Обряд дома Месгрейвов

Одна странная особенность в характере моего друга Шерлока Холмса, которая часто поражала меня, хотя в своей методике мысли он был самым искусным и методичным из людей, и хотя он придерживался некоторой строгости а аккуратности в одежде, тем не менее в своих индивидуальных привычках он был самым беспорядочным человеком, который когда-либо сводил с ума жильца, снимающего комнаты вместе с ним. Не то чтобы я сам был безупречен в этом отношении. Сумбурная работа в Афганистане помимо врожденного пристрастия к кочевому образу жизни, сделала меня немного более безалаберным, чем позволительно врачу.

Но, что касается меня, я имею границы, и когда я вижу человека, который держит сигары в ведёрке для угля, табак - в носке персидской туфли, а свою ожидающую ответа корреспонденцию прикалывает карманным ножом к центру деревянной каминной доски, то я начинаю гордиться своей добродетелью.

Также я всегда считал, что стрельба из пистолета, несомненно, должна быть занятием на открытом воздухе, и когда Холмс во время одной из своих непонятных причуд садился в кресло со своим револьвером и сотней патронов и начинал украшать противоположную стену патриотическим "V. R." при помощи пуль, я был твёрдо убеждён, что это не улучшает ни воздух, ни внешний вид нашей комнаты.

Наши комнаты всегда были полны химических препаратов и связанных с преступниками вещей, которые оказывались в неожиданных местах, то появляясь в маслёнке, а то ещё в менее подходящих местах. Но его бумаги были для меня самой большой проблемой.

Он терпеть не мог уничтожать документы, особенно те, которые были связаны с его прошлыми делами, однако лишь один раз в год или два он собирался с силами, чтобы разобрать их и привести их в порядок. Как я уже упоминал где-то в этих бессвязных записках, что за вспышками горячей, кипучей энергии, когда Холмс совершал свои удивительные подвиги, с которыми связывают его имя, следовали периоды апатии, упадка сил, во время которых он полёживал со скрипкой и книгами, почти не передвигаясь, разве что от дивана до стола. Таким образом, месяц за месяцем его бумаги накапливались, пока все углы комнаты не были заставлены пачками рукописей, которые ни в коем случае не разрешалось жечь и которые никто не мог убрать, кроме их владельца.

В один зимний вечер, когда мы сидели вдвоём у камина, я решился намекнуть Холмсу, что, поскольку он закончил вносить заметки в тетрадь для записей, он мог бы использовать следующие два часа для того, чтобы сделать нашу комнату более пригодной для жилья. Он не мог отрицать справедливости своей просьбы и потому с довольно унылым лицом отправился к себе в спальню, откуда вскоре возвратился, таща за собой большой жестяной ящик. Он поставил его посреди комнаты и, усевшись на табурет перед ним, он откинул крышку. Я увидел, что ящик был уже на треть заполнен пачками бумаг , связанных красной тесьмой в отдельные стопы.

"Здесь находится немало дел, Ватсон," сказал он, глядя на меня озорными глазами. "Думаю, если бы Вы знали обо всём, что я храню в этом ящике, Вы бы попросили меня извлечь кое-какие бумаги, а не складывать туда новые."

"Значит, там лежат отчёты о Ваших прежних делах?" спросил я. "Я часто хотел, чтобы у меня были записи о тех случаях."

"Да, дорогой Ватсон, все они произошли преждевременно до того, как появился мой биограф, чтобы прославить меня."

Он мягко, ласково доставал пачку за пачкой.

"Не все они были успешными, Ватсон," сказал он. "Но среди них есть несколько любопытных маленьких задач. Здесь отчёт об убийстве Тарлтона, и дело Вамберри, виноторговца, и происшествие с одной русской старухой, и странная история алюминиевого костыля, а также полный отчёт о косолапом Риколетти и его отвратительной жене. А это ... о, это действительно прелестно.

Он сунул руку на самое дно ящика и вытащил небольшую деревянную коробочку с выдвижной крышкой, похожую на ту, в которой хранятся детские игрушки. Изнутри он достал мятый листок бумаги, старинный медный ключ, деревянный колышек с клубком бечёвки, привязанным к нему и три старых ржавых металлических кружка.

"Ну, мой мальчик, что Вы думаете об этих вещах?" спросил он, улыбаясь выражению моего лица.

"Любопытная коллекция."

"Очень любопытная, а история, связанная с ней, поразит Вас, поскольку она ещё любопытнее."

"Так у этих реликвий есть своя история?"

"Более того, они сами история."

"Что Вы хотите этим сказать?"

Шерлок Холмс достал эти предметы один за другим и разложил их на краю стола. Затем он снова уселся на своё кресло и принялся разглядывать их блестевшими от удовольствия глазами.

"Это всё, что я оставил себе на память о деле, связанном с обрядом дома Месгрейвов," сказал он.

Я слышал, как он упоминал об этом деле не раз, хотя я никак не мог добиться подробностей от него.

"Я был бы очень рад," сказал я, "если бы Вы рассказали мне о нём."

