обязаны следовать за ним.

— Стоит только вспомнить о его первой экспедиции в Баффиново море и о ее последствиях, сказал Гриппер.

— И о плавании судна Farewell, ответил Клифтон, — погибшего, под его командою, в водах Шпицбергена!

— Откуда Гаттерас один только и возвратился, сказал Гриппер.

— Со своею собакою, вторил Клифтон.

— Мы не имеем ни малейшей охоты жертвовать собою в угоду этому человеку, вскричал Пэн.

— И лишиться своих заработков, добавил Клифтон. — Когда мы пройдем семьдесят восьмой градус, до которого уже недалеко, тогда каждому из нас будет причитаться как раз по триста семьдесят пять фунтов стерлингов.

— Но не лишимся ли мы их, возвратившись без капитана? спросил Гриппер.

— Нет, если будет доказано, что возвратиться было необходимо.

— Однакож… капитан…

— Не беспокойся, Гриппер, ответил Пэн, — у нас будет капитан, да еще какой бравый; г. Шандон его знает. Когда командир судна сходит сума, его сменяют и назначают другого. Не так ли, г. Шандон?

— Друзья мои, уклончиво ответил Шандон, — во мне вы всегда будете иметь преданного вам человека. Станем ждать дальнейших событий.

Итак, над головою Гаттераса собиралась гроза, но он, непоколебимый, энергичный, самоуверенный, смело шел вперед. Если он и не мог направлять свое судно по своему желанию, то нужно сказать все-таки правду: Forward вел себя отлично и путь, пройденный им в пять месяцев, другие мореплаватели проходили в два или три года. Гаттерас находился вынужденным провести здесь зиму, но это ничего не значило для людей мужественных и решительных, для испытанной и твердой души, для бесстрашных и закаленных моряков. Разве Джон Росс и Мак-Клюр не провели несколько зим в арктических странах? Но сделанное раз может повториться и в другой раз.

— Без сомнения, повторял Гаттерас, — и даже больше, в случае надобности. Очень жаль, говорил он доктору, — что я не мог выйти в пролив Смита! Теперь я бы наверное находился у полюса!

— Ну вот! неизменно говорил доктор. — Мы все-таки достигнем полюса, только не под семьдесят пятым, а под девяносто девятым меридианом. Что ж из этого? Если все пути ведут в Рим, то еще с большею несомненностью все меридианы ведут к полюсу.

31-го августа термометр показывал тринадцать градусов (—10° стоградусника). Приближался конец навигационного периода; Forward оставил вправо остров Эксмут, а через три дня прошел Стальной остров, лежащий посредине пролива Бельчера. В менее позднее время года этим проливом можно было бы пройти в Баффиново море, но теперь об этом не стоило и думать. Этот рукав моря, совершенно загроможденный льдами, не дал бы теперь ни одного вершка воды килю Forward’а, и взор наблюдателя свободно проносился над бесконечными ледяными равнинами, обреченными на восьмимесячную полную неподвижность.

К счастию, на несколько минут еще можно было подняться к северу, разбивая молодой лед большими катками или взрывая его петардами. При низкой температуре более всего следовало опасаться тихой погоды, во время которой каналы быстро замерзали. Поэтому экипаж радовался даже противным ветрам. Одна только тихая ночь — и море затягивалось сплошным льдом.

При настоящих условиях Forward не мог остановиться на зимовку, так как он со всех сторон подвергался действию ветров, столкновениям с ледяными горами и кроме того рисковал быть увлеченным течением пролива. Необходимо было подумать о безопасном убежище. Гаттерас, надеясь добраться до берегов Нового Корнваллиса и найти за мысом Альберта достаточно безопасный залив, упорно держал курс на север.

Но 8-го сентября непроходимая, непреодолимая масса льдов стала между севером и бригом; температура опустилась до двенадцати градусов (—12° стоградусника). Встревоженный Гаттерас тщетно искал свободного канала, тысячу раз подвергал опасности свое судно и с дивным искусством выходил из затруднительного положения. Его можно было обвинить в неблагоразумии, необдуманности действий, в безумной отваге, в ослеплении, но все же он принадлежал к числу хороших и даже отличных моряков.

Положение Forward*а сделалось чрезвычайно опасным И в самом деле, море за ним замерзало и чрез несколько часов лед сделался настолько крепким, что экипаж совершенно безопасно шел по нем и пытался тянуть бриг бичевою.

Не в состоянии будучи обойти препятствия, Гаттерас решился напасть на них с фронта и пустил в ход самые сильные „blasting-cylinders“, заряжавшиеся 10—18 фунтами пороха. В виду этого, лед прорубали во всю его толщину, сделанное таким образом отверстие наполняли снегом, помещали в него цилиндр в горизонтальном положении, чтобы возможно большая площадь льда подверглась действию взрыва и, наконец, зажигали фитиль, защищенный гуттаперчевою трубкою.

Таким образом ледяную поляну старались взорвать: распилить ее не было возможности, потому что распиленные части тотчас же смерзались. Как бы то ни было, но Гаттерас на следующий день надеялся проложить себе дорогу среди льдов.

Ночью поднялся сильный ветер; море колебалось под своею ледяною корою, как бы вздымаемое подводным волнением. Вдруг с мачты послышался испуганный голос лоцмана:

— Берегись. Гляди за корму!

Гаттерас взглянул по указанному направлению и содрогнулся. Впрочем и было отчего.

Высокая ледяная гора, направляясь к северу, с быстротою лавины неслась на бриг.

— Все наверх! — вскричал капитан.

Ледяная гора находилась не больше, как в полумиле от Forward’а. Льдины громоздились, ползли одна на другую, падали, как громадные песчинки, взвеваемые сильным ураганом; страшный грохот потрясал атмосферу.

— Это величайшая опасность, какой мы только можем подвергнуться, — сказал Джонсон доктору.

— Да, довольно страшно, — спокойно ответил доктор.

— Мы должны отразить настоящий приступ, — продолжал Джонсон.

— Действительно! Точно огромное стадо тех допотопных животных, которые, как полагают, обитали у полюса! Как они толпятся и стараются обогнать друг друга.

— Иные из них вооружены острыми копьями, которых я посоветовал бы вам остерегаться, — заметил Джонсон.

— Чистая осада! — вскричал доктор. Что ж, поспешим на валы!

И он бросился к корме, где экипаж, вооруженный шестами, железными полосами и аншпугами, готовился отразить грозный приступ.

Гора приближалась и, увлекая за собою окружающие ее льдины, больше и больше росла вверх. По приказанию Гаттераса, стоявшая на носу пушка стреляла ядрами, чтобы разбить грозную линию льдов. Несмотря на это, ледяная громада приблизилась к бригу и обрушилась на него. Раздался страшный треск и так как Forward подвергся нападению с правой стороны, то часть его сеток разлетелась в щепы.

— Ни с места! — вскричал Гаттерас. Берегись!

Льдины с непреодолимою силою ползли вверх; куски, весом в несколько десятков пудов, взбирались по стенам брига; меньшие из них взлетали на высоту марсов, падали острыми обломками, рвали ванты и резали снасти. Экипаж изнемогал, под натиском бесчисленного множества врагов, которые массою своею могли бы раздавить сотню кораблей, подобных Forward’у. Каждый старался отразить нападение ледяных скал, причем не один матрос был ранен их острыми гранями. У Больтона совсем исковеркало левое плечо. Стоявший в воздухе грохот все усиливался. Дэк бешено лаял на этих нового рода врагов. Мрак ночи вскоре усилил ужас настоящего положения, не скрывая однакож грозных льдин, белизна которых отражала остатки света, разлитого в атмосфере.

Резко раздавались командные слова Гаттераса среди этой невозможной, небывалой, неестественной борьбы человека со льдами. Бриг, под давлением громадной тяжести, накренился на левую сторону, причем рея его грот-мачты уперлась в ледяную гору, грозя сломить самую мачту.

Гаттерас понял опасность своего положения; настало грозное мгновение; бриг готов был совсем лечь на бок, его мачты могли быть снесены.

Громадная ледяная глыба, величиною в бриг, казалось, поднималась по его бортам, высилась с несокрушимою силою, ползла вверх и уже превышала ют. Если бы она обрушилась на Forward, все было бы кончено. Вскоре она встала стоймя и, покачиваясь на своем основании, поднялась выше брам реи.

Крик ужаса вырвался из груди экипажа. Матросы бросились на правую сторону судна.

В эту минуту бриг, совсем приподнятый, подхваченный, втечение нескольких мгновений висел в воздухе, затем наклонился на сторону и упал на льдины, причем так раскачался, что затрещал всем своим корпусом. Но что же случилось?

Приподнятый этим наплывом льдов, подвергаясь с кормы напору льдин, бриг прошел непроходимую преграду. Через минуту, длившуюся, казалось, целую вечность, Forward упал, по другую сторону горы, на ледяную поляну, проломил ее и очутился в своей естественной стихии.

— Прошли! — вскричал Джонсон.

— Слава Богу! — ответил Гаттерас.

И в самом деле, бриг находился посредине ледяного бассейна. Со всех сторон его окружали льды и хотя его киль находился в воде, тем не менее двигаться Forward не мог. Он был неподвижен, но ледяная поляна двигалась вместо него.

— Нас дрейфует! [21] — крикнул Джонсон.

— Пусть дрейфует, — ответил Гаттерас.

Впрочем, как и противиться этому? Утром заметили, что ледяная поляна быстро подвигалась на север. Плавучая масса льдов увлекала с собою Forward, неподвижно стоявший среди беспредельной ледяной поляны. На случай какого-нибудь несчастия, когда бриг мог быть повален на бок или раздавлен напором льдов, Гаттерас приказал вынести на палубу значительное количество съестных припасов, лагерные принадлежности, одежду и одеяла экипажа. По примеру того, как при подобных обстоятельствах поступил капитан Мак-Клюр, Гаттерас окружил бриг поясом из наполненных воздухом мешков, чтобы предохранить Forward от существенных повреждений. При температуре семи градусов (—14° стоградусника) льды вскоре начали скопляться вокруг Forward’а и обнесли его стеною, над которою высились одни только мачты брига.

Семь дней плыли таким образом; мыс Альберта, находящийся на западной оконечности Нового Корнваллиса, был замечен 10-го сентября, но вскоре однако скрылся из вида. С этой минуты ледяная поляна заметным образом стала подвигаться на восток. Куда она шла? Где она остановится? Кто мог разрешить эти вопросы?

Экипаж ничего не делал и только ждал дальнейших событий. Наконец, 15-го сентября, к трем часам по полудни, ледяная поляна, по всем вероятиям, натолкнувшись на другую поляну, внезапно остановилась. Бриг сильно вздрогнул. Гаттерас, произведя точную обсервацию, взглянул на карту. Forward находился на крайнем севере; никакого материка не было видно под 95°35' долготы и 78°15' широты, в центре той страны, того неизследованного моря, где географы помещают полюс холодов.

XXIV. Приготовления к зимовке

Южное полушарие, при равных широтах, холоднее северного. Но температура нового материка на 15 градусов ниже температуры других частей света и ничего не может быть ужаснее стран Америки, известных под названием полюса холодов.

Средняя годовая их температура не больше двух градусов ниже точки замерзания (—19° стоградусника). Ученые следующим образом объясняют это и доктор вполне разделял их мнение.

По исследованиям, в Америке господствуют с наибольшею и постоянною силою юго-западные ветры; направляясь от Тихого океана, они приносят с собою ровную и умеренную температуру. Но чтобы достигнуть арктических морей, им необходимо пронестись над громадным американским, покрытым снегами, материком, вследствие чего ветры по пути охлаждаются и заносят в гиперборейские страны ледяную стужу.

Гаттерас находился именно у полюса холодов, дальше стран, виденных мельком его предшественниками. Он ждал поэтому суровой зимы. Затертый льдами корабль, с экипажем наполовину возмутившимся, — было отчего задуматься! Гаттерас, с своею обычною энергиею, решившийся бороться со всеми невзгодами, смело взглянул в лицо своему положению и даже не смигнул глазом.

При помощи опытности Джонсона, Гаттерас принял все меры, необходимые для зимовки. По его рассчету, Forward отнесло на двести пятьдесят миль от последней исследованной земли, т. е. от Нового Корнваллиса. Ледяная поляна охватила бриг точно гранитными стенами и никакая человеческая сила не могла бы освободить Forward из его тисков.

В этих обширных морях, закованных стужею арктической зимы, не было ни капли воды. Ледяные поляны тянулись на необозримое пространство, не представляя собою ровной поверхности. Массы ледяных гор высились на снежной равнине. Большие из них защищали Forward с трех сторон, так что он подвергался действию только юго-восточного ветра. Представьте себе скалы, а не льдины и зелень вместо снега; вообразите себе, что море приняло свой обычный вид и что брит стоит на якоре в прелестной, защищенной от ветров бухте. Но здесь, под полярною широтою, как все веет грустно, какая унылая природа, какие печальные виды!

Не смотря на неподвижность брига, его все-таки укрепили на якорях, опасаясь внезапного движения льдов и подводных волнений. В виду положения, в котором находился Forward, Джонсон еще с большею тщательностию наблюдал все меры предосторожности, требуемые зимовкою.

— Не мало придется нам вынести еще невзгод! сказал он доктору. И то сказать, такое уж счастье нашему капитану: он застрял в самом неприятном месте земного шара! Впрочем, это ничего не значит! Увидите, что мы как-нибудь извернемся.

Что касается доктора, то в глубине души он был в восторге и настоящее свое положение не променял бы ни на какое другое. И в самом деле, какое блаженство: провести зиму у полюса холодов!

Прежде всего экипаж занялся работами по внешнему устройству брига; паруса остались на реях и не были убраны в трюм, как делалось это первыми мореплавателями, зимовавшими в полярных водах. Их только свернули в чехлах, и лед вскоре образовал вокруг них непроницаемую оболочку. Не спустили даже брам-стеньгу, „сорочье гнездо“ осталось на своем месте, исполняя, так сказать, должность обсерватории. Убрали только одни снасти.

Необходимо было обрубить лед вокруг брига, который страдал от давления, производимого ледяною поляною. Глыбы льда, приставшие к корпусу Forward’а, имели значительный вес. Предстояла трудная и продолжительная работа. Через несколько дней подводные части брига были освобождены от намерзших масс и обстоятельством этим воспользовались для того, чтобы осмотреть киль. Он нисколько не пострадал, благодаря прочной конструкции судна, и только лишился своей медной обшивки. Облегченный, бриг приподнялся почти на девять вершков. Тогда вокруг судна стали рубить лед наискось, вследствие чего ледяная поляна соединилась под килем брига и нейтрализировала силу давления.

Доктор принимал деятельное участие во всех этих работах; он искусно владел снеговым ножем и своею веселостью ободрял матросов. Он учился сам, учил других и очень одобрил форму, данную льду под судном.

— Очень благоразумная мера, — сказал он.

— Без этого, доктор, судну не выдержать бы давления льдов. Теперь мы можем смело возвести снежную стену до самой палубы брига, хоть в десять футов толщины; материала, ведь, не занимать стать.

— Превосходная мысль, — ответил доктор. Снег — дурной проводник теплоты; он отражает ее, а не поглощает, вследствие чего теплота брига не будет выделяться наружу.

