Часть первая. Лучше не знать

Глава 1

 

Лиля Крутова

Май 2013 года

 

Московский скорый стоял в Несвитове всего три минуты. Лиля еле успела протолкаться к выходу, то и дело цепляясь рюкзаком, и стащить с высокой подножки чемодан. Хоть и маленький, а весит как черт-те что. И как людям удается путешествовать налегке? Гонорар обещали выплатить только через неделю. Значит, такси отпадает, и придется добираться дальше на автобусе.

Глазастый белый пазик быстро заполнился толпой со станции, пыхнул и тяжело стартовал с остановки в горку. К счастью, Лиля успела пристроить чемодан в угол и занять место у окна. Рядом с ней плюхнулась цыганистого вида дама с большой корзиной – ни дать ни взять пожилая Красная Шапочка: поверх черных густых вихров на ней красовался потертый красный берет с круглой брошкой-пуговицей на боку. Лицо, шею и руки дамы покрывал терракотовый загар, цветом напоминавший краснофигурную вазопись. На среднем пальце левой руки мелькнул аляповатый крупный перстень с бордовым камнем, на шее – разноцветные бусы в два ряда, в ушах – дутые серьги-колечки из самоварного золота. Одета тетка была странновато: черное кружевное платье на плотной подкладке, а сверху вязаная кофта-размахайка. И это в такую жару!

Попутчица устало выдохнула и, обмахиваясь носовым платком, покосилась на Лилю:

– Не местная, поди? С Москвы?

Лиля молча кивнула. Вступать в беседу не хотелось.

– То-то я гляжу! – Тетка торжествующе зыркнула на соседей. – А уж я тут все про всех знаю.

– Прямо-таки про всех? – вяло удивилась Лиля.

– А то! – Шапочка хитро осклабилась, сверкнув золотыми зубами – На почте работаю.

– На по-очте? – протянула Лиля. – Я уж думала, вы частный детектив.

– Детективы в кино бывают, – назидательно произнесла попутчица. – А у нас почта. Люди приходят, такие истории рассказывают… Телевизора не надо. Погоди, тебя как звать-то? – спохватилась тетка.

– Лиля.

– Лиля? Крутова? Аньки нашей покойной племянница? – Шапочка прищурилась.

– Она самая, – подтвердила Лиля. – Вы ее знали?

– Как не знать! Она Вовке, сыну Наташкиному, книжки в библиотеке давала, хорошие. Только не читает он все равно. – Тетка замолчала, подумала и добавила: – А все потому, что от осины не родятся апельсины. Эх…

Лиля посмотрела на тетку вопросительно.

– Так о чем я? Да, соседи мы с ней: напротив, почитай, дома стоят. Только у меня не дом – одно название, а у Аньки-то хоромы. Марфа Васильна я, как в том кино про царя, помнишь? – без перехода добавила Шапочка.

– Очень приятно, – пробормотала Лиля.

– Ага, будем знакомы!

Марфа Васильевна цепко оглядела Лилю с головы до ног и, болтая без передыха, всю дорогу до Несвитова продолжала ее рассматривать, словно готовилась писать ориентировку.

«С виду вроде простушка, а мышь не проскочит», – кивая в ответ на «радиопрограмму» попутчицы, подумала Лиля. Может, стоит с ней подружиться или хотя бы расспросить: вдруг она что-то расскажет об Анне? Но к концу поездки, которая напоминала детскую игру «По кочкам, по кочкам, в яму бух», голова у Лили гудела, ее начало подташнивать.

Автобус с молодецким посвистом затормозил и клюнул мордой асфальт. Двери с шорохом разъехались, и пассажиры хлынули наружу.

– Ну что, прибыли мы! – объявила Марфа Васильевна, подхватив корзину. – Пошли…

Лиля достала из-под сиденья рюкзак, схватилась за ручку чемодана и медленно двинулась за попутчицей. Дурнота вроде бы отступила, но голова по-прежнему слегка кружилась. На выходе из автобуса Лилю слегка повело в сторону, уши заложило тонким комариным звоном. В полуобмороке она едва не упала, больно задела локтем о дверь, ойкнула, выронила рюкзак и вывалилась из автобуса. Прилетевший следом чемодан шмякнулся рядом. Оставалось надеяться, что содержимое не пострадало.

– Ну, цела, москвичка? – тут же подскочила к ней Шапочка. – Давай поклажу, и идем. Провожу тебя, а то, не ровен час, потеряешься еще по дороге!

Балансируя с корзиной на локте, почтальонша закинула на плечо извалянный в дорожной пыли Лилин рюкзак и уверенно повела ее по улочке. Лиля покорно поволоклась следом, с трудом удерживая чемодан, который все норовил кувыркнуться на колдобинах.

* * *

По обеим сторонам за заборами виднелись небольшие, похожие друг на друга домики, кажется, выстроенные по одному проекту. Единственное, что их отличало, – цвета. Впрочем, гамма оттенков была небогатой: в основном жители Несвитова предпочитали жить в синих, бежевых и коричневых домиках, а хозяйственные постройки и заборы традиционно красили в зеленый.

В глубине каждого участка цвели яблони, а ближе к заборам – обязательная сирень. Вся улочка благоухала так, что запершило в горле. Едва поспевая за энергичной Шапочкой, которая паровозом пыхтела впереди, Лиля попыталась сориентироваться на местности. Но карта городка, которую она предусмотрительно скачала в интернете и распечатала, совсем не помогла: во-первых, сильно мешал чемодан, а во-вторых, Лиля держала распечатку вверх ногами. Встретившаяся по пути ржавая стрелка «р. Пигалица» поскрипывала на ветерке, указывая непонятно куда. Пахло близкой водой.

Солнце припекало уже по-летнему, и разбитый асфальт дышал жаром, как печная заслонка. Приходилось внимательно смотреть под ноги и то и дело обходить торчавшие из асфальта мелкие острые камешки. Подошвы кроссовок никак не помогали уберечь ступни, и Лиля, считавшая себя довольно выносливой, впервые в жизни поняла, что именно ощущают йоги на углях.

– Погодите, Марфа Васильевна, а разве улица Лермонтова в этой стороне? – вытирая пот с висков, спросила Лиля.

– В этой, в этой! Тут все по первости путаются. – Шапочка стянула берет и начала обмахиваться им, как веером. – Да не боись ты – доставлю по адресу!

Пока Лиля и Марфа шли по бесконечной улочке, их со всех сторон приветствовали лаем собаки. Заслышав шаги, из-за каждой калитки высовывалась и подавала голос очередная встрепанная мохнатая морда. Лиля насчитала сорок два участка, и когда пришло время свернуть на перекрестке, она уже почти оглохла от разноголосого лая.

За перекрестком стало потише. Участки словно раздвинулись, а дома выросли. Тут тоже вовсю цвела сирень, но заборы были глухие, с кирпичными столбами. Собаки и здесь подавали голоса, только без надрыва, коротко – лишь обозначая присутствие. Кое-где ворота были кованые, с решетками, а за ними стояли дорогие автомобили.

На одном из столбов мелькнул указатель: «Улица Чапаева». Дома были каменные, в два, а то и три этажа, с мощными фундаментами, модной когда-то «шубой» на стенах и обязательной спутниковой тарелкой на фасаде. Сады более ровные, аккуратные, а вместо грядок (там, где удавалось заглянуть за забор) – стриженые газоны.

Улица уперлась в небольшую площадь. Посреди клумбы с тюльпанами гордо стоял почерневший от времени памятник с протянутой в сторону рукой, а за его спиной виднелось одноэтажное строение с веселенькой синей вывеской «Супермаркет “Ласточка”, 24/7». У дверей магазина сновали покупатели с пакетами, тележками и самокатами, рядом за кустами играли дети.

От площади дорога пошла вправо и чуть вверх, а потом за деревьями показалась река – метров двадцать в ширину. Вот уж действительно – пигалица! Ближний ее берег, пологий, светло-песчаный, выглядел довольно безобидно: свежая травка, березки с молодой листвой, чистая спокойная вода. Но вот противоположный был высок, черен, и течение около него вскипало, образуя маленькие злые бурунчики. Из отвесного обрыва хищно торчали толстые корни кривых берез и низкорослых, перевязанных в узлы сосен.

– Ох и жарища! – Марфа приостановилась, плюхнула корзину на землю и вытерла лоб беретом. – Но ничего, тут уже близко.

Справа снова начались дома – старые, бревенчатые, просевшие. Некоторые до подоконников вросли в землю. Кое-где ставни были заколочены крест-накрест, и вдоль заборов плотно стояла высокая крапива. Но в основном дома жилые – с довольно ухоженными палисадниками, курами, бельем на веревках.

В этом месте Пигалица делала изящный разворот и красивой тонкой петлей уходила в обратную сторону. Внутри петли получился овальный островок, заросший по краю одуванчиками. В центре островка возвышался остов полуразрушенной часовни, а рядом – высокий дуб с толстыми ветвями и мощным морщинистым стволом. Не хватало лишь цепи и кота.

По левой стороне дороги показалась сосновая роща, а вокруг – железный забор из заостренных прутов. Сильно пахнуло хвоей. Похоже, парк или сквер.

– М-м, ух ты! – Лиля с удовольствием втянула воздух.