"И оставил этот беспорядок?" насмешливо воскликнул он. "Всё-таки ваша аккуратность не выдержит большего напряжения, Ватсон. Однако, я буду рад, если вы добавите это дело к своим записям, потому что в нём есть такие моменты, которые делают его совершенно уникальным в хронике преступлений этой, да и, полагаю, любой другой страны. Коллекция моих незначительных достижений, несомненно, была бы неполной, если бы не включала в себя описание этой очень необычной истории."

"Вы, вероятно, помните, как происшествие с 'Глорией Скотт' и мой разговор с тем несчастным человеком, о судьбе которого я Вам рассказывал, впервые натолкнули меня на мысль о профессии, которая стала делом моей жизни. Вы знаете меня теперь, когда моё имя стало широко известно и когда как общественность, так и официальная полиция признали меня судом последней инстанции в спорных делах. Даже когда Вы только познакомились со мной, во время той истории, которую Вы увековечили в 'Этюде в багровых тонах', у меня уже была значительная, хотя и не очень выгодная практика. Едва ли Вы можете себе представить, как трудно мне было вначале и как долго мне пришлось ждать, прежде, чем удалось добиться успеха.

Когда я впервые приехал в Лондон, я снимал комнаты на Монтегю-стрит, совсем рядом с Британским музеем и там ждал, заполняя своё слишком обширное свободное время, изучая все те отрасли науки, которые могли бы сделать меня более квалифицированным. Время от времени ко мне попадали разные дела, главным образом по рекомендации моих бывших сокурсников, поскольку в последние годы в университете там много говорили обо мне и моей методике. Третьим из тех дел было дело 'Обряд дома Месгрейвов', и тот интерес, который был возбуждён и важные вопросы, оказавшиеся под угрозой, явились моим первым шагом к тому положению, которое я сейчас занимаю.

Режинальд Месгрейв учился в том же колледже, что и я, и мы с ним были немного знакомы. Он не был особенно популярен среди студентов, хотя мне всегда казалось, что то, что считали его надменностью, на самом деле было попыткой прикрыть крайнюю врождённую застенчивость. По наружности это был человек чрезвычайно аристократического типа с благородным носом, с большими глазами, с вялыми, но утончёнными манерами. Он и в самом деле был отпрыском одного из древнейших родов в королевстве, хотя его ветвь и была младшей, которая отделилась от северных Месгрейвов в шестнадцатом веке и обосновалась в Западном Суссексе, где замок Херлстон, вероятно, является самым старинным обитаемым зданием графства.

Казалось, какой-то отпечаток места рождения остался на внешности этого человека, и я никогда не смотрел на его бледное, с острыми чертами лицо и манеру держать голову, чтобы не ассоциировать его с серыми сводами и многостворчатыми окнами и тому подобными древними, благородными остатками феодального замка. Раз или два нам довелось побеседовать, и я помню, что он неоднократно проявлял живой интерес к моим методам наблюдения и выводов.

Четыре года я его не видел, пока однажды утром он не вошёл в мою комнату на Монтегю-стрит. Он мало изменился, был одет, как модный молодой человек - он всегда был немного франтом - и сохранил те же спокойные, обходительные манеры, которые прежде отличали его.

'Как поживаете, Месгрейв?' спросил я после того, как мы сердечно пожали руки.

'Вероятно, Вы слышали о смерти моего бедного отца,' сказал он, 'это случилось около двух лет назад. С тех пор мне, разумеется, пришлось взять на себя управление Херлстонским поместьем, а поскольку я также являюсь депутатом от своего округа, моя жизнь была очень занятой. Но насколько я понимаю, Холмс, Вы применяете на практике те способности, которыми так удивляли нас?'

'Да, я решил зарабатывать себе на жизнь собственным умом.'

'Рад это слышать, поскольку Ваш совет в настоящее время был бы чрезвычайно ценным для меня. У нас в Херлстоне произошли очень странные вещи, и полиция не сумела пролить хоть какой-то свет на это дело. Это действительно крайне необычная, необъяснимая история.'

Можете себе представить, с каким интересом я слушал его Ватсон, ведь тот самый шанс, которого я так нетерпеливо ждал в течение всех этих месяцев бездеятельности, казалось, был передо мной. В глубине души я полагал, что могу добиться успеха там, где другие потерпели неудачу, и теперь у меня была возможность испытать себя.

"Умоляю, расскажите мне все подробности," вскричал я.

Реджинальд Месгрейв сел напротив меня и закурил сигарету, которую я пододвинул к нему.

'Вы должны знать,' сказал он, 'что хотя я и холостяк, мне приходится держать значительный штат прислуги в Херлстоне, поскольку это старая, беспорядочно построенная усадьба и требует постоянного присмотра. Я слежу за ней, а в сезон охоты на фазанов обычно принимаю гостей, так что нельзя быть без прислуги. Всего там восемь горничных, повар, дворецкий, два лакея и рассыльный. В саду и конюшнях имеется, конечно, отдельный штат.

