История Грейс

1. Меня зовут Грейс

 

Иногда я ложусь на кровать, закрываю глаза и представляю начало своей жизни. Я вижу сперматозоид, который быстрее прочих движется к маточным трубам. Он пробивается вперед, размахивая хвостиком, достигает яйцеклетки, к которой стремятся все, и проникает в нее сквозь плазматическую мембрану. И тогда, после оплодотворения, появляюсь я. У меня нет ни глаз, ни рта, ни рук и ног, но я уже существую.

Существую с одной целью.

Многие мои знакомые задаются вопросами: почему появились на свет, в чем заключается их предназначение и есть ли смысл в жизни? Мне не приходилось думать об этом, ведь моя задача была ясна с самого начала – как у травы, которая растет, чтобы стать кормом для стада, или у пчел, что заняты опылением. Поэтому с детства, когда меня просили рассказать о себе или написать о семье, я всегда начинала так:

Меня зовут Грейс Питерсон, и я родилась, чтобы спасти свою сестру.

Дедушка говорил, что я родилась в плаще супергероини. Фиолетовом, конечно же. Он развевался за моей спиной, хотя никто его не видел, даже акушерка, которая первой взяла меня на руки. Разумеется, пусть я, едва родившись, разрыдалась во всю мощь легких, всех интересовало лишь одно: бесценная пуповина, полная крови, из которой можно извлечь стволовые клетки и пересадить их Люси, чтобы спасти от миелобластного лейкоза, диагностированного за полтора года до этого.

Когда я росла, почти не думала об этом, но теперь понимаю: обстоятельства породили между нами глубокую связь, даже несмотря на то, что мы не могли бы быть более разными. Моя сестра вела себя мило, и все подмечали ее искреннюю и заразительную улыбку. Врачи обожали ее, мама обращалась к ней не иначе как «солнышко мое», и, когда здоровье позволяло ей ходить на уроки, подруги были готовы ради нее на что угодно.

– Сияй, Люси, – заверял папа, – ты как самая яркая звезда.

И кто не хочет, чтобы его сравнивали с солнцем и луной, созвездиями и прекрасными бесконечными галактиками?

Конечно же, я.

Я всегда скорее походила на черную дыру: никто меня особо не понимал, хотя в теории любое явление объяснимо, – и я стала загадкой даже для самой себя; казалось, мое гравитационное поле не давало улететь ни одной частице.

Так что, в отличие от лучезарной Люси, мне, чтобы улыбнуться, нужно было приложить усилия.

– У меня губы как из плотного картона, – призналась я как-то дедушке.

И он, укрыв меня одеялом, ответил:

– Ты знаешь, что картон становится мягче, если капнуть на него воды? Попробуй и посмотри, что получится, Грейс.

Стыдно признаться, что я никогда и не пыталась. Но на то есть причины: наш мир не слишком дружелюбен. Я воспринимаю жизнь не как праздничную прогулку, а как путь по каменистой дороге, полный боли, несправедливости, болезней и лишений.

Это я и сказала Люси после одной из бессонных снежных ночей. Она встала на рассвете, чтобы попить воды. Наши комнаты находились напротив, и поэтому контраст бросался в глаза: ее одеяло было розовым, мое – лиловым; она все еще хранила детские игрушки, а я давно отнесла свои на чердак; на стенах у нее висели картины в пастельных тонах, а у меня – работы Вивиан Майер[2] и стикеры со словами, которые не выходили из головы.

– Люси, я не понимаю эту жизнь.

– Что ты имеешь в виду?

– Она переоценена.

Она поставила стакан на мою прикроватную тумбочку, и я подвинулась, освобождая место. Руки Люси были холодными. Я едва различала ее силуэт в темноте, но все же видела светлые волосы, разметавшиеся по подушке, бледную кожу, синяки под глазами, опухшее от лекарств лицо и – вопреки этому – тощие, как у фламинго, ноги.

– Возможно, проблема в том, что ты пытаешься «понять» жизнь. Но это же не загадка, над которой нужно ломать голову, Грейс. Поверь мне, я не раз думала об этом. Часто представляла жизнь как игру, но это отстой, потому что у тебя нет ни инструкции, ни тактики и все сводится лишь к тому, чтобы бросать кубик и смотреть, сколько очков выпадет.

Люси обожала настольные игры. И этому было объяснение: больница стала для нее вторым домом; чтобы не заскучать, Люси коротала дни с колодой карт или за новым подаренным набором. И хотя вся семья могла составить достойную конкуренцию, равных ей не было.

– У меня очень хорошая память и много времени на размышления, – повторяла она, когда я спрашивала, как ей удалось предугадать все мои ходы в очередной игре. Вместо ответа я всего лишь снова расставляла фишки.

Отделить Люси от ее болезни было все равно что восстановить смешанные краски. Они существовали неразрывно, пусть каждая пыталась взять верх: иногда весна выигрывала битву, и тогда Люси сияла еще долго, но рано или поздно возвращалась зима.

– Ты должна была выздороветь, – говорил папа.

И технически она это сделала. Выздоровела. Но несколько месяцев спустя у нее развилась РТПХ, реакция «трансплантат против хозяина». Или, другими словами, серьезное осложнение после аллогенной трансплантации, которое привело к неустанной борьбе моих клеток с иммунной системой Люси. Ей начали давать кортикостероиды и иммуносупрессоры, чтобы избежать отторжения трансплантата, но в итоге произошло обратное: иммунитет оказался настолько ослаблен, что она постоянно заражалась – от пневмонии до бесконечных инфекций мочевых путей.

Когда об этом говорили, я представляла кучку извивающихся червей.

Но самое удивительное – Люси, несмотря ни на что, не злилась на мир. И чем смиреннее она принимала болезнь, тем сильнее меня это тревожило. Я вновь и вновь задавалась главнейшим вопросом: почему? Дедушка говорит, что быстро понял, насколько важной для меня станет эта проблема, ведь я слишком бурно переживала период, когда дети спрашивают обо всем.

Почему нельзя создать новый цвет?

Почему пятна у коров черные, а не фиолетовые?

Почему у всех мальчишек в классе короткие волосы?

Почему корнишоны так называются?

Почему вода в море соленая?

На самом деле в моей комнате до сих пор висит первый стикер, на котором я написала всего одно слово – «ПОЧЕМУ?». Все остальные сменяли друг друга на протяжении лет: одно время я с ума сходила от слова «кокетливый», а в другое не могла не думать о красоте, которую таили в себе «флердоранж», «скарабей» или «бугенвиллея». Моя стена как змея, которая время от времени сбрасывает кожу.

Однако главный вопрос так и остался на своем месте. Неважно, сколько времени прошло: он пережил и дожди, и мороз, и жару. Его нельзя снимать.

«Почему Люси больна?»

Кто-нибудь скажет:

– Да просто потому что. Такова жизнь. Мир бессмыслен и хаотичен, в нем нет ни правил, ни статистики, которые были бы удобны. Поэтому прекрати думать об этом, сорви этот чертов стикер с чертовой стены и прими случившееся, как сделали остальные.

Но я – это я, упрямая, как и всегда.

Это предначертано? Есть какой-то секретный код для каждого из нас в этой огромной вселенной, такой же запутанный, как сама ДНК? Мы сможем изменить собственную судьбу, если узнаем, что ждет нас в будущем? Или, вероятно, некто божественный решает, что двухлетняя девочка должна столкнуться с онкологией, стать жертвой наводнения или умереть от голода или другого несчастья?

Однажды мама рассказала мне, с чего все началось. Точечные кровоизлияния. На маленьком животе Люси появилось множество красноватых пятнышек, и после они превратились в гематомы.

– Ты упала?

– Нет, – повторяла Люси.

– Кто-то толкнул тебя в парке?

И она снова качала головой. И только после очередного посещения педиатра оказалась в больнице для обследования.

Заболевание диагностировали быстро. Так же быстро начали химиотерапию. И затем – мое триумфальное появление на свет с надеждой на те самые стволовые клетки.

Но счастье длилось недолго.

Оглядываясь в прошлое, я думаю, что выросла в заброшенном дворце, от которого остались лишь руины.