– А то! – Марфа подмигнула. – Глядишь, понравится тебе, так и жить сюда переедешь. Места у нас красивые. Природы много…

Среди сосен замелькали дубы и березы, а внизу у забора Лиля разглядела памятники и кресты. Так это кладбище! А она-то собралась сюда на прогулку.

– Вот и пришли! – Марфа показала куда-то влево.

Лиля посмотрела туда и обомлела: улица снова пошла вверх, и дома, каменные вперемежку с бревенчатыми, стояли по обеим сторонам. Ближайший дом слева, окруженный деревьями, отличался от остальных. Модного бежевого цвета, двухэтажный, крепкий. Красная и блестящая, как акриловые ногти, черепица, современные пластиковые окна, высокое крыльцо с козырьком, нарядные эркеры. И чудо местной архитектурной мысли – маленькая башенка с флюгером. Картину дополняла черная кованая ограда с цветочками и завитушками, напоминающими хитро изогнутые рыболовные крючки. За оградой пышно цвели яблони и сирень. Ничего себе! Вот тебе и развалюха в глуши… Дом скорее подошел бы какому-нибудь местному бизнесмену, чем скромной библиотекарше тете Ане. На стене виднелась табличка: «Улица Лермонтова, д. 2». Адрес вроде бы правильный. Надо бы проверить, но искать бумажку в рюкзаке сил нет.

– Что, нравится? – Марфа кивнула на дом.

Вид у нее был такой, словно она сама его проектировала.

– Обалдеть! Тетя Аня здесь жила?

Лиля остановилась, приткнула вывернувший оба запястья чемодан к обочине и с облегчением выпрямила уставшую спину.

– Здесь. Зачем мне врать-то? – пожала пухлыми плечами почтальонша. – По совести сказать, тут много кто живал. Дом восемнадцатого века, еще батюшку-царя помнит, и не одного. Аньке-то нашей повезло просто.

Марфа протяжно вздохнула. Потом покосилась на Лилю и смущенно перекрестилась.

– Да ладно вам! Восемнадцатого века? Вот это? – Лиля указала на свежеотремонтированный фасад. – Это же чистый новодел! Я, конечно, не особо смыслю, но понятно же…

Ни на первый, ни на второй взгляд дом ничем не напоминал объекты исторического наследия, которые Лиле доводилось видеть раньше. Если здание старинное, зачем его полностью переделали? Обычно такие ремонтируют по первоначальным проектам. А тут провинциальный новорусский шик. Почтальонша наверняка что-то путает.

– Во-во, сразу видать, что не смыслишь! – ворчливо отозвалась Марфа. – Если не веришь, в интернетах своих загугли. Ишь, москвичи какие пошли недоверчивые. Идем, чего на жаре торчать!

Она бодро затрусила вперед, и Лиля, подхватив чемодан, двинулась за ней. Нет, в голове не укладывается! Выходит, наследство – не пшик, а реальная недвижимость? Причем, вопреки мрачным прогнозам столичных приятелей, совсем не развалюха с продавленной крышей! Понятно, что продать дом сразу не удастся, но есть шанс в ближайшем будущем разжиться кругленькой суммой, перестать батрачить на журналы и убиваться с блогом. Господи, это же круто! Неужели она наконец вытянула счастливый билет? Лиля приободрилась, даже сил прибавилось, и чемодан перестал раздражать.

Они прошли вперед, мимо витой ограды, и оказались у деревянной соседской изгороди. Здесь было темновато: деревья росли очень густо, а от калитки начинался коридор из дикого винограда. Тявкнула собака. Калитка приоткрылась, и навстречу им вышла худенькая пожилая женщина, ровесница Марфы. Лицо в мелких морщинках, седой пучок, тяжелые роговые очки – прямо-таки бабушка из «Домика в деревне». Но в отличие от рекламной старушки, хозяйка смотрела с беспокойством. Руки ее мяли длинный вышитый фартук. Из-за ног хозяйки выглянула мелкая серая псина и негромко зарычала на вошедших.

– Жучка, фу! Место! – прикрикнула старушка на собаку.

Та села у ног хозяйки и подняла пегое ухо.

– Здорово, Семенна! – выдвинулась вперед Марфа. – Встречай гостей! Это вот Лиля, Анькина племянница.

– Лиля? – на лице старушки появилась неуверенная улыбка. Взгляд смягчился. – А я Нина Семеновна. Это я тебе звонила. Заходи в дом.

– Ну вот и славно! Вы тут погуторьте, а я к себе, дел полно. – Марфа свалила с плеча рюкзак, похлопала Лилю по руке. – Ты, девка, если что, ко мне заходи! Я напротив живу, наискосок. Дом с резными наличниками, зеленый, не спутаешь.

– Спасибо! – ответила Лиля, но энергичная Марфа уже была за калиткой.

* * *

Нина Семеновна заварила чай и поставила перед Лилей вазочку с вареньем.

– Угощайся. Смородиновое. Аня у меня ключи оставляла. Говорила: мало ли что, вдруг пригодится.

Жучка, примостившаяся возле стула хозяйки, взглядывала то на Лилю, то на Нину Семеновну, словно стараясь понять, о чем они беседуют.

– Спасибо, очень вкусно! – Лиля зачерпнула варенье ложечкой и отхлебнула чай. – Нина Семеновна, а как вы меня нашли? Мы же с тетей и не общались почти.

– Так номер твой в записной книжке был. – Соседка, порывшись в комоде, извлекла потрепанный кожаный блокнот, весь в разноцветных пятнах, как миниатюрная карта мира. – Вот, возьми. Пригодится.

Лиля повертела книжку в руках, открыла. Страницы пожелтели, края кое-где потемнели, уголки завернулись, из переплета торчали нитки. Блокнот был исписан почти полностью. Имена и фамилии шли не по алфавиту, и Нине Семеновне, судя по всему, пришлось изрядно потрудиться, чтобы найти Лилин номер: он обнаружился в самом конце. Чуть выше на той же странице, прямо поверх рыжеватого чайного пятна был записан еще один, а под ним имя – Арсений Лесновский. Выглядит как псевдоним актера.

– А вот это кто? Вы знаете?

– Где? Арсений-то? – Нина Семеновна глянула, потом сняла очки и положила их перед собой. – Это Анин… жених.

– Жених? – Лила закашлялась, подавившись чаем. – В смысле?

– В прямом, – старушка пригорюнилась. – Свадьбу должны были вот-вот сыграть. Да не успели.

– Нина Семеновна, подождите, что за жених? Откуда? Какая свадьба?

Разница в возрасте у Лили с теткой всего восемь лет, но Лиля после скупых рассказов матери привыкла считать Анну старой девой, деревенской простушкой, и история с женихом никак в эту концепцию не укладывалась. Разве что появился какой-нибудь провинциальный охотник за приданым? В голове почему-то возник образ потрепанного рябого мужичка в засаленном картузе и телогрейке. Но и здесь Лилю ждал сюрприз.

Арсений Лесновский, по словам Нины Семеновны, появился примерно три года назад.

– Молодой, лет на десять младше Ани, а то и больше, интересный. Вежливый такой, при деньгах, заботливый – ничего не скажу. Анечке с ремонтом помог, рабочих тут гонял в хвост и в гриву, – Нина Семеновна стряхнула со скатерти невидимую крошку. – Ростом только маловат. Она-то повыше была.

Сведения Нины Семеновны были скупыми: Анна не любила болтать о своем кавалере. Может, переживала из-за разницы в возрасте, а может, сплетен боялась. Известно было только, что Арсений из областного центра, занимается бизнесом.

– Бизнесом? – машинально повторила Лиля. – Где же они познакомились?

– Чего не знаю, того не знаю, – строго ответила соседка. – Слышала только, что он вроде как в политику подался. То ли депутат, то ли кто.

– Чего депутат?

Старушка только пожала плечами.

– Не знаю, милая. Телевизор у меня давно сломался, а новый все никак не куплю, новостей давненько не смотрела. Может, еще чаю?

Лиля молчала, пытаясь осмыслить услышанное. Молодой интересный депутат-бизнесмен – это какой-то водевиль. Что ему нужно было от тетки? Может, и к лучшему, что они не успели пожениться?

– Нина Семеновна, а как тетя Аня умерла? Что произошло?

– Ох, дочка! Болтают-то всякое, – Нина Семеновна покачала головой. – А ты не слушай! Сказали, заснула и не проснулась.

– Кто сказал?

– Ну как? Доктор со скорой, полиция… А вот ты у них и спроси, – ответила Нина Семеновна, оживляясь. – Со мной-то они не больно беседовали, а тебе наверняка расскажут. Все же ты родственница.

Лиля отметила про себя, что в полицию стоит наведаться, и засобиралась осматривать наследство. Нина Семеновна, позвякивая ключами, отправилась с ней. Жучка увязалась было за хозяйкой, но та погрозила ей пальцем и заперла калитку прямо перед любопытным носом. Собака обиженно затявкала им вслед.

Внутри тетин дом понравился Лиле гораздо больше, чем снаружи. Маленькая прихожая с коричневыми обоями и коваными светильниками на стенах. Между ними – небольшой комод с прямоугольным зеркалом в деревянной узорчатой раме. Амальгама мутноватая и в углах пятна. Орнамент на раме красивый, но полустертый от времени. Сколько же лет зеркалу?