Одним из слуг, который прослужил у нас дольше всех был Брантон, дворецкий. Он был молодым школьным учителем без места, когда отец только взял его на службу, но это был человек очень энергичный и с сильным характером и скоро он стал просто незаменим в нашем доме. Это был рослый, красивый мужчина с великолепным лбом и хотя он прожил с нами двадцать лет, ему и сейчас не больше сорока.

При своих личных достоинствах и необычных способностях, ибо он может говорить на нескольких языках и играть чуть ли нена всех музыкальных инструментах, удивительно, что он так долго был удовлетворён своим положением, но, полагаю, что ему жилось хорошо и недоставало энергии, чтобы что-то изменить. Дворецкого Херлстона всегда запоминали те, кто посещал нас.

Но у этого совершенства есть один недостаток. Он немного донжуан, и Вы можете себе представить, что для такого человека, как он не очень трудно играть эту роль в тихой сельской местности. Пока он был женат, всё шло хорошо, но с тех пор, как он стал вдовцом, у нас с ним масса хлопот. Несколько месяцев назад мы стали надеяться, что он снова остепенится, так как он обручился с Рейчел Хауэллс, нашей младшей горничной, однако затем он бросил её и увлёкся Дженет Треджелис, дочерью главного егеря. Рейчел - прекрасная девушка, но горячего уэльского нрава, перенесла острый приступ воспаления мозга, и она теперь ходит по дому, вернее, ходила до вчерашнего дня, как тень; от её прежнего облика остались одни чёрные глаза. Такова была наша первая драма в Херлстоне, но вторая стёрла её из нашей памяти, и ей предшествовали позор и увольнение дворецкого Брантона.

Вот как это произошло. Я уже говорил, что этот человек очень умён, и именно ум стал причиной его гибели, так как, видимо, вызвал жадное любопытство к вещам, которые не имели к нему ни малейшего отношения. Я и понятия не имел о том, как это далеко могло завести его, пока чистый случай не открыл мне глаза на это.

Я говорил, что дом построен бестолково. В один день на прошлой неделе, точнее, в четверг ночью, я понял, что не могу уснуть, потому что по глупости выпил чашку крепкого чёрного кофе после ужина. Промучившись до двух часов утра, я почувствовал, что это безнадёжно и потому поднялся и зажёг свечу с намерением продолжить чтение романа. Однако, я забыл книгу в бильярдной, поэтому надел халат и отправился за ней.

Чтобы добраться до бильярдной, мне нужно было спуститься на один лестничный пролёт и затем пересечь переднюю часть коридора, ведущего в библиотеку и кв комнату для ружей. Можете представить моё изумление, когда заглянув в коридор, я увидел тусклый свет, исходивший из открытой двери библиотеки. Я погасил лампу и закрыл дверь, прежде чем отправиться спать. Разумеется, первой моей мыслью была мысль о грабителях. Стены коридоров в Херлстоне щедро украшены трофейным старинным оружием. с одной из них я схватил боевой топор и, оставив свечу, я прокрался на цыпочках по коридору и заглянул в открытую дверь.

Брантон, дворецкий, был в библиотеке. Он сидел, совершенно одетый, в мягком кресле с листом бумаги на колене, похожим на какую-то карту, оперев лоб в глубокой задумчивости. Я стоял, онемев от изумления, и наблюдал за ним из темноты.

Маленькая свечка на краю стола отбрасывала слабый свет, которого было достаточно, чтобы показать мне, что дворецкий совершенно одет. Вдруг, в то время, как я продолжал смотреть, он встал с кресла, и, подойдя к бюро в стороне, отпер его и выдвинул один из ящиков. Из него он вытащил какую-то бумагу и, вернувшись на место, он разгладил её возле свечи на углу стола и стал рассматривать очень внимательно. Ярость из-за этого спокойного изучения наших фамильных документов настолько переполнила меня, что я шагнул вперёд, и Брантон, подняв глаза, увидел, что я стою в дверях. Его лицо побледнело от страха и он сунул в нагрудный карман похожий на карту лист бумаги, который он только что изучал.

'Так!' сказал я. 'Вот как Вы отплачивает за доверие, оказанное Вам. Завтра же Вы оставите свою службу.'

Он поклонился с видом человека, который совершенно подавлен, и проскользнул мимо меня без единого слова. Свеча по-прежнему стояла на столе и при её свете я посмотрел что это за бумага, которую Брантон достал из бюро. К моему удивлению, она не представляла никакой ценности, а была копией вопросов и ответов, при необычном старинном обряде, называемом 'Обряд дома Месгрейвов'. Это своего рода ритуал, характерный для нашего рода, который каждый Месгрейв уже несколько веков проходит при достижении совершеннолетия - он представляет частный интерес и, возможно, имеет небольшое значение для археолога, как вообще наша геральдика, но никакого практического интереса не представляет.

'Лучше вернуться к этой бумаге позже,' сказал я.

'Если Вы считаете, что это действительно необходимо,' ответил он с некоторым колебанием.

Однако, продолжу изложение. Я снова запер бюро, используя ключ, оставленный Брантоном, и обернулся, чтобы уйти, но вдруг с удивлением обнаружил, что дворецкий вернулся и стоит передо мной.