Мои родители работали в одной компании и познакомились на корпоративе. Этот период я представляю как бал в роскошном зале с люстрой и обоями с витиеватым цветочным узором; в центре танцуют мои родители: он всегда был очень привлекательным (так поговаривали соседки и мамины подруги), а она – очень умной. Вместе они смотрелись идеально. После свадьбы устраивали барбекю на заднем дворе и считались «интересной парой». А по-моему, это лучший комплимент – быть интересным.

Оба были агентами по недвижимости.

Папа покорял покупателей отзывчивостью, идеальной белоснежной улыбкой, уверенными жестами и очарованием в стиле пятидесятых, которое давалось ему безо всяких усилий.

Но она была гораздо лучше. Маму прозвали Рози-акула. Клиенты в ее руках были словно добыча в когтях хищника. Она могла подобрать жилье каждому потенциальному покупателю. Умудрялась продать дома-развалины, дома с дурной, почти мистической славой и даже парочку тех, в которых были совершены убийства. Два года подряд ее провозглашали лучшим агентом штата, и она всегда сияла на городских рождественских приемах.

С рождением Люси Питерсоны стали идеальной семьей. До тех пор, пока в их будни не ворвалось слово «онкология» и по стенам дворца не пошли первые трещины. Когда на свет появилась я, ущерб был уже почти непоправимым. Но по мере того как здоровье Люси ухудшалось, бреши становились шире: и вот, оставив блестящую карьеру, мама засиживалась в больнице за игрой в «Монополию». Она уволилась с работы. Перестала петь по утрам, когда делала кофе. Перестала видеться с подругами. Перестала смотреться в зеркало. Она отказалась от прежней жизни.

Как я уже упоминала, в школе нас часто просили написать сочинение о каком-то особенном дне или нарисовать что-нибудь значимое. Зачастую я приносила портреты дедушки: я уважала его даже больше, чем родителей, – настолько важной была его роль в моей жизни. Люси я рисовала с солнцем на голове, недвижимо лежащей в кровати. А рядом с ней я – маленькая, едва заметная клякса, на которой не задерживается взгляд.

Когда у тебя есть больная сестра, ты быстро учишься самостоятельности. Не ждешь, когда родители почитают тебе перед сном или придут на следующие соревнования по фигурному катанию, потому что, скорее всего, они заняты тем, чтобы не дать умереть другой дочери от какой-нибудь инфекции.

Не могу вспомнить тот момент, когда они поняли, что притворяться нормальной семьей – смехотворная утопия. Порой, когда все было хорошо и Люси даже могла ходить в школу, мы все будто бы замирали на полотне Эдварда Хоппера, запечатлевшего очередной до абсурда обыденный момент. Но этого было недостаточно. Всегда наступал рецидив, и больница превращалась в главное поле битвы, где мама на передовой, а папа в тылу, погружен в работу, чтобы покрыть расходы и спрятаться от боли.

А где в это время находилась я?

У дедушки, который жил в нескольких домах от нашего. Думая о детстве, я прежде всего вспоминаю двухскатную темную крышу, гнезда на дереве, которое было видно из гостиной. С приходом осени его листья опадали день за днем; мне нравилось прыгать в них и слушать, как они шуршат. Шур-шур-шур. Немного поодаль Генри Таллон – так зовут моего дедушку – молча наблюдал за мной, попивая кофе и сидя на ступенях крыльца. Он довольно неразговорчив и верит, что простых «да» и «нет» достаточно, чтобы ответить почти на любой вопрос, и не нужно тратить слова попусту. Он обладает той практичностью, которой не хватает моему поколению: к примеру, покупает новые ботинки, только когда совсем износятся старые, а когда приходит сезон тыквы, не отказывается от того, что приносят ему соседи, поэтому у нас в меню супы-пюре из тыквы, пироги с тыквой, тыквенное пиво, мясо, фаршированное тыквой, тыквенные оладьи с медом и даже тыква-спагетти.

Но, думая о дедушке, я также вспоминаю, как он отводил меня на каток или провожал до школьного автобуса. И подарил мне первый фотоаппарат, и научил кататься на велосипеде. Это было примерно так:

– Мне поставить ноги на педали?

– Да.

Я так и сделала. И смогла проехать около метра, прежде чем свалилась.

Дедушка подхватил меня за локоть, чтобы помочь подняться.

– У меня получилось?

– Нет.

– Я попробую еще раз.

– Да.

– Это тормоз?

– Да.

– Отлично.

И через несколько «да» и «нет» я научилась держать равновесие. С тех пор я катаюсь на велосипеде по Инк-Лейку в любое время года. Этим – и далеко не только этим – я обязана дедушке. Не то чтобы родители не хотели проводить со мной время, просто у них были более очевидные дела. Представьте, что вам нужно выбрать между вечером с умирающей старшей дочерью, которую только что интубировали из-за нового осложнения, и катанием на велосипедах с младшей. Решение было принято задолго до того, как мое имя вписали в свидетельство о рождении.

Так я привыкла жить в тени.

Если ты не издаешь ни звука, если учишься ходить на цыпочках, то наступает такой момент, когда становишься невидимым, даже если смотришься в зеркало. «Кто ты?» – спрашивала иногда я, вглядываясь в отражение, которому, как и мне, было двадцать два. Ответ возникал в голове, когда я порой возвращалась под утро и дома никого не было или папа решал не отчитывать меня. Впрочем, я никогда не была предоставлена самой себе: в эти часы меня сопровождали два лишних бокала и удушающее одиночество.

Едва я падала в кровать, как возвращалась определенность. «Меня зовут Грейс Питерсон, и я родилась…» Я ловила слова, которые разлетались, как стрекозы. «Родилась, чтобы…» Я писала их на стикерах, искала кнопки, чтобы повесить на стену и всегда видеть. «…чтобы спасти свою сестру». Сон принимал меня в объятия, когда начинало светать. Я спала спокойно. Ведь пустоты в душе заполнялись, стоило вспомнить, что я смогла изменить чью-то жизнь, бросить вызов судьбе и стать героиней в своей истории.

В воображаемом мире я оказывалась на сцене под прожекторами, публика восхищенно аплодировала, а Люси смотрела на меня с широкой улыбкой и протягивала руку. Но как только ее пальцы касались моих, фантазии превращались в кошмар, и она начинала растворяться, будто была сделана из дыма: пурпурные завитки извивались, пока не исчезали.

«Меня зовут Грейс Питерсон, и я родилась, чтобы спасти свою сестру».

И что происходит, когда смысл твоего существования оказывается под землей, накрытый стокилограммовой плитой из темно-серого гранита?

Ты дрейфуешь посреди океана. Ты пытаешься плыть – но за спиной рюкзак, набитый камнями. Мир искривляется, как горячий воздух. Страх одерживает верх над разумом. И все замирает.

Люси умерла.

И я больше не знаю, кто я.

2. Игра Люси

 

Два важных события на сегодня: прошло четыре месяца с тех пор, как Люси оставила этот мир, и дедушке исполняется семьдесят восемь лет.

Это звучит почти иронично: как будто бы оба находятся на разных чашах весов, и судьба решила поиграть с ними, чтобы развлечься. Дедушка прожил на пятьдесят четыре весны больше, чем старшая внучка, но я знаю, что при возможности он бы отдал ей все эти годы – если бы это была какая-нибудь антиутопия и люди могли бы торговать временем. Хотя тогда, вероятно, Люси бы никогда и не появилась на свет.

Я снова думаю об этом, пока Тайлер меня целует.

– Вернись на землю, Грейс. О чем задумалась?

«О случайности и смерти». Но я знаю, что Тайлер и слышать ничего не хочет о подобном. А если быть точной, единственное, что волнует сейчас, – это раздеться самому и раздеть меня. Не имею ни малейшего представления, почему продолжаю встречаться с ним. Нет и внятного объяснения, как мы оказались в постели. «Из-за скуки». «Чтобы притупить то чувство одиночества, которое никогда не покидает». «Чтобы перестать думать о Люси». «Потому что черта между сексом и любовью тонка, и я надеюсь через нее перескочить». Подходит любой из вариантов выше. Да какая разница. Разве кого-то это волнует?

– Думаю, как сильно ты мне нравишься, – лгу я.