Лиля бросила багаж в прихожей, и они с Ниной Семеновной двинулись дальше. Запах в доме не был затхлым: соседка все проветрила перед приездом наследницы. По коридору справа обнаружилась дверь в огромную ванную с золотой лепниной под потолком. Кажется, это называется ар-деко – изогнутые ветви растений с выпуклыми бордовыми цветами и золотыми, в тон лепнине, листьями. Посередине громоздкая ванна на золотых львиных лапах. На полочке две новые зубные щетки в вычурном стаканчике, бритвенный станок и флакон дорогого мужского одеколона – едва начатый. Ни тебе женских кремов, ни лосьонов. Только дешевый шампунь, щербатая пластиковая щетка для волос и старенькая ночнушка на полотенцесушителе – все это на фоне золота и сверкающей плитки казалось принесенным с помойки.

– Я тут немного прибрала, – понизив голос, сообщила соседка. – Но Анечкины вещи выбросить рука не поднимается. Ты уж сама решай, что с ними делать!

Они заглянули в кухню. Здесь пахло лекарствами. Квадратное окно выходило в заросли сирени. Мебель новая, светло-лимонная, со сверкающими стальными ручками и современной техникой. Пол почему-то черный – похоже, из искусственного гранита, который, на Лилин взгляд, лучше всего подошел бы для надгробного памятника. Посередине кухни стеклянный стол на четыре персоны – тяжелая прозрачная столешница, а вокруг – ребристые стулья с металлическими спинками. Судя по всему, без дизайн-проекта все же не обошлось. Возле хромированной мойки притулилась черная кофейная чашечка, а рядом пузырек корвалола в клейком пятне – отсюда и запах.

– Продукты испорченные пришлось выбросить, – Нина Семеновна распахнула дверцу сверкающего чистотой пустого холодильника. – Я помыла что смогла.

– Спасибо вам! – искренне поблагодарила Лиля.

– Ну вот, значит, – соседка пожевала губами. – Остальное – уж ты сама. Хотя я, если что, и подсобить могу. Зови, коли понадоблюсь. Одной-то в такой храмине тяжко.

– Это уж точно! – Лиля кивнула.

Как наводить чистоту в большом доме, она не представляла. По крайней мере, пока. Да и хозяйкой совсем себя не чувствовала. Но придется осваиваться.

Больше всего Лиле понравилась гостиная в конце коридора. Стены светлые, возле окна с эркером два бирюзовых кресла с «ушками» на спинках – похоже, ретро. Лиля не особо в этом разбиралась, но вещи с историей и выглядят, и пахнут по-особенному. Гобелен на креслах с небольшими проплешинами, а вышивка – огромные синие и бледно-оранжевые цветы с полураскрытыми бутонами – явно ручной работы. Стежки лежат так плотно, что ткань-основа нигде не проступает. На потертых деревянных подлокотниках закреплены мягкие подушечки. Просто прелесть! Сиденья довольно жесткие, но удобные. К одному креслу прилагалась изящная скамеечка для ног. Похоже, у тети Ани она была в фаворитах: поцарапана и немного потерта. Интересно, откуда у нее антиквариат?

Кресло со скамеечкой стояли почти вплотную к печке, выложенной сине-белыми изразцами, – судя по всему, сохранившейся в доме еще с прежних времен. На изразцах, кое-где потрескавшихся и потемневших, угадывались птицы, деревья и цветы. Лиля потрогала рельеф – плитка была немного шершавой и неожиданно теплой.

– Печка заслуженная, но исправная, – заметила Нина Семеновна. – До ремонта Анечка ее все время топила, а теперь тут АОГВ[1], конечно, все по-современному. Но печник приходил, все наладил на всякий случай.

Лиля прошлась по комнате, повернулась и вздрогнула: в первую секунду померещилось, что в тени возле дивана кто-то стоит. Блин! Оказалось, это высокий торшер с абажуром апельсинового цвета, сильно смахивающий на тощую тетку в нелепом капоре, – явно советское изделие. Апельсиновая дама отражалась в громоздкой мрачной плазме, которая висела над диваном и казалась лишней в этой уютной комнате. Сам диван, просторный, зеленоватый, – пожалуй, годов восьмидесятых. Похожий когда-то был у Лилиной мамы в московской квартире. Цветом он, может быть, и гармонирует с креслами, но по стилю не подходит совершенно.

– Идем наверх? – предложила Нина Семеновна.

Они поднялись по узкой деревянной лестнице с лакированными перилами. На втором этаже Лиля насчитала три спальни: большая хозяйская и две поменьше – гостевые, а в глубине коридора – кабинет и еще одна ванная комната, отделанная бело-зеленым кафелем – скромная, без изысков. Иссякла фантазия дизайнера или деньги на ремонт? В хозяйской спальне почти все пространство занимала кровать кинг сайз. Голубое шелковое покрывало, маленький пуфик в тон, а вдоль стены – зеркальный шкаф-купе и крохотный туалетный столик, на котором сиротливо притулилась пузатенькая белая вазочка с засохшей розой.

– Я вот что спросить хотела… – Соседка замялась. – У Анечки тут вещей много осталось. Новые, с этикетками. Ты дай знать, если не нужны.

Лиля раздвинула дверцы шкафа. Три отсека: слева – верхняя одежда, в середине – платья и брюки, а справа – белье в выдвижных ящиках. Даже при беглом осмотре стало ясно, что «много вещей» – это преувеличение. В левом отделении висела старенькая пятнистая шуба из цигейки, напомнившая Лиле детство. Рядом, в полиэтиленовом чехле, – серое, относительно новое зимнее пальто с меховым воротником и биркой из химчистки, темный, видавший виды плащ и ярко-голубая шерстяная накидка, слишком нарядная и непрактичная в этом мрачноватом функциональном гардеробе. Платьев было побольше: несколько нарядных, почти вечерних, но темных расцветок – и да, часть с этикетками. Нина Семеновна, похоже, тут успела покопаться. Здесь же заношенные кофта, юбка и водолазки – судя по убитому состоянию, хозяйкины любимцы.

Лезть в бельевой отсек не хотелось, и Лиля заглянула туда лишь мельком. В верхнем ящике что-то совсем потрепанное, и, смутившись, Лиля сразу его задвинула. А два нижних ящика забиты новым кружевным бельем. Часть упаковок даже не распечатана. Лиля вдруг почувствовала себя так, словно подглядывает в замочную скважину.

– Вдруг продать захочешь, так я помогу, – пробормотала Нина Семеновна, заглядывая Лиле через плечо. – Вещи хорошие, мигом пристрою. Да хоть сейчас! Желающие найдутся.

– Я поняла. Потом с этим разберусь, – Лиля решительно задвинула ящики и створки.

– Ладно, ладно, конечно! Это не к спеху, – разочарованно пробормотала соседка.

В гостевых комнатах вся мебель и ковры на полу были бежево-коричневыми, на столиках стояли сухоцветы в ярких вазах. Обстановка очень напоминала отель. В кабинете мебель темная, синие шторы, стол, шкаф, на полу бордовый ковер с абстрактным рисунком, у окна – сейф, а рядом комод. Ни книги, ни блокнота, ни безделушки – пустота и стерильность. Что ж, видимо, Анна кабинетом не пользовалась, а ее жених работал вне дома. Или не успел занять территорию. Лиле отчего-то сделалось неприятно.

– Ну что, все посмотрела? – Нина Семеновна заметно устала и торопилась закончить экскурсию. – А то мне еще огород поливать.

Они вернулись на первый этаж. Внизу соседка провела Лиле короткий инструктаж о том, как открывать замки, включать АОГВ и воду, как отпирать дверь в подвал, как пользоваться электрощитком. Информации было так много, что Лиле даже пришлось записать кое-что. Несмотря на преклонный возраст, соседка хорошо ориентировалась во всех технических тонкостях. Закончив, они вернулись в гостиную и расположились в креслах. На огород Нина Семеновна почему-то больше не спешила.

– Может, чаю? – предложила Лиля.

Хотя один бог знает, есть ли вообще у тети Ани чай.

– Сиди, дочка, не беспокойся! – Нина Семеновна вытянула ноги. – Я вот тоже дух переведу и домой, мешать не буду.

– Да вы не мешаете, – фальшиво возразила Лиля.

– Ты про Арсения спрашивала, так вот же он тут, с Аней, – перебила соседка, нашарила очки на цепочке и водрузила их на нос.

Под апельсиновым абажуром возле дивана стоял круглый стеклянный столик с мутноватой крышкой. На нем – средних размеров цветная фотография в коричневой деревянной рамке.

Мужчину на фото Лиля не знала, а вот женщина… Лиля поднялась, подошла ближе и взяла фотографию в руки. Смахнула пыль. Женщина на снимке выглядела уменьшенной, словно неточной копией Лилиной матери. Те же пышные каштановые волосы, но стрижка короткая, лохматая. Треугольное личико с острым подбородком, вздернутый веснушчатый нос, как у мамы, но рот маленький. Глаза огромные, по-кошачьи круглые – не серые, а рыжевато-болотные. Тетя смотрела настороженно, с прищуром.

Значит, вот она какая – Анна, мамина младшая сестра. Лиля тетку никогда не видела, но на фото та выглядела старше, чем мама в последние месяцы жизни, и уж точно старше своих лет, а ведь ей перед смертью едва исполнилось сорок – по нынешним меркам молодая женщина.