— Совершенно верно, сказал Джонсон. Мы возведем также настоящее укрепление в защиту от холода и диких зверей, если бы последним вздумалось сделать нам визит. Вот увидите, что, по окончании работы, все это будет иметь очень приличный вид. Мы прорубим в массе снега две лестницы, из которых одна будет вести на носовую часть брита, а другая — на корму. Раз прорубив ступеньки, мы польем их водою, которая превратится в твердый как камень лед — и королевская лестница готова!

— Отлично — ответил доктор. Очень приятно, что холод производит снег и лед, т. е. средства, предохраняющие от губительного действия стужи. Без этого мы очутились бы в очень затруднительном положении.

Действительно, бригу суждено было исчезнуть под толстым слоем льда, от которого зависело сохранение внутренней температуры Forward’а. Над палубою, во всю ее длину, натянули толстую просмоленую парусину, покрытую снегом. Парусина настолько опускалась вниз, что захватывала бока брига. Палуба, защищенная от внешней температуры, превратилась в настоящее место прогулок; ее покрыли слоем снега в два с половиной фута толщины, снег утоптали и утрамбовали, отчего он превратился в твердую массу, препятствовавшую выделению наружу внутренней теплоты. Затем все усыпали песком, который слился с снегом и образовал таким образом очень прочную мостовую.

— Чуточку побольше, — сказал доктор, — и я подумаю, что нахожусь в Гайд-Парке и даже в висячих садах Вавилона.

В недальнем расстоянии от брига в ледяной поляне прорубили полынью — круглое отверстие, настоящий колодезь, всегда содержимый в полной исправности. Каждое утро обрубали лед, образовавшийся по его краям, потому что колодезь должен был доставлять воду как на случай пожара, так и для частых ванн, которые предписывались экипажу в виду гигиенических соображений. В видах сбережения топлива, воду черпали из глубины моря, где она менее холодна. Достигалось это при помощи снаряда, изобретенного французским ученым Франсуа Араго. Снаряд этот, погруженный на известную глубину, наполнялся водою чрез цилиндр с двойным подвижным дном.

Обыкновенно, в зимнее время корабль освобождают от загромождающих его вещей с тем, чтобы опростать побольше места, и складывают их в магазинах на берегу. Но что возможно близь берегов, то невозможно для судна, стоящего на якоре на ледяной поляне.

Внутреннее устройство брига было приспособлено для противодействия двум опаснейшим врагам человека, свойственных полярным широтам, — холоду и сырости. Первый неминуемо ведет за собою вторую. Противиться холоду еще можно, но в борьбе с сыростью человек всегда гибнет. Следовательно, необходимо было устранить этого опасного врага.

Forward, предназначавшийся для плавания в арктических морях, отлично был приспособлен для полярной зимовки. В большой комнате для экипажа, устроенной очень целесообразно, беспощадно преследовались всякого рода углы, в которых прежде всего находит себе приют сырость. И в самом деле, вследствие понижения температуры, на перегородках и в углах образуется лед, который тает и поддерживает в помещении постоянную сырость. Если бы комната имела круглую форму, это было бы всего лучше. Как бы то ни было, отопляемая большою печью и достаточно вентилируемая, комната экипажа представляла собою очень удобное помещение. Стены ее были обтянуты оленьими шкурами, а не шерстяною материею, так как последняя задерживает пары, которые вследствие этого сгущаются и насыщают воздух влагою.

На юте поснимали перегородочки, вследствие чего для офицеров опросталась большая теплая кают-компания, с хорошею вентиляциею. Перед этою комнатою, также как и перед комнатою для экипажа, находилось нечто в роде передней, разобщающей помещение от непосредственной связи с внешним миром. Таким образом, теплота не могла выходить из комнат; притом же, из одной температуры люди постепенно переходили в другую. В передних оставлялась покрытая снегом одежда; ноги же вытирали о находившиеся на дворе скребки, чтобы не заносить в комнату сырость.

Парусинные рукава проводили воздух, необходимый для тяги печей; чрез другие рукава водяные пары выходили наружу. Кроме того, в обоих помещениях устроили конденсаторы, собиравшие пары и не позволявшие им превращаться в воду. Два раза в неделю конденсаторы опорожнивались; иногда они содержали в себе по несколько ведер льда.

Топка печей очень легко регулировалась при помощи проводивших воздух труб; дознано было, что небольшое количество угля производило температуру в пятьдесят градусов (+ 10° стоградусника). Гаттерас приказал определить запасы угля, причем оказалось, что, при самой строгой экономии, у него хватит топлива только на два месяца.

Устроили сушильню для одежды, требовавшей частого мытья. На воздухе просушивать ее не было возможности, потому что на дворе она твердела я становилась ломкою.

Очень тщательно разобрали существенные части машины и наглухо заперли помещение, в котором они были сложены.

Жизнь на бриге сделалась предметом серьезных обсуждений. Гаттерас регулировал ее с большим тщанием и относящиеся до этого правила приказал вывесить в помещении экипажа. Команда вставала в шесть часов утра; койки три раза в неделю выносились на двор; каждое утро пол жилых помещений натирали горячим песком; горячий как кипяток чай подавали непременно за завтраком, обедом и ужином; пища, по возможности, разнообразилась каждый день. Она состояла из хлеба, муки, говяжьего жира, изюма для пуддингов, сахара, какао, чая, риса, лимонного сока, мясных консервов, маринованной в уксусе капусты и овощей. Кухня находилась вне общих помещений; пришлось отказаться от утилизации ее теплоты, так как варка пищи служит постоянным источником паров и сырости.

Здоровье человека во многих отношениях зависит от того, чем он питается. В полярных странах должно как можно больше употреблять в пищу животных веществ. Доктор составил правила относительно пищевого довольствия экипажа.

— Надо брать пример с эскимосов, говорит он, сама природа была их наставником и в этом отношении они наши учителя. Арабы и африканцы довольствуются ежедневно несколькими финиками и горстью риса; но здесь необходимо есть и есть много. Эскимосы ежедневно поглощают от десяти до пятнадцати фунтов жира. Если такая пища нам не приходится по вкусу, то мы должны прибегнуть к веществам, богатым содержанием сахара и жира. Нам необходим углерод, следовательно, станем производить углерод. Еще мало наполнять кухонную печь углем, необходимо также снабжать топливом ту драгоценную печь, которую мы носим в самих себе.

Независимо от такого рода пищи, экипажу предписывалось соблюдение правил самой строгой опрятности. Каждый должен был принимать ежедневно ванну из полузамерзшей воды, доставляемой колодцем — превосходное средства для сохранения своей естественной теплоты. Доктор подавал собою пример; сначала он делал это как нечто долженствовавшее доставить ему наименьшую сумму удовольствия, но вскоре у него не стало этого предлога и он начал находить истинное удовольствие в подобного рода гигиенических омовениях.

Когда работа, охота или разведки вызывали людей на большой холод, тогда они особенно заботились о том, чтобы не быть „frost-bitten“, т. е. не отморозить себе какие либо части тела. В случае последнего, циркуляцию крови восстановляли, натирая пораженное место снегом. Впрочем, люди с головы до ног одетые в шерстяную одежду, имели, кроме того, плащи из оленьей кожи и панталоны из кожи моржей, совершенно непроницаемой для ветра.

Различные заготовки и переделки на бриге потребовали около трех недель времени; все было окончено без особых приключений. Настало наконец 10-е октября.

XXV. Старая лисица Джемса Росса

В упомянутый день термометр опустился до трех градусов ниже точки замерзания (—16° стоградусника). Погода стояла довольно тихая; за отсутствием ветра, экипаж довольно легко переносил стужу. Гаттерас, пользуясь светлым днем, отправился на разведки, прошел снежные поляны, поднялся на самую высокую ледяную гору, но ничего не увидел в подзорную трубу, кроме бесконечного ряда ледяных гор и полян. Ни одного клочка земли в виду; повсюду хаос в его печальнейшей форме. Капитан возвратился на бриг, стараясь определить вероятную продолжительность своего пленения.

Охотники и в числе их доктор, Джемс Уэлл, Симпсон, Джонсон и Бэлль снабжали бриг свежим мясом. Птицы исчезли; они отлетели на юг, в менее суровый климат. Один только род куропаток, свойственных полярным странам, не бежал пред зимнею стужею; бить куропаток было не трудно, они водились в таком большом количестве, что обещали экипажу обильный запас дичи.

Не было также недостатка в медведях, лисицах, горностаях и волках. Французские, английские или норвежские охотники не имели бы права жаловаться на недостаток дичи; но дело в том, что животные эти на близкое расстояние не подпускали к себе охотников. Кроме того, их с трудом можно было различить на столь же белых, как и они сами, равнинах. До наступления больших холодов, животные эти переменяют свой цвет и облекаются зимнею одеждою. Доктор, наперекор мнению некоторых естествоиспытателей, констатировал факт, что метаморфоза эта происходит не вследствие понижения температуры. Она совершается до октября месяца, являясь, таким образом, последствием не какой-нибудь физической причины, а свидетельством заботливости провидения, желавшего дать арктическим животным возможность переносить стужу полярных зим.

Часто встречались также морские коровы, морские собаки, — животные, известные под общим наименованием тюленей. Добыча их в особенности рекомендовалась охотникам как из-за шкур, так и жира этих животных, очень пригодного для отопления. Впрочем, печень тюленей, в случае надобности, могла служить и превосходною пищею. Их насчитывали целыми тысячами, а в двух или трех милях на север от брига ледяная поляна была буквально избуравлена отдушинами этих громадных земноводных. Но беда в том, что они с замечательным инстинктом открывали присутствие охотников и, раненые, легко скрывались под льдом.

Однакож, 19-го числа, Симпсону удалось добыть одного из них, в трех или четырехстах ярдах от брига. Симпсон предварительно изловчился закрыть отдушину тюленя, так что животное очутилось в полной власти охотников. Долго тюлень сопротивлялся, но в него пустили несколько пуль и, наконец, убили. Длиною он был в девять футов; по громадной голове бульдога, по своим шестнадцати зубам и челюстям, большим грудным плавникам, похожим на крылья, по своему короткому хвосту, снабженному другою парою плавников, тюлень этот служил представителем морских собак. Доктор, желавший сохранить голову тюленя для своей коллекции естественной истории, а кожу — для будущих потребностей, препарировал свою находку при помощи одного очень действительного и неубыточного средства. Он погрузил тело животного в колодезь, где тысячи мелких раков до последней частички уничтожали мясо тюленя; в полдня работа их была кончена и притом с искусством, которому мог бы позавидовать лучший представитель достопочтенной корпорации лондонских кожевников.

Как скоро солнце пройдет линию осеннего равноденствия, 11 (23) сентября, в арктических странах начинается зима. Благодетельное светило, мало по малу склоняясь к горизонту, 11 (23) октября совсем скрылось за горизонтом, освещая своими косыми лучами вершины ледяных гор. Доктор сказал ему последнее прости ученого и путешественника, — до февраля он уже не увидит солнца.

Не должно, однакож, думать, что, втечение продолжительного отсутствия дневного светила, в полярных странах царит полный мрак. Каждый месяц луна, до известной степени, заменяет собою солнце; мы уже не говорим об ярком мерцании звезд, блеске планет, частых северных сияниях и о рефракциях, свойственных снежным полярным равнинам. Впрочем, солнце в момент своего наибольшего южного склонения, 9 (21-го декабря), приближается еще к полярному горизонту на тринадцать градусов и каждый день, втечение нескольких часов, производит некоторого рода сумеречный свет. Но туманы и снежные мятели зачастую погружают в полный мрак эти холодные страны.

Однакож, до этого времени погода стояла довольно хорошая; одни только куропатки и зайцы имели право жаловаться, потому что охотники не оставляли их в покое. Поставили много капканов на лисиц, но эти лукавые животные не попадались в ловушку; очень не редко они разгребали снег под капканом и, не подвергаясь опасности, съедали приманку. Доктор всех их посылал в чорту, скорбя, однакож, о том, что он вынужден предложить сатане такой подарок.

25-го октября, термометр показывал четыре градуса ниже точки замерзания (—20° стоградусника). Разразился страшный ураган; в воздухе кружился густой снег, не позвовлявший ни одному лучу света достигать до брига. Втечение многих часов на Forward’p3; беспокоились на счет участи Бэлля и Симпсона, которых охота завлекла слишком далеко. Они возвратились на борт только на следующий день. Все время они лежали на льду, завернувшись в свои оленьи шкуры, а ураган, между тем, проносился над ними и покрыл их сугробом снега в пять футов высотою. Они чуть было не замерзли, и доктор много потрудился, чтоб восстановить в них подлежащее кровеобращение.

Буря длилась целых восемь дней, и все это время не было возможности выйти наружу. Втечение одного дня температура изменялась иногда от пятнадцати до двадцати градусов.

Во время этих невольных досугов, каждый жил своею отдельною жизнью. Одни спали, другие курили, третьи разговаривали в полголоса и замолкали при приближении доктора или Джонсона. Между людьми экипажа не существовало уже никакой нравственной связи. Собирались они только по вечерам на общую молитву, да по воскресным дням на чтение библии и богослужение.

Клифтон рассчитал, что за семьдесят восьмым градусов его премия достигает суммы трехсот семидесяти пяти фунтов стерлингов; сумму эту он находил довольно кругленькою, и дальше ее честолюбие Клифтона не простиралось. Его мнение охотно разделяли другие матросы, рассчитывая в свое удовольствие попользоваться деньгами, приобретенными ценою таких трудов.

Гаттерас почти не показывался, не участвовал ни в охоте, ни в прогулках и нисколько не интересовался метеорологическими явлениями, которыми восхищался доктор. Он жил одною лишь мыслью, резюмировавшеюся в двух словах: „северный полюс“, и ждал только минуты, когда свободный Forward свова отправится в свое опасное плавание.

Вообще, на бриге царило самое печальное настроение. И в самом деле, ничего не могло быть грустнее вида этого плененного судна, которого формы искажались под толстым слоем льда; Forward ни на что не был похож; предназначавшийся для движения, он не мог тронуться с места; его превратили в деревянный дом, в амбар, в неподвижное жилище, его — могучего бойца с ветрами и бурями! Эта аномалия, это фальшивое положение наполняли душу моряков невыразимым чувством тревоги и скорби.

Во время часов бездействия, доктор приводил в порядок свои путевые записки, в точности воспроизведенные в настоящем рассказе; он ни минуты не сидел без дела и его ровное расположение духа никогда не изменялось. С удовольствием замечая, что настает конец бури, он готовился приняться за свои обычные занятия охотника.

3-го ноября, в шесть часов утра, при температуре в шесть градусов ниже точки замерзания (—21° стоградусника), Клоубонни отправился на охоту, в сопровождении Джонсона и Бэлля. Ледяные поляны стлались гладкою скатертью. Снег, выпавший в большом количестве втечение предшествовавших дней, затвердел от мороза и представлял довольно удобную для ходьбы почву; в воздухе стояла сухая и острая стужа; луна ярко светила и производила дивную игру света на малейших шероховатостях ледяных полян; следы шагов, освещенные по краям, тянулись блестящею полосою за охотниками, которых большие тени с удивительною отчетливостью выделялись на льду.

Доктор взял с собою своего друга Дэка, вполне основательно предпочитая его гренландским собакам, так как последние на охоте оказывают мало пользы и, повидимому, не обладают священным огнем, свойственным собакам умеренного пояса. Дэк бегал, обнюхивал дорогу и нередко делал стойку пред свежими еще следами медведей. Несмотря, однако, на его искусство, охотники, после двухчасовой ходьбы, не нашли ни одного зайца.