Тайлер довольно улыбается и тушит сигарету в пепельнице, прежде чем склониться надо мной и запустить руки под мою футболку. Я пытаюсь поддаться ласкам, пока он сидит на мне, но опять отвлекаюсь на слово, которое не покидает мысли на протяжении нескольких недель. «Нефелибата – человек, живущий в мире фантазий». Мне нравится быть именно такой: прыгать по пушистым облакам, уносясь подальше от проблем.

Рассматриваю потолок, пока Тайлер входит в меня. Ощущение не новое, мы уже давно встречаемся, пусть и с перерывами. Он старше на три года; в выпускном классе был типичным плохим мальчиком: ездил на мотоцикле, приторговывал чем попало и каждую ночь проводил с новой девушкой. Восемь лет спустя, к двадцати шести, Тайлер остается прежним. Я никогда не вела с ним интересных бесед и сомневаюсь, что он знает обо мне что-нибудь более существенное, чем размер груди, но нас объединяет кое-что важное: как его жизнь, так и моя замерли. И мы оказались в тупике посреди глуши.

Он отстраняется, когда кончает. Чего не скажешь обо мне.

– Слушай, Грейс.

– Чего?

– Вынесешь мусор, когда будешь уходить?

– Пошел ты.

Но я не злюсь. Невозможно злиться на того, на кого плевать. Тайлер пытается задержать меня, обняв за талию, но я вырываюсь и торопливо одеваюсь. Он спрашивает, приду ли я завтра. Я лишь показываю средний палец, хотя мы оба знаем, что свяжемся через несколько дней.

Я прикрепила велосипед к фонарю напротив дома, где живет Тайлер с друзьями. Усаживаюсь поудобнее и энергично кручу педали. Деревья, окаймляющие широкую улицу, предстают во всем весеннем великолепии – мне всегда нравились осенние пейзажи, тротуары, устланные золотыми и коричневыми листьями. Город небольшой, но зачастую я чувствую себя в окружении незнакомцев. За исключением, конечно, родного района – там знают о нашей потере. На похороны пришли почти все соседи, и холодильник, всегда полупустой, заполнился угощениями, которые вскоре испортились. Возможно, Инк-Лейк всего лишь еще один затерянный посреди Небраски городок, но доброжелательность жителей – часть его очарования.

С высоты птичьего полета Инк-Лейк выглядит округлым, хотя с одного конца виден небольшой изгиб, отчего он напоминает улитку. В центре находятся магазины, несколько кафе, ресторанов и таверн, семейных бизнесов; там же расположена аптека, до сих пор не закрывшаяся лишь благодаря лекарствам, которые мы заказывали для Люси. Местный кинотеатр настолько маленький и древний, что, садясь в кресло в зале, ты рискуешь больше никогда не подняться; и лучше не знать, отчего оно липкое. У окраины жмется самый бедный район, заставленный трейлерами, а неподалеку – моя любимая бургерная: невозможно устоять перед их фирменным блюдом.

В старшей школе почти все одноклассники мечтали уехать в место получше. Несмотря на то что и меня преследовала эта фантазия, я не воспринимала ее всерьез. И поэтому никогда не покидала штат надолго. Из-за болезни Люси мы регулярно ездили в Омаху, пока нас не направили к другому специалисту в больницу в Линкольне, которая находилась ближе. Таким образом, если я хотела увидеться, то могла сесть на девятый автобус и слушать музыку больше часа, пока он следовал по маршруту.

И как только я оказывалась у постели сестры, существование вновь приобретало смысл. Становилось таким, каким и было задумано. Невидимая героиня. Молчаливая спасительница. Обладательница неразрушимых клеток.

– Ты представляешь, каково это – учиться в университете, Грейс? – спросила Люси одним дождливым днем весной. – Изучать то, что тебе нравится, в месте, где можно начать с нуля и никто ничего о тебе не знает.

– Не думаю, что в этом есть смысл.

– Ты могла бы сделать это. Уехать в Нью-Йорк, одеваться экстравагантно и есть хот-доги напротив каких-нибудь украшенных витрин. И кто знает? Возможно, ты стала бы известной фигуристкой и я навещала бы тебя летом и останавливалась бы в гостевой комнате изысканной квартиры, обставленной в стиле минимализма.

– Ты смотришь слишком много фильмов, Люси.

– Фантазии бесплатны, – ответила она.

Я взяла коробку с настольной игрой, которая лежала на прикроватной тумбочке, открыла и начала расставлять фишки. Вечер прошел за бросками кубика, пока Люси не заснула и одна из медсестер не вошла, чтобы сделать очередной укол. А после нас окружила тишина. Мама воспользовалась моим визитом, чтобы съездить домой и помыться, но вскоре вернулась. Я вглядывалась в лицо сестры и пыталась увидеть те черты, которые не были затронуты болезнью. Как бы сложилась ее жизнь, если бы она была здорова? И если немного усложнить: какими были бы жизни каждого из Питерсонов?

Однажды, еще в детстве, я залюбовалась деревом, растущим у дома дедушки, и поняла, что это идеальная метафора существования. Шаг первый: для выживания необходимы вода и питательные вещества. Шаг второй: изначально ствол прямой, но рано или поздно разделяется, отрастают ветки – так и нам приходится принимать решения. Жизнь перестает быть линейной и больше напоминает лабиринт. Пойти по одной тропинке означает оставить другие, и это пугает.

Например, в другой жизни у меня много подруг и я обсуждаю с ними свой переезд из Инк-Лейка. Следую за мечтой, достигаю успеха, знакомлюсь с интересными мужчинами, влюбляюсь, разбиваю чье-нибудь сердце и ем мороженое вместе с соседками по квартире, пока наступает моя очередь делать ход в настольной игре. Путешествую по Европе, отмечаю конец года на всю катушку, если и пла́чу, то становлюсь сильнее, пробую экзотические блюда и пью белое вино из хрустальных бокалов. Во время отпуска приезжаю домой к родителям и обнимаю сестру, едва она появляется на пороге. У нее румяные щеки, блестящие глаза, шелковистые волосы и здоровые клетки. Она представляет меня жениху, и после семейного ужина мы смеемся и болтаем на чердаке допоздна, пока не приходит мама и не просит нас быть потише.

Это так до нелепого идеально, что меня тошнит, пока я кручу педали, с каждым разом все быстрее, вцепившись в руль, как будто хочу его погнуть.

В любом случае давайте перемотаем пленку.

Мой настоящий путь оказывается другим. Поэтому я нахожусь в маленьком городе, из которого никогда не думала уезжать. Застой привлекателен, хотя это трудно объяснить. Представьте себе темный колодец: вода в нем не движется, все безмолвно и находится в покое. А если зажать нос, то даже не почувствуешь гнилостного запаха. Вот и я зажата серым настоящим, над которым витает слово «нефелибата». Уже несколько лет я не катаюсь на коньках, не уверена, что мне стоит по-настоящему дружить с кем-то, и убеждена, что у отца есть секреты. Через минуту я поверну налево к дому дедушки, чтобы отпраздновать его день рождения и притвориться, что жизнь продолжается, а конкретно моя имеет смысл.

 

Стол накрыт в гостиной. Пахнет лимонным пирогом, который так любит дедушка. Мне кажется чудом, что мама заморочилась с ним, – наверное, потому, что случай особый. Когда мы рассаживаемся вокруг фаршированного цыпленка, я замечаю, что столовые приборы выложены на синих салфетках. Все выглядит идеально, но давит тишина. Мама принимается нарезать и накладывать блюда, папа, кажется, сосредоточен на ниточке, свисающей со скатерти, а дедушка выглядит таким же серьезным и молчаливым, как и обычно.

Мне хочется закричать. Или пуститься в пляс. Или сделать что-нибудь совершенно неожиданное, например встать на руки у стены или изобразить разъяренного орангутана.

– Все очень вкусно, Рози, – комментирует папа. – Как и всегда.

– Спасибо, Джейкоб. – Она даже на него не смотрит.

Они похожи на актеров, которые только что познакомились и принялись читать сценарий за столом, чтобы съемочная команда смогла понять, есть ли между ними химия.

Вердикт: ее нет.