– Месяц назад фотограф к ним приезжал, – соседка подошла к Лиле, глянула на фото и протяжно вздохнула. – Охо-хо-нюшки…

– Значит, это и есть тетин жених? – Лиля ткнула пальцем в мужчину.

– Он самый, Арсений Лесновский.

На фотографии тетку по-хозяйски обнимал блондин невысокого роста, довольно щуплый и ниже Анны на полголовы. Волосы убраны в хвостик. Он неотрывно смотрел на Анну, развернувшись к зрителю вполоборота. Глаза темные, с густыми ресницами. И широкие, неожиданно темные брови. Красит он их, что ли? Длинный нос с горбинкой великоват для худого лица. На лице кавалера играла приятная полуулыбка. Она раздражала Лилю: какой-то самодовольный тип, хоть морда и симпатичная. Что ему было нужно от Анны? Лиля решила, что надо навести справки об этом провинциальном жиголо.

– Горе-то какое! – покачала головой Нина Семеновна. – Бедная Анечка! А ведь какая любовь была…

– Неужели прямо любовь? – усмехнулась Лиля.

Тетка на фото никак не соответствовала образу счастливой невесты.

– Вот зря ты смеешься! – Нина Семеновна взглянула с укором. – Я сама сколько раз наблюдала: сидят они в саду вдвоем, под яблоней, чай пьют, беседуют. Арсений-то чай всегда сам заваривал. Анечка, бывало, задремлет в кресле, так он ее пледом укроет и сидит, не шелохнется, все смотрит на нее, за руку держит. Сон, значит, бережет. Что же это, если не любовь? Она самая и есть! Уж ты мне поверь, я жизнь-то повидала.

Лиля пожала плечами. Джинсовая куртка Арсению не шла. Захотелось переодеть его в сюртук или хотя бы строгий костюм. Лесновский не ассоциировался у нее ни с бизнесом, ни тем более с политикой. Органичнее всего с его ростом и телосложением он смотрелся бы на турнире по бальным танцам. Лиля представила Арсения и тетку на танцполе, и ей снова сделалось смешно.

– Ох, ничего-то ты не понимаешь, – сокрушенно пробормотала Нина Семеновна. – Арсений, когда с Анечкой беда случилась, в отъезде был. Потом звонит мне: Анечка, мол, по телефону не отвечает. Волнуюсь, не случилось бы чего. Зайдите, говорит, Нина Семеновна, к нам домой, а то тревожно мне, тяжесть на сердце.

– Так и сказал – «тяжесть на сердце»? – Лиля недоверчиво покосилась на соседку.

– Так и сказал, я точно помню, – с нажимом повторила Нина Семеновна. – Ну, я и зашла, конечно. А тут такое… Ох, господи… Ведь он как чувствовал!

Соседка всхлипнула и промокнула глаза ситцевым платочком. В тот день она нашла Анну в постели в большой спальне и сразу же вызвала скорую и полицию. Участковому далеко не сразу удалось дозвониться до Арсения, который вернулся в Несвитов уже после похорон невесты.

– На погребение не успел и в завещание не попал, – пробормотала Лиля. – Странно все это. Отчего же все-таки умерла тетя Аня? Не убил же он ее, в самом деле? Хотя какой смысл, если имущество ему все равно не досталось?

– Да как у тебя язык-то такое поворачивается говорить? – возмутилась Нина Семеновна. – Ведь ты Арсения не знаешь совсем! Зачем на хорошего человека поклеп возводить?

И полиция, и врачи скорой, которых вызвала соседка, были в недоумении: у Анны обнаружились сильное истощение и обезвоживание, словно она не ела и не пила по меньшей мере несколько недель. Хотя знакомые видели ее в городе и на участке накануне смерти. Истощенной она не выглядела, общалась как обычно, а Нина Семеновна даже припомнила, что тем утром Анна, когда возилась в саду, прихлебывала воду из бутылки. Тогда о каком обезвоживании они говорят?

Проводив Нину Семеновну, Лиля прогулялась до «Ласточки» и купила продуктов. Мимоходом удивилась разнообразию ассортимента. Ожидала, что попадет в сельпо, но супермаркет оказался вполне приличный. После ужина и чая Лиля устроилась в гостиной, в кресле возле печки, включила ноутбук и вышла в интернет. Тянет хорошо – значит, сам бог велел поискать информацию. Купеческий особняк, говорите? Восемнадцатого века? Что ж, посмотрим. Лиля набрала в поисковике «Несвитов, Лермонтова 2, история дома». Надо же, все правильно – почтальонша не соврала!

Но сведения очень скупые, и фотографий почти нет. Что-то размытое серое на снимках, и видно только, что два этажа и есть окна. Негусто. До революции дом принадлежал семье купца Сныткина, который в 1917 году сбежал за границу, а его собственность была реквизирована на нужды Советской республики. Потом тут располагались разные конторы с непроизносимыми названиями, а после развала Советского Союза здание вновь оказалось в частной собственности. Странно, что власти города не обязали владельца восстановить особняк, сохранив его исторический облик Если бы бывший владелец, купец, увидел, во что превратилось его родовое гнездо, его бы, наверное, хватил удар.

Кому же удалось выкупить особняк у государства? Вряд ли это Арсений Лесновский: в девяностые он был еще ребенком. Значит, приобрел особняк точно не он. И не тетя Аня: у нее просто не хватило бы денег. Да и к чему ей такие хоромы? Тогда как она тут оказалась? Лиля хоть убей не знала, по какому адресу тетка жила раньше. В Несвитове, это точно. Но где именно? Ладно, сейчас это не так уж и важно.

В интернете, разумеется, не было ни слова о первом покупателе дома. Значит, придется искать в другом месте. Какое отношение этот неизвестный имел к тете Ане и как получилось, что дом записан на нее? Вот главный вопрос. Хотя нет. Самый главный – причина ее смерти. Лиля вздохнула. Ответы с наскока не найдешь, значит, все потом. А сейчас стоит подумать о насущном и пофоткать новое жилище для блога.

Лиля отыскала в рюкзаке цифровой фотоаппарат и прошлась по комнатам. Радует, конечно, что тети-Анино жилище в приличном состоянии и не нужно вычищать из углов паутину и сдувать пыль с бархатных балдахинов над кроватью, гоняя летучих мышей, как героини фильмов ужасов. Хотя было бы здорово сочинить для блога какой-нибудь мистический сюжет. Например, про призраков старого дома. На худой конец, на оранжевый абажур простыню накинуть и снять в полумраке. Идея так себе, но сойдет на черный день. Иначе рекламы не видать как своих ушей, да и подписчики уже начали скучать без новых сюжетов. Но на ловца и зверь: Несвитов – город старинный. Если хорошенько поискать, наверняка найдутся любопытные истории.

Выбрав снимки получше, Лиля выложила в блог новый пост с коротким описанием дома, упомянула дату постройки и намекнула на некие таинственные подробности – мол, продолжение следует. Тут же прилетел комментарий: «Слышь, у тебя там привидения, часом, не водятся? Даешь стрим!» Лиля подумала и ответила: «Привидений пока не встречала, но прямо за забором старинное кладбище». Тут она немного слукавила, но до кладбища и правда недалеко – всего минут пять ходу. Такой инфернальный антураж грех не использовать. Комп снова блямкнул: «Не боишься?» Лиля поежилась, подумала и настрочила: «Боюсь, конечно! Вот прямо сейчас на кладбище что-то мелькнуло». За окном уже смеркалось, и комната погрузилась в полумрак. Комп начал непрерывно тренькать: одни подписчики сочувствовали, советовали вызвать такси, чтобы свалить из этого проклятого места; другие подначивали прямо сейчас идти на погост и снимать репортаж. Ага, разбежались! Лиля закрыла крышку ноутбука.

Потянулась, подошла к окну. За забором горел одинокий фонарь. Сквозь листву теплились окна на другой стороне улицы. Тявкнула собака, прогудел тепловоз на станции, потом в кустах громко и яростно защелкал соловей. Из приоткрытого окна потянуло сыростью и ароматом сирени. Странно, но соловьиные рулады будто усиливали тишину, и стоило птахе замолчать на пару мгновений, как тут же начинало тихонько звенеть в ушах.

Здесь прямо как на даче. В Москве такое и представить трудно. Круглые сутки за окном шум и все куда-то мчатся. Днем стонут, что не выспались, ночью у них начинается самая движуха, а утром все повторяется – настоящий день сурка. Но здесь за один день столько впечатлений!

Раз уж она тут застряла, надо пользоваться моментом и сделать стрим. Можно одеться в черное и во время трансляции почитать вслух что-нибудь лирическое – прям как Ахмадулина или Полозкова на своих творческих вечерах. А накануне еще и виды городские повыкладывать. Про кладбище подробнее рассказать. Надо бы историей какой-нибудь разжиться, про купца этого или еще про кого. Ведь если ты блогер, то изволь соответствовать: все время выдавай продукт, иначе тебя забудут. Лиля и не думала, что ей удастся раскрутиться, но добрые люди помогли, подсказали, и вот сейчас она уже модный блогер. Дела, конечно, идут далеко не так прекрасно, как ей бы хотелось, но жить можно.