'Господин Месгрейв, сэр,' вскричал он голосом, хриплым от волнения, 'я не вынесу позора, сэр. Я занимал небольшое место, но у меня есть гордость и бесчестье убьёт меня. Моя кровь будет на вашей совети, именно так, если Вы доведёте меня до отчаяния. Если Вы не можете оставить меня после того, что случилось, тогда, ради Бога, позвольте мне уведомить Вас об уходе и уйти в течение месяца, будто по собственному желанию. Я могу это вынести, мистер Месгрейв, но только не изгнание на глазах всех этих людей, которых я так хорошо знаю.'

'Вы не заслуживаете того, чтобы с Вами много церемонились, Брантон,' ответил я. 'Ваше поведение было крайне постыдным, тем не менее, поскольку Вы так долго прослужили в нашей семье, я не хочу подвергать Вас общественному позору. Однако месяц - это слишком долго. Уходите через неделю, причину назовите какую угодно.'

'Только неделя, сэр?' вскричал он с отчаянием. 'Две недели - дайте хотя бы две недели!'

'Неделя,' повторил я, 'и можете считать, что с Вами обошлись очень мягко.'

Он медленно побрёл прочь, опустив голову на грудь, совершенно уничтоженный, а я погасил свет и вернулся к себе в комнату.

Два дня после этого Брантон очень усердно выполнял свои обязанности, я не напоминал ему о том, что произошло и ждал с любопытством, как он скроет свой позор. Однако на третье утро он не явился по своему обыкновению после завтрака, чтобы получить мои указания на день. выходя из столовой, я встретил Рейчел Хауэллс, горничную. Как я уже говорил, она только недавно оправилась от болезни и была так бледна и выглядела столь бледной и изнурённой, что я сделал ей выговор за то, что она принялась за работу.

'Вам следует оставаться в постели,' сказал я. 'Вернитесь к выполнению своих обязанностей, когда окрепнете.'

Она посмотрела на меня таким странным выражением, что, что я начал думать, не подействовала ли болезнь на её рассудок.

'Я вполне окрепла, мистер Мейсгрев,' сказал она.

'Посмотрим, что скажет врач,' ответил я. 'Вы должны прекратить работать, а когда пойдёте вниз, скажите, что я желаю видеть Брантона.'

'Дворецкий пропал,' сказала она.

'Куда пропал?'

'Он пропал. Никто его не видел. В комнате его нет. О да, он пропал, пропал!'

Она прислонилась к стене и начала истерически хохотать, а я, напуганный этим внезапным истерическим припадком, бросился к колокольчику, чтобы позвать на помощь. Девушку у вели в её комнату, всё ещё хохочущую и рыдающую, а я тем временем стал расспрашивать о Брантоне. Несомненно, он исчез. Его постель оказалась нетронутой, его никто не видел с тех пор, как он ушёл к себе в комнату накануне вечером, однако трудно было понять, как он вышел из дома, потому что окна и двери оказались запертыми утром. Его одежда, его часы и даже деньги были в его комнате, но чёрного костюма, который он обычно носил, не было. Его комнатные туфли тоже пропали, но ботинки остались. Куда же мог деваться дворецкий Брантон ночью? И что с ним стало теперь?

Разумеется, мы обыскали весь дом от подвала до чердака, но там не оказалось никаких следов. Как я говорил, этот старинный дом - настоящий лабиринт, особенно самое старое крыло, которое теперь практически необитаемо, однако мы обыскали каждую комнату и подвал, но не обнаружили ни малейшего следа пропавшего человека. Мне казалось немыслимым, что он мог уйти, оставив всё своё имущество и всё-таки где он мог быть? Я вызвал местную полицию, но без результата. Дождь прошёл накануне вечером и мы осмотрели лужайку и все дорожки вокруг дома, но тщетно. Так обстояло дело, когда новое событие отвлекло наше внимание от первоначальной загадки.

Два дня Рейчел Хауэллс была настолько больна, временами находясь в бреду, временами в истерике, что пришлось приглашать к ней сиделку на ночь. На третью ночь после исчезновения Брантона сиделка, увидев, что больная спокойно спит, задремала в своём кресле. Когда она проснулась рано утром, то обнаружила, что кровать пуста, окно открыто, а больная исчезла.

Меня тотчас разбудили, и с двумя лакеями я немедленно отправился на поиски пропавшей девушки. Нетрудно было определить направление, которое она выбрала, так как, начиная от её окна, мы легко проследили её следы по газону до кромки пруда, где они кончались рядом с посыпанной гравием дорожкой, выводящей из владений. Пруд в этом месте глубиной в восемь футов, и вы можете представить наши чувства, когда мы увидели, что следы бедной помешанной девушки кончались у кромки воды.

Разумеется, мы немедленно схватили драги и принялись за дело, чтобы вытащить останки, но тела не нашли. С другой стороны, мы извлекли на поверхность совершенно неожиданный предмет. Это был полотняный мешок, содержавший массу старого заржавленного, потерявшего цвет, металла и несколько тусклых осколков гальки или стекла. Кроме этой странной находки мы ничего не достали из пруда, и, хотя мы сделали все мы произвели все поиски и расспросы вчера, мы ничего не знаем о судьбе ни Рейчел Хауэллс, ни Ричарда Брантона. Полиция графства зашла в тупик, и я пришёл к Вам как к последней надежде.'

