XII. За стеной

Когда живёшь в большом городе, где дома стоят сплошными рядами, интересно представлять себе, что говорят и делают у вас за стеной, в соседнем доме. И Сара часто старалась представить себе, что происходит за стеной, отделившей образцовую семинарию от дома индийского джентльмена. Она знала, что его кабинет рядом с классной комнатой и надеялась, что, благодаря толщине стены, шум, который обыкновенно поднимался в классе после уроков, не мешает ему.

- Я начинаю любить его, - сказала она раз Эрменгарде, - и мне не хочется, чтобы ему мешали. Я считаю его своим другом. Ведь можно считать друзьями даже таких людей, с которыми никогда не говорил ни слова. Если думаешь о них и жалеешь их, они становятся близкими, почти как родные. Я всегда беспокоюсь, если доктор приезжает к индийскому джентльмену два раза в день.

- У меня мало родных, - сказала Эрменгарда, - и я очень рада этому. Я не люблю своих родных. Мои две тетки постоянно восклицают: «Господи! какая ты толстая, Эрменгарда! Тебе нужно есть поменьше сладкого». А дядя всегда спрашивает меня: «В котором году вступил на престол Эдуард III?» или что-нибудь в этом роде.

Сара засмеялась.

- Люди, с которыми не говоришь, не могут делать таких вопросов, - сказала она. - И я уверена, что индийский джентльмен не задавал бы их и в том случае, если бы был знаком с тобою. Я люблю его.

Сара полюбила Большую Семью за то, что та была счастлива; она полюбила индийского джентльмена за то, что он был несчастлив. Он еще не совсем оправился от своей болезни. В кухне слуги какими-то неведомыми путями узнают все - о нем очень часто говорили. Он был на самом деле не индус, а англичанин, долго живший в Индии. Ему пришлось вынести много горя, а одно время он думал, что потеряет все свое состояние и что ему грозит не только разорение, но и позор. Это так подействовало на него, что у него сделалось воспаление мозга и он чуть не умер. С тех пор он не мог вполне оправиться, хоть счастье снова улыбнулось ему и все cостояние его уцелело. А чуть было не разорился он не то на каменноугольных копях, не то на алмазных роcсыпях.

- Никогда не вложу я своих сбережений в копи, - сказала кухарка, - а тем более в алмазные россыпи, - прибавила она, искоса взглянув на Сару. - Мы все кое-что слыхали о них.

«Он испытал то же, что папа», - подумала Сара. - «Он был болен, как папа, но не умер».

И она еще больше полюбила его.

Когда ее посылали куда-нибудь вечером, она шла с радостью, надеясь, что гардины в соседнем доме еще не опущены и ей можно будет увидать своего незнакомого друга. Когда прохожих не было, она останавливалась и желала ему спокойной ночи, как будто он мог слышать ее.

- Может быть, мысли доходят до людей, несмотря на запертые двери и окна, - тихонько говорила она. - Может быть, вам делается немножко полегче, хоть вы и не знаете, почему, когда я стою здесь, на холоде, и желаю вам выздороветь и быть счастливым. Мне так жаль вас. Мне бы хотелось, чтобы у вас была «маленькая хозяюшка», как у моего папы, которая ухаживала бы за вами, как я ухаживала за папой, когда у него болела голова. Я сама желала бы быть вашей «маленькой хозяюшкой». Спокойной ночи - спокойной ночи! Да хранит вас Бог!

И у самой Сары становилось после этого немножко полегче на душе. Такое горячее сострадание не могло, казалось, не дойти до больного и он должен был почувствовать его, когда сидел один в кресле, около камина, опустив голову на руку и безнадежно смотря на огонь. Он, по-видимому, не только испытал много тяжелого в прошлом, но и теперь какое-то большое горе лежало у него на сердце. По крайней мере, так думала Сара.

- Его как будто что-то мучит теперь, - говорила она себе. Своего состояния он не потерял, болезнь его со временем пройдет и ничто, по-видимому, не должно бы тревожить его. А, между тем, что-то есть.

Если что-нибудь, действительно, было - в кухне ничего не знали об этом - то Сара была уверена, что это известно мистеру Монморанси. Он часто приходил к больному; мисс Монморанси и дети тоже навещали его, хоть и не так часто.

Индийский джентльмен особенно любил двух старших девочек, Дженет и Нору, которые так встревожились, когда их маленький брат Дональд дал Саре свой шестипенсовик. Дженет и Нора тоже любили больного и с удовольствием ходили к нему. Во время этих визитов дети всегда старались сидеть смирно и не шуметь, чтобы не беспокоить больного.