После журфака она работала репортером в небольшой молодежной газете. Думала, что наконец сможет проявить себя, но не тут-то было. Приходилось писать скрытую рекламу – про банки и кредиты, про страховые компании и турфирмы. Никакого креатива, одна навязшая в зубах «джинса». Когда ее уволили, Лиля почти не расстроилась. Блог стал отдушиной, но в последнее время ей хотелось перемен. Переезд в Несвитов – отличная возможность.

Репортаж о таинственном требует подготовки. Значит, завтра же, на свежую голову надо будет поискать материал. Да и статья еще не закончена. Лиля вела психологическую колонку в глянце, а иногда, особенно под праздники, по просьбе редактора сочиняла истории с мистическим флером. Не бог весть что, но на хлеб с маслом наскрести удается.

Завтра же стоит повнимательнее осмотреться в доме. Вдруг найдется что-то любопытное? Может, написать про зеркало? Мол, оно не простое, а магическое? Избитый сюжет, понятное дело, но если намекнуть, что с ним связана какая-то драма…

Лиля вернулась в прихожую, включила тусклую лампочку в хрустальном плафоне.

Напротив зеркала коричневые обои на голой стене. Лилино лицо в тени – и пятна на амальгаме, напоминающие темные облака, придают отражению таинственности. Кажется, что рубенсовский фон за Лилиными плечами едва заметно двигается, клубится, а вокруг двойника Лили не маленькая прихожая, а живое пространство, которое дышит, сгущается все плотнее. Потом реальная прихожая и ее отражение будто слились воедино, меняясь местами, перетекая друг в друга, и Лиле вдруг почудилось, что стоит сделать один шаг, и она, подобно Алисе, окажется в Зазеркалье.

Вдруг где-то на улице гулко загавкала псина. Лампочка под потолком мигнула, погасла, но через мгновение загорелась снова. Лилю тряхнуло. Она потерла глаза, помотала головой, огляделась. Чемодан в углу, рядом кроссовки, связка ключей на комоде. Ее лицо в зеркале выглядит как обычно, только, пожалуй, чуть бледнее. Что это было? Да и было ли что-то?

О зеркалах стоит все же почитать в интернете. Да и вещи пора отнести наверх. Она отволокла чемодан на второй этаж, выбрала одну из гостевых спален с оранжевой вазой на столике. Приняла душ и переоделась в пижаму. Потом озябла, накинула халат и прошлась по комнате из угла в угол.

«Если боязно одной станет, ты ко мне приходи!» – приглашала на прощание соседка.

Лиля, разумеется, заверила ее, что прекрасно справится, но теперь… Как ночевать в огромном доме одной? Входная дверь заперта на здоровенную задвижку, окна тоже просто так не открыть – непрошеные гости в дом не проникнут. Но все равно как-то неуютно.

Тут Лиля представила, как среди ночи в тапках и халате стучится к Нине Семеновне, и ей сделалось стыдно. Ну уж нет! Здесь ей ничего не угрожает, все хорошо. Просто нужно переключиться. О чем же все-таки написать? Зеркало отпадает: надо изучить матчасть, но, если честно, как-то жутковато. Может, у тети Ани есть еще что-нибудь любопытное?

Лиля зашла в большую спальню и присела на пуфик возле туалетного столика. Повертела в руках пыльную вазочку, чуть не уронив засохший цветок. Надо его выкинуть. Она выдвинула левый ящик столика. Блистеры таблеток, какие-то бумажки, списки продуктов и выдохшийся флакон духов, источающий противный лекарственный запах.

Во втором ящике обнаружилась небольшая деревянная шкатулка на крохотных изогнутых ножках. На крышке нарядная инкрустация – геометрический орнамент на темном фоне. Один уголок шкатулки сколот, сбоку едва заметная трещина. Замочек поддался на удивление легко. Пустое нутро дохнуло затхлостью и пылью. Зеленая бархатная обивка кое-где объедена молью, а на донышке вмятины. Видимо, в шкатулке долгое время что-то хранили, а тетя так и не нашла применения старинной вещице. В том же ящике, рядом со шкатулкой было щербатое блюдечко. В нем сиротливо лежали старенькие серебряные сережки, грубый агатовый кулон на черном кожаном ремешке и потемневшая от времени цепочка со сломанной застежкой. Наверное, весь этот хлам тоже стоит выбросить? Лиля посидела возле столика, а потом, так ничего и не решив, аккуратно задвинула ящик, погасила в комнате свет и спустилась в гостиную.

Приниматься за работу жутко не хотелось. Соловьиные трели теперь доносились откуда-то издалека. Приблизился и заглох рокот автомобильного мотора. Из приоткрытой фрамуги тянуло сиренью, дымом и хвоей. Улица была безлюдна, и фонарь теперь горел вполсилы, освещая только себя. На участке перед домом было совсем темно. Яблоня шевелилась на ветерке, да грудились поодаль какие-то кусты. Вдруг у самого забора возникло что-то белое. Резко, будто пистолетный выстрел, хрустнула ветка, послышалось сдавленное ругательство. Белое пятно медленно плыло по участку, все ближе и ближе к окнам. Лиля охнула и едва удержалась, чтобы не заорать, метнулась к выключателю и вырубила свет. Осторожно прижалась носом к стеклу, стараясь рассмотреть пришельца. У соседки в окнах темно, значит, ее звать бесполезно. А что тогда делать? Куда звонить? Или бежать? Тем временем белое пятно очертилось, превратилось не то в саван, не в короткую накидку. Ой, мамочки! Она отпрянула от окна, разинула рот, но не смогла издать ни звука. Горло сжало спазмом. Тем временем неизвестный подошел к окну вплотную и, кажется, заглянул в комнату.

Лиля не могла отвести взгляда от смотревшего на нее мутного пятна. Ноги знакомо онемели, и она бессильно опустилась на пол возле кресла. Пространство закачалось, предметы бесшумно сдвинулись с мест и размеренно, будто в медленном вальсе, закружились по комнате. Лилю накрыло сном.

Глава 2

 

Лиля Крутова

Май 2013 года

 

Блог о мистике Лиля стала вести вовсе не потому, что такая смелая. Оказалось, что эта тема привлекает подписчиков и рекламу. А сама Лиля с детства боялась страшилок. Когда бабушка читала вслух «Вечера на хуторе близ Диканьки», Лиле везде мерещились красная свитка и черненькие рожки. Подростком она добралась до Эдгара По, а потом – до историй про Дракулу. Оторваться было невозможно, но после такого чтения все темные подвалы и глухие закоулки вызывали у Лили дрожь в коленях и желание поскорее проскочить мимо. Фильмы ужасов она и вовсе смотреть не могла: просто цепенела. Ноги словно отнимались, и, несмотря на непреодолимое желание бежать, вдруг накатывала жуткая сонливость, бороться с которой было почти невозможно. Лиля частенько вырубалась на самом интересном, «адреналиновом» месте. Во взрослом возрасте эта ее способность засыпать от страха никуда не делась, и особенно неловко получалось, если поход в кино был свиданием. Приходилось даже заранее обговаривать репертуар с кавалером, чтобы не отключиться у него на плече.

В детстве Лилю дразнили соней-сплюшкой. Когда нужно было вставать в садик или в школу, мать и бабушка не могли ее добудиться – словом, все как у нормальных людей. Но потом появились странности. Однажды Лиля задремала прямо в танцевальной студии на генеральной репетиции. Родители и педагог сочли, что она просто не выспалась, и впредь решили контролировать ее график.

Потом были выпускные экзамены в школе и вступительные в университете. Несмотря на строжайший режим дня, за которым следила мама, после заключительного испытания Лиля, как ее ни расталкивали, проспала в общей сложности два дня. Когда кто-то жаловался Лиле, что не может заснуть, она только диву давалась: у нее с этим никогда сложностей не возникало. Мозг мгновенно отключался – в метро, в автобусе, в зале ожидания, в очереди к врачу. «Везет же! Умеешь ты, Крутова, отдыхать!» – завидовали подружки. Лиля в ответ только улыбалась и пожимала плечами. Какое уж тут везение, если с работы ее уволили как раз из-за того, что она заснула! Отрубилась прямо перед сдачей срочной статьи. Начальство неплохо относилось к Лиле, но такого вопиющего безобразия не стерпело и, не вникая в подробности, велело написать заявление по собственному. Лиля написала, а добравшись до дома, проспала еще сутки – как часто бывало, с кошмарами.

Сколько она себя помнила, все начиналось более или менее одинаково. Тело становилось очень тяжелым, и не было сил шевельнуть даже пальцем. Потом предметы в комнате теряли форму, расплывались, будто отражение в воде, смешивались, булькали, меняли цвета. Шары на спинке Лилиной железной кровати вдруг распухали, надувались до огромных размеров, качались, угрожая сорваться и лопнуть. Почему-то важнее всего было успеть проснуться до того, как лопнет хоть один шар. Иначе случится что-то очень плохое. Что именно, Лиля не знала, и тем страшнее было лежать и смотреть на зловещую игру предметов. Но тело по-прежнему не слушалось, а глаза, хоть и были по ощущениям открыты, видели только неправильную, текучую комнату, словно взятую с картины Дали. Но Лиля твердо знала: надо во что бы то ни стало вернуться в реальность. Иногда это удавалось, и Лиля подскакивала в постели с колотящимся сердцем. Если же кошмар побеждал, она проваливалась в черноту без сновидений и после пробуждения долго приходила в себя, не зная, сколько проспала.