Еда исчезает, тянутся обыденные разговоры, паузы после каждой фразы длинны настолько, как будто нужно приложить немало усилий, чтобы произнести хоть слово. Никто не спрашивает, где я провела ночь; более того, никто, наверное, и не заметил моего отсутствия. Единственным, кто многие годы старался держать меня в узде, был дедушка, но и он оставил попытки, как только я стала совершеннолетней.

– Пойду принесу пирог. – Мама встает.

Я поднимаюсь на ноги и ухожу из-за стола вместе со всеми. Мы напоминаем привидений, когда бредем из гостиной на кухню и обратно. Несколько минут спустя мама ставит в центр стола пирог, покрытый лимонным желе, и расставляет свечи. Кто-нибудь еще сейчас думает о том, что Люси никогда не исполнится тридцать, сорок или пятьдесят? Она так и останется в нашей памяти вечно молодой, и я задаюсь другим вопросом: когда мне будет столько же, сколько и дедушке, покажется ли мне странным вспоминать старшую сестру такой юной, умершей незадолго до двадцати пяти?

Дедушка глубоко вдыхает и задувает свечи.

– Ты загадал желание?

– Конечно. – Он принимает тарелку, которую ему протягивает мама, и погружает ложку в пирог. После подносит ее ко рту и выглядит задумчивым, когда добавляет: – На самом деле мне нужно рассказать вам кое-что об этом желании. Я уезжаю во Флориду.

– Что? – Мама смотрит на него с недоверием.

Сказанное кажется чем-то обыденным, однако я не могу вспомнить, чтобы дедушка спал вне дома хотя бы раз. И я даже не знаю, что он забыл во Флориде.

– Друг пригласил провести весну в городе. Думаю, мне будет полезно сменить обстановку. И более того, мы пойдем на рыбалку. Всегда мечтал научиться ловить рыбу.

– Но что за друг, папа?..

– Макгрегор, мы служили вместе.

– С учетом всего произошедшего не думаю, что сейчас подходящий момент для приключений. Врач сказал, что у тебя слабое сердце и высокий холестерин…

Дедушка отправляет ложку в рот и проглатывает кусочек пирога с таким трудом, будто это горсть гвоздей. Он протяжно выдыхает и затем произносит самую длинную фразу, что я слышала от него за всю жизнь:

– Рози, дочка, если не сейчас, то когда? Посмотри на меня. Мне почти восемьдесят, и уже десятки лет со мной не происходило ничего интересного. Я полжизни оплакивал смерть твоей матери, а остаток – переживал из-за болезни Люси. Я пытался быть опорой для семьи, но раскрой глаза: Люси уже мертва, и лучший способ почтить ее память – это жить дальше.

Дедушка жует следующий кусочек. У мамы глаза наполняются слезами, и она резко поднимается из-за стола. Папа извиняется едва слышным шепотом и уходит немного погодя. Вдалеке слышатся их голоса, а после – хлопок двери. Именинник и я остаемся в тишине.

– Кажется, мы одни.

– Ты будешь свою порцию пирога?

– Да, – отвечаю я. – А кстати, думаю, что план с Флоридой хорош, хотя и не представляю тебя с удочкой в руках. Ты знаешь, что черви продолжают жить даже после того, как насаживаешь их на крючок? Я видела это в документалке.

Дедушка коротко улыбается и вздыхает. Он кажется уставшим, пока молча рассматривает, как я поглощаю один кусочек пирога за другим. Я считаю себя блестящим эмоциональным хирургом и зачастую могу вскрыть сердце близкого ментальным скальпелем и изучить, но дедушка Генри как кость, которую возьмешь не всяким инструментом. «Может быть, он выточен из камня, и нужна чертова дрель, чтобы добраться до центра», – подумала я однажды. Нелегко понять, что он чувствует, когда сидит с помрачневшим взглядом и будто находится далеко отсюда. У него была непростая жизнь, и душа сморщилась за часы, проведенные в мастерской, – он делал мебель и прочие вещи из дерева до самой пенсии. В день, когда Люси покинула нас, на него будто опустили каменную плиту. Дедушка всегда был островом, к которому можно было причалить во время шторма. Но в последние месяцы он будто бы сильно сдал и стал более замкнутым.

До сегодняшнего дня.

Мы сидим вдвоем, и спустя время я замечаю, как он нервничает. Это ему несвойственно, но пальцы барабанят по столу, и он отводит взгляд.

– Что случилось? Ты переживаешь из-за поездки?

– Нет.

– Ты же знал, что мама так отреагирует, – настаиваю я. Ни для кого не секрет, что она провела последние четыре месяца в постели или перед телевизором, не зная, что делать после смерти Люси. Мама не принимает, что мир продолжает вращаться независимо от ее боли. – Но ты уже много лет заботишься о нас. Считаю, пора подумать о себе и сделать то, что хочешь ты.

– Грейс…

– Тебе нужно купить плавки.

– Я должен отдать тебе кое-что.

– Ты же не собираешься распределить наследство перед отъездом во Флориду, да? Конечно, эти недели выдались сложными, но вскоре я найду работу, на которой задержусь дольше, чем на пару дней.

– Это от Люси, – обрывает он меня твердым голосом.

Я не двигаюсь. Дедушка выходит из гостиной, а я смотрю ему вслед. Через пару минут он возвращается с коробкой, обернутой мягкой золотой бумагой и украшенной пышным бантом, под которым, похоже, скрывается фиолетовый конверт с надписью, но я не успеваю прочитать, потому что он протягивает другой, лиловый, на котором написано «Грейс». Не успев сообразить, что это значит, я уже разрываю бумагу дрожащими руками. Сердце бьется бешено.

– Оставлю тебя одну, – говорит дедушка.

У меня пересыхает во рту, и он покидает гостиную раньше, чем мне удается ответить. И здесь, за столом с остатками лимонного пирога, окруженная запахом воска от именинных свечей, я встречаюсь со своей сестрой. Но это не она. Не во плоти и крови, по крайней мере. Но нет сомнений, что эти вытянутые буквы написаны ее рукой до боли знакомым почерком, и мне нужно приложить усилие, чтобы прочесть, потому что перед глазами все размывается из-за слез.

Нет правильного способа начать это письмо. Я пробовала и типичное «Если ты читаешь это, то значит, я умерла» и пыталась быть ироничной и до глупого глубокомысленной, но все звучало слишком натянуто. Поэтому тебе придется смириться с этим, малышка Грейс.

Мне всегда нравилось называть тебя так. Думаю, из-за нереальной фантазии, где я исполняю роль старшей сестры, а ты интересуешься моим мнением о мальчиках, дружбе и учебе и делишься сомнениями. Представляешь? Я бы могла говорить что-то вроде «Я отдам этот карандаш для глаз, когда тебе исполнится пятнадцать» или нечто подобное, но мы обе знаем, что это никогда не случится. На самом деле на шаг впереди была ты, вне зависимости от возраста.

Как минимум поэтому я использую ласковое обращение. И думаю, это также объясняет, почему ты сейчас держишь в руках письмо. Кажется, я готова проститься с миром, но не с тобой. Нам еще многое нужно обсудить, испытать вместе. Я была бы рада, если бы мы продолжили жить бок о бок, но я не настолько глупа, чтобы не понимать, что конец близок. И самое забавное, что чем меньше мне осталось, тем длиннее и монотоннее кажутся дни, пока я прикована к постели. И я много думаю. Много думаю, потому что это единственное, что мне доступно, кроме партии-другой в карты или в настолку с теми, кто меня навещает. Так, однажды мне пришла блестящая идея: почему бы не создать собственную игру? Уникальную, отличную от других. Которую ты смогла бы пройти, когда меня не станет.

И я это сделала. Сделала для тебя.

«Маршрут желаний».

Мне ужасно повезло, что дедушка согласился помочь. Если он отдал тебе коробку, то значит, наконец решил, что наступил подходящий момент и ему пора отправиться во Флориду, что он откладывал уже долгие годы. Пожалуйста, поцелуй его от меня и скажи, что я люблю его и надеюсь, что он будет наслаждаться каждым мгновением.

Малышка Грейс, давным-давно ты спасла меня. Теперь моя очередь сделать что-то для тебя. Не нарушай правил, хотя ты это любишь. Следуй всем инструкциям в игре.

