II

Медленно подвигаясь вперёд, дошли мы всё же до дверей храма, где уже толпилось немало народа, ибо собрались не только все приехавшие с архиепископом, но и многие из окрестных жителей, а, конечно, было бы любопытных, желающих видеть своего князя и его борьбу с демонами, и гораздо больше, но по его собственному приказанию простых крестьян в монастырь не пропускали, и они толпились за воротами. Для нас, которые шли с графом, проход в церковь был, разумеется, свободен, и тотчас оказались мы под крестовыми сводами старинного храма, тёмного, угрюмого, гулкого, но не лишённого своего величия, и я стал всматриваться в ряды серых монашенок, жавшихся, как испуганная стая голубей, ceu tempestate columbae, как говорит Вергилий Марон, все в одной стороне; но Ренаты среди них не было. Граф, а близ него и я с братом Фомою, заняли места на первой скамье, и на несколько минут, пока длилось общее молчаливое и томительное ожидание, углубился я в горестные воспоминания о тех днях, когда в других церквах, таясь за колоннами, так же выискивал я глазами Ренату. Я знал, что сейчас она войдёт сюда, что я вновь увижу её, и от этого сознания моё сердце в груди колотилось, как сердце робкой ящерицы, которую схватила грубая рука человека.

Скрип двери заставил меня поднять глаза, и я увидел, как из сакристии, с двумя своими келейницами, вышла сначала мать Марта, за ней, потупив глаза, но поступью твёрдой — Рената, а сейчас же после них, едва прошли они к другим сёстрам, — князь-Архиепископ, в сопровождении двух прелатов и монастырского священника. Архиепископ был в торжественном облачении, шитом золотом, с эпитрахилью на плечах, с богатым епископским посохом в руке, в инфуле, ещё более роскошной, нежели на вечере в замке, по рубцам унизанной драгоценными каменьями, сверкающими при свете зажжённых, несмотря на полдень, восковых свеч, и все, при его входе, пали на колени. Архиепископ с прелатами прошёл прямо к алтарю, где, также став на колени, прочёл молитву «Omnipotens sempiterne Deus», и, когда кончил, вся церковь в один голос ответила: «Amen», в том числе и Рената, которая, одиноко от других, впереди скамеек, стояла на коленях, на виду у всех. Потом, встав и обратившись к нам, Архиепископ голосом громким и чётким воззвал: «Te invocamus, te adoramus» и далее, и мы все отвечали ему тем же. Наконец, благословив воду, он этой освящённой водой брызнул на все четыре страны света и, сев на архиепископское кресло, приказал Ренате приблизиться.

Взоры мои были связаны с образом Ренаты так прочно, что, думаю я, никакая сила в ту минуту не могла бы повернуть мою голову в другую сторону, и я видел каждое малейшее колебание одежды Ренаты, когда, медленно поднявшись, она сделала несколько шагов вперёд и вновь, перед самым креслом архиепископа, опустилась наземь. Архиепископ сделал знак креста на её челе, возложил благословляюще руки на её голову и произнёс новую молитву «Benedicat te omnipotens Deus, Pater et Filius et Spiritus Sanctus», которую выслушала Рената в тихой покорности и на которую все мы вновь отвечали «Amen». У меня же, пока длились все эти обряды, так как видел я, что во всём Рената проявляла себя верной дочерью святой церкви и что не было никаких следов присутствия злой силы, — возникла радостная надежда, что всё может обойтись благополучно, словно первая полоска яснеющей зари, проглянувшая во тьме моей души.

После второй молитвы архиепископ опять встал и обратился к нам всем с такой речью:

— Возлюбленные братья и сестры! Достаточно ведомо, что дух Тьмы принимает часто облик ангела Света, чтобы тем вернее соблазнить и погубить слабые души. Но на то и дан нам духовный меч, чтобы отсечь в таком случае ему постыдную морду, и мы призываем вас не страшиться более. Ты же, любезная дочь наша, ответь нам: какое имеешь ты свидетельство, что видения твои от Господа, а не от Дьявола?

Тут вновь услышал я голос Ренаты, тихий, сдержанный, но ясный, и она сказала:

— Высокочтимый отец! Я не знаю, от кого мои видения, но тот, кто является мне, говорит мне о Боге и о Добре, призывает меня к жизни непорочной и клянет мои прегрешения, — как же я ему не поверю?

Но едва только Рената кончила эти слова, как вдруг, кругом неё, в пол, словно бы изнизу, раздались быстрые и порывистые удары, те самые, о которых говорила она, что это стучат «маленькие». В тот же миг в церкви произошло великое смятение: среди сестёр послышались вскрики, все зашевелились, и я сам не мог преодолеть внезапного ужаса, потрясшего меня, а Архиепископ, гневно и мощно ударив посохом, воскликнул:

— Чьи это козни? отвечай!

Мне лица Ренаты не было видно, но по дрожи её голоса я понял, что она — в величайшем волнении, и голосом очень тихим она произнесла:

— Отец! Это — враги мои.

Архиепископ, не теряя обладания собой, начал заклинание, говоря сначала на нашем языке:

— Выступи вперёд, тёмный дух, ежели обрёл ты себе пристанище в этом святом месте! Ты — отец лжи, и разрушитель истины, и выдумщик неправоты; узнай же, какой приговор произнесёт ныне наша простота твоим исхищрениям! Разве же ты, осуждённый дух, не подчинишься воле нашего Создателя? Ты впал в смертный грех и низвержен был со святой горы в тёмные пропасти и в бездны преисподней. Ныне же, гнусное создание, кто бы ты ни был, к какой адской иерархии ни принадлежал, но если, по попущению Божию, ты обманом вторгся в доверие сих благочестивых женщин, мы называем Отца Всемогущего, мы умоляем Сына Искупителя, мы призываем благословенного Духа Святого против тебя! О, древний змий! тебя анафемствуем, тебя изгоняем, тебя проклинаем, от твоих деяний отрицаемся, это место тебе воспрещаем, да бежишь, устыженный, униженный, изгнанный, в места странные и безводные, в пустыни ужасные, людям недоступные, и там, прячась и грызя узду своей гордости, да ожидаешь ты страшного дня последнего Суда! Не насмеёшься ты над служительницами Иисуса Христа, не обманешь никого из них, беги поспешно, уходи скоро, оставь их поклоняться Богу в мире!

Но пока Архиепископ произносил эти проклинания и заклинания, стуки не только не прекращались, но всё возрастали и начали раздаваться уже не только в полу, но в скамьях, в стенах церкви и даже доносились с её высоких крестовых сводов, причём сила их увеличивалась, и уже казалось, что ударяют со всего размаха могучим молотом. Вместе с тем увеличивалось и смятение в церкви, ибо многие из зрителей в страхе искали выхода, а среди сестёр поднялся крайний переполох: одни из них трепетно прижимались друг к другу, как овцы при появлении волка, другие же, не выдержав, кричали Ренате проклятия и укоры. А сама Рената оставалась неподвижной, как статуя, вырезанная из дерева, не подымаясь с колен, но и не наклоняя голову, словно бы всё, происходившее вокруг, её не касалось.

Наконец, из рядов сестёр, одна монахиня, юная и красивая, сколько мог я разглядеть, вдруг вырвалась вперёд, выбежала на середину церкви, делая страшные движения и что-то крича непонятное, а потом поверглась на пол и начала биться в том припадке одержания, какие случалось мне наблюдать у Ренаты. Тут, в страхе и смущении, все повскакали со своих мест, и я тоже устремился к упавшей девушке и видел, как она страшно вытягивалась, причём живот её выпучивался под одеждой, словно бы она вдруг становилась беременной. Но Архиепископ властным голосом приказал всем оставаться неподвижными. Потом, приблизившись к несчастной, он велел прелатам крепко связать её святыми эпитрахилями, чтобы она не могла биться, и, брызнув в лицо ей святой водою, спросил громко, обращаясь к ней:

— Здесь ли ты, проклятый сеятель смуты?

И связанная сестра отвечала, причём устами её говорил вошедший в неё демон, так: «Я здесь!»

Этим ответом мы были поражены больше, чем всем предшествовавшим, а Архиепископ спросил снова:

— Заклинаю тебя именем Бога живого, отвечай: ты злой дух?

Сестра отвечала: «Да!»

Архиепископ спросил:

— Ты тот, который соблазнил сестру Марию под обликом ангельским?

Сестра отвечала: «Нет, ибо нас здесь много».

Архиепископ спросил:

— Отвечай, с какой целью измыслили вы сей обман и ложными ликами обольстили служительниц Бога?

Ответа не последовало, и Архиепископ спросил снова:

— Имели ли вы постыдное намерение погубить вечное блаженство сих благочестивых сестёр и все общежитие от святости обратить в нечестие?

Сестра отвечала: «Да!»

Архиепископ спросил:

— Отвечай: имели ли вы сообщниц среди сестёр этой обители?

Сестра отвечала: «Да!»

При этом ответе все, толпившиеся вкруг, содрогнулись, а Архиепископ спросил:

— Кто же был такой сообщницей? Не та ли, в теле которой ты сейчас обретаешься?

Сестра отвечала: «Нет!»

Архиепископ спросил:

— Тогда не сестра ли, именующая себя Мария?

Сестра ответила: «Да!»

Я понял в эту минуту, что то был произнесён смертный приговор Ренате, а Архиепископ, вновь брызнув святой водой на поверженную и связанную сестру, начал заклинать одержащего её демона, чтобы он вышел из её тела.

— Дух лукавый и порочный, — говорил Архиепископ, — приказываю тебе — покинь это тело, которое неправо избрал ты своим местопребыванием, ибо оно есть храм Духа Святого. Изыди, змея, поборник хитрости и мятежа! Изыди, хищный волк, полный всяческой скверны! Изыди, козёл, страж свиней и вшей! Изыди, ядовитый скорпион, проклятая ящерица, дракон, рогатая гадина! Повелеваю тебе именем Иисуса Христа, ведующего все тайны, иди вон!

При этом последнем заклинании связанная сестра стала особенно сильно биться и стонала уже от своего лица:

— Он идёт! Он идёт! Он в моей груди! Он в моей руке! Он у меня в пальцах!

По мере того как она говорила, вздутие её живота переходило сначала на грудь, потом на плечо, потом она приподняла вверх связанные руки и наконец осталась неподвижной, как больной, обессиленный страшным приступом болезни. Брат Фома говорил после, что он и некоторые другие с ним, видели демона, вылетавшего из пальцев несчастной, в виде маленького человечка, бесформенного и безобразного, который и унёсся на дымном облаке в церковную дверь, оставив по себе зловоние, но я, хотя наблюдал всё происходившее пристально, не видел такого видения и такого запаха не заметил. Когда же бесновавшаяся сестра утихла и стало ясно, что одержавший демон её покинул, Архиепископ приказал её унести, ибо она идти не могла, а сам направился вновь к Ренате, и мы все вслед за ним.

Рената, во всё время заклинания бесновавшейся сестры, оставалась в стороне от нас, стоя по-прежнему на коленях и не делая даже попытки обернуть к нам лицо. Несколько раз влекло меня подойти к ней и заговорить с ней, но удерживала мысль, что этим я выдам свою близость к ней, тогда как помочь ей и, может быть, спасти её мог я только в том случае, если меня будут считать ей чужим и даже враждебным. Поэтому, преодолевая страстное влечение, я оставался вдали от неё, вместе со всеми, и, тоже вместе со всеми, приблизился к ней лишь тогда, когда вновь к ней подошёл Архиепископ. На этот раз я постарался стать так, чтобы я мог видеть лицо Ренаты и чтобы она меня видела, но выражение её лица, столь мною изученного, не предвещало мне ничего доброго, ибо тотчас заметил я, что выражение кротости сменилось на нём выражением суровости и упорства, — и новый томящий страх ущемил мне сердце. Должен я прибавить к этому, что таинственные стуки, хотя несколько притихли на время беседы архиепископа с демоном, однако не смолкали совершенно и порою всё ещё раздавались то в стенах, то в полу, то под сводами.

Вернувшись к алтарю, архиепископ приказал, в знак печали, погасить восковые свечи, потом, обратившись к Ренате, ударил сурово посохом по каменной плите и воззвал:

— Сестра Мария! Один из врагов наших, коего, с помощью Господней и данной нам свыше властью, понудили мы покинуть тело одной из сестёр твоих, сообщил нам, что ты находишься в греховном пакте с дьявольскими силами. Кайся перед нами в Богоотступничестве своём.

Рената подняла голову и ответила твёрдо:

— Неповинна я в грехе, который ты назвал.

Чуть она это сказала, вдруг раздались такие потрясающие удары кругом, словно бы все стены храма расседались и рушились или словно бы пушки своими ядрами и стенобитные орудия своими таранами громили нас со всех сторон. В гуле и грохоте ударов, быстро следовавших один за другим, минуту ничего нельзя было слышать, и все присутствующие пали ниц вокруг Архиепископа, простирая к нему руки, как к единственному человеку, способному спасти их. Он же, всё-таки не утратив силу духа, устремил вперёд посох, как магический жезл, и, обращаясь уже не к Ренате, но к демону, которого полагал вселившимся в неё, воскликнул повелительно:

— Злой дух! Тем, Кто приведён был перед Каиафу, первосвященника иудейского, был спрашиваем и давал ответ, заклинаю тебя, отвечай мне: ты ли — противник Божий и слуга Антихристов?

Тогда Рената вдруг встала с колен и, смотря прямо на архиепископа, отвечала, от чьего имени, не знаю:

— Святым и таинственным именем Бога, Адонаи, клянусь и свидетельствую: я — служитель Всевышнего, предстоящий у трона Его!

И снова ответ её сопровождался страшным грохотом, но в то же время несколько сестёр, вырвавшись из рядов, бросились к Ренате, приникли, став на колени, к её ногам, и восклицали в безумии:

— И мы! и мы! свидетельствуем! Сестра Мария — святая! Ecce ancilla Domini! Ora pro nobis!

В крайней ярости Архиепископ, весь красный от напряжения, с лицом, по которому струился пот, воззвал:

— Прочь, коварный дух! Vade retro! Дети, опомнитесь!

Но девушки продолжали вопить, обнимая колени Ренаты, которая стояла, со взорами, устремлёнными ввысь; страшные стуки продолжались кругом, и волнение всех достигло такого напряжения, что никто уже не мог владеть собой, но все кричали, плакали или хохотали исступленно. Я видел, что сам Архиепископ наконец потрясён, но, ещё раз возвысив голос, начал он один из самых сильных экзорцизмов в таких выражениях:

— Per Christum Dominum, per eum, qui venturus est iudicare vivos et mortuos, obtemperare! Spiriti maligni, damnati, interdicti, exterminati, extorsi, jam vobis impero et praecipio, in nomine et virtute Dei Omnipotentis et lusti! In icti oculi discedite omnes qui operamini iniquitatem!

Однако он был ещё далёк от конца, когда сначала одна сестра, потом другая, с хохотом и рыданием, поверглись на пол, так как ими овладели сторожившие тут духи, и тотчас многие другие тоже не могли устоять от приступа на их тела злых сил. Несчастные девушки, одна за другой, вдруг со стоном падали и страшно бились о каменные плиты пола, выкрикивая или богохуления, называя самого Архиепископа служителем Дьявола, или речи нечестивые, величая сестру Марию невестою ангела небесного. Крики, стоны, хохот, богохульства, жалобы, проклятия — все смешивалось с таинственными стуками незримых рук и со смятением других зрителей, которые, потрясённые ужасом, шатаясь, как пьяные, старались бежать к выходу, и не было в этой толпе ни одного человека, который удержал бы обладание собой: так велика была сила демонов, бесспорно, заполонивших весь храм. Я тоже почувствовал, что голова моя кружится, что горло моё сжато, что в глазах у меня потемнело, и мне тоже хотелось кинуться к Ренате, стать перед ней на колени, обнять её ноги и кричать в лицо Архиепископу, что она — святая, и, может быть, продлись такое положение ещё минуту, я бы это исполнил.

Два было человека, которые в этом исступлении сохраняли некоторое спокойствие: Архиепископ, всё ещё повторявший, хотя и дрогнувшим голосом, слова экзорцизмов, уже неслышные в общем шуме, и Рената; обнимая руками своих верных привержениц, среди криков и стонов, среди славословий и проклятий, стояла она прямо против Архиепископа, устремив глаза ввысь, неподвижность лица её казалась крепостью гранитной скалы среди ярости взбушевавшихся волн, — но в тот самый миг, когда я, забыв все свои расчёты, уже готов был также кинуться к ней, вдруг в её глазах произошла разительная перемена. Я увидел, что черты её дрогнули, что губы её искривились сначала чуть заметно, потом мгновенная судорога свела её лицо, во взорах её вдруг отразился несказанный ужас, — и в один и тот же миг и я понял, что произошло с ней, и она воскликнула отчаянным голосом:

— Боже мой! Боже мой! Почто Ты меня оставил!

Вслед за тем и она в припадке одержания рухнула в груду приникавших к ней сестёр, которые, словно подчиняясь приказанию, тотчас же все начали также метаться, и биться, и кричать. Тогда последний порядок нарушился в этом собрании, и кругом, куда бы ни кинуть взор, видны были только женщины, одержимые демонами, и они то бегали по церкви, исступленно, кривляясь, ударяя себя в грудь, размахивая руками, проповедуя; то катались по земле, в одиночку или попарно, изгибаясь в корчах, сжимая друг друга в объятиях, целуя одна другую, в ярости страсти, или кусаясь, как звери; то, сидя на одном месте, дико искривляли лица гримасами, выкатывали и закатывали глаза, высовывая языки, хохотали и смолкали неожиданно, и вдруг опрокидывались навзничь, ударяясь черепом о камень; одни из них вопили, другие смеялись, третьи проклинали, четвёртые богохульствовали, пятые пели; ещё одни свистели по-змеиному, или лаяли по-собачьи, или хрюкали, как свиньи; — и это был ад, более страшный, чем тот, который явлен был взорам Данте Алигиери.

В это самое время увидел я между собой и Архиепископом, стоявшим в оцепенении, вдруг вынырнувшую, словно из-под пола, фигуру доминиканца брата Фомы, который и воскликнул голосом резким и властительным, ему несвойственным:

— Женщины эти повинны в крайней ереси и явных плотских сношениях с Дьяволом! От имени его святейшества заявляю, что подлежат они суду святой Инквизиции.

Я слышал, как стукнул об пол посох, который выпал из рук Архиепископа, поражённого этими простыми словами, в хаосе совершающегося, более, чем трубным звуком с неба, — но ответа на речь брата Фомы я уже не слышал. Как зигзагная молния, прорезала мне голову мысль, что это — последняя минута, чтобы спасти Ренату, и что, может быть, ещё доступно мне вырвать её отсюда, унести, хотя бы против её воли, как уносят умалишённых из пылающего дома. Не думая о последствиях, о способах выйти из монастыря, охраняемого стражей, кинулся я к Ренате, содрогавшейся на полу и ещё оплетённой руками своих подруг, и уже коснулся её так любимого, так мне дорогого тела, когда увидел я, что брат Фома осторожно отстраняет меня и что около уже хлопочут несколько стрелков, в церкви не присутствовавших, а приведённых теперь, конечно, инквизитором и сохранивших всё спокойствие воинов.

Брат Фома сказал мне:

— Святая ревность обольщает вас, брат Рупрехт! Успокойтесь. Эти люди исполнят всё, как должно.

Я видел, как стрелки Архиепископа бесстрастно связывали руки бесчувственной Ренате и подымали, чтобы нести её куда-то. Ещё не помнящий себя, я, не слушая слов инквизитора, снова бросился вперёд и готов был вступить в рукопашную схватку с этими людьми, чтобы вырвать у них драгоценную ношу. Но тут почувствовал я, что кто-то взял меня за руку, и то был граф Адальберт, который сказал мне строго:

— Рупрехт, ты теряешь рассудок!

Властно и почти насильно повёл он меня прочь, через всю церковь, к выходным дверям; я повиновался ему безвольно, как ребёнок старшему, и мы вдруг вышли на свежий воздух и на свет солнца, а за нами ещё слышались и вопли, и стоны, и визг, и хохот несчастных, одержимых демонами.