— Неужели вся дичь отправилась на юг? — сказал доктор, останавливаясь у подошвы одного холма.

— Вероятно, ответил Бэлль.

— Не думаю — сказал Джонсон; зайцы, лисицы и медведи освоились с здешним климатом. По моему, исчезновение их обусловливается последнею бурею; но они появятся с первым южным ветром. Если бы речь шла об оленях или мускусовых быках — это было бы другое дело.

— Однакож, на островах Мельвиля эти животные встречаются большими стадами, — сказал доктор. Правда, остров этот находятся гораздо южнее. Во время своих зимовок, Парри всегда имел достаточный запас превосходной дичи.

— Мы не на столько счастливы, — ответил Бэлль, впрочем мы не имели бы права жаловаться, если бы нам удалось запастись хоть медвежьим мясом.

— В этом именно и затруднение, — сказал доктор. — Мне кажется, что медведей чересчур уж мало; они слишком осторожны и не на столько еще цивилизованы, чтобы добровольно подставлять лоб под пули.

— Белль говорит о мясе медведей, — сказал Джонсон, — но в настоящее время жир этих животных для нас важнее их мяса и меха.

— Истинная правда, Джонсон, — ответил Бэлль.

— A ты все думаешь о топливе?

— Да и как не думать! При самой строгой экономии, у нас хватит угля не больше как на три недели.

— Да, — сказал доктор, — а это очень опасно. Теперь только первые числа ноября, а между тем февраль — самый холодный месяц в полярных странах. Во всяком случае, за недостатком медвежьего жира, мы можем рассчитывать на жир тюленей.

— Не на долго, доктор, — ответил Джонсон, — потому что в непродолжительном времени они уйдут от нас. По причине ли холодов или из страха, но вскоре тюлени не станут выходить на поверхность льда.

— В таком случае, — сказал доктор, — нам не остается ничего, кроме медведей. Говоря по правде, это самые полезные животные здешних стран, потому что они доставляют необходимые человеку пишу, одежду, освещение и отопление. Слышишь, Дэк, — прибавил доктор, лаская собаку, — как нужны медведи; постарайся, друг мой, постарайся.

Дэб обнюхивал в это время лед; поощренный голосом и ласками доктора, он вдруг, с быстротою стрелы, бросился вперед. Дэк громко лаял и, несмотря на отдаление, его лай ясно доносился до охотников.

Сила, с какою распространяется звук при низкой температуре, составляет чрезвычайно замечательное явление, с которым по напряженности может сравниться только блеск звезд полярного небосклона. Лучи света и звуковые волны распространяются на значительные расстояния, особенно во время сухих и холодных гиперборейских ночей.

Охотники, прислушиваясь к отдаленному лаю, отправились по следам Дэка. Пройдя одну милю, они едва переводили дыхание, потому что деятельность легких быстро слабеет в холодной атмосфере. Дэк стоял в пятидесяти шагах от какой-то громадной массы, покачивавшейся на вершине ледяного возвышения.

— Наше желание сбылось! — вскричал доктор, взводя курок ружья.

— Медведь и, притом, из крупных, — сказал Бэлль.

— Да и странный какой-то, — добавил Джонсон, готовясь выстрелить после своих товарищей.

Дэк бешено лаял. Бэлль подошел шагов на двадцать и выстрелил, но, повидимому, промахнулся, потому что животное продолжало покачивать головою.

Подошедший в свою очередь Джонсон тщательно прицелился и спустил курок.

— Опять ничего! — вскричал доктор. — Проклятая рефракция! Мы далеко не подошли на выстрел… Никогда, значит, нельзя привыкнуть к этому! Медведь находится от нас больше чем в тысяче шагах!

— Вперед! — ответил Бэлль.

Охотники быстро направлялись к животному, которое нисколько не испугалось выстрелов! Казалось, оно было огромного роста; но не взирая на опасность, соединенную с нападением на такого зверя, охотники наперед уже торжествовали свою победу. Подойдя поближе, они выстрелили; медведь, по всем вероятиям, смертельно раненый, сделал огромный прыжок и упал у подошвы возвышения.

Дэк бросился к нему.

— Вот медведь, с которым не трудно было справиться, — сказал доктор.

— Три только выстрела — и он уже повалился, — презрительно заметил Бэлль.

— Странно! — пробормотал Джонсон.

— Быть может, мы явились именно в ту минуту, когда он умирал от старости, — засмеялся доктор.

— Старый ли, молодой ли, а все же — добыча эта законная.

Говоря таким образом, охотники подошли к возвышению и, к своему крайнему изумлению, увидели, что Дэк теребил труп белой лисицы!

— Это ужь чересчур! — вскричал Бэлль.

— Стреляли по медведю, а убили лисицу! — сказал доктор.

Джонсон не знал, что и ответить.

— Опять рефракция, вечно рефракция! — вскричал доктор со смехом, смешанным с досадою.

— Как это доктор? — спросил Бэлль.

— Да так же, друг мой. Рефракция ввела нас в заблуждение как относительно расстояния, так относительно и величины животного, и под шкурою лисицы заставила нас видеть — медведя. Охотники нередко делали такие промахи при равных условиях. Значит, мы только понапрасно предавались приятным мечтаниям.

— Медведь или лисица, все равно — съедим, — сказал Джонсон. Возьмем ее.

Но в ту минуту, когда Джонсон хотел было взвалить себе на плечи лисицу, он вдруг вскричал:

— Это уж из рук вон!

— Что такое? — спросил доктор.

— Посмотрите, доктор. На этой лисице — ошейник!

— Ошейник? — переспросил доктор, наклоняясь к животному.

Действительно, на белом меху лисицы виднелся полуистертый медный ошейник, на котором, как казалось доктору, была начертана какая-то надпись. В один миг доктор снял ошейник, повидимому, давно уже надетый на шею этого животного.

— Что это значит? — спросил Джонсон.

— Это значит, — ответил доктор, — что мы убили лисицу, пойманную Джемсом Россом в 1848 году.

— Возможно ли? — вскричал Бэлль.

— Это не подлежит ни малейшему сомнению. Мне очень жаль, что мы убили несчастное животное. Во время своей зимовки, Джем Росс вздумал наловить капканами белых лисиц, которым надели на шею медные ошейники, обозначив на последних местонахождение кораблей Enterprise и Investigator и запасов продовольствия. Лисицы проходят громадные пространства, отыскивая себе пищу, и Джемс Росс надеялся, что хотя одно из этих животных попадет в руки кого-либо из людей экспедиции Франклина. Вот вам и все объяснение. И это несчастное животное, которое некогда могло бы спасти жизнь двух экипажей, бесполезно погибло от наших пуль.

— Есть ее мы не станем, — сказал Джонсон. И то сказать — двенадцатилетняя лисица! Во всяком случае мы сохраним ее шкуру в память об этой курьезной встрече.

Джонсон взвалил себе лисицу на плечи и охотники отправились на бриг, ориентируясь по звездам. Их экспедиция не осталась, однакож, вполне бесплодною, потому что на возвратном пути они набили множество куропаток.

За час до прихода охотников на бриг один феномен в высшей степени изумил доктора: то был, в полном значении этого слова, дождь падающих звезд.

Насчитать их можно было целые тысячи; звезды сыпались как ракеты в фейерверке. Свет луны померк. Глаза не могли насытиться созерцанием дивного зрелища, длившагося втечение многих часов. Такой метеор наблюдали Моравские Братья в Гренландии, в 1799 году. Казалось, что небо устроило земле праздник под безотрадными полярными широтами. По возвращении на бриг доктор всю ночь наблюдал великолепное зрелище, прекратившееся к семи часам утра, среди полнейшего затишья в атмосфере.

XXVI. Последний кусок угля

Добыть медведей, казалось, не было никакой возможности, но 4-го, 5-го и 6-го ноября убили несколько тюленей. Ветер переменился, температура поднялась на несколько градусов и опять начались жестокие снежные мятели. Не было возможности выйти из брига, борьба с сыростью представляла непреодолимые затруднения. В конце каждой недели конденсаторы заключали в себе по несколько ведер льда. 15-го ноября погода снова переменилась, и термометр, под действием известных атмосферических влияний, опустился до двадцати четырех градусов ниже точки замерзания (—31° стоградусника). То была самая низкая, наблюдаемая до тех пор температура. Такую стужу легко выносить при тихой погоде, но, к несчастию, в последнее время свирепствовал ветер, который, казалось, был наполнен острыми, рассекавшими воздух ножами. Крайне было досадно, что бриг попал в такой плен, потому что окрепнувший от холодного ветра снег представлял уже твердую опору и доктор мог бы предпринять какую-нибудь далекую экскурсию.

Заметим, однакож, что всякое усиленное движение при такой стуже ведет за собою одышку и человек не может производить в этом случае и четвертой доли своего обычного труда. Употреблять железные инструменты также нельзя, потому что рука, неосторожно схватывая их, испытывает ощущение обжога, и куски кожи остаются на взятом в попыхах предмете.

Запертый на бриге экипаж прогуливался каждый день по два часа на покрытой палубе, где матросам позволялось курить, так как в общей комнате употребление табака воспрещалось.

Как скоро огонь в печи ослабевал, немедленно появлялся на стенах и в пазах пола лед и не оставалось тогда ни одной скобы, ни одного железного гвоздя, ни одной металлической пластинки, которые бы не покрывались мгновенно слоем ледяных кристаллов.

Внезапность этого явления крайне изумляла доктора. Выдыхаемые людями водяные пары сгущались в воздухе и, переходя из газообразного состояния в твердое, падали вокруг них в виде снега. В нескольких шагах от печи холод уже действовал с своею обычною энергиею, поэтому матросы обыкновенно сидели близ огня, плотно прижавшись друг к другу.

Однакож доктор советовал им приучаться и привыкать в суровой температуре, не сказавшей еще своего последнего слова. Он советовал матросам мало по малу подвергать свое тело действию холода и подавал собою пример всей команде. Но лень или состояние оцепенения приковывали каждого к своему месту, которое никто не хотел оставить, предпочитая всему сон даже в нездоровом тепле.

По мнению доктора, переход из теплой комнаты на сильную стужу не представляет неудобства и сопряжен с опасностью только для людей, покрытых испариною. В подтверждение своего мнения доктор приводил многие примеры, но его советы не производили никакого или почти никакого действия.

Что касается Гаттераса, то, повидимому, он не чувствовал действия низкой температуры. Он молча прогуливался, не ускоряя и не замедляя своих шагов. Неужели холод не влиял на его мощную организацию? Или он обладал тем источником животной теплоты, которого требовал от своих матросов, и настолько был поглощен своею idée fixe, что становился невосприимчивым ко внешним влияниям? Экипаж с удивлением смотрел, как капитан подвергался стуже в двадцать четыре градуса ниже точки замерзания; часто Гаттерас отлучался с брига на несколько часов, но по возвращении на лице его не замечалось ни малейших признаков озноба.

— Удивительный человек, — сказал однажды доктор Джонсону; он просто изумляет меня. Он носит в себе раскаленную печь. Это одна из самых могучих натур, какую только мне приводилось наблюдать в жизни!

— Действительно, — отвечал Джонсон, — он ходит на открытом воздухе, одетый не теплее, как в июне месяце.

— Одежда не имеет тут особенно большего значения, — заметил доктор. И в самом деле, к чему тепло одевать того, кто сам по себе не производит теплоты? Это все равно, что стараться согреть кусок льда, закутав его в шерстяное одеяло. Но Гаттерас в этом не нуждается. Такова уже его натура и я нисколько бы не удивился, если подле него было бы так же тепло, как подле раскаленных углей.

Джонсон, которому было поручено каждое утро очищать колодезь, заметил, что лед имеет более десяти футов толщины.

Почти каждую ночь доктор мог наблюдать великолепные северные сияния. От четырех до восьми часов вечера небо легко окрашивалось на севере; позже окраска эта принимала правильную форму бледно-желтой каймы, которая концами своими как бы опиралась на ледяные поляны. Мало по малу светлая кайма подвигалась по направлений магнитного меридиана и покрывалась темноватыми полосами; затем светлые волны разливались, удлиннялись, уменьшаясь или увеличиваясь в блеске. Достигнув зенита, метеор представлял взору восхищенного наблюдателя массу дуг, тонувших в красных, желтых и зеленых волнах света. Ослепительное, несравненное зрелище! Вскоре многие дуги собирались в одном месте, образовывали великолепные круги, сливались одна с другою, великолепное сияние меркло, яркие лучи принимали бледные, слабые, неясные оттенки, и дивный феномен, померкший, почти погасший, мало по малу расплывался на юге в потемневших грядах облаков.

Нельзя себе представить все очарование подобного рода картины под высокими широтами, менее чем в восьми градусах расстояния от полюса. Северные сияния, видимые иногда в умеренном поясе, не дают об этом грандиозном явлении природы даже слабого понятия. Всевышний Творец проявил в полярных странах самые дивные дела рук своих.

Очень часто на небе появлялись ложные луни, усиливая собою блеск ночного светила. Нередко также простые кольца образовывались вокруг луны, ярко сверкавшей в центре светозарных кругов.

26-то ноября, был большой прилив и вода сильно была из колодца. Толстый слой льда как бы колыхался от морской зыби; зловещий треск льдин свидетельствовал о подводной борьбе. К счастию, бриг был укреплен вполне надежно, только цепи его сильно гремели. Впрочем, в предупреждение несчастной случайности, Гаттерас приказал закрепить якоря.

Следующие дни были еще холоднее; небо заволоклось туманом; ветер разметывал в воздухе снежные сугробы. Трудно было определить, где зарождалась снежная мятель: на небе, или на ледяных полянах. В воздухе царила какая-то невыразимая сумятица.

Экипаж занимался различными работами, из которых главная состояла в приготовлении моржового жира и сала, немедленно превращавшихся в лед. Последний топорами рубили на куски, по твердости не уступавшие мрамору; таким образом собрали боченков двенадцать сала и жира.

28-го ноября термометр опустился до тридцати двух градусов ниже точки замерзания (—36° стоградусника). Угля оставалось только на десять дней и все с ужасом ждали той минуты, когда запас топлива совершенно истощится.

В видах экономии, Гаттерас приказал прекратить топку печей в кают-кампании, поэтому Шандон, доктор и сам Гаттерас должны были разделять с экипажем общее помещение. Гаттерас вошел, таким образом, в частые сношения с матросами, которые нередко бросали на него оторопелые, а зачастую и свирепые взоры. Он слышал их жалобы, упреки и даже угрозы, но не мог подвергать ослушников взысканию. Казалось, он был глух ко всякого рода замечаниям. Он не требовал места у огня и, не говоря ни слова, скрестив на груди руки, сидел где нибудь в углу.

Не смотря на советы доктора, Пэн и его друзья не делали ни малейшего моциона, целые дни проводили у печи или лежали, закутавшись одеялами, на своих койках. Здоровье их расстроилось, реагировать против гибельного действия климата они не могли и потому не удивительно, что на бриге вскоре обнаружилась цынга.

Доктор давно уже начал каждое утро выдавать экипажу лимонный сок и известковые лепешки. Но эти предохраняющие, обыкновенно вполне действительные средства оказывали на этот раз лишь незначительное действие, и болезнь, следуя обычным путем развития, не замедлила обнаружить свой страшные симптомы.

Тяжело было видеть несчастных, которых мускулы и нервы сокращались от страданий. Ноги их страшно распухли и покрылись темно-синими пятнами; десны сочились кровью, а распухшими губами они производили какие-то неясные звуки; совершенно переродившаяся, дефибринизированная кровь не доставляла в конечностям тела обычных элементов, необходимых для поддержания в них жизни.