Сонливость иногда играла с Лилей странные шутки. Она словно отключалась на несколько секунд, переставала слышать и видеть, а в мозгу мелькали пестрые картинки, будто проворачивался калейдоскоп. Привидеться за эти короткие секунды могло что угодно, и Лиля старательно приучала себя не удивляться и не бояться.

Когда Лиля поняла, что сонливость – это реакция на стресс, она поделилась своими соображениями с мамой. Та, помявшись, призналась, что у ее младшей сестры Анны ситуация очень похожая: однажды она заснула мертвым сном во время экзаменов в институт, и ее с трудом привели в чувство, даже боялись, что не очнется. Жила тетка Анна в провинции, и Лилину идею пообщаться с ней на эту тему мама не одобрила. По телефону вроде бы неудобно, да и дорого, а ехать в гости, когда отношения не поддерживались столько лет, тем более нелепо. Идея так и осталась идеей, а потом забылась. Лиля подозревала, что мама просто недолюбливает тетку: та была поздним ребенком, и разница в возрасте между сестрами составляла почти пятнадцать лет. Бабушка, по маминым словам, слишком носилась со своей драгоценной Анютой: якобы та слаба здоровьем и ей нужны внимание, уход. На мамин взгляд, проблемы Анюты не стоили выеденного яйца. Подумаешь, засыпает человек! Просто быть собранным, раньше ложиться, спортом заниматься – и все наладится. А все эти отключки – просто лень-матушка, и ничего более.

Лиля с мамой не спорила: знала, что бесполезно. А потом стало не до этого. У матери обнаружился серьезный диагноз, но помочь уже ничем не смогли, не успели. За два месяца, пока мама лежала в больнице, Лиля так набегалась за лекарствами, по врачам, на бесконечные консультации со светилами, что валилась с ног и засыпала в любую свободную минуту, которых было наперечет. Потом подоспела сессия в универе, которую Лиля, несмотря на полусонное состояние, сдала вполне прилично: мама все-таки научила ее собираться. После сессии у мамы вдруг наступило улучшение, а потом, буквально через день, она умерла.

Все дни до похорон и неделю после Лиля опасалась, что ее накроет сон. Но нет. То ли стресс несильно на нее подействовал, то ли помогло чувство ответственности. Сонливость, конечно, давала о себе знать, но Лиля и в обычной жизни так привыкла с ней бороться, что за грустными хлопотами и предпохоронной суетой своего состояния почти не замечала. Люди, потерявшие близких, часто страдают бессонницей и очень выматываются. Однако Лилино горе словно отсрочилось, отодвинулось, и она видела себя будто со стороны. Казалось, она смотрит кино, причем не очень внимательно. В глубине души она тосковала по маме, плакала, но наружу эти слезы не прорывались: внешнее «я» умело отгородилось и воспринимало ситуацию без эмоций, как воспринимает боль человек с приступом аппендицита, когда ему наконец дали наркоз перед операцией. Лиля все время чувствовала себя уставшей, а во сне будто возвращалась в уютное прошлое. Стоило открыть глаза, и горе наваливалось с новой силой, но сон помогал переждать беду.

Уже после поминок пришло короткое СМС: «Соболезную. Приехать не могла. Нужна будет помощь – пиши. Анна». Замотавшаяся Лиля теткиного отсутствия на похоронах даже не заметила. Мамины подруги Лилю опекали, даже нашли юриста, чтобы решить все вопросы с наследством, так что теткина помощь не требовалась. На всякий случай Лиля сохранила теткин номер в телефоне, но потом благополучно забыла о родственнице. А через одиннадцать лет неожиданно получила известие о ее смерти.

* * *

Лиля силилась открыть глаза, но веки словно срослись и не поддавались. Подул ветерок, пахнуло сыростью, плесенью и ржавчиной. Было прохладно, и Лиля поежилась. Где она? К запахам примешался новый – влажной земли и глины. Вокруг было тихо, только вдалеке что-то еле слышно поскрипывало. Сквозь сумрак проступили очертания какого-то строения с округлой крышей. Железная дверь покачивалась на ветру, издавая протяжное «кри-ик, кри-и-ик». Вокруг – то ли деревья, то ли столбы. Присмотревшись, Лиля разглядела кресты. Она что, на кладбище?!

Тут руку прошило электрической болью, и Лиля пришла в себя. Охнула, потирая ушибленный локоть, и только потом сообразила, что лежит на полу, возле кресла в гостиной. Попыталась подняться и застонала: мышцы затекли, ныли копчик и шея. Во рту был противный кисловатый привкус, будто она вчера перебрала, заснула под креслом, а утром ничего не может вспомнить – новая тема для блога будет иметь оглушительный успех.

В комнате светло – значит, уже утро. Лиля переползла в кресло и посмотрела на часы. Так и есть, девятый час. Ходики пощелкивают, сад щебечет, все как обычно. Но какого черта она оказалась на полу? И тут Лиля вспомнила. Она давно научилась отличать реальность от сна. А вчерашний «визит» непонятно кого точно был наяву, никаких сомнений. Бесформенный блин чужого лица приклеился к стеклу правого окна, и, кажется, там даже сохранилось сальное пятно. Кто-то ночью пытался заглянуть в комнату. При свете дня, конечно, было уже не так страшно, но все равно мерзко.

Лиля с трудом поднялась и, по-старушечьи держась за поясницу, заковыляла к окнам. Фрамуги приоткрыты ровно так, как было вчера. Следов на подоконниках и на откосах нет, но округлый отпечаток физиономии, несомненно, сохранился. В саду, кажется, измята клумба. Хотя мало ли вокруг любопытных обывателей. Хватит играть в Шерлока Холмса. Надо привести себя в порядок и отправляться на могилу тети Ани.

Лиля приняла душ, не спеша выпила чаю со свежим бубликом, оделась, захватила панамку и вышла из дома. На улице припекало солнце, на участке цвели яблони, а около неприметной калитки, которую показала ей вчера Нина Семеновна, желтела россыпь одуванчиков. Благодать! Калитку явно поменяли совсем недавно. Прутья решетки новые, свежеокрашенные, а петли и замок поблескивают маслом. Лиля повернула ключ в замке. Пришлось несколько раз подтолкнуть калитку: снизу она оказалась густо обмотана травой, будто тонкой бечевкой. Наконец, вырвав из земли пару пучков, Лиля вышла и огляделась. Среди травы вилась узенькая тропка. Лиля пошла по ней и свернула за угол. Яблони стояли по обеим сторонам дорожки, и кое-где приходилось нагибаться пониже, чтобы не зацепиться головой.

Трава была густо усыпана бело-розовыми лепестками. В Москве под каждой цветущей яблоней проводится фотосессия, а здесь ни души. Где-то совсем рядом, среди ветвей, пел зяблик, с ним соперничали шумные свиристели, перелетавшие с дерева на дерево. Пару раз Лиле почудилось, что за ней кто-то идет: хрустнули ветки. Но вокруг никого. Лишь птицы выискивают что-то под деревьями, шурша прошлогодней листвой.

Справа показалось небольшое странное полуразрушенное строение, увенчанное ржавым куполом. Железная дверь, поскрипывая, удерживалась на одной петле. Снаружи ее подпирал булыжник. Изнутри веяло сыростью. На мгновение Лиле захотелось вернуться домой, но она фыркнула. Нашла себе страшилку – солнце, белый день, погода прекрасная! Подумаешь, заброшка! Зато живописно – надо заглянуть! Подбадривая себя, Лиля потянула дверь и протиснулась в щель.

Внутри, вопреки ожиданиям, было не так уж темно. Слабый свет падал из небольших окон под потолком. Часть стекол выбита. Мусор и ветки на полу, а по стенам – каменные полки с саркофагами. Везде пыль и плесень. Лиля, не сдержавшись, звонко чихнула. Раздалось хлопанье крыльев: в выбитое окно драпанули перепуганные голуби. Лиля и сама не ожидала, что получится так громко. Ну же, не бойся! Хотела материал нарыть, так пользуйся возможностью! Пытаясь унять дрожь в руках, Лиля достала цифровой фотоаппарат и принялась щелкать своды и полки. Пришлось подобрать ветку и смести мощную паутину, чтобы рассмотреть саркофаги. Слова на них почти стерлись, от медальонов частично остались ободки.

Но один, слева от входа, оказался сохраннее других. На небольшом овальном барельефе был полустертый профиль, похожий на аверс старинной монеты. Однако надпись можно разобрать:

Здесь верный дру… и храбр… воинъ погръбен.

Да б…т памятны его поступк… дързновенны!

 

Арсенiй Вънiаминович Лъсновскiй

1788–1815

Лесновский?! Неужели родственник тетиного жениха? Такие совпадения бывают очень редко, тем более в маленьком городке. Все-таки надо навести справки. Предок его, погребенный в фамильном склепе, явно из благородных. Выходит, тетя Аня чуть было не стала дворянкой? Даже забавно! Отличный материал для блога!

Лиля провела пальцами по прохладному каменному боку саркофага. Кажется, он не такой пыльный, как остальные. Почему? Может, у тетиного жениха какие-то особые чувства именно к этому предку? Может, Лесновский приходит сюда почтить память «верного друга и храброго воина»? Вот, кажется, на полу какие-то следы. А если это сам покойный выходит прогуляться? Лиля содрогнулась, попятилась и, толкнув визгливую дверь плечом, выскочила наружу. Постояла, отдышалась. Что ж, подписчики получат свою порцию сладостного испуга. Только у самой блогерши опять слабеют колени. Блин, может, все-таки перейти на какие-нибудь кулинарные темы? Или писать о приютах для бездомных животных? А то в ночи жуткие морды липнут к окну и среди бела дня покойники мерещатся.