Дженет, как старшая, следила, чтобы это правило исполнялось. Она решала, когда можно попросить больного рассказать что-нибудь об Индии; она замечала, когда он уставал, и говорила, что им пора уходить домой, а к нему посылала Рам Дасса. Дети очень любили Рам Дасса и наверное услыхали бы от него множество историй про Индию, если бы он умел говорить по-английски.

Дженет как-то рассказала мистеру Кэррисфорду - так звали индийского джентльмена - про «бедную-девочку-но-не-нищую». Он очень заинтересовался ею, в особенности после того, как услыхал от Рам Дасса о проделке обезьяны. Рам Дасс очень живо описал своему господину бедную комнатку Сары - обвалившуюся штукатурку, пол без ковра, ржавую решетку камина, который, по-видимому, никогда не топился, и жесткую постель с полинявшим одеялом.

- Кармикел, - сказал вскоре после этого мистер Кэррисфорд мистеру Монморанси. - Сколько, должно быть, бедных девочек живет по соседству на таких чердаках и спит на жестких постелях, тогда как я ворочаюсь на своих пуховых подушках. Ах, как тяготит меня это богатство, большая часть которого принадлежит не мне!

- Любезный друг, - весело сказал мистер Кармикел, - чем меньше будете вы мучить себя этим, тем будет лучше для вас. Имея даже все богатства Индии, вы были бы не в состоянии не только обогатить всех бедных, но и омеблировать заново все чердаки.

- Как вам кажется, - тихо проговорил после небольшой паузы мистер Кэррисфорд, смотря на огонь. - Как вы полагаете, могла та девочка - она не выходит у меня из ума - могла она дойти до такого же положения, как бедняжка, живущая на соседнем чердаке?

Мистер Кармикел тревожно глядел на больного. Он знал, что упорная мысль об одном и том же подействует очень дурно на здоровье мистера Кэррисфорда.

- Если девочка, учившаяся в школе мадам Паскаль, в Париже, действительно та, которую мы ищем - вам нечего беспокоиться за нее, - ответил он. - Ее, как вы знаете, усыновили богатые русские, муж и жена, потому что ее очень любила их дочь, которая умерла. Других детей, по словам мадам Паскаль, у них не было.

- И она не потрудилась узнать, куда они увезли девочку! - воскликнул мистер Кэррисфорд.

Мистер Кармикел пожал плечами.

- Мадам Паскаль женщина легкомысленная и светская. Она, очевидно, была очень довольна, что может избавиться от ребенка, который после смерти отца остался без всяких средств у нее на руках. Женщин такого сорта не интересует судьба детей, не имеющих состояния. А эти богатые русские, взявшие девочку, уехали неизвестно куда.

- Но ведь вы не можете утверждать, что это та самая девочка. Вы сами говорите: «если это она». Да и в фамилии есть разница.

- Мадам Паскаль называла ее Кэрью вместо Кру, но эта разница могла происходить просто от неправильного произношения. А все остальное сходится, как нельзя больше: английский офицер, живший в Индии, отдал свою маленькую дочь в школу. Он умер скоропостижно, потеряв все свое состояние. - Мистер Кармикел задумался на минуту, как будто какая-то новая мысль пришла ему в голову, а потом спросил: - Знаете вы наверное, что девочка поступила в парижскую школу?

- Я ничего не знаю наверное, любезный друг, - с горечью ответил мистер КэррисФорд. - Я никогда не видал ни девочки, ни ее матери. Я был дружен с Ральфом Кру в школе, но потом мы не видались до тех пор, пока не встретились в Индии. В то время я не мог думать ни о чем, кроме алмазных россыпей. Он тоже заинтересовался ими. Это было грандиозное предприятие, подававшее такие блестящие надежды, что мы совсем потеряли головы, мы редко и говорили о чем-нибудь другом. Я узнал только одно - что он отдал свою девочку в школу.

Мистер Кэррисфорд начинал волноваться. Он приходил в возбужденное состояние каждый раз, как в его еще слабом сознании возникали воспоминания о прошлом.

Мистер Кармикел тревожно следил за ним. Нельзя было сразу прекратить разговор, но требовалась большая осторожность.

- Однако у вас все-таки есть основания предполагать, что школа была в Париже?

- Есть, - ответил мистер Кэррисфорд. - Ее мать, француженка, желала, чтобы девочка получила образование в Париже. Отец, вероятно, и отдал ее в парижскую школу.

- Да, это более чем вероятно, - сказал мистер Кармикел.

Мистер Кэррисфорд наклонился вперед и ударил но столу своей худощавой рукой.

- Я должен найти ее, Кармикел, - сказал он. - Если у нее нет близких, если она бедна - это моя вина. Как может оправиться человек с такой тяжестью на душе? После ряда неудач счастье снова вернулось к нам и наши надежды на алмазные россыпи оправдались. Самые фантастические мечты наши стали действительностью, а бедная девочка Ральфа Кру, может быть, просит милостыню!

- Да нет же, нет! - сказал Кармикел. - Постарайтесь успокоиться. Помните, что если мы ее найдем, у нее будет громадное состояние.

- И как мог я так потерять голову, когда дела пошли плохо! - с отчаянием проговорил Кэррисфорд. - Мне кажется, я не потерялся бы так, если бы на мне не лежала ответственность за чужие деньги. Бедный Ральф Кру вложил в алмазные копи весь свой капитал, до последнего пенни. Он верил мне - он любил меня. И он умер с мыслью, что я разорил его - я, Том Кэррисфорд, игравший с ним в крикет в Итоне! Каким негодяем он, должно быть, считал меня!

- Не упрекайте себя так. Вы не виноваты, что дела пошли дурно.

- Я упрекаю себя не в этом, а в том, что я упал духом. Я убежал, как мошенник и вор, потому что был не в силах взглянуть на своего лучшего друга и сказать ему, что разорил его и его ребенка.

Добродушный мистер Кармикел положил ему руку на плечо.

- Вы убежали, потому что у вас помутился рассудок от поразившего вас удара. У вас уже тогда начинался бред. Ведь всего через два дня у вас сделалось воспаление мозга и вы, лежа в больнице, были все время в бреду. Вспомните это.

КэррисФорд опустил голову на руку.

- Да, сказал он, - я чуть не сошел с ума от страха и ужаса. Я не спал целыми неделями. В ту ночь, как я бежал из дому, мне казалось, что меня преследуют какие-то чудовища, что они смеются надо мной и осыпают меня бранью.

- Уж это одно служит вам оправданием, - сказал мистер Кармикел. - Разве может рассуждать здраво человек, у которого начинается воспаление мозга.

Кэррисфорд покачал головой.

- Когда я пришел в себя, - продолжал он, - бедный Кру уже умер. А у меня так ослабела память, что я почти ничего не помнил. Забыл я и о девочке и только через несколько месяцев вспомнил об ней. Но это были какие-то смутные, точно задернутые туманом воспоминания.

Он остановился на минуту и потер себе лоб.

- Иногда это бывает со мною и теперь, когда я стараюсь припомнить что-нибудь. Очень возможно, что Кру говорил мне, в какую школу отдал свою девочку. Как вы полагаете?

- Может быть, и не говорил. Вы даже не знаете имени его дочери.

- Он обыкновенно называл ее не по имени, а своей «маленькой хозяюшкой». Но мы редко говорили о ней. Все наши мысли были заняты алмазными россыпями и мы толковали только о них. Если Кру называл мне школу, я забыл - забыл. И теперь уже не вспомню никогда!

- Полно, полно! - сказал мистер Кармикел. - Мы найдем девочку. Мы будем продолжать поиски и постараемся напасть на следы этих добрых русских. Мадам Паскаль смутно припоминается, что они живут в Москве. Я поеду в Москву.

- Если бы я мог вынести путешествие, я поехал бы вместе с вами, - сказал мистер Кэррисфорд. - Но я могу только сидеть у камина и смотреть на огонь. И когда я смотрю на него, мне кажется, что оттуда глядит на меня молодое, веселое лицо Кру. Он глядит на меня и как будто спрашивает меня о чем-то. Иногда я вижу его во сне и тогда он спрашивает меня о том же словами. Догадываетесь вы, и чем он спрашивает меня?

- Н-нет, - тихо ответил мистер Кармикел.

- Он каждый раз задает мне один и тот же вопрос: «Там - старый дружище. Там - где моя «маленькая хозяюшка»? Я должен ответить ему - я должен! - воскликнул мистер Кэррисфорд, схватив Кармикела за руку. - Помогите мне - помогите найти ее!

А по ту сторону стены Сара, сидя у себя на чердаке, разговаривала с Мельхиседеком, который пришел к ней за ужином для себя и своей семьи.

- Сегодня мне было очень трудно воображать себя принцессой, Мельхиседек, - говорила она. - Еще труднее обыкновенного. Чем холоднее делается на дворе и чем грязнее становятся улицы, тем мне труднее представлять себе, что я принцесса. Сегодня, когда Лавиния засмеялась, взглянув на мою грязную юбку, я едва удержалась от гневной вспышки и промолчала только потому, что прикусила себе язык. Холодно было сегодня днем, Мельхиседек; холодно и теперь.

Сказав это, Сара опустила голову на руки, как делала часто, когда оставалась одна.

- О, папа! - прошептала она. Мне кажется, что прошло много, много лет с тех пор, как я была твоей «маленькой хозяюшкой»!

Вот что происходило в этот день по обе стороны стены.