Клифтон первый заболел этим страшным недугом, а вскоре после него слегли в постель Гриппер, Брентон и Стронг. Те матросы, которые еще были пощажены болезнью, не могли избежать вида страданий своих товарищей, потому что другого общего помещения не было. Приходилось всем жить вместе, и вскоре общая комната превратилась в больницу, так как из восемнадцати человек экипажа тринадцать в короткое время заболели цынгою. Пэну, повидимому, суждено было избежать болезни; этим он был обязан своей замечательно крепкой натуре. У Шандона обнаружились было первые симптомы цынги, но тем дело и кончилось, и благодаря моциону, здоровье помощника капитана находилось в довольно удовлетворительном состоянии.

Доктор с полнейшим самоотвержением ходил за больными; но у него сжималось сердце при виде страданий, которые он не мог облегчить. По мере возможности, он старался развлекать удрученный недугом экипаж. Его слова утешения, его философские рассуждения и счастливые выходки облегчали матросам переносить томительное однообразие длинных дней страдания; он читал больным вслух; удивительная память Клоубонни доставляла ему запас забавных рассказов, которыми он делился с здоровыми, когда они стояли вокруг печи. Но стоны больных, их жалобы, крики отчаяния прерывали порою его речь и, не окончив рассказа, доктор возвращался к роли заботливого и преданного врача.

Впрочем, сам доктор был здоров и не худел. Его тучность заменяла ему самую теплую одежду. По словам Клоубонни, он очень доволен тем, что одет, подобно моржам или китам, которые, благодаря покрывающему их толстому слою жира, легко переносят стужу арктического климата.

Что касается Гаттераса, то он ничего не чувствовал ни в физическом, ни в нравственном отношении. Казалось, страдания экипажа не трогали его. Но, быть может, он только не позволял своему чувству высказываться; внимательный наблюдатель мог бы порою подметить, что в его железной груди бьется человеческое сердце.

Доктор анализировал, изучал его, но не мог классифицировать эту удивительную организацию, этот неестественный темперамент.

Между тем термометр понизился еще больше; место прогулок на палубе опустело; одни только гренландские собаки ходили по нем и жалобно выли.

У печи постоянно стоял часовой, поддерживавший в ней горение. Не следовало допускать, чтобы огонь погасал: как скоро он ослабевал, стужа проникала в комнату, стены покрывались льдом, и сырые испарения, мгновенно сгущаясь, осаждались снегом на злополучных обитателях брига.

Среди таких, невыразимых страданий наступило, наконец, 8-е число декабря; утром, по своему обыкновению, доктор отправился взглянуть на термометр, находившийся на палубе, и нашел, что ртуть в чашечке инструмента замерзла.

— Сорок четыре градуса ниже точки замерзания! — ужаснулся доктор.

В этот день в печь бросили последнюю горсть угля.

XXVII. Рождественские морозы

Наступила минута отчаяния. Мысль о смерти, о смерти от холода, предстала во всем своем ужасе; последняя горсть угля горела с зловещим треском; огонь готов был потухнуть, температура в помещении значительно понизилась. Джонсон отправился за новым топливом, доставленным морскими животными, наполнил им печь, прибавил пакли, смешанной с замерзшим жиром, и таким образом восстановил в комнате достаточную степень тепла. Запах сала был невыносим; но каким же образом избежать его? Сам Джонсон сознавал, что новое топливо оставляет желать многого и не имело бы успеха в домах жителей Ливерпуля.

— Однакож, — сказал он, — этот неприятный запах может иметь благие результаты.

— Какие именно? — спросил плотник.

— Он приманит медведей, вообще очень падких до подобного рода запахов.

— A зачем нам медведи? — спросил Бэлль.

— На тюленей рассчитывать нечего, — ответил Джонсон. — Они скрылись, и, притом, на долго, и если с своей стороны и медведи не доставят нам топлива, то я не знаю, что станется с нами.

— Да, Джонсон; наша участь далеко не обезпечена… наше положение ужасно. И если нам не удастся запастись таким топливом… то не знаю, в какому средству…

— Одно только еще средство и остается!..

— Только одно? — спросил Бэлль.

— Да, Бэлль, в крайнем случае… Впрочем, капитан никогда… Но, быть может, придется прибегнуть и в этому средству.

Старик Джонсон печально покачал годовою и погрузился в размышления, которые Бэлль не хотел прерывать. Он знал, что этих кусков жира, с таким трудом добытых, не хватит больше, как на восемь дней, даже при соблюдении самой строгой экономии.

Джонсон не ошибся. Несколько медведей, привлеченных запахом жира, были замечены невдалеке от Forward’а. Здоровые матросы пустились за ними в погоню; но медведи бегают с замечательною быстротою и одарены чутьем, дающим им возможность избегать всех охотничьих уловок. Не было никакой возможности приблизиться к ним, и пули, пущенные самыми искусными стрелками, не достигли своей цели.

Экипажу брига грозила серьезная опасность умереть от холода; он не выдержал бы и сорока восьми часов, если бы внешняя температура проникла в общее помещение. Каждый с ужасом видел, что топливо на исходе.

Наконец, 20-го декабря, в три часа пополудни, все топливо вышло. Огонь погас, матросы, стоявшие вокруг печи, угрюмо поглядывали друг на друга. Один только Гаттерас неподвижно сидел в углу; доктор, по своему обыкновению, тревожно ходил по комнате; он положительно не звал, как извернуться в настоящем случае.

Температура мгновенно опустилась на семь градусов ниже нуля (—22° стоградусника).

Но если доктор стал втупик, если он не знал, что делать, то другим это было хорошо известно. Шандон, спокойный и решительный, Пэн, сверкая гневными глазами, и два или три их товарища, которые могли еще двигаться, подошли в Гаттерасу.

— Капитан! — сказал Шандон.

Гаттерас, погруженный в размышления, не слышал его.

— Капитан! — повторил Шандон, дотронувшись до него рукою.

— Что такое? — спросил Гаттерас.

— Капитан, у нас нет топлива.

— Так что-жь? — ответил Гаттерас.

— Если вы желаете, чтобы мы умерли от холода, — с жестокою ирониею сказал Шандон, — то мы покорнейше просим вас уведомить нас об этом.

— Я желаю, — важным голосом ответил Гаттерас, — чтобы каждый исполнял свою обязанность до конца.

— Есть нечто выше обязанностей, капитан, — сказал Шандон, — и это — право самосохранения. Повторяю вам, что у нас нет топлива, и если настоящее положение вещей продлится два дня, то никто из нас не останется в живых.

— Дров у меня нет, — глухо ответил Гаттерас.

— В таком случае, — дерзко вскричал Пэн, — их можно нарубить там, где они есть.

Гаттерас побледнели от гнева.

— Где же это? — сказал он.

— На бриге, — грубо ответил Пэн.

— На бриге? — повторил капитан, сжав кулаки и сверкнув глазами.

— Разумеется, — ответил Пэн. — Когда судно не может нести свой экипаж, тогда судно это жгут.

В начале этой фразы Гаттерас схватил топор; в конце ее топор уже был занесен над головою Пэна.

— Негодяй! — вскричал Гаттерас.

Доктор бросился с Пэну и оттолкнул его; опустившийся топор глубоко вонзился в пол. Джонсон, Бэлль и Симпсон, стоя подле Гаттераса, казалось, решились защищать его. Но вдруг с коек, превратившихся в смертные одры, послышались жалобные, тоскливые, скорбные голоса:

— Огня! огня! — стонали несчастные больные, продрогнувшие под своими одеялами.

Гаттерас преодолел себя и, помолчав несколько мгновений, спокойным голосом сказал:

— Если уничтожить бриг, то как мы возвратимся в Англию?

— Быть может, — ответил Джонсон, — можно сжечь менее существенные части судна, например, борты, ванты…

— Шлюпки все-таки останутся, — говорил Шандон. — Впрочем, что мешает нам построить новое судно из остатков брига?…

— Никогда! — вскричал Гаттерас.

— Однако.... возвысив голос, заметили некоторые матросы.

— У нас много винного спирта, — ответил Гаттерас. — Сожгите его до последней капли.

— Что ж, если спирт, так спирт, — сказал Джонсон с беззаботностью, которой далеко не чувствовал.

При помощи больших светилен, пропитанных спиртом, бледное пламя которого стлалось по стенкам печи, Джонсон успел на несколько градусов поднять температуру помещения.

Втечение нескольких дней, после этой прискорбной сцены, дул южный ветер; термометр поднялся; снег кружился в менее холодной атмосфере. В часы дня, когда сырость несколько уменьшалась, некоторые из матросов могли оставлять бриг, но большую часть экипажа офталмия [22] и скорбут держали на судне. Впрочем, ни охотиться, ни ловить рыбу было невозможно.

Но жестокая стужа превратилась только на некоторое время; 25-го числа ветер неожиданно переменился, замерзшая ртуть опять скрылась в чашечке термометра, так что необходимо было прибегнуть в спиртовому термометру, который не замерзает даже при самых сильных холодах.

Доктор ужаснулся, увидев, что спирт в термометре опустился на шестьдесят шесть градусов ниже точки замерзания. Едва ли человек подвергался когда-либо такой температуре.

Лед стлался по полу длинными матовыми зеркалами; в комнате стоял густой туман; сырость осаждалась на всех предметах толстым слоем снега; нельзя было видеть друг друга; животная теплота удалялась из конечностей тела; ноги и руки синели; голову сжимало как железными обручами; неясные, ослабевшие мысли путались в голове и вызывали безумный бред… Страшный симптом: язык не мог произнести ни одного слова.

С того времени, как экипаж высказал угрозу сжечь бриг, Гаттерас каждый день по целым часам ходил по палубе. Он наблюдал, бодрствовал. Дерево брига — это его, Гаттераса, плоть. Отрубив кусок дерева от судна, у Гаггераса отсекали часть тела. Он вооружился и зорко сторожил, несмотря на снег, лед и холод, от которого деревенела его одежда и облекала его как бы железною бронею. Дэк, понимавший своего господина, сопровождал его с диким воем.

Однакож, 25-го декабря, Гаттерас вошел в общее помещение. Доктор, пользуясь остатками своих сил, прямо подошел к капитану.

— Гаттерас, — сказал он, — мы погибнем от недостатка топлива.

— Никогда! — ответил Гаттерас, зная, на какой вопрос он отвечал таким образом.

— Это необходимо, — вполголоса продолжал доктор.

Лед стлался по полу длинными матовыми зеркалами; в комнате стоял густой туман; сырость осаждалась на всех предметах толстым слоем снега.

— Никогда! — еще с большею силою повторил Гаттерас. — Если хотят, пусть не повинуются мне.

Этими словами экипажу предоставлялась свобода действий. Джонсон и Бэлль бросились на палубу. Гаттерас слышал, как дерево брига затрещало под топорами. Он заплакал.

В этот день приходился праздник Рождества Христова, праздник семейный в Англии, вечер детских собраний. И как тяжело становилось на сердце при воспоминаний об этих веселых детках, собравшихся вокруг разукрашенной лентами елки! Кому не приходили на память аппетитные куски жареной говядины, доставляемой быками, специально откормленными по этому случаю? A разные торты, а minied-pies, начинявшиеся всевозможного рода ингредиентами по случаю этого дня, столь дорогого для сердца каждого англичанина? Но здесь — горе, отчаяние, невыразимое бедствие, а вместо рождественской елки — куски дерева от судна, затерявшагося в глуби холодного пояса!

Под действием теплоты сознание и силы возвратились к матросам; горячий чай и кофе произвели мимолетное ощущение отрады; надежда так упорно держится в сердце человека, что экипаж прибодрился и начал даже надеяться. При таких обстоятельствах кончился гибельный 1860 год, ранняя зима которого расстроила честолюбивые замыслы Гаттераса.

1-е января 1861 года ознаменовалось одним неожиданным открытием. Погода несколько потеплела; доктор приступил к своим обычным занятиям и читал отчет сэра Эдуарда Бельчера об его полярной экспедиции. Вдруг, одно до тех пор не замеченное место привело достойного ученого в изумление, так что он два раза пробежал прочитанные строки. Сомнения не могло быть никакого.

Сэр Эдуард Бельчер говорил, что прибыв к оконечности пролива Королевы, он заметил там следы прохода и пребывания людей.

„Это — пишет он — остатки жилищ, несравненно высших изо всего, что может быть приписано грубым привычкам бродячих шаек эскимосов. Стены жилищ глубоко основаны в земле; пол внутри помещения покрыт хорошим щебнем и выстлан камнем. Мы нашли там уголь.

При последних словах отчета, в уме доктора промелькнула одна мысль; он взял книгу и подал ее Гаттерасу.

— Уголь! — вскричал последний.

— Да, Гаттерас, уголь, т. е. спасение для всех нас!

— Уголь! На этом пустынном берегу! — продолжал Гаттерас. Нет, это невозможно!

— Но почему же вы сомневаетесь, Гаттерас? Бельчер никогда бы не сообщил этого факта, не будучи вполне в нем уверен, не видев этого собственными глазами.

— Что же дальше, доктор?

— Мы находимся только в ста милях от места, где Бельчер видел уголь. Но что значит экскурсия в сто миль? Ровно ничего. Нередко делали подобного рода поиски среди льдов и во время таких же холодов. отправимся, капитан!

— Отправимся! — вскричал Гаттерас. — Он мгновенно принял решение и с своею обычною живостью воображения в этом только и видел шансы на спасение.

Джонсону немедленно сообщили о решении капитана; старый моряк одобрил его и в свою очередь передал отрадную новость своим товарищам. Одни из них радовались, другие отнеслись к намерению капитана с полным равнодушием.

— Уголь на этих берегах! — сказал лежавший в постели Уэлль.

— Пуст делают, как знают, — таинственно ответил ему Шандон.

Но прежде чем приступить в приготовлениям в путешествию, Гаттерас хотел с точностью определить положение Forward’а. Понятно, как важно было сделать подобное вычисление и как математически точно требовалось определить местонахождение брига, потому что, раз удалившись от судна, его нельзя было бы отыскать без точных цифровых данных.

Гаттерас поднялся на палубу и в разные времена определил лунные расстояния и полуденные высоты главнейших звезд.

Обсервация была сопряжена с значительными затруднениями, потому что, вследствие низкой температуры, стекла и зеркала инструментов покрывались слоем льда от дыхания Гаттераса. Не раз прикосновение в медной обделке подзорных трубок сильно обжигало веки капитану.

Однакож он добыл очень точные данные для вычислений и возвратился в комнату, чтобы изложить их на бумаге. Кончив занятия, капитан с изумлением приподнял голову, взял карту, сделал на ней отметку и посмотрел на доктора.

— В чем дело? — спросил последний.

— Под какою широтою находились мы в начале зимовки?

— Под 78“ —15' широты и 95» —35' долготы, как раз y полюса холодов.

— Наша ледяная поляна дрейфует, — в полголоса сказал Гаттерас. Мы находимся на два градуса дальше к северо-западу, по меньшей мере, в трехстах милях от залежей угля.

— И несчастный экипаж даже не подозревает этого! — вскричал доктор.

— Молчите! — сказал Гаттерас, поднося палец к губам.

XXVIII. Приготовления к отъезду

Гаттерас не сообщил экипажу о своем открытии. И он был прав, потому что если бы эти несчастные люди узнали, что их с непреодолимою силою относит на север, то, быть может, ими овладело бы безумие отчаяния. Доктор понял Гаттераса и одобрил его молчание.

Гаттерас хранил в глубине души волновавшие его чувства. То была первая минута счастия втечение долгих месядев, проведенных в постоянной борьбе со стихиями. Его отнесло на сто пятьдесят миль к северу, и он находился только в восьми градусах от полюса! Гаттерас глубоко затаил свою радость, которой не подозревал даже доктор. Последний часто задавался вопросом, почему глаза Гаттераса сверкают необычным огнем, но тем дело и кончалось, и ему даже в голову не приходил самый естественный ответ на такой вопрос.

Поднимаясь к полюсу, Forward удалялся от залежей угля, виденных Бельчером, следовательно, чтоб найти их, необходимо было возвратиться на юг не на сто, а на двести пятьдесят миль. После непродолжительного обсуждения этого вопроса, доктор и Гаттерас решили, что путешествие во всяком случае должно состояться.

Если сэр Бельчер говорил правду — а истинность его показаний не подлежала сомнению — то все находилось в том положении, в каком было оставлено Бельчером. С 1853 года ни одна экспедиция не была отправлена в полярные страны. Под этою широтою эскимосы встречаются редко, и даже вовсе не встречаются. Неудача, испытанная на острове Бичи, не могла повториться на берегах Нового Корнваллиса. Низкая температура отлично предохраняет от порчи предметы, подвергавшиеся ее действию, следовательно, все шансы клонились в пользу экскурсии по льдам.

Рассчитали, что путешествие может длиться всего сорок дней, и Джонсон занялся соответствующими приготовлениями.

Прежде всего, он позаботился о санях, сделанных по гренландскому типу и имевших тридцать пять вершков ширины и двадцать четыре фута длины. Эскимосы нередко делают сани длиною больше чем пятьдесят футов. Сани состоят из загнутых спереди и сзади досок, которые стягиваются, на подобие лука, двумя крепкими веревками. Такое устройство сообщает саням некоторую эластичность, вследствие чего толчки становятся менее опасными. Такие сани легко скользят по льду; но во время снежной погоды, когда верхние слои снега не достаточно еще крепки, к саням прилаживаются две вертикальные стойки. От этого сани становятся выше и не требуют большей тяги. Полозья натирали, по способу эскимосов, смесью серы и снега, и сани скользили тогда по льду с замечательною легкостью.

Запрягались сани шестью гренландскими собаками. Животные эти, очень выносливые, не смотря на свою худобу, повидимому, не страдали от суровой зимы. Их упряжь из оленьей кожи находилась в исправности; вообще, на всю экипировку, добросовестно проданную гренландцами в Уппернавике, можно было вполне положиться. Шестерка собак могла везти две тысячи фунтов, не слишком утомляясь.

Лагерные принадлежности состояли из палатки, на случай, если бы постройка snow-house (снежной хижины) оказалась невозможною, большего куска мекинтоша, который расстилался на снегу и не позволял последнему таять от соприкосновения с телом человека и, наконец, из шерстяных одеял и буйволовых кож. Кроме того, ваяли с собою halkett-boat [23].

Продовольствие состояло из шести ящиков пеммикана [24], весом около ста пятидесяти фунтов; на каждого человека и собаку полагалось ежедневно по пяти фунтов пеммикана. Собак было семь, считая в том числе и Дэка; люди не должны были превосходить числа четырех. Взяли также двенадцать галлонов винного спирта, т. е. около ста пятидесяти фунтов, чая, сухарей в достаточном количестве, небольшую переносную кухню, значительное количество фитилей и пакли, пороху и четыре двуствольных ружья. По изобретенному капитаном Парри способу, все участвующие в экспедиции опоясывались каучуковыми поясами. Теплота человеческого тела и движение, производимое людьми при ходьбе, сохраняют в жидком состоянии чай и кофе, находящиеся в поясах.

Джонсон с особенным тщанием занялся изготовлением деревянных «snow-shoes» (лыж), прикреплявшихся к ногам ременными завязками; они употреблялись вместо коньков. На совершенно замерзшей и затвердевшей земле, лыжи с пользою заменялись пимами [25]. Каждый путешественник имел по две пары как первых, так и вторых.

Эти приготовления, представлявшие столь важное значение в том смысле, что малейшая упущенная из вида подробность могла причинить гибель экспедиции, потребовали полных пяти дней. Каждый день, в двенадцать часов, Гаттерас определял положение уже не дрейфовавшего брига. Последнее обстоятельство требовало безусловно точного выяснения, потому что без этого нельзя было бы возвратиться на бриг.

Гаттерас занялся выбором людей, которые должны были сопровождать его. Это имело важное значение. Некоторых матросов нельзя было взять с собою, но, с другой стороны, их не следовало также оставлять на бриге. Но как общее спасение зависело от успешности путешествия, то, по мнение Гаттераса, прежде всего он должен был выбрать себе надежных и преданных товарищей.

Шандон, само собою разумеется, был устранен; впрочем, он нисколько и не жалел об этом. Джемс Уэлль лежал в постели, следовательно не мог принять участия в экспедиции.

Состояние больных не ухудшалось; лечение их, состоявшее в частых втираниях и в приеме больших доз лимонного сока, не представляло особенных затруднений и не требовало присутствия доктора, который стал во главе путешественников. Его отъезд не подал повода ни в малейшим возражениям.

Джонсон очень желал сопровождать капитана в его опасном путешествии, но капитан отвел старого моряка в сторону и ласковым, почти растроганным голосом сказал:

— Джонсон, я доверяю только вам одному. Вы единственный человек, которому я могу поручить мое судно. Мне необходима уверенность, что вы находитесь здесь и следите за Шандоном и другими. Зима приковала их здесь, но кто знает, на какие гибельные решения способна их злоба? Я снабжу вас формальными инструкциями, в силу которых, в случае надобности, вы примете начальство над бригом. Вы будете другой я. Наше отсутствие будет длинное, пожалуй, четыре или пять недель; я буду спокоен, зная, что вы находитесь там, где я не могу находиться. Вам необходимы дрова, Джонсон. Я знаю это! Но, насколько возможно, щадите мое бедное судно. Понимаете, Джонсон?

— Понимаю, капитан, — ответил Джонсон, — я останусь, если вам так угодно.

— Благодарю, — сказал Гаттерас, пожав руку Джонсона.

— Если мы долго не будем возвращаться, — добавил капитан, — то подождите будущего ледохода и постарайтесь подняться в полюсу. Если другие не согласятся на это, не думайте больше о нас и приведите Forward в Англию.

— В этом состоит ваша воля, капитан?

— Моя непременная воля, — сказал Гаттерас.

— Ваше приказание будет исполнено, — просто ответил Джонсон.

Как скоро это решение было принято, доктор пожалел, что ему придется расстаться с своим достойным другом, хотя он сознавал, что капитан поступал благоразумно.

Бэлль и Симпсон также приняли участие в путешествии. Первый, человек крепкий, мужественный и преданный, мог быть очень полезен при устройстве на снегу лагеря; второй, хотя менее решительный, вошел в состав экспедиции, потому что мог оказать пользу в качестве охотника и рыболова.

Таким образом, отряд состоял: из Гаттераса, доктора, Бэлля, Симпсона и верного Дэка. Следовательно, кормить приходилось четырех человек и семь собак. Согласно с этим было рассчитано количество съестных припасов, взятых отрядом.

В первых числах января температура, средним числом, держалась на тридцати трех градусах ниже нуля (—37° стоградусника). Гаттерас с нетерпением ждал перемены погоды и часто посматривал на барометр, которому не следовало, однакож, доверять. Под высокими широтами инструмент этот, как кажется, лишается своей обычной точности. Природа в полярных странах значительно отступает от своих общих законов: так, при ясном небе не всегда наступает холод, от выпавшего снега не всегда поднимается температура. Барометр колебался, как замечено это многими путешественниками в полярных морях; он опускался при северных и восточных ветрах; когда ртуть в нем опадала, наставала хорошая погода; когда поднималась — барометр предвещал дождь или снег. Словом, указаниям его не следовало доверять.

Наконец, 5-го января, от восточного ветра температура изменилась на пятнадцать градусов — и ртуть в термометре поднялась до восемнадцати градусов ниже точки замерзания (—28° стоградусника). Гаттерас решился отправиться в путь на следующий день, он не мог выносить, чтоб на его глазах разрушали его судно. Весь ют перешел уже в печь.

Итак, 6-то января, во время снежной мятели, последовал приказ об отъезде. Доктор дал последние наставления больным; Бэлль и Симпсонь молча пожали руку своим товарищам. Гаттерас хотел било попрощаться с экипажем, но отказался от своего намерения, заметив, что на него со всех сторон устремлены недоброжелательные взоры. Ему показалось даже, что на губах Шандона промелькнула насмешливая улыбка. Быть может, взглянув на Forward, Гаттерас и сам несколько мгновений не решался уезжать.

Но отменить свое решение он не мог; нагруженные и запряженные сани ждали уже путешественников на ледяной поляне. Бэлль шел впереди, другие следовали за ним. Джонсон четверть мили сопровождал путешественников; затем Гаттерас попросил его возвратиться на бриг, и старый моряк исполнил желание капитана, несколько раз попрощавшись знаками с отъезжавшими.

В эту минуту Гаттерас в последний раз взглянул на бриг, которого мачты исчезли уже в темной снежной мятели.

XXIX. На ледяных полянах

Небольшой отряд спускался к юго-востоку. Симпсон управлял упрямыми собаками. Дэк усердно помогал ему и, повидимому, не слишком удивлялся ремеслу своих родичей. Гаттерас и доктор шли сзади, а Бэлль разведывал дорогу впереди, ощупывая лед концом своей палки с железным наконечником.

Поднявшаяся в термометре ртуть предвещала снег, который не замедлил повалить большими хлопьями и закружился в воздухе неприглядными завесами, увеличивавшими трудности пути. Поезд уклонялся от прямого направления, подвигался медленно и средним числом проходил по три мили в час.

Ледяная поляна, под действием мороза, представляла неровную, взбугренную поверхность. Сани подвергались частым толчкам и, смотря по покатости дороги, повременам наклонялись под очень неудобными углами. Как бы то ни было, путешественники кое-как выходили из затруднительного положения.

Гаттерас и его товарищи плотно кутались в свою одежду, скроенную по гренландской моде. Она не отличалась изящным покроем, но зато вполне была приспособлена к требованиям климата. Лица путешественников плотно закрывались узкими капюшонами, непроницаемыми для снега и дождя; только рог, нос и глаза находились в соприкосновении с воздухом. Впрочем, их и не следовало защищать от воздуха, потому что ничего не может быть неудобнее высоких воротников и cache-nez, скоро твердеющих от стужи; — вечером их пришлось бы разрубать топором, а такой способ раздеванья не представляет ничего приятного даже в арктических странах. Напротив, должно оставлять свободный проход для дыхания, потому что выделяющиеся при дыхании водяные пары, встречая препятствие, немедленно замерзают.

Беспредельная равнина тянулась вдаль с утомительною монотонностью. Повсюду громоздились самого однообразного вида льдины и неправильные hummock’и, под конец казавшиеся правильными, одинаковых форм глыбы льда и ледяные горы, между которыми змеились извилистые долины. Путешественники шли с компасом в руках и вообще говорили мало. Открывать рот в холодной атмосфере — это сущее мученье, потому что, при этом, между губами мгновенно образуются острые ледяные кристаллы, не тающие даже от теплого дыхания. Путешественники шли, не говоря ни слова, и каждый ощупывал своею палкою неизведанную почву. Шаги Бэлля отпечатлевались в мягких слоях снега; все внимательно направлялись по проложенным им следам; где проходил Бэлль, там могли пройти и другие.

Многочисленные следи медведей и лисиц перекрещивались по всем направлениям: но в первый день не заметили ни одного из этих животных. Охотиться на них было бы и опасно, и бесполезно, потому что не следовало отягчать сани, и без того сильно нагруженные.

Обыкновенно, во время подобного рода экскурсий, путешественники оставляют по дороге съестные припасы, скрывая их от диких зверей в щелях ледяных гор, и на возвратном пути мало по малу забирают продовольствие, которое им не приходилось таким образом возить с собою.

Но Гаттерас не мог прибегать к такому средству на ледяных, быть может, подвижных полянах. На материке это было бы возможно, но никак не на ледяных равнинах, потому что вследствие случайностей, с которыми было сопряжено путешествие, возвратный путь по пройденным уже местам представлялся очень сомнительным.

В полдень Гаттерас остановился с своим отрядом под защитою ледяной горы. Завтрак состоял из пеммикана и горячего чая, которого живительные свойства не замедлили вызвать в путешественниках чувство истинной отрады. Поэтому путники сильно налегли на чай.

Отдохнув час, отряд опять отправился в путь и прошел в первый день около двадцати миль. Вечером люди и собаки окончательно истомились.

Не смотря, однакож, на усталость, для ночлега необходимо было устроить снежную хижину, потому что палатка в этом отношении не удовлетворяла требуемым условиям. Это потребовало полтора часа работы. Бэлль оказался очень искусным строителем; куски нарубленного ножами льда быстро накладывались один на другой, закруглялись и, наконец, последний кусок, составлявший ключ свода, сообщил необходимую прочность всей постройке. Мягкий снег, заменив известку, заполнял собою промежутки между кусками льда и, затвердев, сплачивал постройку в одно нераздельное целое.

Узкое отверстие, в которое можно было протискаться ползком, вело в эту импровизированную пещеру; доктор не без труда прополз в нее, другие следовали за ним. Ужин живо изготовили на спиртовой кухне. Внутренняя температура снежной хижины была очень сносна, и бушевавший на дворе ветер не проникал в хижину.

— Кушанье подано! — самым любезным тоном сказал доктор.

Путешественники подкрепились обычною пищею, очень неразнообразною, но питательною. После ужина все думали только о сне; куски мекинтоша, разостланного на снегу, предохраняли людей от сырости. У переносной кухни путешественники просушили свои чулки и обувь, закутались шерстяными одеялами; трое из них легли спать под охраною четвертого, который должен был заботиться о безопасности своих товарищей и не позволять снегу заносить отверстие хижины. Без этой предосторожности путешественники подвергались опасности быть заживо погребенными.

Дэк находился в общем помещении; гренландские собаки остались на дворе и, поужинав, забились в снег, который вскоре покрыл их непроницаемым покровом.

Утомленные путешественники скоро погрузились в сон. Доктор стал на часы в три часа утра; ночью свирепствовала сильная буря. И не в странном ли положения находились эти одинокие люди, затерявшиеся среди снегов, погребенные в могиле, которой стены утолщались под снежными заметами!

На следующий день, в шесть часов утра, отряд тронулся в свой однообразный путь. Вечно одни и те же долины, те же ледяные горы, тоже гнетущее однообразие, не позволявшее взору останавливаться на какой нибудь выделявшейся точке. Температура понизилась на несколько градусов и, покрыв верхние слои снега ледяным настом, позволила, путешественникам идти с большею скоростью. Часто встречались небольшие возвышения, очень похожия на calm’ы (искусственные возвышения), возводимые эскимосами; доктор, в видах успокоения своей совести, разобрал одно из таких возвышений и нашел в нем только куски льда.

— A вы что надеялись найти здесь, доктор? — сказал Гаттерас. Разве мы не первые находимся в этом месте земного шара?

— Это очень вероятно, — ответил доктор, но все же как знать?

— Не станем тратить время на бесполезные изыскания, продолжал капитан. Я спешу возвратиться на бриг, если бы даже нам не удалось найти столь желанного топлива.

— Я совершенно уверен, что мы найдем его, — сказал доктор.

— Напрасно я оставил Forward, — это была ошибка, часто говаривал Гаттерас. Капитан должен быть на своем судне, и нигде больше.

— На судне остался Джонсон.

— Так, но… Однакож, поспешим!

Собаки шли быстро; слышен был голос ободрявшего их Симпсона. Вследствие замечательного феномена фосфорисценции, собаки, казалось, бежали по воспламененной почве, а из под полозьев саней как бы сыпалась искрящаяся пыль. Доктор пошел было вперед, чтобы исследовать столь оригинальный снег, как вдруг, перескакивая чрез один «hummock», он исчез из глаз путешественников. Бэлль, ближе всех находившийся к доктору, немедленно подбежал к месту, где последний скрылся.

— Где вы, доктор? — тревожным голосом закричал Бэлль в то время, когда к нему подходили Гаттерас и Симпсон.

— Доктор, доктор! — крикнул Гаттерас.

— Я здесь — в яме! — ответил спокойный голос. — Подайте мне веревку и я не замедлю появиться на поверхности земного шара.

Доктору, свалившемуся в расщелину, глубиною в двенадцать футов, подали веревку, которою он обвязался, и затем товарищи не без труда вытащили его на свет Божий.

— Не ушиблись ли вы? — спросил Гаттерас.

— Нисколько! Такой невзгоды со мною не случается, — сказал Клоубонни, отряхивая снег, покрывавший его благодушное лицо.

— Как это случилось?

— Во всем виновата рефракция! — улыбаясь ответил доктор. — Вечно эта рефракция! Мне казалось, что надо перескочить пространство в фут шириною, а между тем, я очутился в яме глубиною в десять футов. Ужь эти мне оптические иллюзии! Впрочем, это единственные, оставшиеся у меня иллюзии; освободиться от них мне будет трудновато. Пусть это послужит вам уроком, что никогда не следует делать ни одного шага, не испробовав предварительно почву, потому что полагаться здесь на свидетельство чувств нет никакой возможности. Глаза видят здесь неверно, уши слышат навыворот. Прелестная страна!

— Можем мы продолжать путь? — спросил капитан.

— Само собою разумеется Это незначительное падение принесло мне больше пользы, чем вреда.

Отряд продолжал подвигаться на юго-восток; вечером, пройдя двадцать пять миль, истомленные путешественники остановились, что не помешало, однакож, доктору подняться на вершину одной ледяной горы, в то время, когда Бэлль занялся постройкою снежной хижины.

Почти полная луна сверкала дивным светом на безоблачном небе; звезды мерцали с невыразимою ясностью; с вершины ледяной горы взор проносился над необозримою равниною, взбугренною небольшими странных форм возвышениями. Возвышения эти, разбросанные, сверкавшие под лучами луны и выделявшиеся своими резкими контурами на ближайшем фоне теней, были похожи то на стоящие колонны, то на поверженные капители, то на надгробные памятники какого-то громадного, лишенного деревьев кладбища, грустного, безмолвного, бесконечного, на котором двадцать поколений мира покоились вечным, непробудным сном.

Не смотря на стужу и утомление, доктор долго смотрел на эту картину, от созерцания которой с трудом отвлекли его товарищи. Надо было, однако, подумать об отдыхе; снежная хижина была готова, путешественники забились в нее, как кроты, и не замедлили уснуть.

На другой ден, да и во все следующие дни не случилось ничего необыкновенного. Путешествие совершалось с затруднениями или без затруднений, быстро или медленно, смотря по прихотям температуры, то суровой и холодной, то сырой и пронимавшей путников до мозга костей. Смотря по свойству почвы, употреблялись или пимы, или лыжи.

Настало 15-е января; луна, в последней своей четверти, не на долго появлялась на небосклоне; солнце, хотя и скрывавшееся еще под горизонтом, втечение шести часов производило ежедневно нечто в роде сумерек, не достаточно, впрочем, освещавших дорогу. По прежнему держали путь по компасу. Бэлль шел впереди, за ним по прямой линии шел Гаттерас, а в арриергарде следовали доктор и Симпсон. Они поочередно сменяли друг друга и, видя только Гаттераса, старались идти по прямой линии. Не смотря, однакож, на все свои старания, путники порою уклонялись от пряного направления на тридцать и даже на сорок градусов, и тогда опять приходилось сверяться с компасом.

15-го января, в воскресенье, по рассчету Гаттераса, отряд подвинулся на сто миль к югу. Утро этого дня было посвящено починке одежды и лагерных принадлежностей. Богослужение также не было упущено из вида.

Отряд тронулся в путь в полдень; погода стояла холодная; термометр показывал тридцать два градуса ниже нуля (—36° стоградусника), при очень ясной атмосфере.

Ничто не предвещало внезапной перемены погоды, как вдруг с поверхности льда поднялся замерзший пар, достиг высоты девяноста футов и остановился не рассеяваясь. Путешественники не видели друг друга в расстоянии одного шага; пар прилипал в одежде и осаждался на ней острыми и длинными ледяными призмами.

У путешественников, захваченных врасплох этим оригинальным феноменом, прежде всего промелькнула мысль собраться вместе. Тотчас послышались крики:

— Эй, Симпсон!

— Бэлль, сюда!

— Доктор!

— Капитан, где вы?

Все четверо, выставив вперед руки, искали друг друга в густом тумане, не позволявшем ничего видеть. Больше всего их тревожило то обстоятельство, что на их оклики не последовало ответа. Можно было подумать, что этот пар не проводил звуков.

Каждому пришло тогда в голову выстрелить из ружья, чтобы подать друг другу сигнал к сбору. Но если звук голоса оказался слишком слабым, то выстрелы, наоборот, были уж слишком сильны; эхо подхватило их и, отраженные по всем направлениям, они производили какой-то перекатный, неясный гул, направление которого трудно было бы определить с точностью.

Тогда каждый стал действовать согласно со своим характером: Гаттерас остановился и, скрестив на груди руки, решился ждать; Симпсон ограничился тем, что остановил упряжных собак, не без труда, впрочем; Бэлль возвратился назад, тщательно отыскивая рукою свои следы. Доктор, наталкиваясь на куски льда, падал, поднимался, ходил из стороны в сторону, возвращался к своим следам и все больше и больше сбивался с пути.

Через пять минут он сказал себе:

— Однако дело выходит дрянь! Странный климат! Чересчур уж много сюрпризов! Не знаешь, на что и рассчитывать. И как эти острые ледяные призмы больно колятся чорт возьми! Капитан, капитан! — снова крикнул он.

Но ответа не последовало. На всякий случай, доктор зарядил ружье, но не смотря на толстые перчатки, ствол ружья обжег ему руки. В это время Клоубонни показалось, что в нескольких шагах от него движется какая-то неопределенная масса.

— Наконец-то, — сказал он. — Гаттерас! Симпсон, Бэлль — это вы? Да отвечайте же!

Послышалось глухое рычанье.

— Эге! Что это такое? — подумал доктор.

Неопределенная масса приближалась; уменьшившись в размерах, она приняла более ясные очертания. Страшная мысль промелькнула в голове доктора.

— Медведь! — сказал он себе.

По всем вероятиям, то был громадный медведь. Заблудившись в тумане, он ходил то сюда, то туда, возвращался назад, подвергаясь опасности натолкнуться на путешественников, которых присутствия он даже и не подозревал.

— Дело усложняется! подумал останавливаясь доктор.

Повременам он ощущал даже дыхание животного, исчезавшего чрез несколько мгновений в густом тумане; видел огромные лапы, которыми чудовище размахивало в воздухе; порою, лапы так близко находились от доктора, что своими острыми когтями разрывали его платье. Тогда Клоубонни подавался назад, а движущаяся масса исчезала, подобно фантасмагорическим теням.

Отступая таким образом, доктор вдруг почувствовал, что почва как бы возвышается под ним; цепляясь руками, хватаясь за льдины, он вскарабкался на одну ледяную глыбу, затем на другую, и стал ощупывать почву своею палкою.

— Ледяная гора! — сказал он себе. — Удайся мне только подняться на ее вершину — и я спасен!

Сказав это, доктор с удивительным проворством поднялся на высоту почти восьмидесяти футов; он всею головою выходил из застывшего тумана, которого верхние слои очерчивались очень ясно.

— И прекрасно! — сказал он и, оглянувшись вокруг себя, доктор увидел к своему удовольствию, что его три товарища также показались из плотного тумана.

— Гаттерас!

— Бэлль!

— Симпсон!

Эти три возгласа раздались почти одновременно. Небо, озаренное великолепными лунными кольцами, окрашивало своими бледными лучами застывший туман; верхушки ледяных гор казались массами расплавленного серебра. Путешественники находились на площадке, имевшей сто футов в поперечнике. Благодаря прозрачности верхних слоев воздуха и очень холодной температуре, слова слышались с большей отчетливостью и путешественники могли беседовать не приближаясь друг к другу. Не получив ответа на первые выстрелы, каждый из них постарался подняться выше тумана.

— Где сани? — спросил Гаттерас.

— В восьмидесяти футах под нами, — ответил Симпсон.

— В исправности?

— Да.

— A медведь? — спросил доктор.

— Какой медведь? — недоумевал Бэлль.

— Медведь, которого я встретил и который чуть было не раздробил мне голову.

— Медведь! — вскричал Гаттерас. Спустимся вниз!

— Нет, — ответил доктор, — а то мы опять разбредеися и тогда хоть снова начинай дело.

— A если медведь нападет на собак?.. — сказал Гаттерас.

Как раз в эту минуту послышался лай Дэка, раздававшийся из тумана и легко доносившийся до слуха путешественников.

— Это Дэк! — вскричал Гаттерас. Наверное, что ни будь да случилось. Я иду.

Слышалось непонятное смешение всевозможного рода завываний; Дэк и гренландские собаки бешено лаяли. Шум этот был похож на сильное, но очень неявственное шуршание, производимое звуками в комнате, которой стены обложены матрасами. В густом тумане происходила какая-то невидимая битва; часто туман волновался, как море во время борьбы водяных чудовищ.

— Дэк! Дэк! — крикнул капитан, готовясь войти в туман.

— Погодите, Гаттерас! — сказал доктор. Кажется, что туман начинает рассееваться.

Туман не рассеевался, но понижался мало по малу, как вода в спущенном пруде. Казалось, туман возвращался на поверхность льда, где он зародился. Блестящие вершины ледяных гор увеличивались в размерах; горные вершины, до тех погруженные в мрак, выплывали из тумана, подобно вновь образовавшимся островам. Вследствие очень понятного оптического обмана, приютившимся на ледяной горе путешественникам казалось, будто они поднимаются в воздух; в сущности же под ними понижался только уровень тумана.

Вскоре показалась верхняя часть саней, упряжные собаки, затем около тридцати неизвестных животных, наконец, какие-то копощившиеся громадные массы и прыгающий вокруг Дэк, голова которого то показывалась, то скрывалась в застывшем слое атмосферы.

— Лисицы! — вскричал Бэлль.

— Медведи! — ответил доктор. Один, три, пять!

— Наши собаки, наши съестные припасы! — вскричал Симпсон.

Стая лисиц и медведей, накинувшись на сани, уничтожала съестные запасы. Инстинкт хищения поселял между этими животными полнейшее согласие; собаки бешено лаяли, но грабители не обращали на это ни малейшего внимания и продолжали свой грабеж очень усердно.

— Стреляйте! — вскричал капитан, разряжая в стаю свое ружье.

Товарищи последовали: его примеру. Как скоро раздались выстрелы, медведи приподняли головы и, испустив прекомичное рычание, подали знак к отступлению. Они тронулись небольшою рысью, более быстрою, однакож, чем галоп лошади и, сопровождаемые стаею лисиц, вскоре скрылись на севере, среди льдин.

XXX. «Cairn» (искусственное возвышение)

(Искусственное возвышение).

Густой туман, свойственный полярным странам, продолжался три четверти часа, следовательно, медведи и лисицы могли поживиться вдоволь. Съестные припасы как раз в пору подкрепили этих животных, сильно страдавших от голода во время настоящей суровой зимы. Надорванный могучими когтями брезент саней, ящики с пеммиканом, разбитые и с высаженными днами, мешки с толчеными сухарями, запасы разбросанного на снегу чая, разбитый порожний боченок винного спирта, лагерные принадлежности, истерзанные, разметанные — все это свидетельствовало о ярости животных, об их жадности и ненасытной прожорливости.

— Вот истинное несчастие, — сказал Бэлль, глядя на эту печальную картину разрушения.

— И вероятно непоправимое, — ответил Симпсон.

— Прежде всего необходимо определить размеры урона, — сказал доктор, — а затем уж потолкуем.

Гаттерас, не говоря ни слова, собирал разбросанные ящики и мешки. Собрали несколько пеммикана и годных для пищи сухарей. Потеря части винного спирта была очень чувствительна, потому что без спирта — ни горячих напитков, ни чая, ни кофе. Составив инвентарь сохранившимся запасам, доктор констатировал потерю двухсот фунтов пеммиrана и ста пятидесяти фунтов сухарей, следовательно, при желании продолжать путь, путешественники необходимо должны были довольствоваться полурационами.

Приступили к обсуждению мер, которые следовало принять в настоящих обстоятельствах. Не возвратиться ли на бриг с тем, чтобы впоследствии предпринять новую экспедицию? Но можно ли потерять даром пройденные сто пятьдесят миль? Возврат без необходимого топлива произвел бы на матросов самое дурное впечатление! Можно ли будет найти впоследствии решительных людей, готовых возобновить путешествие по льдам?

Очевидно, благоразумие требовало идти вперед, если бы даже пришлось подвергнуться самым тяжким лишениям.

Доктор, Гаттерас и Бэлль склонялись в пользу последнего решения, но Симпсон советовал возвратиться назад. Тягости путешествия расстроили его здоровье и он видимо слабел; но так как никто не разделял его мнения, то Симпсон занял свое место впереди саней, и небольшой отряд тронулся в путь.

Втечение трех следующих дней, от 15-го по 17-е января, путешествие отличалось обычным однообразием. Отряд, впрочем, подвигался медленнее; путешественники уставали и чувствовали слабость в ногах; упряжные собаки с трудом везли сани. Недостаточная пища не подкрепляла ни людей, ни животных. Погода изменялась с своею обычною внезапностью, переходя от сильного холода к влажным и холодным туманам.

18-го января вид ледяных гор внезапно изменился. На горизонте показалось множество пирамидальных возвышенностей, заканчивавшихся острыми и высокими вершинами. В некоторых местах из-под снега показалась земля, повидимому, состоявшая из гнейса, сланца, кварца и небольшего количества известкового камня. Путешественники находились, наконец, на суше, и материк этот, по всем данным был Новым Корнваллисом.

Доктор не мог воздержаться, чтобы от удовольствия не топнуть ногою о землю; путешественникам оставалось до мыса Бельчера только сто миль. Но затруднения значительно увеличивались на этой пересеченной местности, усеянной острыми камнями, опасными выступами, оврагами и пропастями. Необходимо было проникнуть в глубь страны, подняться на высокие прибрежные склоны и подвигаться узкими ущельями в которых снег достигал глубины от тридцати до сорока футов.

Путешественники вскоре пожалели о почти ровной и легкой дороге на ледяных полянах, столь удобных для езды на санях. Теперь приходилось понатужиться. Изнуренные собаки не могли уже везти саней; люди припрягались к истомленным животным и, помогая им, выбивались из последних сил. Несколько раз приходилось даже выгружать из саней съестные припасы, чтобы подняться на крутые холмы, которых обледенелая поверхность не представляла удобной и надежной опоры для ноги. Чтобы пройти десять футов, требовалось иногда несколько часов. Таким образом, в первый день отряд прошел только пять миль по земле Корнваллиса, земле вполне оправдывающей свое название, так как она представляет неровности, острые горные вершины, резкие линии и истерзанные скалы юго-западной оконечности Англии.

На следующий день отряд поднялся на вершину горы. Окончательно истомленные путешественники, не в состоянии будучи построить себе снежную хижину, нашлись вынужденными ночевать под палаткою, кутаясь в буйволовые кожи и просушивая на груди свои мокрые чулки. Последствия таких гигиенических условий понятны. Термометр ночью опустился ниже сорока четырех градусов (—42° стоградусника); ртуть в чашечке замерзла.

Здоровье Симпсона сильно расстроилось; упорный насморк, жестокий ревматизм, невыносимые страдания уложили его в сани, которыми он уже не мог более управлять. Место его занял Бэлль; он был тоже нездоров, но еще крепился. Сам доктор начинал чувствовать последствия тяжелого путешествия и влияние суровой зимы; впрочем, из его груди не вырвался ни один стон. Он шел впереди, опираясь на палку, указывал дорогу и везде поспевал на помощь. Гаттерас, невозмутимый, нечувствительный к стуже, здоровый, как в первый день путешествия, молча следовал за санями.

20-го января погода была так холодна, что малейшее движение вызывало в путниках полный упадок сил. Препятствия, представляемые дорогою, увеличились настолько, что Бэлль и Гаттерас припряглись к собакам; от внезапных толчков передок саней изломался; пришлось его чинить. Подобного рода задержки повторялись по несколько раз в день.

Путешественники подвигались глубокою долиною, по пояс в снегу, но не смотря на жестокий холод, их пробирал пот. Все молчали; вдруг Бэлль, шедший подле доктора, с ужасом посмотрел на последнего, схватил, не говоря ни слова, горсть снега и начал сильно натирать им лицо своего товарища.

— Ну вас, Бэлль! — говорил барахтавшийся доктор.

Но Бэлль продолжал свое дело и преисправно натирал щеки и нос доктора.

— Послушайте, Бэлль! — кричал Клоубонни, которого рот, нос, глаза были залеплены снегом. — В своем ли вы уме? В чем дело?

— В том, — ответил Бэлль, — что если у вас есть еще нос, то вы этим обязаны мне.

— Нос? — спросил доктор, поднося руку в лицу.

— Да, доктор, он у вас был совершенно отморожен. Когда я взглянул на вас, нос ваш уже совершенно побелел и без моего энергичного лечения вы лишились бы этого украшения, столь неудобного во время путешествия в полярных странах, но необходимого в жизни.

Действительно, еще несколько минут и доктор отморозил бы себе нос. Однако, благодаря сильным натираниям Бэлля, циркуляция крови была восстановлена и всякая опасность миновала.

— Благодарю, Бэлль. Современем я расквитаюсь с вами.

— Надеюсь, доктор, — ответил Бэлль. — Дал бы Бог, чтобы нам никогда не грозили большие невзгоды!

— Увы, Бэлль, — сказал доктор, — вы намекаете на Симпсона! Этот бедный человек страдает ужасно!

— Вы опасаетесь за него? — с живостью спросил Гаттерас.

— Да, опасаюсь, капитан, — ответил доктор.

Бэлль схватил, не говоря вы слова, горсть снега и начал сильно натирать им лицо своего товарища.

— Чего же вы опасаетесь?

— Сильной цынги. У него уже пухнут ноги и изъязвляются десны. Несчастный лежит под одеялами на санях, полузамерзший; тряска ежеминутно усиливает его страдания. Я жалею его, но помочь ему не могу.

— Бедный Симпсон, — пробормотал Бэлль.

— Придется, вероятно, остановиться на день или на два, — сказал доктор.

— Остановиться! — вскричал Гаттерас. — В то время, когда жизнь восемнадцати человек зависит от нашего возвращения!

— Однакож… заметил доктор.

— Послушайте, доктор, и вы, Бэлль: у нас осталось съестных припасов всего на двадцать дней. Можем ли мы терять хоть одну минуту?

Доктор и Бэлль ничего не отвечали и сани, после короткой остановки, тронулись опять в путь.

Вечером отряд остановился у подошвы небольшого ледяного холма. Бэлль быстро прорубил в нем пещеру, в которой и приютились усталые путешественники. Доктор всю ночь ходил за больным; цынга уже оказывала свое губительное действие и жестокие боли вызывали беспрестанные стоны.

— Ах, доктор, доктор!

— Мужайтесь, друг мой! — утешал Клоубонни.

— Настал мой конец! Я чувствую это. Не хватает уже никаких сил! Лучше бы умереть!

На эти, вызванные отчаянием, слова, доктор отвечал неусыпными попечениями. Истомленный днем, он приготовлял ночью для больного какое-нибудь успокоительное питье. Лимонный сок не оказывал уже своего действия, а натирания не препятствовали цынге усиливаться все больше и больше.

На следующий день злополучного Симпсона уложили в сани, хотя он и просил, чтоб его бросили, покинули, дали бы спокойно умереть. Затем отряд продолжал свой гибельный путь среди беспрестанно увеличивавшихся затруднений.

Туман до костей пронизывал путников; снег и изморозь терзали им лица; они работали, как вьючные животные, а между тем были постоянно впроголодь.

Дэк, подобно своему господину, приходил, уходил, не обращая внимания на усталость. Постоянно бодрый, он по инстинкту отыскивал самую удобную дорогу и в этом отношении путешественники вполне полагались на его удивительное чутье.

Утром, 23-го января, господствовал полнейший мрак; было новолуние. Дэк отправился вперед. Несколько часов он не показывался; Гаттерас начал было уже тревожиться, тем более, что на снегу виднелось множество следов медведей. Он не знал, на что решиться, как вдруг послышался сильный лай.

Гаттерас поторопил сани и вскоре увидел верное животное на дне одного оврага.

Дэк стоял точно окаменелый и лаял пред cairn’омь (возвышением), сложенным из известковых камней, покрытых слоем льда.

— На этот раз, — сказал доктор, — это несомненно cairn.

— Какое нам до этого дело? — ответил Гаттерас.

— Если это cairn, Гаттерас, то в нем может находиться какой-нибудь важный для нас документ. Быть может он заключает в себе съестные припасы. Ради этого только его должно тщательно осмотреть.

— Но кто же из европейцев заходил сюда? — пожав плечами сказал Гаттерас.

— Если мы европейцы, — ответил доктор, — то разве эскимосы не могли устроить здесь тайник и оставить в нем добычу своей охоты, или рыбной ловли? Кажется, они делают это очень часто.

— В таком случае разберите cairn, доктор. Но я опасаюсь, что вы только напрасно потрудитесь.

Доктор и Бэлль с кирками направились к cairn’у. Дэк продолжал бешено лаять. Известковые камни, крепко связанные льдом, от нескольких ударов кирки разлетелись в куски.

— Очевидно, там что-нибудь да есть, — сказал доктор.

— Полагаю, — ответил Бэлль.

Они быстро разобрали cairn и вскоре открыли тайник, в котором находился лист совершенно мокрой бумаги. Доктор с сильно бьющимся сердцем схватил бумагу, которую подошедший Гаттерас взял из его рук и прочитал:

«Альтам.... Porpoise, 13-го дек… 1860, 12°… долг… 8°35' шир…»

— Porpoise! — сказал доктор.

— Porpoise! — повторил Гаттерас. — Мне неизвестно, чтобы этого имени судно плавало когда нибудь в здешних морях.

— Очевидно однакож, что не более двух месяцев тому назад здесь прошли путешественники или, быть может, люди, потерпевшие крушение, — сказал доктор.

— Это не подлежит сомнению, — ответил Бэлль.

— Как должны мы поступить в настоящем случае? — спросил доктор.

— Продолжать наш путь, — холодно ответил Гаттерас. — Мне неизвестно, что это за корабль Porpoise, но я знаю, что бриг Forward ждет нашего возвращения.

XXXI. Смерть Симпсона

Отряд опять тронулся в путь; у каждого в голове проносились новые и неожиданные мысли, так как всякая находка в полярных странах имеет очень важное значение. Гаттерас тревожно хмурил брови.

— Porpoise! спрашивал он себя. — Что это за корабль? Да и чего ему надо так близко к полюсу?

При этой мысли дрожь пробегала у него по телу. Доктор и Бэлль размышляли о последствиях, которые может повлечь за собою находка документа и оба пришли к тому заключению, что или путешественникам придется спасать других, или последним придется спасать путешественников.

Но возобновившиеся трудности и препятствия пути и утомление вскоре заставили их думать лишь о собственном крайне опасном положении.

Состояние здоровья Симпсона все ухудшалось и симптомы его близкой кончины не могли ускользнуть от доктора. Но помочь больному он не мог; он сам страдал жестокою офталмиею, которая могла окончиться полною потерею зрения, если бы он не примял надлежащих мер предосторожности. Сумерки давали довольно света, но этот отраженный свет просто палил глаза. Трудно было и уберечься от него, потому что стекла очков, покрываясь слоем льда, делались непрозрачными и не позволяли ничего видеть. A между тем, необходимо было зорко следить за малейшими препятствиями пути и открывать их с возможно дальнего расстояния. Приходилось не обращать внимания на офталмию, поэтому доктор и Бэлль, прикрывая глаза капишонами, попеременно управляли санями.

Сани дурно скользили на полуистертых полозьях; тяга становилась все затруднительнее, а между тем препятствия, представляемые почвою, нисколько не уменьшались, так как отряд находился на материке волканического происхождения, пересеченном и усеянном острыми возвышениями. Путешественникам приходилось порою подниматься на высоту тысячи пятисот футов, чтобы перевалить чрез гребень гор. Стояла жестокая стужа; шквалы и мятели неистовствовали с страшною силою. Грустно было видеть несчастных людей, еле двигавшихся по безотрадным горным вершинам.

Они страдали также от так называемой болезни белизны. Беспрерывный блеск снегов производил тошноту, род опьянения, обмороки. Почва, казалось, уходила из-под ног путешественников и не представляла взору ни одной постоянной точки на громадной пелене снегов. Человек испытывал такое же ощущение, как во время сильной качки, когда палуба судна ускользает из-под ног моряка. Путешественники не могли освоиться с этим явлением, а самая продолжительность производимого им ощущения причиняла им жестокое головокружение. Члены их коченели, путниками овладевала сонливость и часто они шли, как бы погруженные в дремоту. Но внезапный толчек, неожиданное сотрясение выводило их из этого состояния инерции, в которую они снова погружались чрез несколько минут.

25-го января, отряд начал спускаться по крутым склонам, причем тягости пути увеличились на обледеневших наклонных плоскостях. Один неосторожный шаг, избегать которого было, однакож, крайне трудно — и путешественники могли свалиться в какой-нибудь овраг, где они неминуемо бы погибли.

К вечеру страшная буря разразилась над снежными возвышенностями. Невозможно было устоять против силы урагана; приходилось ложиться на землю, но при этом, вследствие низкой температуры, люди подвергались опасности замерзнуть в один миг.

Бэлль, при помощи Гаттераса, с большим трудом построил снежную хижину, в которой приютились несчастные путники. Каждый съел по горсти пеммикана и выпил немного горячего чая. Оставалось всего четыре фляги винного спирта, который сберегался на удовлетворение жажды. Не следует думать, что снег, в его натуральном виде, может заменить собою воду; для этого его необходимо предварительно растаять. В умеренном поясе, где ртуть едва ли опускается ниже точки замерзания, снег без вреда употребляется вместо воды, но за полярным кругом он имеет такую температуру, что дотронуться до него рукою так же опасно, как взять кусок раскаленного до бела железа, несмотря даже на то, что снег вообще дурной проводник теплоты. Между его температурою и температурою человеческого тела существует столь громадная разница, что, введенный в желудок, снег производит удушье. Эскимосы скорее готовы переносить самую жестокую жажду, чем утолять ее снегом, который ни в каком случае не может заменить собою воду и скорее усиливает, чем уменьшает жажду. Следовательно, путешественники могли утолят ее только под условием превращения снега в воду, а для этого необходимо было жечь спирт.

В три часа утра, в самый разгар бури, доктор стал на часы. Он прикурнул в уголку хижины, как вдруг стоны Симпсона обратили на себя его внимание. Он встал, причем ударился головою об ледяной свод, но, не обращая на это внимания, наклонился над Симпсоном и стал растирать его распухшие и посиневшие ноги. Через четверть часа он хотел было подняться, но во второй раз ударился головою о потолок, не смотря на то, что стоял в это время на коленях.

— Странно, — сказал он себе.

Он поднял руку над головою: оказалось, что потолок хижины значительно опустился.

— Господи! — вскричал доктор. Вставайте, друзья мои! при этом крике Бэлль и Гаттерас быстро поднялись. и, в свою очередь, ударились головами о потолок. В хижине было совершенно темно.

— Нас раздавит! — сказал доктор. Выходите, выходите!

И все они, взяв Симпсона, выбежали из опасного убежища. Да и как раз в пору, потому что дурно сплоченные глыбы льда с треском попадали на землю.

Несчастные путешественники очутились без крова, среди бури, на страшном холоде. Гаттерас хотел было разбить палатку, но укрепить ее не было никакой возможности: сильный ветер разорвал бы ее на клочки. Путешественники приютились под ее складками, которые вскоре покрылись толстым слоем снега, не позволявшим, по крайней мере, теплоте выделяться наружу и предохранявшим людей от опасности погибнуть от холода.

Буря улеглась только на следующий день. Запрягая недостаточно накормленных собак, Бэлль заметил, что три из них начали уже глодать свою ременную упряжку. Две собаки, повидимому, были очень больны и еле двигали ноги.

Не смотря на это, отряд кое-как продолжал свой обычный путь. До цели путешествия оставалось еще шестьдесят миль.

26-то января, Бэлль, шедший впереди, вдруг позвал своих товарищей. Последние тотчас же подбежали в нему, и изумленный плотник указал им на прислоненное к одной льдине ружье.

— Ружье! — вскричал доктор.

Гаттерас взял ружье; оно было заряжено и находилось " полной исправности.

— Экипаж судна Porpoise недалеко отсюда, — сказал доктор.

Осматривая ружье, Гаттерас заметил, что оно американской фабрикации. Руки его дрогнули и судорожно сжали обледеневший ствол.

— Вперед! — сдавленным голосом сказал он.

Отряд продолжал спускаться по склонам гор. Симпсон, казалось, лишился сознания и не стонал: для этого у него уже не хватало силы.

Буря не улегалась; сани двигались все медленнее и медленнее. Втечение суток отряд проходил лишь по несколько миль; не смотря на строгую экономию, съестные припасы видимо истощались. Но пока их по рассчету хватало для возвратного пути, Гаттерас настойчиво подвигался вперед.

27-то числа под снегом нашли секстант и флягу. Последняя содержала в себе водку или, скорее, кусок льда, в центре которого весь спирт напитка собрался в виде снежного шарика. Водка ни к чему не была годна.

Очевидно, что Гаттерас невольно шел по следам какой-то ужасной катастрофы, подвигался по единственно-возможному пути, и подбирал на дороге обломки невидимого, но страшного крушения. Доктор тщетно старался открыть новые cairn’ы.

Печальные мысли приходили ему в голову. Действительно, если бы он встретил этих несчастных, то какую помощь мог бы оказать им? Он и его товарищи во всем чувствовали крайний недостаток; одежда их изорвалась, съестные припасы истощились. Если бы посторонних людей оказалось много, все они погибли бы от голода. Гаттерас, повидимому, избегал роковой встречи. Но не был ли он прав в этом отношении? На нем лежала обязанность спасти свой экипаж. Имел ли он право рисковать безопасностью всех, приведя на бриг посторонних людей?

Но эти посторонние люди — все-таки люди, наши ближние и, быть может, соотечественники. Неужели у них можно было отнять последнюю надежду на спасение, как ни слаба была эта надежда? Доктор хотел узнать мнение Бэлля на счет этого предмета, но Бэлль ничего не ответил: собственные страдания ожесточили его сердце. Не решаясь обращаться с вопросом к Гаттерасу, доктор предоставил все Богу.

17-то января, вечером, Симпсон находился, казалось, при последнем издыхании. Его окоченевшие члены, прерывистое дыхание, сгущавшееся вокруг его головы в виде пара, судорожные вздрагивания — все это предвещало скорую кончину страдальца. Лицо его выражало ужас и отчаяние; он с бессильною злобою посматривал на капитана. В глазах его, так сказать, проносился целый ряд немых, но знаменательных и, быть может, справедливых упреков.

Гаттерас не подходил к умирающему, избегал его и более чем когда-либо был молчалив, сосредоточен, погружен в самого себя.

Следующая ночь была ужасна; буря удвоила свою ярость и три раза срывала палатку; снег падал на несчастных путешественников, залеплял им глаза, пронизывал их холодом и острыми ледяными иглами, подхваченными ветром на ближайших льдинах. Собаки жалобно выли. Симпсон лежал на открытом воздухе, не защищенный ничем от страшной стужи. Бэллю удалось было поставить опять палатку, которая если и не защищала от холода, то, по крайней мере, предохраняла путников от снега, но порыв ветра, более сильный, чем все прежние, в четвертый раз опрокинул палатку и с страшным свистом умчал ее в пространство.

— Невыносимые страдания! — вскричал Бэлль.

— Мужайтесь, мужайтесь! — ответил доктор, хватаясь за плотника, чтоб не свалиться в овраг.

Симпсон хрипел. Вдруг, он сделал последнее усилие, приподнялся, протянул сжатый кулак в Гаттерасу, который пристально смотрел на умирающего, испустил страшный вопль и упал мертвый, не докончив свою угрозу.

— Умер! — вскричал доктор.

— Умер! — повторил Бэлль.

Подошедший к трупу Гаттерас подался назад под напором сильного ветра.

Итак, это был первый человек из экипажа, сраженный убийственным климатом. Симпсону первому суждено было никогда не возвратиться на родину; он первый поплатился жизнью, после невыразимых страданий, за непреклонное упорство капитана. Покойник считал Гаттераса убийцею, но последний не поник головой под тяжестью этого обвинения. Однакож, из глаз капитана выкатилась слезинка и застыла на его бледной щеке.

Бэлль и доктор с ужасом смотрели на Гаттераса. Опершись на свою длинную палку, он казался гением гиперборейских стран, непреклонным среди бушующей бури, мрачным в своей ужасающей неподвижности.

Не трогаясь с места, он простоял до самого рассвета смелый, упорный, непреклонный и, казалось, вызывал на бой ревущую вокруг него бурю.

XXXII. Возвращение на бриг

Ветер стих к шести часам утра и, внезапно перейдя в северу, очистил небо от облаков; термометр показывал тридцать три градуса ниже точки замерзания (—37° стоградусника). Первые проблески рассвета посеребрили горизонт, который через несколько дней они должны были залить золотистым блеском.

Гаттерас подошел к своим грустных товарищам и мягким, печальным голосом сказал им:

— Друзья мои, мы находимся еще в шестидесяти милях от места, указанного Эдуардом Бельчером. У нас осталось только необходимое количество съестных запасов для возвращения на брит. Идти дальше — это значит подвергаться неминуемой гибели, без всякой пользы для других. Мы возвратимся назад.

— Вполне благоразумное решение, Гаттерас, — сказал доктор. Я готов следовать за вами; куда бы вам ни угодно было повести нас, но здоровье наше слабеет со дня на день. Мы едва можем передвигать ноги. Я вполне одобряю ваше намерение возвратиться на бриг.

— Вы такого же мнения, Бэлль? — спросил Гаттерас.

— Да, — ответил плотник.

— В таком случае, — сказал Гаттерас, — мы отдохнем здесь два дня. Это не слишком много. Сани требуют починки. Я думаю, что мы должны построить себе снежную хижину, чтобы восстановить в ней свои истощенные силы.

Порешив этот вопрос, путешественники усердно приступили к делу. Бэлль принял все меры предосторожности, необходимые для сообщения прочности своему сооружению, и вскоре порядочная хижина возвышалась в долине, в которой состоялась последняя стоянка путейиественников.

Без сомнения, Гаттерас только после сильной борьбы с самим собою решился прервать путешествие. Столько напрасных трудов и лишений! Бесполезное путешествие это стоило жизни одному человеку! И вдобавок приходилось возвратиться на бриг без куска угля! Что станется с экипажем, как будет он действовать под влиянием Шандона? Но Гаттерас уже не мог бороться.

Все внимание свое он обратил на приготовления к обратному пути. Сани были починены; кладь их, значительно, впрочем, уменьшившаяся, имела всего двести фунтов весу. Исправили тавже одежду, изношенную, изорванную, пропитанную снегом и окостеневшую от морозов. Новые пимы и лыжи заменили старые, не годившиеся уже к употреблению. Для работы этой потребовался целый день 29-го и утро 30-го числа. Впрочем, путешественнини не особенно торопились и старались собраться с силами в виду предстоящих трудов обратного путешествия.

Втечение тридцати шести часов, проведенных в снежной избе и на льдах ложбины, доктор наблюдал Дэка, которого странные действия казались ему неестественными. Собака беспрестанно бегала, описывая круги, которые, казалось, имели один общий центр — род возвышения или бугра, образованного наслоениями льда. Бегая вокруг этого места, Дэк потихоньку лаял, нетерпеливо вилял хвостом, посматривал на своего господина и, казалось, обращался к нему с вопросом.

Доктор приписывал тревожное состояние собаки присутствию трупа Симпсона, которого его товарищи еще не успели похоронить.

Он решился, поэтому, в тотже день исполнить этот печальный обряд, так как отряд должен был выступить в путь на другой день с рассветом.

Бэлль и доктор, взяв кирки, спустились в ложбину. Возвышение, указанное Дэком, представляло очень удобное место для устройства в нем могилы. Но труп необходимо было зарыть поглубже, чтобы предохранить его от когтей медведей.

Доктор и Бэлль сняли верхние слои рыхлого снега и затем начали разбивать твердый лед. При третьем ударе кирки, доктор натвнулся на какой-то твердый, разлетевшийся в дребезги предмет. Довтор подобрал куски. То были осколви стеклянной фляги.

Со своей стороны, Бэлль нашел закостеневший от холода мешок, в котором крошки сухарей находились в полной сохранности.

— Что это? — пробормотал доктор.

— Чтобы это могло значить? — спросил в свою очередь Бэлль, перестав работать.

Доктор позвал Гаттераса, который немедленно явился на зов.

Дэк сильно лаял и разгребал лапами толстый слой льда.

— Неужели мы напали на склад провианта? — воскликнул доктор.

— Быть может, — ответил Бэлль.

— Продолжайте, — сказал Гаттерас.

Нашли еще небольшое количество съестных припасов и четверть ящика пеммикана.

— Если это кладовая, — сказал Гаттерас, — то до нас в нее наведались медведи. Посмотрите, провизия совсем испорчена.

— Да, — ответил довтор, — следует опасаться этого, потому что…

Он не докончил фразы: его прервал крик Бэлля. Отбросив один довольно большой кусок, Бэлль указал на окоченевшую, торчавшую из под льдин человеческую ногу.

— Труп! — вскричал доктор.

— Это не кладовая, а могила, — заметил Гаттерас.

То был труп матроса лет тридцати; он отлично сохранился. На нем была одежда моряков, отправляющихся в полярные страны. Доктор не мог определить момент его смерти.

Вслед за этим трупом Бэлль открыл второй труп человека, лет пятидесяти, на лице которого еще видны были следы сразивших его страданий.

— Не может быть, чтобы это были похороненные трупы! — вскричал доктор. — Эти несчастные поражены смертью в том виде, в каком мы нашли их.

— Вы правы, доктор, — ответил Бэлль.

— Продолжайте, продолжайте! — сказал Гаттерас.

Но Бэлль не осмеливался работать. Кто мог сказать, сколько еще человеческих трупов заключалось в этой куче льда?

— Люди эти погибли от случайности, которая едва не постигла и нас, — сказал доктор: — они погребены под развалинами обрушившейся снеговой хижины. Посмотрим, не остался ли жив кто-нибудь из них.

Быстро расчистили место и Бэлль отрыл еще труп, человека лет сорока. Он не имел такого вида, как другие, и не был похож на мертвеца. Доктор наклонился над ним и казалось подметил в нем признаки жизни.

— Он жив! — вскричал доктор.

Бэлль и Клоубонни перенесли тело в снежную хижину, в то время, как неподвижно стоявший Гаттерас смотрел на обрушившееся жилье.

Доктор донага раздел несчастного, извлеченного из под льда человека. Ни малейших признаков ушиба на нем не было заметно. При помощи Бэлля, Блоубонни стал растирать своего нового пациента пропитанною винным спиртом ватою и вскоре заметил, что жизнь начала возвращаться к несчастному. Он находился в состоянии полнейшего изнеможения и не мог говорить; его язык пристал, так сказать, примерз к нёбу.

Доктор обыскал карманы его одежды, в которых не оказалось ничего, — никакого документа. Он оставил Бэлля продолжать растирания, а сам возвратился к Гаттерасу.

Капитан между тем исследовал снежную избушку тщательно осмотрел ее пол и шел уже навстречу Клоубонни, держа в руке полуистлевший обрывок конверта, на котором можно было прочесть следующие слова:

…тамонт,

...orpoise

…ью-Йорк.

— Альтамонт! — вскричал доктор, — с корабля Porpoise, из Нью-Йорка!

— Американец! — вздрогнув сказал Гаттерас.

— Я спасу его, — ответил энергично доктор, — ручаюсь в этом, и мы будем наконец иметь ключ к этой ужасной загадке.

Он возвратился к телу Альтамонта, а Гаттерас, погруженный в свои мысли, остался около развалин снеговой хижины. Благодаря уходу доктора, к несчастному американцу возвратилась жизнь, но не сознание; он ничего не видел, ничего не слышал, не мог говорить, но, во всяком случае, он был жив.

На следующий день утром Гаттерас сказал доктору:

— Нам необходимо однакож подумать об отъезде.

— Чтож, отправимся, Гаттерас. Сани не нагружены, мы поместим в них этого несчастного и привезем его на бриг.

— Распорядитесь, — сказал Гаттерас. — Но прежде похороним мертвых.

Двух неизвестных матросов положили под развалины снежной хижины, а труп Симпсона занял место, на котором нашли Альтамонта.

В виде молитвы, путешественники сказали последнее прости своему товарищу и в семь часов тронулись в путь.

Так как две упряжные собаки околели, то Дэк добровольно запрягся в сани и принятую им на себя обязанность исполнял с добросовестностью и выносливостью гренландской собаки.

Втечение двадцати дней, от 31-го января до 19-го февраля, возвратный путь сопровождался такими же затруднениями и препятствиями, как и движение вперед. Путешественннки невыносимо страдали от низкой температуры, но менее от мятелей и ветров.

Солнце появилось в первый раз 31-го января и с каждым днем все дольше и дольше оставалось на горизонте. Бэлль и доктор окончательно выбились из сил; они почти ослепли и ко всему еще захромали; плотник не мог идти без костылей.

Хотя Альтамонт и был жив, но находился в состоянии полной бесчувственности. Иногда даже серьезно опасались за его жизнь. Разумный уход и крепкая натура одержали однако победу над смертью. Достойный доктор и сам нуждался в пособии, так как здоровье его сильно расстроилось от непомерных трудов.

Гаттерас все думал о Forward'е, своем бриге. В каком состоянии он найдет его? Что произошло на судне? Совладал ли Джонсон с Шандоном и его единомышленниками? Стояли жестокие холода. Не сожгли ли уже несчастное судно? Пощадили ли его корпус и мачты?

Думая об этом, Гаттерас шел впереди, как бы желая увидеть первым еще издали свой любимый Forward.

24-го февраля, утром, он вдруг остновился. В трех стах шагах пред ним показался красноватый отблеск, над которым колыхался громадный столб черного дыма, терявшагося в сером заволакивавшем небо тумане.

— Дым! вскричал Гаттерас.

Сердце у него билось с такою силою, что, казалось, готово было разорваться на части.

— Посмотрите. Там, там! Дым! сказал он дрогнувшим голосом подошедшим товарищам. — Мой бриг горит!

— Но мы находимся еще в трех милях от брига, ответил Бэлль, — это горит не Forward.

— Непременно Forward, — подтвердил доктор. — Скрадывая расстояния, мираж приближает к нам судно.

— Вперед! Вперед! — вскричал Гаттерас, выбегая по направлению к замеченному столбу дыма.

Товарищи его, оставив сани под охраною Дэка, бросились за капитаном.

Через час они были в виду брига. Ужасное зрелище представилось их взорам. Бриг пылал среди таявших вокруг него льдов. Пламя охватило весь корпус; южный ветер доносил до слуха Гаттераса зловещий треск.

В пятистах шагах от пылавшего, судна какой-то человек с отчаянием воздевал к небу свои руки. Он стоял беспомощный пред пожаром, в пламени которого коробился Forward.

Этот одинокий человек был — старик Джонсон. Гаттерас подбежал к нему.

— Мой бриг! Мой бриг! изменившимся голосом вскричал он.

— Это вы, капитан! ответил Джонсон. — Остановитесь! Ни шагу!

— Что такое? спросил Гаттерас.

— Мерзавцы! ответил Джонсон. — Они подожгли бриг и ушли, два дня тому назад!

— Да будут они прокляты! вскричал Гаттерас.

Вдруг последовал страшный взрыв; окрестность дрогнула; ледяные горы склонились на ледяных полянах; столб дыма поднялся к облакам и Forward, распавшись на части под действием воспламенившагося пороха, исчез в море пламени.

Доктор и Бэлль подошли в это время к Гаттерасу. Погруженный в бездну отчаяния, капитан вдруг встрепенулся.

— Друзья моц, сказал он, — трусы обратились в бегство, но люди мужественные должны успеть в своих замыслах! Джонсон, Бэлль, — вы крепки духом; доктор — вы сильны знанием. Там северный полюс! За дело! за дело!

Товарищи Гаттераса как бы возродились к новой жизни при мужественных словах капитана.

Во всяком случае, ужасно было положение этих четырех человек и их умирающего товарища, оставленных без всяких средств, одиноких, заброшенных, под восьмидесятым градусом широты, в глуби полярных стран, в области стужи и вечных льдов!

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.