И обрати внимание на Уилла.

С любовью,

Люси

Я моргаю несколько раз. Я все еще растрогана. Возвращаюсь к первой строке, чтобы перечитать медленнее, смакуя каждое слово и останавливаясь на каждой точке и запятой. Но когда дохожу до подписи, все равно не понимаю.

Потому что для начала кто такой этот чертов Уилл?

3. Уилл Такер

 

Ситуация такая: я сижу перед коробкой, в которой должна находиться игра «Маршрут желаний», и не могу открыть ее. То же самое относится и к фиолетовому конверту у меня в руках, который я осмотрела со всех сторон, жалея, что лишена суперспособности видеть сквозь предметы и не могу прочитать, что внутри.

Большими буквами написано: «Уилл Такер».

И чуть ниже – адрес. Улица кажется знакомой, она находится в центре Инк-Лейка, и если бы я решила выйти из дома прямо сейчас, то доехала бы минут за двадцать на велосипеде, хотя это маловероятно.

Чувствую себя парализованной.

У меня возникло странное ощущение, будто Люси находится здесь и не здесь одновременно. Это тревожит, особенно если учесть, как сильно я старалась не думать о ней все эти месяцы, не вспоминать и не плакать каждый день.

– Не понимаю, – повторяю я в очередной раз.

– Возможно, это ключ, Грейс.

– Но почему она мне ничего не сказала? Мы всё друг другу рассказывали. Ну, почти. Я имею в виду, она так делала, по крайней мере.

– То есть у тебя могут быть секреты, а у Люси – нет. – Дедушка приподнимает бровь и вздыхает. – Пойду сделаю кофе.

– Мне двойной, пожалуйста.

Я знаю, на что он намекнул перед тем, как выйти из гостиной. Но дедушка не понимает, что тогда мне казалось жестоким сообщать Люси, что вечером я собираюсь пойти на вечеринку или встретиться с парнем, поэтому да, у меня были свои секреты. Я делала это для нее. Для нее и для себя, потому что ненавидела то чувство вины, которое возникало каждый раз, когда я уходила, а она оставалась в палате и продолжала изнуряющую борьбу, пусть и с поддержкой армии кортикостероидов, от которых лицо выглядело болезненно-зеленым и опухало, а кожа покрывалась сыпью и шелушилась.

Но я думала, что знала о Люси всё.

На самом деле это «всё» умещалось в несколько пунктов.

Летом, во время каникул, она виделась с приятелями, с которыми училась в старшей школе, – в это время они возвращались в город. И порой ходила с подругой Мардж в кафе, где та работала. Больше трех лет назад она рассталась с парнем, Томом, и больше не строила отношений. Хотя сейчас я в этом не уверена. Потому что все еще держу конверт, на котором написано имя незнакомца.

Уилл.

Уилл Такер.

Я произношу имя вслух в надежде, что оно всплывет в памяти, но нет, уверена, что никогда его не слышала.

Мне так хочется вскрыть конверт, что я едва сдерживаюсь и благодарю дедушку, вошедшего с двумя чашками кофе. Иначе я бы пренебрегла инструкциями еще до начала игры.

– Все равно не понимаю, – настаиваю я.

Дедушка тяжело выдыхает.

– Грейс, тебе всего лишь нужно следовать правилам.

– И ты знаешь, что это дается мне хуже всего. – Обжигаю язык кофе, но это ерунда. Я в шоке. – С каких пор ты замешан в этой авантюре?

– За несколько месяцев до…

«За несколько месяцев до ее смерти» – так звучит полная фраза, но мне и не нужно, чтобы он произнес ее целиком. Достаточно представить их, замышляющих что-то за моей спиной, особенно дедушку; хотя понимаю, почему сестра выбрала его, а он согласился. Как можно отказаться исполнить последнюю волю любимой внучки?

– Ты правда не знаешь Уилла?

– Я уже сказал, что нет, – отвечает он, едва не теряя терпение. – Встретишься с ним?

Я киваю, все еще погруженная в раздумья, и кладу конверт обратно под роскошный бант коробки. Смотрю время на мобильнике: пять часов вечера. Решаю, что перед тем, как отправиться по загадочному адресу, нужно зайти домой, посмотреть, как там мама, и принять душ, поэтому я целую дедушку в щеку на прощание и обещаю, что разберусь со всем и зайду на ужин перед его отъездом.

 

Есть кое-что любопытное, что привлекало мое внимание еще в детстве, – каждый дом обладает своим запахом. Это не просто нотки парфюма или аромат кондиционера для белья, которым пользуется семья. Перед тем как пересечь порог, я отлично чувствовала, как пахнет в доме у Оливии, которая в те годы была моей лучшей подругой, у соседей или у дедушки. Но что более любопытно – в нашем доме не пахнет ничем. Он стерильный, как музей или приемная в адвокатской конторе. Мне всегда казалось, что любой может присвоить его себе за пять минут, потому что, несмотря на фотографии в гостиной, в нем не было ничего, что бы делало его уютным. Быть может, это из-за безразличия родителей, может, из-за того, что дом стал перевалочным пунктом между больничными палатами, а может, и потому, что большие праздники, такие как Рождество и дни рождения, мы обычно отмечаем у дедушки.

Когда я прихожу домой, меня встречает лишь тишина.

Папиных ключей от машины нет у входа, и я понимаю, что он ушел. Мама лежит на диване, уставившись в телевизор, и напоминает беспомощного ребенка. Сомневаясь, я бросаю на нее короткий взгляд с порога и решаю, что будет лучше не рассказывать о «Маршруте желаний», по крайней мере сейчас. Не знаю точно, как мама отреагирует, но предполагаю, что, несмотря на инструкции Люси, она спешно откроет коробку, надеясь найти хоть какой-нибудь след умершей дочери.

Поднимаюсь в свою комнату и беру чистую одежду из шкафа. Кровать стоит не заправленной два дня, письменный стол, за которым я уже не делаю домашнее задание, завален бесполезным мусором, а на стене висит черно-белая фотография руки, покрытой мурашками и вставшими дыбом волосками. Рядом с ней – статья о торнадо и грозах, которую я вырезала из журнала, открытка с «Поцелуем» Густава Климта[3] и несколько листочков с разрозненными словами. Около «ПОЧЕМУ?» я вижу стикер «Нефелибата». Снимаю его и комкаю, чтобы тут же выбросить получившийся шарик в мусорку. Но вместе с ним выбросить мысли о Люси не получается. Они преследуют меня даже в душе.

Я думаю о ее письме, пока горячая вода стекает по лицу, и едва сдерживаюсь, чтобы не расплакаться от воспоминаний, как нежно и спокойно она звала меня «малышка Грейс». Мне это так нравилось. Очень. Я выхожу из душа, рывками распутываю волосы и стараюсь не обращать внимания на измученную смуглую девушку в отражении. По секрету: иногда она мне не нравится. Я глубоко вдыхаю и решаю, что, какими бы ни были правила Люси, я буду следовать им неукоснительно. В целом у меня нет другого варианта. Буквально. Я уже несколько недель ищу работу после того, как меня уволили из «ПиццаКей», и перспектива найти что-то, что не будет вызывать во мне ненависть, кажется все более далекой.

Я надеваю черные джинсы, кроссовки и толстовку.

Почти выхожу из дома с золотистой коробкой в рюкзаке, как мама перехватывает меня в коридоре и нехотя улыбается.

– Куда ты? Договорилась погулять с Оливией?

– Да. Во сколько вернусь – не знаю.

– Передай ей привет от меня.

Сажусь на велосипед и направляюсь в центр города. Оливия не пишет мне уже почти восемь месяцев. Мама даже не заметила, что она больше не приходит к нам домой. Это и к лучшему. Так мне не придется лгать, поясняя, что же между нами произошло.

Я заезжаю на улицу, указанную на конверте, и привязываю велик к фонарю поблизости. Во многих окнах уже не горит свет. Я нахожу нужное здание и, подойдя к черной двери, обнаруживаю, что это не частный дом, а паб «Зинрок», который только что открылся для посетителей. Бармен – мужчина лет тридцати, руки забиты татуировками. Уилл? Возможно. Я никогда не видела его раньше, это точно. Он поднимает голову, как только я приближаюсь к стойке, и вопросительно изгибает бровь. Думаю, клиенты приходят сюда ближе к ночи, и поэтому его удивляет моя осторожность: я осматриваю и его, и окружающую обстановку. Впрочем, в «Зинроке» нет ничего экстраординарного, обычная забегаловка для молодежи, решившей пропустить пару бокалов пива в конце дня.

– Уилл Такер?

– Кто его спрашивает? – Он смотрит на меня сверху вниз. – Не помню, чтобы Уилл общался с другими представителями человечества. Какой неожиданный сюрприз.

Он смеется над своей же шуткой, хотя ее смысл остается для меня непонятен.

– Ты знаешь, где я могу найти его? Нам нужно поговорить.

Бармен переводит взгляд мне за спину.

– А вот и он. Ты опять опоздал.

В ответ не звучит ни «Мне жаль», ни «Этого больше не повторится», лишь ворчание, я оборачиваюсь и вижу совершенно незнакомого парня.

Если бы мне нужно было описать его, как это бы сделал нормальный человек, я бы сказала: темные волосы, мужественные черты лица, достаточно высокий, как мне кажется, синяки под выразительными зелеными глазами, хмурый взгляд, напряженные плечи, обтянутые черной кожанкой; он напоминает звезду футбольной команды из какого-нибудь университета. Его красота кажется немного легкомысленной, как пустая скорлупа пасхального яйца.

Но если бы мне нужно было описать, как ощущается его присутствие, я намекнула бы образно: кукурузные зерна на сковороде, превращающиеся в попкорн; пестрянка васильковая на грани гибели; свежая вода, стекающая по склону горы; мятные леденцы; перистые облака. И самое главное: я почти чувствую, как вокруг него течет меланхоличная аура пурпурного цвета.

Он проходит мимо, будто я невидимка.

– Пробки, – отвечает он.

– Да ладно, Уилл. – Татуировки будто оживают, когда бармен поднимает руки, чтобы поставить на полку несколько бутылок. – К тебе гостья.

А теперь – да; теперь он смотрит на меня.

И выглядит таким встревоженным, словно ему сказали, что за дверью только что приземлилось НЛО.

– Кто ты, черт возьми?

«А ты милый».

Я набираю в легкие воздух. Или набираюсь мужества. Одно и то же.

– Меня зовут Грейс. Я от Люси Питерсон.

– Люси… – Он суетливо проводит рукой по волосам. – Как она?

Итак, он не знает.

Кто мог быть для сестры настолько важным, что она привлекла его к игре, хотя, очевидно, общалась с ним не очень часто?

Я подбираю слова помягче, но кого я обманываю? Это проигранная битва.

– Умерла четыре месяца назад.

Уилл удивленно моргает, а потом его лицо искажается от боли. Он сглатывает и сжимает зубы. И отводит взгляд.

– Вот черт, – бормочет он.

И выходит из паба.

Слышится стук бокалов, которые переставляет бармен, а затем нас накрывает тишина. Он перекидывает на плечо тряпку, которую сжимал в руках, и тревожно меня оглядывает.

– Так кто ты, говоришь, такая?

– Не твое дело.

– Послушай…

Но я не обращаю на него внимания. В конце концов, это касается лишь Уилла и меня. Я рывком открываю дверь и выхожу. Холод кусает кожу. Никаких следов парня с зелеными глазами. Он испарился. Бродя по улице с коробкой, прижатой к груди, я встречаю нескольких прохожих: мужчину с букетом цветов, женщину, выгуливающую пса с короткими лапами, пару подростков. Но не его. Я уже готова сдаться, когда вдруг, переходя дорогу на светофоре, вижу Уилла на ступеньках таунхауса в тупике.

Он не плачет. Просто задумчиво смотрит в стену напротив. На мгновение он напоминает мне один из тех каменных бюстов, которые я рассматривала на уроках истории искусств в школе. У него тоже немного вьются волосы у висков и на затылке. И он будто сделан из мрамора, гранита или другого скульптурного материала.

– Я могу узнать, что с тобой творится? – Взбешенная, я иду в глубь переулка, и он удивительно медленно поднимает взгляд. – У меня есть дела поважнее, чем погоня за тобой. – Это ложь, конечно, но у меня тоже есть гордость.

Он даже не отвечает. Тяжело вздыхает и поднимается на ноги. Мне приходится задрать голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Возьми. – Я впечатываю конверт ему в грудь.

– Что это?

– Письмо.

– Это и так понятно.

– Письмо от Люси.

– Для меня?

– Да, для тебя.

Не знаю, это он так растрогался или просто сглупил. Я переминаюсь, пока он решительно открывает конверт. Достает оттуда всего один лист, и я проверяю уведомления на телефоне. Решаю оставить Уилла наедине с текстом, хотя, по правде говоря, борюсь с желанием отобрать письмо и прочесть.

Он запускает руку в волосы.

А после аккуратно складывает лист пополам и отправляет обратно в конверт. Я пытаюсь сдерживаться, но так как он молчит, спрашиваю:

– И как?

Наконец он оборачивается ко мне.

В его глазах что-то переменилось. Разве можно смотреть растерянно и спокойно одновременно? Он выглядит так, будто уже все решил, хотя все еще недоволен выбором.

– Грейс, верно? Дай мне свой номер, – требует он, и я едва не шучу, что для начала он должен пригласить меня выпить. Однако, учитывая ситуацию, я сдерживаю порыв и просто диктую цифры. – Что ты делаешь в четверг?

– Ничего.

И правда ничего интересного. Обычно я встречаюсь с Тайлером, ищу работу или хожу на вечеринки, где всегда чувствую себя как оса в пчелином улье.

– Я отправлю тебе сообщение, чтобы ты прислала адрес. Буду ждать тебя в четыре. А коробка, кстати, для меня.

Уилл без сомнений забирает ее, и меня охватывает странное ощущение, как будто он только что отнял частичку Люси – единственное, что у меня осталось от нее.

– Но… подожди… – Во рту пересыхает. – С чего это вдруг? Ты можешь объяснить, что было в письме? Я даже не знаю, как вы с Люси познакомились…

– Прости, но мне нужно вернуться на работу.

И вот так, без лишних слов, он быстро уходит. Даже не смотрит по сторонам, переходя улицу. Я провожаю Уилла взглядом, пока он не исчезает вместе с окутывающей его аурой печали. В моем представлении она такого же фиолетового цвета, как глицинии. И эта мысль и образ струящихся каскадом лепестков заставляют меня вздрогнуть.

4. Волнение

 

Волнение.

Лежа в постели, я смотрю на слова, которые написала на стикере вчера. Не помню точно, где откопала их, но мне понравилось значение: «Волнение моря, образованное мелкими волнами, движущимися в разных направлениях». Я пришла к выводу, что именно в таком состоянии и нахожусь. И держаться на плаву очень утомительно.

В моей голове живет голос, который иногда выкрикивает бессмысленные вещи: «спи по восемь часов каждый день, Грейс»; «живи дальше»; «пей воду»; «сделай что-нибудь полезное»; «ешь больше овощей»; «ты продолжишь вести себя как подросток?»

Другой голос звучит гораздо тише: «И что с того? Какой смысл вставать по утрам, искать работу, смеяться, танцевать и мечтать, если все мы когда-нибудь умрем?»

На самом деле навряд ли оба эти голоса принадлежат мне.

По правде говоря, мой настоящий давно спит. Мне всегда было некомфортно, что если я дам ему волю, если озвучу все, о чем думаю каждый день, то окружающие не только убедятся в моей странности, но так и не поймут меня.

И что может быть страшнее такого одиночества – когда тебя никто не понимает?

Я открываю глаза.

Разглядываю белоснежный потолок.

Последние четыре дня я не перестаю думать об Уилле Такере. Ложусь на бок, беру листочек, чтобы записать новую фразу: «Что он сейчас делает?» – и прикрепляю кнопкой на стену. Именно этот вопрос не выходит из головы. Я представляю, как он открывает холодильник, чешет спину, спит, принимает душ, идет по улице и подает напитки. Во всех этих сценках у него в руках моя золотистая коробка. Потому что я чувствую: она принадлежит мне и только мне, хотя понятно, что Люси так не считала. Не знать, что в ней, очень мучительно. Но я уверена: сестра смогла предугадать, что я бы нарушила все правила, если бы «Маршрут желаний» зависел только от меня и моего самоконтроля.

Самоконтроль, как очевидно, – это то качество, которым я обладаю лишь частично. И честно говоря, это не мешает мне спать спокойно. Другими словами, долго держать в себе чувства, импульсы или увлечения бесполезно, хотя иногда это и разумно, чтобы, как говорят, не казаться человеком не от мира сего. Тем не менее я не уверена, что смогу поддерживать этот маскарад. И также не знаю, смогу ли сама следовать всем правилам игры, потому что до этого не сдержала ни одного обещания.

Но на этой неделе я не только думала о Люси, Уилле и игре, но еще и искала работу. Я сходила на два собеседования, но не получила ни одного предложения. Первое было в ресторане индийской кухни в соседнем городе, который больше Инк-Лейка и находится в трех километрах от него. Второе – на заправке на окраине.

За год я сменила три работы. С одной меня уволили за то, что пришла в семь утра после бессонной ночи с запахом алкоголя и сигарет. С фермы я сбежала, потому что не могла смотреть, как жарили цыплят. А насчет последней должности… Мне нравится думать, что все произошло по взаимному соглашению: мы с шефом не очень ладили.

Поэтому в какой-то момент я заставляю себя отвернуться от стены и отбросить мысли о метафорах, которые сокрыты в слове «волнение». Беру ноутбук и возвращаюсь к просмотру свежих вакансий в районе. Так как я, должно быть, единственный совершеннолетний человек в городе, у которого нет водительских прав, расстояние ограничивает поиск, и из-за этого я отсеиваю половину найденных объявлений. Но вскоре взгляд останавливается на одном: ищут человека, чтобы присматривать за собакой. Не думая я подскакиваю и набираю номер.

– Слушаю?

– Я насчет объявления.

– У вас есть опыт работы с животными?

– Нет. – В детстве у меня была разноцветная рыбка, которая трагично умерла, но я решаю не рассказывать об этом. – Но я хорошо лажу с собаками и живу в десяти минутах от указанного адреса.

– Вы можете прийти, чтобы все обсудить?

Я соглашаюсь, и мы договариваемся увидеться через час. Перед выходом натягиваю первое, что попадается под руку.

Нужный дом оказывается огромным, с круглым окном. Как только я подхожу к двери, за ней слышится собачий лай. Я улыбаюсь хозяйке, когда та открывает дверь. Ее зовут Энн Роджерс, и она выглядит очаровательной дамой – такой могла бы стать моя мама. Ладно, это просто фантазия. Но если бы жизнь не вставляла палки в колеса Рози Питерсон, она, несомненно, выглядела бы как успешная бизнесвумен, привыкшая носить безупречные костюмы, в которых ее фигура, при возрасте чуть за пятьдесят, вызывала бы зависть.

Энн объясняет, что Мистеру Флу – так зовут пса – нужны ежедневные прогулки, когда она уезжает в командировки. «Ему нравится гулять по главной улице, ведущей прямо к парку». Она подробно описывает, сколько именно еды давать, чтобы он – цитирую – не «разжирел».

Не могу сказать, что сильно горжусь собой, когда получаю эту работу. То есть она мне подходит, так как нужно чем-то заниматься, пока ищу что-то получше, но меня не покидает ощущение, что моя жизнь похожа на будни школьницы из средних классов. Только без необходимости ходить на уроки и в свои двадцать два – без всяких перспектив на будущее.

 

Сегодня четверг. С половины четвертого я сижу на краю бордюра у дома. И жду. Жду, жду, жду…

В четыре десять я начинаю нервничать.

Куда запропастился Уилл Такер?

Мы ведь договорились, что он заберет меня ровно в четыре. Я всю неделю ждала этого момента и едва могла сомкнуть глаза ночью.

Кусаю ногти. Встаю. Хожу туда-сюда. Снова сажусь. Пытаюсь сохранять спокойствие, но это дается с большим трудом.

Уилл решает почтить своим присутствием с опозданием в двадцать минут.

Он подъезжает на сверкающей черной «Ауди», которая привлекает внимание, потому что это не самая популярная машина. Опускает окно, когда останавливается около меня, не глуша мотор, и неопределенно машет правой рукой.

– Ну же, садись, мы опаздываем.

– Я жду тебя почти полчаса!

Но Уилл игнорирует возмущения, потому что занят тем, что достает из бардачка брендовые солнцезащитные очки и тут же их надевает. Он трогается с места, едва я успеваю закрыть дверь. Я осматриваюсь. Забираю слово «сверкающий» применительно к машине: если снаружи она выглядит впечатляюще, то внутри – так, будто никто и не думал навести порядок. Например, заднее сиденье завалено книгами, различными сумками и другими вещами.

– Я могу узнать, куда мы едем?

– Прости, но нет. Распоряжение Люси.

Я бросаю на него красноречивый взгляд, в котором выражается все мое раздражение, но он даже не замечает его, продолжая внимательно следить за дорогой.

– Как ты познакомился с моей сестрой?

Он уделяет мне жалкие две секунды.

– Жизнь и тому подобное.

И все. Он больше ничего не говорит. Просто продолжает вести машину, будто сказанного достаточно. Пока Инк-Лейк остается позади, я не свожу глаз с Уилла. На первый взгляд он кажется нормальным, в джинсах и рубашке, которая такого же черного цвета, что и его волосы. Но сложно не заметить: что-то не сходится. Он как лимон среди помело, миндаль в пакете грецких орехов, волк в овечьей шкуре. Я знаю это, ведь именно так чувствую себя большую часть времени. Я ощущаю напряжение, которое исходит от его тела: сложно расслабиться, когда некомфортно в собственной шкуре.

– Ты правда не собираешься сказать мне?

Он смотрит на меня исподлобья и протяжно вздыхает.

– Нет.

– Но…

– Нет.

Я молчу около пяти минут и вновь принимаюсь за допрос. Необходимость узнать правду сильнее, чем желание игнорировать Уилла.

– Это было в старшей школе?

– Нет.

– Какой ограниченный словарный запас, Уилл Такер.

Мне кажется, он бормочет что-то под нос, но не могу расслышать. Отворачиваюсь к окну, чтобы полюбоваться зелеными участками. Всю поездку нас сопровождает типичный ландшафт Небраски: холмы и скалы песчаника. Но особенно выделяются бесконечные кукурузные поля, которые тянутся коврами позади ферм.

Если потеряешься, то легко можешь сориентироваться, заметив зернохранилища и мельницы – те стоят вокруг большинства населенных пунктов. Мы все выросли на разговорах о трех вещах: скоте, урожае и напитке «Кул-Эйд», сладком порошковом фруктовом соке, который придумали в Небраске.

И что еще надо?

А сейчас Уилл делает радио погромче: звучит старая песня Ghost Ship группы Blur. Я представляю, что ему нравится, но это сложно определить, потому что на нем солнечные очки, пусть день облачный, а выражение его лица застыло камнем.

Мы наконец добираемся до точки назначения.

Уилл останавливается у здания, на котором висит потрепанная вывеска «Социальный центр». Я колеблюсь мгновение. Он снимает очки и наблюдает за моей реакцией.

– Почему сюда?

– Даже не представляю, – серьезно отвечает он. – Но теоретически тебе нужно выйти из машины и направиться туда. Будет лучше, если ты поторопишься, мы и так опоздали на десять минут.

– Слушай, мне нужны ответы. Я не понимаю ни что здесь делаю, ни кто ты, и все это глупо. Я даже не уверена, что это чего-то стоит.

Он приподнимает бровь и морщится. Может, он думал, что я буду как послушный щенок, который делает все, что ему говорят, и не ждет объяснений. Я люблю свою сестру. Любила. Нет, не в прошедшем времени. Я люблю ее в настоящем, несмотря на то что ее больше нет с нами, но все это… Все это не имеет никакого смысла и жутко бесит.

– Думаю, это подарок.

– Что ты хочешь сказать?

– Люси оставила все это перед уходом. – Он проводит рукой по волосам так же, как делал в переулке, когда прочитал письмо. Очевидно, это не то, что он хочет сказать. – Я не знаю ни почему она придумала «Маршрут желаний», ни почему попросила меня участвовать, но ты должна наслаждаться этим, потому что, если хорошо подумать, это последнее, что от нее осталось.

Я с трудом сглатываю и киваю.

– Что я должна сделать?

– Не знаю. Я просто следую определенным указаниям. Я буду ждать тебя здесь же через сорок пять минут. Договорились?

И смотрит так осторожно, даже почти тепло, хотя все еще соблюдает границы. Я задаюсь вопросом: понимает ли он, что показывает что-то настолько притягательное, что это хочется защитить и спрятать?

– Договорились, – соглашаюсь я.

Выхожу из машины и направляюсь к зданию напротив. Едва освещенный коридор приводит меня к залу, откуда слышится мягкий голос. Войдя туда, я замираю у двери. На меня смотрят несколько пар глаз. Семь или восемь человек сидят в кружке, чуть дальше находится столик с кофейником и печеньем.

Я нервно улыбаюсь. Если это действительно то, о чем я думаю, значит, Люси приняла слишком много успокоительных в тот день, когда ей в голову пришла эта идея.

– Привет! Чем могу помочь? – интересуется женщина средних лет с коротко стриженными рыжими волосами, которые подчеркивают ее миловидное лицо – таких приятных черт я еще ни разу не видела.

– Простите… Я ошиблась…

– Ты уверена? – настаивает она.

– Я… ладно…

Спорить перед всеми этими людьми, которые с необычайным вниманием изучают каждый мой жест, очень неудобно. Женщина встает со стула и жестом предлагает мне присоединиться.

– Не обязательно активно участвовать. Если хочешь, можешь просто посидеть и послушать то, что рассказывают другие.

Мне бы хотелось отказаться, но есть три причины, по которым я без раздумий прохожу внутрь и все-таки занимаю свободный стул: мне предложили следовать правилам игры Люси, этой очаровательной женщине сложно отказать и Уилл Такер ждет меня снаружи.

Поэтому я так и поступаю.

Слушаю.

Крепкий мужчина по имени Эдриан со слезами на глазах рассказывает историю о том, как они с женой столкнулись со словом «рак» и она проиграла эту битву. А молодая девушка, задыхаясь от слез, повторяет, как сложно растить ребенка одной после смерти мужа. Наконец, другая женщина делится, что все-таки смогла записаться в спортзал после нескольких месяцев апатии, и все ей аплодируют.

Женщина с рыжими волосами руководит собранием.

Не знаю, как моей сестре пришло в голову, что я, именно я, смогу открыться толпе незнакомцев, которых, кажется, объединяет только одно – смерть забрала у них любимого человека.

Но я терплю. И ничего не говорю. Даже не дышу.

То, что время относительно, – огромная правда. Минуты тянутся бесконечно, когда хочешь, чтобы они шли побыстрее. И наоборот – бегут слишком быстро, когда хочешь остановить мгновение, если бы это было возможным. Вот бы существовала волшебная кнопка, с помощью которой можно было контролировать ход времени, но ее не существует, и я всего лишь жду, когда пройдут сорок пять минут сессии. Наконец, все поднимаются с мест.

Модератор приближается ко мне до того, как я успеваю сбежать.

– Меня зовут Фейт. – Невозможно игнорировать тепло в ее взгляде, и я перестаю думать о побеге. – Я психотерапевт и основательница этой группы, поэтому если я могу что-то сделать для тебя, то буду рада помочь.

– Нет, простите, мне кажется, что…

– Ты здесь не ради себя самой, – догадывается она.

– Да, именно так. Я просто пришла, потому мне нужно это сделать. – Я нервно сглатываю. – Мне нужно сделать это для кое-кого, – уточняю я.

– Понимаю. В любом случае двери всегда открыты, если ты вдруг передумаешь. Мы встречаемся каждый четверг в это же время.

Я киваю и выдыхаю весь воздух, что был в легких. Наконец-то можно сбежать отсюда без оглядки. Но когда я уже готова открыть дверь, через которую вышли остальные участники, закрадывается сомнение, и я оборачиваюсь.

– Вы знали Люси Питерсон?

Взгляд Фейт озаряется перед тем, как стать сочувствующим, и я понимаю, что она не только была знакома с Люси, но еще и в курсе ее смерти.

– Ты Грейс?

Я киваю, мои губы плотно сжаты.

– Соболезную твоей потере.

Я уже довольно долго сомневаюсь, насколько уместно слово «потеря», но сейчас не время для размышлений об этом.

– Люси была здесь?

– Да, приходила пару раз в прошлом году, когда позволяло здоровье. В начале я не была уверена, что это хорошая идея, но позволила ей остаться в качестве слушательницы. Как ей можно было отказать? Она само очарование.

– Но я не понимаю…

– Люси сильно беспокоило, что станет с ее семьей, когда она уйдет. Думаю, ей нужно было понять процесс горевания. И поэтому она приходила, слушала и через других переживала то, что ей никогда не суждено испытать.

– Ладно. – Я с трудом вдыхаю. – Простите, но мне нужно идти.

Я не могу попрощаться как положено, перед тем как развернуться и уйти. И когда я оказываюсь на улице, обнаруживаю, что машина Уилла исчезла.

5. Быть невидимкой

 

Я нахожу Уилла через две улицы. Вижу его через окно кофейни; украшения на нем такие невзрачные, что здание ничем не отличается от других. Уилл сидит с пустой чашкой и увлеченно читает старую пожелтевшую книгу.

Я резко открываю дверь и громко захлопываю ее, но он не обращает внимания.

Только когда я оказываюсь перед ним, буквально в полуметре, Уилл поднимает взгляд, а после переводит его на часы на запястье, которые, разумеется, ранее не использовал по назначению. Пунктуальность не его конек, как верно подметил бармен, с которым мы пересеклись в тот день, когда Уилл опоздал на работу.

– В чем твоя проблема?

– Я собирался выходить.

Я закатываю глаза и располагаюсь на пошатывающемся сиденье напротив. Уилл приподнимает бровь, как будто бы не согласен, но я бросаю предупреждающий взгляд, чтобы молчал. Официантка подходит принять заказ, и я прошу принести кусок морковного торта и кофе без кофеина.

– Как все прошло?

– Ты знал, что это группа поддержки или что-то в этом роде?

– Нет.

Я пристально смотрю на него.

– Клянусь тебе, Грейс.

Думаю, это правда, но так как он все еще остается совершенно незнакомым человеком, несмотря на то что нас объединяет, я сомневаюсь, что могу верить каждому его слову. Официантка приносит заказ, и я погружаю вилку в торт. Он восхитительный, не приторно-сладкий.

– Что находится внутри коробки?

– «Маршрут желаний».

– Ладно. И как она выглядит? Скажи мне хотя бы то, что можешь рассказать. Просто представь, насколько странна вся эта ситуация. Я думала, что мне известно о сестре все, но оказывается, что я не только не знала о тебе – у нее были и другие секреты.

– Неужели это плохо?

Я внимательно смотрю на него. Он прислонился к темно-красному диванчику, который мы заняли, и положил одну руку на спинку, а другую на стол рядом с книгой, которую читал несколько минут назад. Я разглядываю название: «Эвдемонизм»[4].

Есть в Уилле что-то, что привлекло мое внимание еще в тот вечер, когда мы познакомились, и только сейчас я понимаю, что именно: он ведет себя так, будто с рождения окружен отрядом телохранителей, дома его ожидает полный штат горничных, а сам он не расстается с ощущением свободы, читающейся в слегка покровительственных взглядах.

– Иметь секреты? Даже не знаю, лучше ты скажи, Уилл. Как, подрабатывая в пабе, зарабатывать столько, чтобы купить такую же машину?

Я знаю, что бью наугад. Он останавливает меня взглядом.

– Тебя это не касается. Напомню, что я здесь всего лишь из-за одолжения и делаю все это только потому, что мне нравится… – он прикусывает язык, – нравилась твоя сестра.