Лиля потихоньку двинулась дальше. Яблони кончились, и вдоль тропинки теперь стояли дубы – старые, корявые, пятнистые, с пышными кронами. Трава стала гуще, запахло водой. Деревья по правой стороне вдруг отступили и образовали полукруг, в центре которого обнаружился небольшой каменный грот, покрытый мхом и трещинами. Из стены грота в большую каменную чашу сочилась вода. На поверхности, словно в пруду, медленно покачивались розоватые кувшинки среди круглых листьев. За гротом, среди кустов шиповника, виднелись остатки железного забора из острых прутьев и какие-то изваяния. Дорожка едва угадывалась среди травы. Несмотря на надгробия и покосившиеся мраморные кресты, здесь было уютно. Журчала вода, за оградой посвистывали птицы, в зарослях жужжали пчелы.

Солнце начало припекать сильнее, и Лиля ощутила накатывающую сонливость. От утренней бодрости не осталось и следа. Почему она вообще решила, что сразу найдет могилу тети Ани? По всему видно, что здесь давно не хоронят – по крайней мере, в этой части кладбища. Могилы очень старые: на некоторых памятниках не разобрать надписей, а там, где они сохранились, даты начинаются аж с 1700 года!

Лиля прошла вперед еще немного, вглядываясь в каждое надгробие. Ее внимание привлекла изящная мраморная статуя на невысоком постаменте – девушка-ангел с опущенными крыльями, греческий хитон и собранные в узел волны волос. Казалось, ангел зябко кутается в крылья, как в плащ. Голова девушки грустно опущена, глаза полуприкрыты. Одна рука спрятана под крыло, как в муфту, а другая выставлена ладонью вперед, словно в предостерегающем жесте. Крылья и хитон кое-где потемнели от времени, и неровные пятна напоминали армейский камуфляж. Но надпись, как ни странно, читалась легко:

Лилiя Нiколаевна Озерцъва

1795–1815

Возлюблънной дочери от скорбящъго отца

А еще ниже, на могильной плите, строки:

Пусть ангелы ведут тебя в чертогъ,

Где вечный светъ и благодать Господня!

Надо же, почти тезка! Даже прическа похожа. Мама любила Шекспира, особенно «Двенадцатую ночь», вот и назвала дочку в честь одной из героинь – Оливией. Имя вроде бы красивое, но Лиле настолько не нравилось, что она даже от знакомых скрывала, как ее зовут по паспорту. Оливия Николаевна – не имя, а новогодний салат. Может, поменять документы, стать Лилией, и дело с концом? Тем более у почти тезки то же самое отчество – не знак ли это?

Лиля прикоснулась к ладошке ангела. Мрамор оказался неожиданно теплым, словно девушка только изображала памятник, как это делают мимы в туристических местах, покрыв лицо и одежду серебряной краской. Лиле показалось, что ангел вот-вот шевельнется, и обман раскроется, но фигура стояла неподвижно, а черные сколы и трещины говорили сами за себя. Кончик носа у ангела был отбит, на руке не хватало одного пальца. Но все равно красиво.

Рядом с памятником пышно цвел небольшой куст жасмина. Похоже, его посадили не так давно, а значит, за могилой ухаживают. Кто? Дальние родственники госпожи Озерцевой или местные доброхоты? Лиля недавно писала статью для журнала про язык цветов и припомнила, что жасмин означает вечную любовь. Получается, мраморная тезка умерла счастливой. Глаза у Лили начали слипаться, голова налилась тяжестью, шевелиться не хотелось. Лучше всего в такие моменты найти тихое место и поддаться дремоте хотя бы на некоторое время. Минут через двадцать Лиля обычно просыпалась посвежевшей и могла жить дальше.

Чуть впереди она заметила в тени деревьев каменную скамью. Из разлома в изогнутой спинке проросла молоденькая березка с блестящими листиками. Лиля прошла пару шагов и плюхнулась с краю; стараясь не задеть деревце, откинулась на спинку скамейки, и ее мгновенно качнуло на волнах сна. Мысли побежали врассыпную. Казалось, ей снится, что она дремлет на кладбищенской скамейке. Лиля будто отступила на шаг и увидела себя со стороны. Стало тепло и уютно, как бывает, когда наконец окончены все дела и после трудного дня ложишься в мягкую постель, а сон шелестит над ухом: «Ну что же ты, глупенькая? Зачем же весь день боролась со мной? Ведь ты знаешь, как приятно спать! Как сладко! А теперь спи… спи… спи…»

Вдруг среди надгробий появилась невысокая фигура. Мужчина. Вроде бы молодой, но лица толком не разобрать. В руках он держал ярко-красный шерстяной клубок и не торопясь поворачивал его на себя, сматывая нить, которая вилась от него по траве прямо к Лиле. У нее засосало под ложечкой. С каждым оборотом нити сон становился все глубже, а тело делалось все мягче. Лилю медленно вращала бархатная воронка, внутри которой поблескивали синеватые искры. Незнакомец будто не замечал Лилю. Его взгляд был прикован к шерстяному клубку. Он крепко держал нить и тянул ее к себе все сильнее. Вдруг она зацепилась за какой-то сучок и с тихим хлопком лопнула. Что-то брызнуло и рассыпалось. Открыв глаза, Лиля не сразу поняла, где очутилась. В воздухе плыли красные пятна, в ушах словно звенели цикады.

Солнце жарило вовсю даже сквозь крону дуба, и скамейка нагрелась. Эх ты, соня! Так и тепловой удар схлопотать недолго. Лиля подняла голову и пощупала горячую макушку. Панамка куда-то делась. Неужели потеряла? После сна осталась легкая дурнота, словно немного укачало. Экран телефона показывал двенадцать. Выходит, она проспала почти полтора часа!

Лиля нащупала в сумке бутылку воды, сделала глоток, потом плеснула на ладонь и умылась. В глазах прояснилось, цикады понемногу затихли. Где-то в отдалении каркнула ворона. Мимо пролетел, низко жужжа, большой черный жук. Лиля вздрогнула. Несмотря на жаркий день, ее вдруг зазнобило, словно она только что вошла с мороза в тепло. Сон не освежил, как она надеялась. Наоборот, появились усталость и головокружение.

Лиля с усилием поднялась со скамейки и побрела по дорожке в сторону дома. Хватит на сегодня достопримечательностей. А насчет тетиной могилы придется все-таки уточнить у соседей.

* * *

Не успела она сделать и пары шагов, как звон в ушах вернулся. В глазах вихрем завертелись белые мошки. Земля под ногами начала проваливаться, Лиля качнулась и упала бы в траву, если бы ее не подхватили сзади.

– Что ж тебя, красавица, ноги-то не держат? Как институтка прямо! – донеслось словно издалека.

Лиля с трудом повернула голову, опираясь на подставленные руки.

Позади нее стояла, ухмыляясь, Шапочка. Сегодня она была без берета, волосы растрепаны, пучок почти развалился. В прическе застрял какой-то мелкий мусор, словно она валялась на земле.

– Марфа Васильевна… Это вы?

Лиля сглотнула и осторожно опустилась на траву. Белые мошки уже не крутились, а медленно плыли, но картинка перед глазами оставалась мутной. Сердце ухало, как после быстрого бега.

– А то кто ж? – Шапочка плюхнулась рядом, пристроив перед собой корзинку. – Я тут травы собирала. Гляжу: знакомые все лица! А ты что сюда, на экскурсию пришла? Окрестности обозревать? Аль кавалера поджидала?

– Тетину могилу искала, – Лиля откашлялась и допила из бутылки остатки воды.

– И-и, милая! – насмешливо протянула Шапочка. – Нашла где искать! Ты б хоть у людей-то спросила! Ох, москвичи…

– Разве не здесь она?

– Нешто не слыхала? Знай по интернетам своим шарят, каждый чих гуглят, а все одно ничего не ведают, – Шапочка горестно качнула головой. – Здесь уж давно не хоронят, лет шестьдесят тому, а то и поболе.

– Не хоронят? Почему?

– Это еще при Советах, в шестидесятых приказали все новые могилы срыть, – Марфа вздохнула. – Ну, кроме вот этой части. Ее народ отстоял: памятник архитектуры, все дела. Интеллигенция наша сильно тогда вступилась… Письма писали в газеты.

– А срытые могилы куда же? – вяло удивилась Лиля.

– Так на новое кладбище, в Сазоновке. Его как раз тогда и открыли. Туда всем, значица, и дали предписание захоронить. Переполоху было! – Шапочка нахмурилась и отряхнула юбку.

Лиля проследила взглядом за ее рукой. Вся одежда Марфы была измята, будто она только что достала ее из чемодана после долгой поездки. Подол вымазан в земле, к кофте прилипли сосновые иголки, под ногтями черные полоски грязи. Даже морщинки на круглом лице были словно обработаны коричневой затиркой. Пахло от соседки странно: землей и сыростью, как из той заброшки, что стоит на тропинке.