Можете себе представить, Ватсон, с каким интнресом я слушал эту необыкновенную последовательность событий, пытался связать их вместе и найти общую нить, на которой они все держались.

Дворецкий пропал. Горничная пропала. Горничная любила дворецкого, но потом получила основания ненавидеть его. Она была уроженка Уэльса, необузданная и горячая. Она была крайне возбуждена сразу после его исчезновения. Она бросила в пруд мешок с довольно странным содержанием. Все эти факторы необходимо было принять во внимание, однако ни один из них не раскрывал сути дела. Где была отправная точка этой цепи событий? Передо мной лежал лишь конец этой запутанной верёвки.

'Мне необходимо видеть ту бумагу, Месгрейв,' сказал я 'изучение которой Ваш дворецкий считал очень важным, даже несмотря на риск потерять место.'

'Это довольно нелепая вещь, этот наш обряд,' ответил он. 'Единственное, что его оправдывает - его древность. Вот копия вопросов и ответов, если хотите взглянуть на них.'

Он передал мне ту самую бумагу, которую я держу в руках, Ватсон и это и есть то странное испытание, которому должен был подвергнуться каждый Месгрейв, когда достигал совершеннолетия. Я прочитаю Вам вопросы и ответы так, как они записаны здесь.

'Кому это принадлежало?'

'Тому, кто ушёл.'

'Кому это будет принадлежать?'

'Тому, кто придет.'

'В каком месяце это было?'

'В шестом, начиная с первого.'

'Где было солнце?'

'Над дубом.'

'Где была тень?'

'Под вязом.'

'Сколько надо было сделать шагов?'

'На север - десять и десять, на восток - пять и пять, на юг - два и два, на запад - один и один и затем вниз.'

'Что мы отдадим за это?'

'Всё, что у нас есть.'

'Ради чего мы отдадим это?'

'Ради долга.'

'В оригинале даты нет, но, судя по фотографии, он относится к середине семнадцатого века,' заметил Месгрейв. 'Впрочем,я боюсь, что он мало поможет нам в раскрытии этой тайны.'

'По крайней мере,' сказал я, 'это ставит перед нами другую загадку, даже ещё более интересную, чем первая. Может случится так, что решение одной окажется решением другой. Простите меня, Месгрейв, если я скажу, что Ваш дворецкий кажется мне очень умным человеком, обладающим большей проницательностью, чем десять поколений его господ.'

'Я Вас не понимаю,' сказал Месгрейв. 'Мне кажется, эта бумага не имеет никакого практического значения.'

'А мне она кажется важной в практическом плане, и, полагаю, Брантон придерживался того же мнения. Вероятно, он видел бумагу и до той ночи, когда Вы поймали его.'

'Вполне вероятно. Мы и не старались спрятать её.'

'Надо полагать, он просто хотел освежить свою память в последний раз. Как я понимаю, у него была своего рода карта или план, который он сравнивал с манускриптом и который он сунул в карман, когда Вы появились.'

'Верно. Но какое отношение он имеет к нашему старинному семейному обряду?'

'Думаю, что мы это выясним без особого труда,' сказал я. 'С Вашего позволения, мы первым поездом отправимся в Суссекс и вникнем в дело немного глубже на месте.'

В тот же день мы прибыли в Херлстон. Возможно, вы видели изображения и читали описания этого старинного здания, поэтому я ограничу свой рассказ о нём тем, оно построено в виде буквы L, длинное крыло является более современной частью, более короткое - древним центром, из которого выросло второе крыло. Над низкой, массивной дверью, в центре старинной части, высечена дата '1607', но знатоки сходятся во мнении, что балки и каменная кладка на самом деле значительно старше. Чрезвычайно толстые стены и крошечные окна этой части здания в прошлом веке побудили семейство построить новое крыло, и старое теперь использовалось как кладовая и погреб, если вообще использовалось. Великолепный парк с прекрасными старыми деревьями окружает дом, а пруд, о котором упоминал мой клиент, находился недалеко от аллеи, примерно в двухстах ярдах от здания. Я был уже твёрдо убеждён, Ватсон, что тут не было трёх отдельных загадок, а только одна, и что если бы я смог правильно понять 'Обряд дома Месгрейвов, у меня бы появилась нить, которая бы привела меня к разгадке исчезновения и дворецкого Брантона, и горничной Хауэллс. На это я направил все силы. Почему слуга так стремился проникнуть в суть этой старинной формулы? Очевидно, потому что он увидел в ней нечто, что ускользало от внимания всех тех местных помещиков, и из чего он предполагал извлечь какую-то личную выгоду. Что же это было и как это отразилось на его судьбе?'

Мне стало совершенно ясно, когда я прочитал обряд, что измерения относятся к какому-то месту, на которое ссылается остальная часть документа, и что если бы мы нашли это место, мы оказались бы на верном пути к выяснению тайны, которую прежние Месгрейвы сочли необходимым сочли необходимым сохранить таким странным способом.

Для начала нам были даны два ориентира, дуб и вяз. Что касается дуба, то тут вообще не было никаких затруднений. Прямо перед домом, слева от дороги, стоял 'дуб-патриарх', одно и великолепнейших деревьев, что я когда-либо видел.

'Он был здесь, когда Ваш обряд был записан?' спросил я, когды мы проезжали мимо него.

'По всей вероятности, он стоял здесь ещё во время Нормандского завоевания.' ответил он. 'Он имеет двадцать три фута в обхвате.'

'У вас есть старые вязы?' спросил я.

'Был один очень старый вон там, но в него ударила молния десять лет назад, и мы срубили то, что осталось.'

'Вы знаете, где он был раньше?'

'Ну, да.'

'А других вязов здесь нет?'

'Старых нет, но много буков.'

'Мне хотелось бы взглянуть, где он рос.'

Мы приехали в двуколке, и мой клиент повёл меня сразу, не заходя в дом, к тому месту на газоне, где прежде рос вяз. Оно наодилось примерно посередине между дубом и домом. Моё расследование шло успешно.

'Полагаю, теперь невозможно определить высоту вяза,' спросил я.

'Могу Вам сейчас же это сказать. Он был шестьдесят четыре фута высотой.'

'Как Вам удалось это узнать,' спросил я с удивлением.

'Когда мой старый домашний учитель задавал мне задачи по тригонометрии, они всегда были построены на изучении высоты. Когда я был мальчиком, я высчитал высоту каждого дерева и строения в поместье.'

Это была неожиданная удача. Сведения приходили ко мне быстрее, чем я мог рассчитывать.

'А дворецкий когда-нибудь задавал Вам тот же вопрос?'

Реджинальд Месгрейв посмотрел на меня с удивлением.

'Теперь припоминаю,' ответил он, 'Брантон действительно спрашивал меня о высоте этого дерева несколько месяцев назад в связи с каким-то незначительным спором с конюхом.'

Это было превосходное известие, Ватсон, поскольку оно показало, что я на правильном пути. Я взглянул на солнце. Оно находилось низко на небесах, и я рассчитал, что меньше, чем через час оно будет как раз над самыми верхними ветвями старого дуба. Одно условие, упомянутое в 'Обряде', тогда будет выполнено. А тень от вяза должна означать самый дальний конец этой тени, в противном случае в качестве указателя выбрали бы ствол. Итак, мне нужно было определить, куда упадёт дальний конец тени, когда солнце окажется прямо над дубом."

"Должно быть, это было трудно, Холмс, ведь вяза больше там не было."

"По крайней мере я знал, что ели Брантон мог это сделать, то и я смогу. Кроме того, на самом деле, это было нетрудно. Я пошёл вместе с Месгрейвом в его кабинет и сам вырезал этот колышек, к которому привязал эту длинную верёвку с узелком на каждом ярде. Затем я взял два куска удилища, которые вместе составили шесть футов, и мы вместе с клиентом вернулись туда, где рос вяз. Я установил палку вертикально, отметил направление тени, она была девять футов длиной.

Конечно, теперь вычисления были простыми. Если палка длиной в шесть футов отбрасывает тень в девять футов, то дерево высотой в шестьдесят четыре фута отбросит тень в девяносто шесть футов, и направление одной, разумеется, совпадёт с направлением другой. Я отмерил это расстояние, которое привело меня почти к стене дома, и я воткнул колышек в том месте. Можете представить моё торжество, Ватсон, когда в двух дюймах от своего колышка я увидел конусообразное углубление в земле. Я понял, что это была отметина, сделанная Брантоном при его измерениях и что я по-прежнему шёл по его следу.

От этой исходной точки я начал отсчитывать шаги, сначала определив стороны света с помощью карманного компаса. Десять шагов каждой ногой повели меня параллельно стене дома, и снова я отметил место колышком. Затем я тщательно отсчитал пять шагов на восток и два на юг. Они привели меня к самому порогу старой двери. Два шага на запад означали теперь, что мне придётся делать два шага по выложенному каменными плитами коридору, это и было место, указанное в 'Обряде'.

Никогда я не испытывал такого горького разочарования, Ватсон. На минуту мне показалось, что в моих вычислениях допущена какая-то грубая, существенная ошибка. Заходящее солнце ярко освещало пол коридора, и я видел, что старые, стёртые ногами каменные плиты, которыми он был выложен, крепко связаны замазкой, и, естественно, их не сдвигали с места в течение многих лет.

Брантон здесь ничего не делал. Я постучал по полу в нескольких местах, но он всюду звучал одинаково, не было никаких признаков трещины или щели. Но, к счастью, Месгрейв, который начал понимать смысл моих действий, и который был теперь как же взволнован, как и я, достал манускрипт, чтобы проверить мои расчёты.

'И вниз!' вскричал он, 'Вы упустили 'и вниз'!'

Я думал, что это означало, что нужно копать, но теперь, разумеется, я тотчас понял, что ошибался.

'Значит, там внизу есть подвал?' вскричал я.

'Да, такой же старый, как и дом. Вниз, через эту дверь.'

Мы спустились вниз по винтовой каменной лестнице, и мой спутник, чиркнув спичкой, зажёг большой фонарь, стоявший на бочке в углу. В одно мгновение стало очевидно, что мы наконец-то нашли то, что искали, и что мы были не единственными людьми, кто недавно посетил это место.

Подвал использовался для хранения дров, но поленья, которые по-видимому, раньше были разбросаны по полу, теперь были отодвинуты в стороны так, чтобы оставить свободное пространство посередине. Здесь лежала огромная и тяжёлая каменная плита с заржавленным железным кольцом в центре, к которому был привязан толстый клетчатый шарф.

'Клянусь Юпитером!' вскричал мой клиент. 'Это шарф Брантона. Я видел этот шарф на нём, могу поклясться в этом. Что этот негодяй здесь делал?'

По моему предложению были вызваны два констебля из полиции графства, и затем я попытался поднять плиту, потянув за шарф. Я едва мог двинуть её, и только с помощью одного из констеблей мне удалось наконец перенести её в сторону. Чёрная яма зияла под ней, в которую мы все заглянули, а Месгрейв, встав на колени на краю, опустил туда фонарь.

Маленькая комната примерно в семь футов глубиной с квадратным основанием, шириной и длиной около четырёх футов, открылась перед нами. В одной стороне стоял низкий и широкий, отделанный медью деревянный сундук, крышка которого была откинута, необычный старомодный ключ торчал из замка. Снаружи он был покрыт толстым слоем пыли, сырость и черви так изъели дерево, что плесень росла внутри сундука. Несколько металлических кружков, очевидно, старинных монет, таких же, как вот эти, были разбросаны на дне сундука, но больше в нем ничего не было.

Однако в ту минуту мы не думали о старом сундуке, наши взгляды были прикованы к тому, что находилось рядом с ним. Это был человек в чёрном костюме, который сидел на корточках, упершись лбом в край сундука и обхватив его руками. От такого положения лицо его налилось кровью, и никто бы не узнал это перекошенное лицо тёмно-каштанового цвета, но его роста, одежды и волос было достаточно, чтобы мой клиент смог определить, когда мы приподняли тело, что это действительно его пропавший дворецкий. Он был мёртв уже несколько дней, но на теле не было ни ран, ни кровоподтёков, указывавших на то, каким образом он встретил свою страшную смерть. Когда его тело вытащили из подвала, перед нами по-прежнему стояла загадка, почти такая же трудноразрешимая, как и та, с которой мы начинали.

Признаюсь, Ватсон, что пока я был разочарован результатами расследования. Я рассчитывал решить эту задачу, обнаружив место, указанное в 'Обряде', но теперь я стоял там, и, по-видимому, был по-прежнему далёк от разгадки, что же было спрятано семейством с такими тщательными предосторожностями. Правда, я пролил свет на участь Брантона, но теперь мне нужно было выяснить, каким образом эта участь его постигла, и какую роль сыграла в этом женщина, которая исчезла. Я сел на бочонок в углу и тщательно обдумал всё это дело.

Вы знаете мои методы в подобных случаях, Ватсон. Я ставлю себя на место действующего лица и, прежде оценив его умственные способности, я пытаюсь представить как бы я сам поступил при тех же обстоятельствах.

В этом случае дело упрощалось, так как Брантон обладал весьма незаурядным умом, так что не было необходимости делать поправку на разницу нашего с ним мышления. Он знал, что нечто ценное было спрятано. Он определил это место. Он обнаружил, что плита, закрывающая вход туда слишком тяжёлая, чтобы подныть её без посторонней помощи. Что бы он сделал затем? Он не мог прибегнуть к помощи со стороны., даже если бы у него был кто-то, кому он мог доверять, не отпирая двери и не подвергаясь значительному риску быть обнаруженным. было бы лучше, если бы он сумел найти помощника внутри дома. Но к кому он мог обратиться?

Эта девушка была предана ему. Мужчине всегда трудно поверить, что он окончательно потерял любовь женщины, как бы плохо он с ней ни обходился.

Возможно, оказывая знаки внимания, он попытался помириться с горничной Хауэллс, а потом сделал её сообщницей. Ночью они вместе спустились в погреб, и их совместных усилий хватило, чтобы поднять камень. До этого момента я мог проследить за их действиями, будто видел их на самом деле.

Но для двоих, особенно если один из них женщина, поднять камень, должно быть, явилось нелёгкой работой. Мне и дюжему суссекскому это не показалось лёгкой работой. Что же они сделали, чтобы помочь себе? Вероятно, то же, что сделал бы я сам. Я встал и внимательно осмотрел поленья, которые валялись на полу. почти сразу же я нашёл то, что ожидал. Одно полено, примерно три фута длиной, имело очень отчётливое углубление на конце, несколько других были сплющены на концах, как будто они сдавливались значительной тяжестью.

По-видимому, приподняв плиту, они просовывали эти поленья в щель, пока наконец отверстие не стало достаточно большим, чтобы протиснуться через него, они держали его открытым с помощью полена, поставленного вертикально, которое вполне могло получить вмятину на нижнем конце, так как весь вес плиты прижимал его к краю другой плиты. Пока у меня по-прежнему были обоснованные предположения.

Как же я должен был теперь восстанавливать ту полуночную драму? Ясно, что только один мог пролезть в отверстие, и это был Брантон. Девушка, должно быть, ждала наверху. Затем Брантон отпер сундук и, вероятно, передал наверх его содержимое, поскольку оно не было найдено нами, а потом ... что же произошло потом?

Какой тлеющий огонь мести внезапно вспыхнул в душе этой кельтской женщины, когда она увидела, что мужчина, который обидел её, обидел, возможно, намного сильнее, чем мы подозревали, находился в её власти? Случайно ли полено соскользнуло и плита замуровала Брантона в комнатке, которая стала его могилой? Виновна ли она только в том, что умолчала о его судьбе? Или внезапный удар её руки выбил подпорку, и плита упала с грохотом на своё прежнее место. Как бы то ни было, я словно видел, как эта женщина прижимает к себе сокровище и стремительно бежит вверх по винтовой лестнице, а в её ушах звучат приглушённые крики, раздающиеся её вслед и отчаянный стук по каменной плите, пол которой задыхался её неверный возлюбленный.

Вот в чём была загадка её бледного лица, расшатанных нервов, приступов истерического смеха на следующее утро. Но что же было в сундуке? Что она с этим сделала? Несомненно, это были те обломки старого металла и галька, которые мой клиент вытащил из пруда. Горничная бросила их туда при первой возможности, чтобы скрыть все следы своего преступления.

Двадцать минут я сидел неподвижно, раздумывая над этим делом. Месгрейв вcё ещё стоял с очень бледным лицом, раскачивая фонарь и заглядывая в яму.

'Это монеты эпохи Карла Первого,' сказал он, протягивая несколько кружков, находившихся в сундуке. 'видите, мы правильно определили время записи 'Обряда'.

'Мы можем найти ещё кое-что, оставшееся от Карла Первого,' вскричал я, когда вероятное значение первых двух вопросов 'Обряда' внезапно пришло мне в голову. 'Покажите-ка мне содержимое мешка, который Вы выудили из пруда.'

Мы поднялись в его кабинет и он разложил передо мной обломки. Я понял, почему он не придаёт им большого значения, когда взглянул на них, так как металл был почти чёрен, а камешки тусклы. Однако я потёр один из них о рукав, и он засверкал, будто искра, на моей тёмной ладони. Металлические части имели вид двойного обруча, но были погнуты и перекручены, потеряв первоначальную форму.

'Вы должны помнить,' сказал я, 'что королевская партия главенствовала в Англии даже после смерти короля, и когда её члены наконец бежали, они, вероятно, спрятали многие свои самые ценные вещи с намерением вернуться за ними в более мирные времена.'

'Мой предок, сэр Ральф Месгрейв, был видным роялистом и правой рукой Карла Второго во время его скитаний,' сказал мой друг.

'Ах, вот оно что!' ответил я. 'Ну, теперь, думаю, это даст нам последнее звено, которого нам не хватало. Должен поздравить Вас со вступлением во владение, хотя и при весьма трагических обстоятельствах.'

'Что же это такое?' изумлённо спросил он.

'Не что иное, как древняя корона английских королей.'

'Корона!'

'Совершенно верно. Вспомните, что говорится в 'Обряде': Как там написано? 'Кому это принадлежит?' 'Тому, кто ушёл.' Это было написано после казни Карла. Далее: 'Кому это будет принадлежать?' 'Тому, кто придёт.' Это был Карл Второй, вступление на престол которого уже предвиделось. Полагаю, не может быть сомнений в том, что эта измятая и бесформенная корона некогда венчала головы королей династии Стюартов.'

'А как она попала в пруд?'

'Это вопрос, на который сразу не ответишь.'

И я кратко изложил всю длинную цепь моих предположений и доказательств, которую я выстроил. Сумерки наступили и луна засияла в небе, прежде чем мой рассказ был закончен.

'Но почему же Карл не получил обратно свою корону, когда вернулся?' спросил Месгрейв, засовывая реликвию обратно в полотняный мешочек.

'О, здесь Вы затрагиваете вопрос, на который, вероятно, мы никогда не сможем ответить. Возможно, что тот Месгрейв, который хранил эту тайну, затем умер и по недосмотру оставил это руководство своему потомку, не объяснив его смысла. с того дня до сегодняшнего документ передавался о отца к сыну, пока наконец не попал в руки человека, который сумел узнать его тайну и лишился жизни, пытыясь найти сокровища.'

Такова история 'Обряда Месгрейвов', Ватсон. Корона хранится в Херлстоне, хотя им пришлось перенести некоторые юридические хлопоты и заплатить значительную сумму, прежде чем им позволили оставить её. Уверен, что если Вы упомянете моё имя, они с радостью покажут её Вам. О той женщине больше ничего не слышали, вероятно, она покинула Англию и увезла память о своём преступлении в заморские края."