– Ладно тебе, чего сникла? Это ж недалеко! – по-своему истолковав Лилин взгляд, заявила Шапочка. – Туда маршрутка ходит. Айда со мной, покажу! Хотя постой…

Она потянулась к корзинке, сдернула с нее цветастую ветошку, покопалась в глубине и достала пучок сухой травы с желтоватыми цветочками.

– На-ка, вот тебе! – Марфа сунула пучок Лиле. – Зверобой. От многих хворей помогает, особенно от сердечной немочи твоей и, как у вас в столицах говорят, от стресса. Заваривай да пей – как рукой снимет! А то в чем только душа держится? Ума не приложу!

– С-спасибо! – Лиля с сомнением повертела пучок в руках.

На колени посыпалась труха, и запах был не травяной, а пыльный и затхлый, словно Марфа утащила его из какого-нибудь склепа. «Ага, чаще по кладбищам ходи – еще не такое в голову придет!» – одернула себя Лиля.

– Да не боись ты! Тетя Марфа не обидит! – Шапочка толкнула ее в бок и подвинула корзину ближе, приглашая ознакомиться с содержимым. – Говорю ж тебе: травница я, дело свое знаю.

Лиля послушно заглянула в корзинку. Сверху, словно прикрывая что-то, были кое-как накиданы пучки травы. Некоторые выдраны с корнем, с земляными комьями. Насколько Лиле было известно, травницы довольно трепетно относятся к своему занятию и тщательно сортируют находки. Но Марфа вообще тетка непростая – кто ее знает, как надо травы собирать.

Шапочка приподняла пучки, будто хвастаясь, сколько набрала за день. Внизу, под ними, лежало штук пять или шесть ярко-красных шерстяных клубочков одинакового размера. В ушах снова раздался глухой хлопок. В висок отдало тупой болью. Лиля поморщилась.

– А нитки для чего? Пучки перевязывать?

– Нитки? – переспросила Марфа и хлопнула глазами, будто не сразу поняла, о чем ее спрашивают. – Так я, это самое, вяжу. На заказ. Надомница я. Жалованье-то наше почтарское известно какое, вот и шабашу. Хошь, и тебе чего сварганю?

Только сейчас Лиля обратила внимание, что в речи Марфы непостижимым образом смешиваются просторечия, устаревшие обороты и современный жаргон. В ее устах это звучало иронично и, пожалуй, даже стильно. Как сказали бы коллеги-блогеры – трендово.

– Марфа Васильевна, спасибо вам, конечно, но лучше помогите могилу тети найти!

– А, это помогу, не беспокойся!

Шапочка накрыла корзинку и поднялась на ноги, подпрыгнув, как ниндзя из фильмов про единоборства. Лиля восхитилась про себя: во дает тетка! Сколько же ей лет? Хотя, может быть, она всю жизнь спортом занималась. От такой, как Марфа, можно ожидать чего угодно.

Они двинулись по тропинке в обратную сторону. Лиля шла впереди, а Шапочка была замыкающей. Она довела Лилю до дома, зашла и, не слушая возражений, заварила в чайнике несколько веточек сушеного зверобоя из корзинки. Дух от чашки шел, как ни странно, приятный – немного терпкий и, вопреки опасениям, совсем не кладбищенский.

– Ты вот что, дочка, – Марфа налила отвар в большую кружку и поставила перед Лилей. – Сейчас выпей и потом вечером еще, опосля кладбища, значица. Неделю так попринимай, три раза в день, как лекарство, – станешь как новенькая!

– Спасибо, Марфа Васильевна! – Лиля, смирившись, отпила из кружки. – Попринимаю…

Ух, горячо! Язык защипало, на глазах выступили слезы.

– Да что ж ты, ей-богу, как дите! – Марфа забрала у нее чашку. – Погоди, хоть остынет немного. Вот, гляди, сюда в шкаф тебе травки положу! Не забудешь?

Пока остывал отвар, Шапочка подробно рассказала Лиле, как добраться до кладбища в Сазоновке, нашла в кухонном ящике блокнот и накарябала на листе подобие схемы, чтобы проще было найти могилу.

– Номер могилы не помню, хоть убей. Но там в конторе спросишь. Или у сторожа. – Она подтолкнула листочек к Лиле. – Сама-то справишься али подсобить?

– Справлюсь, Марфа Васильевна, спасибо!

– Ну гляди, – Шапочка покосилась на нее с сомнением и поднялась. – Ежели что, заходи ко мне. Номер мой запиши…

Убедившись, что у нерадивой москвички есть вся нужная информация, и взяв с нее обещание отчитаться о поездке на кладбище, Марфа бодрым шагом удалилась. Лиля допила теплый травяной отвар, после которого и в самом деле почувствовала себя лучше, переоделась и отправилась в Сазоновку.

* * *

На маршрутке действительно оказалось близко. За окном сначала потянулся тонкий перелесок, потом начались старые брежневские панельки, разлинованные белым по швам, потом появились новостройки – разноцветные, затейливых форм, красивые, но какие-то словно нежилые. Мелькнул крупный торговый центр с полузападным и оттого странным названием «Несвимолл». Больше, пожалуй, ничего примечательного не наблюдалось. Лиля приготовилась зевать и дремать, но тут водитель, которого она попросила предупредить об остановке, гаркнул:

– Сазоновка, кладбище! Выходит кто?

Лиля вскочила с места. Водитель заложил крутой вираж, словно хотел на прощание поразить ее своей лихостью, и остановился. С грохотом отъехала дверца, и Лиля спрыгнула с высокой подножки на землю.

От остановки до главного входа было метров сто. Над черными коваными воротами изогнулась жирная надпись золотом: «Сазоновское кладбище». Сбоку от ворот виднелась высокая калитка, украшенная коваными ангелками. У калитки рядком сидели три бабуси, торговавшие искусственными цветами, лейками, пластиковыми ведерками, лопатками и саженцами. Были они, как куклы в наборе, в темных платьях и ярких кофтах одного фасона, отличавшихся только по цвету. У бабуси номер один кофта была цвета фуксии, у второй – мимозно-желтая, а у третьей – актуального в весенне-летнем сезоне цвета электрик.

Лиля улыбнулась. Такая некладбищенская палитра смотрелась неожиданно и поднимала настроение. Бабуси о чем-то шушукались, посмеивались и поглядывали на редких покупателей с кокетливым интересом.

– Добрый день! Не подскажете, где контора? – обратилась к ним Лиля.

– Отчего ж не подсказать? Подскажем, – кивнула ей желтая бабуся и прищурилась.

Старушки вдруг заговорили разом, перебивая и заглушая друг друга. Причем две зеркально показывали в противоположные стороны, а третья делала руками какие-то пассы над разложенным товаром. Лиля ошарашенно наблюдала. Наконец в какофонии возникла пауза, и донесся обрывок фразы:

– …Ежели могилу ищешь какую, то лучше у Авдеича спросить, ага.

– Авдеич – это кто? Как его найти? – по-деловому осведомилась Лиля и тут же испугалась нового хорового выступления.

Однако ответ последовал неожиданно короткий:

– А тама вон, у монументов! – махнула рукой фуксия. – Сторож это местный.

Товарки ее кивнули с важным видом. На этот раз направление не вызвало у них разногласий.

Лиля зашла в калитку и свернула налево: туда вела широкая гравийная дорожка. В небольшой деревянной часовне с островерхой крышей, судя по всему, шло отпевание. Вдоль дорожки была прорыта глубокая сточная канава. В воде тут и там торчали свежие побеги хвоща. В нос ударил знакомый сладковато-мыльный запах: где-то цветет жимолость… Лиля ее терпеть не могла. Знала, что за пресловутую «свежесть» это растение любят многие, но от нее кружилась голова и хотелось зажать нос. Странно, что здесь она цветет так рано. Куст с круглыми, как у кувшинок, листьями и торчащими из гущи изгибистыми цветами, похожими на рожки люстры, рос у входа в аккуратное, похожее на обувную коробку приземистое здание из светлого кирпича.

Прикрыв нос бумажной салфеткой, Лиля поднялась на крыльцо. Судя по блестящей вывеске, контора располагалась именно здесь, но дверь была заперта.

Тропинка вела дальше, вперед, где метрах в двухстах, за изгородью из боярышника виднелся еще один кирпичный домик – красный, двухэтажный, с темно-зеленой металлической крышей. Сквозь молодую листву просвечивали грядки, кусты цветущей сирени, деревянный сарай, синяя бочка и компостная куча. Картинка так и просится в рекламный проспект: «Приусадебный участок в экологически чистом месте. Красивые виды и тихие соседи». Интересно, кому принадлежит этот райский уголок?

Вокруг, как назло, не было ни души. Где же обещанный Авдеич? Лиля снова глянула на зеленую крышу. Скорее всего, это жилье сторожа, но его самого на участке не видно. Разноцветные бабуси упоминали что-то про монументы. Ага, вот и они: прямо за конторой начиналась широкая, в два автомобильных ряда, аллея. Вдоль нее, как на Карловом мосту в Праге, стояли мраморные скульптуры и обелиски. Скорее всего, здесь покоились именитые граждане Несвитова и области.

Лилино внимание привлек памятник в человеческий рост – грузная фигура с широкими плечами и наметившимся животом. Позой она напоминала манекены в магазинах одежды: одна рука на поясе, другая чуть заведена за спину. Золотой курсив на постаменте лаконично сообщал: