Книга седьмая

Ты также нашим брегам, Энея кормившая грудью,

Вечную смертью своей даровала славу, Кайета.

Место хранимо досель твоей честью, и дарует прах твой,

Если то слава какая, в великой Гесперии имя.

А благочестный, свершив, Эней, погребенье по чину,

Насыпь могилы воздвигнув, когда успокоились воды

Бурные, путь устремил на ветрилах и гавань покинул.

Ветры во мгле подвевают, и белый бига не кроет

Месяц от них, и блистает под светом трепещущим море.

Ближний минуют они земли Киркеевой берег,

Где недоступные рощи дочь роскошная Солнца

Неумолкаемым полнит пеньем и в пышных чертогах

Благоуханные кедры, как свечи ночные, сжигает,

Тонкое острым своим пробегая гребнем пряденье.

Слышны из этого места львов стенанья и гневы,

Что сотрясают оковы и поздно под ночь рыкают,

Крепкощетинные как кабаны в затворах медведи

Буйствуют и как огромных волков завывают виденья:

Их из обличья людей могущими зельями Кирка

Злобная в образ и в тело зверей обратила богиня.

Ужасов да не познают таких благочестные Трои,

Занесены в эту гавань, на брег да не ступят жестокий, -

Благоприятным Нептун наполнил ветром ветрила

И, дав им скорость, пронес кипящих отмелей мимо.

Море алело уже под лучами, и с выси эфира

На розоцветной блистала Аврора багряной биге:

Как успокоились ветры, внезапно малейшее стихло

Веянье и с неподвижным борются мрамором весла.

И в этом месте Эней замечает огромную с моря

Рощу. В средине ее Тиберин потоком красивым,

Быстрые виры крутя и песком обильным желтея,

В море проход прорывает. Различные вкруг, как и сверху,

Птицы, к прибрежьям реки и к ее привычные лону,

Пеньем своим услаждали эфир и летали по роще.

Путь повернуть он друзьям и носы направить на землю

Повелевает и, счастлив, рекою восходит тенистой.

Эрато! Ныне, какие цари, что за время деяний,

В Лации древнем какой был строй, когда пришлое войско

Свой привело впервые флот к Авсонийским землям, -

Я расскажу и первой битвы напомню начало.

Ты, о, богиня, певцу ты внуши. Мне петь страшные войны,

Строи мне петь и царей, увлеченных страстями на гибель,

Оный, Тирренский отряд и Гесперию ту, что сплотилась

Вся под оружием. Больших чреду зачинаю деяний,

Больший подъемлю я труд. Царь Латин над полями и в градах

Тихих, уже престарелый, в мире царствовал долгом.

Был он от Фавна рожден и от нимфы Лаврентской Марики,

Нам говорят; отец Фавна был Пик; его же родитель

Ты, о, Сатурн, он гласил: ты рода крайний источник!

Сына, по воле богов, у него и потомства мужского

Не было, в юности первой отъятого в самом восходе.

Дочь охраняла одна и дом, и такие владенья.

В зрелости брачной уже, для замужества в возрасте полном,

Многие сватались к ней из Авсонии всей и в великом

Лации; всех впереди прекраснейший сватался прочих

Турн, кто был мощен по дедам и прадедам; оного с дивной

Страстностью зятем привлечь супруга царя поспешала.

Но, ужасая различно, противятся знаменья вышних.

Лавр, в высоких покоях, дома стоял в середине,

Теменем свят и храним чрез годы долгие страхом.

Лавр сей отец обретя, когда он закладывал замки

Первые, сам, говорят, Латин посвятил его Фебу

И от него положил поселенцам имя Лаврентов.

Оного пчелы на самой вершине (рассказывать дивно!),

С шумом великим, густые, сквозь воздух промчавшись прозрачный,

Сели и, ножками там сцепясь одна за другую,

На зеленеющей ветке роем повисли внезапным.

Тотчас вещатель: «Мы зрим чужеземного мужа, - глаголет, -

Оный подходит, и войско доли той же взыскует

Также из областей тех, чтоб замка с вершины владычить».

Кроме того, алтари возжигал когда с факелом чистым

Царь и стояла вблизи отца Лавиния дева,

Се (несказанность! ) - огнем охвачены длинные косы,

В пламени весь головной убор пылает трещащем,

И зажжены волоса царевны, зажжен и бесценный

Геммами венчик; тогда, вся курясь багряным сверканьем,

Скрылась она, по всему пожаром брызгая дому.

Чудо ужасное то и диво для глаз толковали:

Ибо, вещали, сама судьбой знаменита и славой

Будет она, но пророчит великие войны пароду.

А, чудесами встревожен, родителя вещего Фавна

Царь извещает оракул, у рощи просит совета,

Что под Альбунеей горной, великой из рощ, где священный

Плачет ручей и что грозной дышит, тенистая, cepoй.

Италов здесь племена и весь Эпотрийский берег

Ждут при сомненьях ответа; когда дары в это место

Жрец принесет и на шкурах простертых овец убиенных

Ночью возляжет безмолвной и просит о снов ниспосланьи, -

Образов много он видит в дивных летающих видах

И многоразные слышит гласы, богов разговором

Пользуясь и с Ахеронтом беседуя в глубях Аверна.

Здесь же тогда сам Латин отец, взыскуя ответов,

Сто тонкорунных заклал овец по чину двузубых

И на разостланной шерсти оных возлег он простертый

Навзничь; внезапно раздался голос из рощи высокой:

«Ты сочетать не стремись Латинскими браками дочерь,

О, порожденье мое, не верь уготовленным спальням.

Чуждые зяти придут, которые кровию наше

Имя до звезд вознесут и внуки от кореня оных

Все под ногами своими, что Солнце зрит, обегая

Тот и другой Океан, покорным, низложенным узрят».

Фавна такие ответы отца и советы, безмолвной

Данные ночью, и сам Латин на устах не скрывает;

Но, облетая кругом, Молва по Авсонийским градам

Все разглашает далеко, с вала когда травяного

Лаомедонтова младость флот прикрепляла ко брегу.

Оный Эней и вожди начальные с Юлом прекрасным

Располагают тела под ветвями высокого древа

И устрояют обед, и в траве блины полбяные

Распростирают под яства (так Юпитер сам заповедал),

И Кереальскую почву земными полнят плодами.

Здесь, как покончено было с иным, еды недостаток

Их обратить побудил на Кереру скудную зубы

И обесчестить, рукой и челюстью дерзкой, окружность

Корки той роковой, не щадя лепешек простертых.

«Горе! Уже мы столы поедаем!» - Юл восклицает,

Только всего, пошутив. Та речь, прозвучав, возвестила,

Первая, бедам конец; ее первую, с уст уловляя

У говорившего чудом, сраженный, отец завершает.

Тотчас он: «Здравствуй, о, земля, что мне обетована Роком!

Здравствуйте, - молвит, - и вы, о, верные Тройи пенаты!

Дом здесь и родина здесь! Ибо мне такое родитель,

Припоминаю, Анхис судьбы предвещанье оставил:

«Сын мой, когда тебя голод, прибитого к чуждому брегу,

Снеди скудости ради, столами принудит питаться,

Можешь, усталый, на дом понадеяться, так не забудь ты

Первые зданья рукой заложить, укрепляя их валом.»

Это тот голод и был, оставались нам крайности эти,

Так поспешайте и с первым солнца веселого светом,

Что за места, что за люди живут, где стены народа,

Будем исследовать мы, разойдясь от гавани розно.

Йову патэры теперь возлейте, с мольбой призовите

Ныне Анхиса отца и вино на столах вновь поставьте!»

Так, наконец, возгласив, виски зеленеющей ветвью

Он окружил и взмолился Гению места, и первой

Между богами Земле, и Нимфам, и неизвестным

Рекам дотоль, и Ночь и Ночи встающие знаки,

Йова Идейского он и, по чину, Фригии матерь,

В Эребе также и в Небе родителей двух призывает.

Тут всемогущий отец, с высокого неба сияя,

Трижды взгремел и, блестящий лучами и золотом света,

Сам, сотрясая рукой, с эфира выставил облак.

Тотчас расходятся вести здесь по Троянскому строю,

Что наступил оный день, когда должные стены заложат.

Пир поспешают восставить, великому знаменью также

Кратеры радостно ставят и вина венчают венками.

Завтрашний первой едва освещал лампадою земли

День восстающий, а град и пределы, и берег народа

Розно исследуют все: здесь - топи Нумика потока.

Тибрид - эта река, там - мощных селенья Латинов.

Отпрыск Анхиса тогда, избравши из общего ряда

Сто краснославных мужей, царя к чертогам верховным

Повелевает итти, всем украшенным Паллады ветвью,

Мужу дары отнести и просить о мире для Тевкров.

Нет промедленья, спешат по приказу, стремятся стопами

Быстрыми. Сам же он стены рвом означает смиренным

И, укрепленье воздвигнув, первые кровы на бреге,

Лагеря по образцу, окружает зубцами и валом.

А, уже путь совершив, и башни и домы Латинов

Юноши видят, высоко встающие, к стенам подходят.

Мальчики там перед градом, и младость, возраста в цвете,

Коней то объезжают, то правят в пыли колесницей,

То напрягают тугие луки, то легкие дланью

Дротики мечут, друг с другом в борьбе состязаясь и в беге.

Вдруг, престарелого в слух царя, на коне прискакавший

Вестник гласит, что, в одежде неведомой, грозного вида

Мужи идут. А оный - во внутрь ввести их чертога

Повелевает, воссев посредине на дедовском троне.

Царский чертог, огромен, на ста возвышаясь колоннах,

В городе верхнем стоял: дворец Лаврентского Пика,

Грозноужасен лесами и благочестием к предкам.

Скипетр здесь принимать и взносить свои первые фаски

Было в обычай царям, для них был курией храм сей,

Здесь было место пиров священных, овна по закланьи

Долго отцы за столами здесь восседали обычно.

Также эффигии древних предков здесь по порядку

Из дряхолетнего кедра: Итал, Сабин прародитель,

Лоз насадитель, кривой под образом серп сохранявший,

Также старец Сатурн и облик двуликого Яна, -

Все предстояли в притворе, и прочие, что от начала

Мартовы раны прияли цари, за отчизну сражаясь.

Много, помимо того, косяков у священных, оружья,

Забранных в плен колесниц висит и секир искривленных,

Также и гребни со шлемов, с ворот огромные болты,

Дротики и щиты и ростры захваченных килей.

Сам, с Квиринальским жезлом и трабеей малой одетый

Пик восседал и свой щит поддерживал левой рукой

Коней смиритель, кого, охвачена страстью, супруга

Кирка, жезлом золотым поразив, перекинув отравой,

Сделала птицей, его обрызгав красками крылья.

Вышних во храме таком Латин, на престоле отцовском

Сидя, Тевкров к себе в чертоге призвал и вошедшим

Первый он произнес благосклонными это устами:

«Рцыте, Дарданиды (ибо и град ваш и род не неведом

Нам, и слышали мы, что склонили вы в море дорогу),

Просите вы чего? Почему, по нужде какой челны

К брегу Авсонии, вод через столько синих, пристали?

Приведены вы ошибкой в пути или бурной погодой

В море чему моряки подвергаются часто открытом,

Вы в берега вошли реки и у пристани сели, -

Гостеприимства затем не бегите, Латинов узнайте,

Род от Сатурна, хранящий не в силу оков и законов

Правду, но волей своей и обычаем древнего бога.

И вспоминаю еще (тот слух темнеет с годами) -

Старцы Аврунские так говорили: из мест этих вышед,

Дардан когда то проник в Идейсине Фригии грады,

Также в Фрейкийский Сам, что теперь Самофракией прозван.

Оный, отправясь туда из Тирренских Корита краев,

Ныне на троне златые звездного неба чертоги

Принял и алтарями богов число увеличил».

Так он сказал, и в ответ Илионей так голосом молвил:

«Царь, достославный потомок Фавна, не, бурей гонимых,

Черная нас побудила зима пристать к вашим землям

И не звезда нас в пути страной или брег обманули,

Но по решенью мы все, по желанью душевному в град сей

Прибыли, изгнаны сами из царств, что в ряду величайших

Некогда зрело, идя с небесного Солнце Олимпа.

Рода начало - от Йова. Йовом - Дардана племя

Гордо как предком. Сам царь - от вышней отрасли Йова -

Тройский оный Эней к твоим послал нас порогам.

Через Идейские нивы, Микен из жестоких изыдя,

Буря прошла каковая, какими столкнулся гонимый

Судьбами, тот и другой и Асии круг и Европы,

Слышал и тот, кого край от текущего вспять Океана

Обособляет далекий и гневного Солнца широкий

Пояс кого четырех поясов заточает в средине.

Мы из потопа того, вод обширных проплыв через столько,

Области, отчим богам, небольшой, безопасного просим

Берега и, что для всех, воды и воздуха, вольны.

Вашему царству не будем мы в стыд, и ваша не станет

Менее слава, не сгинет такого награда деянья,

Не пожалеют, прияв на лоно Авсонийцы Тройю.

Роком Энея клянусь и его могучей десницей,

В верности ль кто иль в войне изведал ее и в оружьи,

Многие нас племена и народы (не презри, что сами

Вносим повязки руками мы и просящие речи)

Многие звали к себе и желали к себе сопричислить;

Воля однако богов земель отыскивать ваших

Нудила нас в повеленьях своих. Родом Дардан отсюда;

Кличет сюда и влечет приказаньем могучим Аполлин

К Тибру Тирренскому, к топи священной потока Нумика.

Кроме того он тебе от богатства прежнего малый

Дар преподносит, остаток, из Тройи горящей изъятый:

У алтарей возливал отец Анхис этим златом:

Приама был то убор, по обычаю суд над созванным

Он когда людям свершал, - священный жезл и тиара

И одеянье, Илиад работа…»

После речей таковых Илионея взор отвращенный

Держит потупив Латин, и на землю взирает недвижный,

И напряженные очи вращает. Не пурпур узорный

Столько волнует царя и не Приама скипетр волнует,

Сколько он медлит раздумьем над дочери свадьбой и браком

И обсуждает в душе пророчество древнего Фавна:

Это - тот самый, из чужой страны волей Рока кто прибыл,

Зятем кто обречен и тем же призван на царство

Знаменьем, и у сего то доблестью будет потомство

Славно и силами целым кругом земель завладеет.

Весело молвит однако: «Да в начатом боги помогут

Нам и вещаньем своим! Чего ищешь, Троянец, дается;

Также не презрю даров. При Латине царе не нуждаться

Вам в плодородьи полей богатых и в пышностях Тройи,

Сам же Эней, если в оном к нам такое стремление,

Если он дружбу спешит заключить и союзником зваться, -

Пусть к нам приходит и ликов дружеских пусть не страшится.

Знаком союза мне будет - длани коснуться владыки,

Вы же ответные ныне царю мои речи снесите.

Дщерь у меня есть; ей с мужем из нашего рода сопрячься

Ни из отцовского храма оракул, ни многие с неба

Не дозволяют угрозы. С чужих брегов зяти прибудут: -

Лацию это дано, говорят; они кровию наше

Имя до звезд вознесут. Се - его и требуют судьбы,

Мыслю и, если что правды пророчит разум, желаю».

Это сказав, избирает отец, из всего числа, коней;

Трижды стояло их сто белеющих в стойлах высоких,

Тотчас же он но порядку всем Тевкрам велит подвести их,

Легкобегущих, узорной попоной и пурпуром крытых;

Спущены с грудей у них золотые висят ожерелья,

Златом одеты, грызут удила золотые зубами;

И колесница Энею заочно, да пара упряжных,

Семя которых с небес, выдыхающих пламя ноздрями,

Родом от тех знаменитых, которых обманная Кирка,

От подмененной матки, отца обокрав, сотворила.

С теми Латина дарами Энеады, как и с ответом,

Едут назад, возвышаясь на конях, и мир возвещают.

Се, между тем, из Apг обратно Инахийских мчалась

Грозная Йова супруга, несясь, влекомая ветром,

И усмотрела Энея веселого издали с неба,

Также Дарданийский флот от Сикулов даже Пахина.

Видит: уже воздвигают кровы, доверились суше,

Челны покинув, и стала жестокой окована скорбью.

После, тряся головой, эти речи от сердца бросает:

«Горе, род ненавистный! Судьбам враждебная вашим

Фригов судьба! Почему бы на Сигейских долах не сгибнуть?

Пленным в плену почему бы не быть? И Тройе спаленной

Мужей не сжечь? Через самый огонь, через самые строи

Путь отыскали! Ах, верю, мое божество утомленным

Ныне лежит или я, насытясь гневом, почила!

Гнаться по водам, гневна, за изгнанными я из отчизны

Смела же и беглецов по всему преследовать понту!

Истощены против Тевкров силы и неба и моря,

Что мне и Сирты и Скилла, Харибда обширная что мне

Дали?

В желанном они скрываются Тибрида лоне,

Моря избегнув, а также меня. Необъятное племя

Лапифов Март погубить возмог; Калидон уступил же

Древний гневу Дианы сам богов прародитель!

(Грех таковой ли в виновных Лапифах и Калидоне?).

Я же, великая Йова супруга, что было лишь в силах,

Бедная, я, ничего не оставив, сама испытав все,

Побеждена я Энеем! Что ж, если не столь всемогуща

Сила моя, - все, что есть, усомнюсь ли тогда умолять я!

Вышних когда не могу умолить, Ахеронты подвигну.

Царств от Латинских его (пусть так) отвратить не дано мне,

И оставляют, как прежде, супругу Лавинию судьбы:

Но промедлить и задержки делам таковым чинить можно,

Можно еще у обоих царей истреблять их народы.

Пусть этой жертвой своих и тесть и зять съединятся!

Троев и Рутулов кровь тебе дам я в приданое, дева,

Свахою будет тебе Беллона. Киссеида ль только,

Факел во чреве прияв, разрешилась брачным пожаром!

Венеры роды такими ж да будут, будь Парид вторичный,

Факелы гибели снова для Пергамов, снова восставших!»

Речи такие сказав, устремилась, ужасная, долу;

Беды творящую, злобных богинь из жилища, Аллекто

Кличет от мраков подземных, коей печальные войны,

Гибельные преступленья, коварства и гневы по сердцу.

Сам ненавидит отец Плутон, ненавидят и сестры

В Тартаре чудище: столько ликов она принимает,

Образы так ее злы, столько в черной свивается змиев.

Речью Юнона такой ярит ее, так говоря ей:

«Труд сей особый мне справь ты, от Ночи рожденная дева,

Службу сию, чтобы наша честь и погибшая слава

С места не сдали и браком Энеады чтобы Латина

Милость снискать не могли и Италов взять себе область.

Единодушных ты братьев можешь на битвы подвигнуть

И возмущаешь раздором дома; ты удары под кровли

Вносишь и гибели Факел; ты тысячу прозвищ имеешь,

Тысячу зла исхищрений; сердцем тряхни плодотворным,

Мир рассеки заключенный, посей войны преступленья,

Младость оружья пусть хочет, и просит, и тут же хватает!»

Заражена, Аллекто, Горгонейским ядом, оттуда

В Лаций, прежде всего, и Лаврента к высоким владыки

Кровлям стремится и села на мирном пороге Аматы,

В пламенной коей приходом Тевкров и Турна женитьбой

Были воспламенены заботы и женские гневы.

Ей одного из волос темно синих змия богиня

Бросила и на груди у предсердия самого скрыла,

Дабы, от гада того разъярясь, она дом весь смутила.

Оный, в средину одежд скользнув и на нежные груди,

Вьется без всяких укусов и кроется сам от безумной,

Змийные мысли внушая: вот стал, огромный, на шее

Змий ожерельем златым, стал длинных лентой повязок,

Впутался и в волоса, и блуждает, скользкий, по членам.

Словно зараза вначале, влажным проникшая ядом,

Вносит смятение в чувства и в кости огонь проливает,

Но еще пламени целой грудью душа не приемлет, -

Скромно так и она говорит матерям, как обычно,

Много о дочери плачась своей и о Фригийском браке:

«Значит, изгнанникам дашь невестой Лавинию Тевкрам,

Ты, о, отец, и тебе ни себя, ни дщери не жалко?

Матери также не жаль? Ее с первым ветром покинет,

В море летя, сей коварный, деву влеча, как добычу?

Фригийский разве не так пастух проник в Лакедемон,

Гелену чтобы увлечь Ледейскую в город Тройянский?

Где ж твой священный обет? К своим где всегдашняя нежность,

Столько пожатий десницы единокровного Турна?

Зятя Латинам в чужом искать если племени нужно,

То решено, и отца гнетут тебя Фавна веленья, -

Всякую землю тогда, что стоит неподвластная нашим

Скиптрам, сочту я чужой, и в этом то вышних вещанья.

И если первое дома начало искать, то у Турна

Инах был и Акрисий предки Микен из срединных».

Оные тщетно, когда, испробовав речи, Латина

Видит упорным она, и во глубь утробы проникло

Змия безумное зло и по всей, по ней забродило, -

Возбуждена тогда то, бедная, гадом огромным,

Буйствует дико в безумьи она по безмерному граду.

Так иногда, крутясь, кубарь под ударом взлетает,

Мальчики что по большой дуге в пустом атрии гонят

Вкруг, увлекаясь игрой; ремнем запущенный, мчится

Он по изгибам кривым; на него дивится простая

И молодая толпа, любуясь летающим буком:

Удаль удары дают. Не более медленным бегом

Та чрез средину стремится града, сквозь грозные толпы.

Мало того, и в леса, представляясь объятою Бакхом,

Больший затеяв грех и объятая яростью большей,

Мчится и дочерь свою в горах скрывает лесистых,

Чтобы у Тевкров исхитить брак и свадьбу замедлить.

«Эвоэ, Бакх!» вопия, что один ты девы достоин,

Так восклицая, тебе да возносит нежные тирсы,

В хоре да славит тебя, для тебя холит волос священный.

Реет молва; матерей, коим Фурии сердце вспалили,

Пыл заставляет единый отыскивать новые кровли.

Домы покинули; ветрам власы подставляют и выи,

А наполняют эфир прерывным взываньем другие,

Лозообвитые копья неся и шкурой покрыты.

В самой средине сама сосну горящую держит,

Ярая, и гименей Турна и дочери славит,

Окровавленный вращая взор, и хрипло, внезапно,

Вопит: «Матери - Ио! - Латинские, все вы, услышьте:

В душах когда еще есть благочестных к Амате несчастной

Жалость, к правам материнским когда вас забота вновь гложет,

Сбросьте повязки с волос, со мною оргии правьте!»

Так то, в средине лесов, в средине дебрей звериных,

Гонит царицу Аллекто повсюду стрекалами Бакха.

Видя, что первую ярость она распалила довольно

И что совет и весь дом Латина она ниспровергла,

Тотчас на темных крылах унылая мчится богиня

Рутула смелого к стенам оттуда, во град, что основан

Данаей, как говорят, для Акрисионейских колонов,

Быстрым несомая Нотом. Место Ардеей звали

Деды когда то, и ныне хранит свое Ардея имя

Громкое, счастье ж - прошло. Под высокими кровлями сими

Турн уж покоя средину вкушал под черною ночью.

Облик мрачный Аллекто свой и ужасные члены

Сбросила и обращает себя в старушечий облик:

Гнусный морщинами лоб избраждает, на косы седые

Повязь кладет и еще вплетает ветку оливы.

Калибой стала, Юноны и храма старицей жрицей,

И пред очами явилась с такою юноше речью:

«Турн, ты потерпишь ли, столько что вынес трудов ты напрасно

И что твои перейдут к Дарданийским скиптры колонам?

Царь у тебя отнимает брак и приданое, кровью

Что ты достал, и на царство чужой наследником выбран.

Шествуй, осмеян, бесплодным опасностям вновь подвергайся!

Шествуй, Тирренские строи сражай! Покрой миром Латинов!

Мне тебе это, когда отдыхала я ночью спокойной,

Сказано молвить всемощной самой Сатурнией явно.

Встань же и, весел, вели молодежи, взявши оружье,

В бой поспешить за врата и Фригийских, что на прекрасном

Сели потоке, вождей спали и узорные челны.

Вышних великая воля велит так. И сам царь Латин пусть,

Если откажется дать тебе брак и свершить обещанье,

Ведает и, наконец, узнает Турна в сраженьи!»

Юноша тут, посмеясь над вещей, так начал ответно,

Молвив устами: «Что флот явился Тибрида к волнам,

Весть моего эта слуха не миновала, как мнишь ты.

Страхов таких для меня не выдумывай; нас и Юнона

Но тебя старость, от лет что устала, бесплодна для правды.

Тщетно, о, матерь, смущает заботами и обольщает

Между оружьем царей пророчицу ужасом ложным.

Дело твое - о богов пещись изваяньях и храмах;

Мужи да ведают брани и мир: им бранями ведать!»

От таковой разгорелась гневами речи Аллекто,

Члены же юноши трепет внезапный объемлет на слове,

Оцепенел его взгляд: зашипела Эриния в стольких

Змиях, таким ее лик предстал; горящий вращая

Взор, пока промедлил тот и большее молвить пытался,

Та оттолкнула его, из волос воздвигла двух змиев.

Хлопнула плетью и так свирепой прибавила пастью:

«Я то, чья старость от лет устала, бесплодна для правды,

Между оружьем царей обольщаюсь ужасом ложным!

Глянь же сюда: это я, сестер из обители грозных,

Войны и смерть кто содержит в руке!..»

В юношу, это сказав, бросает факел и черным

Пламенем дышащий светоч в него вонзает под грудью.

Оного сны прерывает ужас безмерный; по телу

Пот проступавший всего обливает и кости и члены.

Мечется, чая меча, ищет меч у ложа, под кровлей

Страсть в нем к железу горит и преступное бешенство брани:

Сверх всего - гнев. Так, когда, с великим треском, огнистый

Хворост подложен бывает под ребра меди кипящей,

Влага от жара кипит, воды во глуби бушуют

Дымный поток, через край взметая пеной высоко,

И уж ключа не сдержать, летит пар непросветный на воздух.

Вот он к царю указует, что мир нарушил, Латину,

Первым из юношей путь и велит готовить оружье,

Чтоб за Италию стать, врага изгнать из пределов:

Хватит его, чтоб итти на обоих, Латинов и Тевкров.

Эти слова лишь сказал, с обетом богов призывая,

Рутулы наперерыв побуждают друг друга к походу:

Юности тех привлекает дивная прелесть и сила,

Царские предки - других, третьих - в подвигах славных десница.

Рутулов Турн исполнял пока отвагами души,

Стигийских на крылах стремится на Тевкров Аллекто.

С хитростью новой она усмотрела место на бреге,

Юл где прекрасный зверей силками тревожил и бегом.

Ярость внезапную здесь внушает Кокита дева

Псам и тревожит у них знакомым запахом ноздри,

Чтоб за оленем, пылая, стремились; то горестей первой

Было причиной и души зажгло деревенские к брани.

Был красоты необычной олень и рогами огромен,

Дети Тирриды его, похитив от вымени матки,

Долго кормили и Тирр, их отец, которому царский

Скот подчинен и лугов широко доверена стража.

Зверь к повеленьям привык, и ему сестра украшала

Сильвия с тщанием всяким венками нежными роги,

Также чесала его и в источнике чистом купала.

Не опасаясь руки и к пище хозяйской привычен,

Он по лесам бродил и потом к знакомым порогам

Сам возвращался домой, хотя бы и позднею ночью.

Оного подняли псы, вдали бродящего, злые

Юла охотника, в час, когда он, по течению речки

Вниз переплыв, облегчал жару на прибрежьи зеленом.

Сам возбужденный к излишней хвале, однако, любовью,

Рогоизогнутым луком стрелу направил Асканий,

И не отсутствовал бог при зыбкой руке, но, с великим

Стоном, сквозь брюхо прошел и сквозь пахи посланный дротик.

Раненый, все таки, зверь убежал под знакомые кровли,

К стойлам стеная пришел, и воплем, кровью облитый,

Словно молящий защиты, все наполнял он жилище.

Первая Сильвия тут, сестра, ударив руками,

Громко кличет на помощь и грубых селян созывает.

Те (и в безмолвных лесах ибо злобная язва таится),

Не подготовясь, приходят: один ополчен обожженным

Колом, здесь дубья, что полны узлов; что кому попадалось

Ярым, в оружие гнев обращает. Строи скликает

Тирр, что на четверо дуб в то время раскалывал, втиснув

Клинья в него, и, схватив топор, об ужасном он мыслит.

Злобная с вышки, меж тем, для зла видя время, богиня

Всходит на кровли крутые конюшни и с самой верхушки

Сбора пастушеский знак подает и согнутым рогом

Тартарский глас испускает, от коего целая тотчас

Роща вострепетала и взвыли глубокие пущи.

Слышит и Тривии в далях озеро, слышит и белый

Нара поток с сернистой водой, и Велина источник,

И, трепеща, детей прижали матери к грудям.

И, поспешая тогда на голос, по данному знаку

Страшного рога, бегут, оружье схватив, отовсюду

Яростные поселяне. Но также и Тройская младость

Лагерей из растворенных выносит Асканию помощь.

Расположили ряды. Уже не в бою деревенском,

Кольями грубыми бьются, не на шестах обожженных,

Но двоеострым железом разят, и нива далеко

Голыми ужас наводит мечами, и меди сверкают,

Солнцем озарены, и луч отражают до облак.

Ветра так при начале белеть вода начинает,

Море, мало по малу, встает и волны возносит

Выше, и после взлетает с самого дна до эфира.

Юноша здесь, перед первой схваткой, свистящей стрелою,

Тирра среди сыновей бывший старшим, Альмон ниспровергнут,

Ибо под горлом разверзлась рана и влажного гласа

Путь заградила кровью и жизнь пресекла младую.

Многих мужей тела вокруг, и Галес престарелый

В миг, как посредник мира, предстал: справедливейших между

Некогда и богатейшим полями в Авсонии был он.

Овчих стад у него было пять, по пяти домой приходило

Стад крупнорогих, и землю он сотней взрезывал плугов.

И, по полям пока бьются так в бою равносильном, -

Мощная, что обещала, богиня свершив, ибо кровью

Спор напоила и первой устроила битвы убийства,

Прочь из Гесперии мчится и, взвеяв по воздуху к небу,

Как победитель, Юноне молвит голосом гордым:

«Вот для тебя завершились войной плачевной раздоры;

Так они входят пускай в приязнь и союзы связуют.

Так как уже окропила Авсонийской кровью я Тевкров,

Вот что прибавлю к тому, если в воле твоей я уверюсь:

Слухами я вовлеку в войну соседние грады,

И распалю я сердца неистовой жаждой сражений,

Чтоб на подмогу отвсюду спешили; брань брошу по пашням!»

Против Юнона тогда: «Обмана и страхов - довольно;

Поводы есть для войны, уже бьются вплотную оружьем.

Первое, случай что дал, свежей кровью покрыто оружье.

Браки справляют такие пускай, гименеи такие -

Сам этот царь Латин и Венеры род достославный.

А невозбранно блуждать тебе по эфирным просторам

Оный отец не велит, высот Олимпа правитель.

Прочь отсюда! А если трудов судьбина осталась,

Справлюсь сама». Такие Сатурния молвила речи,

Та же, подъемля меж тем с шипящими змеями крылья,

Мчится в обитель Кокита и высь покидает крутую.

В средней Италии есть под высокими горами место,

Славное и, по рассказам, во многих известное странах:

Дол Амисанкта; его, густыми листьями, черный

Леса теснит с двух сторон навес, посредине же, шумный,

Бурно крутясь, издает поток стенанья о камни.

Полость ужасная там и отдушины грозного Дита

Явлены и, чрез прорыв Ахеронта, огромная бездна

Зев разверзает тлетворный: сюда Эриния скрылась,

Гнусное всем божество, облегчив и земли и небо.

Все таки между тем царица Сатурния битвы,

Руки на них наложив, прекращает. Из строя стремится

Все пастухов число во град и убитых уносят, -

И молодого Альмона и лик оскверненный Галеса, -

И умоляют богов и заклинают Латина.

Турн - среди них, и, среди преступлений, огня и убийства,

Ужасы он удвояет: на царство призваны Тевкры,

Фригийский род воспринят, а сам от порога он прогнан.

Те же, чьи матери, Бакхом объятые, в чащах глубоких

Пляшут бакханками (ибо безмерно имя Аматы),

С разных являясь сторон, подходят и к Марту взывают:

Значит - войны беззаконной все, против знамений всяких,

Против решенья богов, требуют, Рок извращая!

Наперерыв обступают царя жилище Латина;

Он, как над морем скала, что недвижна, противится оным,

Словно над морем скала, при великом гуле встающем,

Что, когда волны вокруг нее без конца завывают,

Твердо стоит; и напрасно вокруг утесы, и в пене

Камни дрожат, и с боков срываются сбитые травы.

Но, так как сил никаких победить слепое решенье

Нет и дела идут по манию злобной Юноны, -

Вышнее небо призвав и богов, отец многократно,

«Горе, мы роком крушимы, - сказал, - уносимы мы бурей!

Сами преступною кровью вы эти оплатите пены,

О, злополучные! Ты, о, ужас! Турн, ты воспримешь

Горькую мзду и к богам воззовешь в запоздалых обетах!

Мне же покой уготован и пристань всего - у порога,

Только лишаюсь блаженной смерти». И больше не молвил,

Но затворился в стенах и бразды правленья покинул.

В Лации был обычай Гесперийском, после в Альбанских

Градах, священный, блюдом, что ныне владычица мира

Рома хранит, когда в битвах первых войну воздвигает,

К Гетам ли силой внести замышляет плачевные брани,

К Арабам или к Гирканам, иль устремиться на Индов

И, за Авророй идя, взять у Парфов обратно знамена.

Суть двусторонние Двери Войны (их так называют),

Верою освящены и страхом пред Мартом жестоким.

Сотня медяных засовов и вечная сила железа

Их замыкают, и Ян, как сторож, не сходит с порога

Их, если твердо стоит у отцов решение боя.

Сам, квиринальской отмечен трабеей и по габински

Преопоясан, вскрывает пороги скрипучие консул,

Сам призывает на бой, за ним следует прочая младость,

И ему медные гулким рога согласием вторят.

Чином таким и теперь Эпеадам брань да объявит,

Был принуждаем Латин, и да скорбные двери растворит.

Но воздержался касаться отец; отвратясь, уклонился

Прочь нехорошего дела и скрылся во мраке незримом.

С неба тогда низлетев, царица богов подтолкнула

Косные двери сама рукой и, крюка с оборотом,

Вскрыла, железом обиты, Войны Сатурния створы.

Пламенем, раньше тиха и недвижна, Авсония дышит;

Пешим итти по полям тот готов; запылен, на высоком

Тот возвышаясь коне, кипит; все оружия ищут.

Светлые те щиты и колья блестящие чистят

Салом жирногустым и острят на точиле секиры;

Любо значки выносить и труб взывания слышать.

Пять даже градов больших - мечи, наковальни поставив,

Возобновляют: Атипа могучая, Тибур надменный,

Ардея, город Крустумер, Антемны, взносящие башни.

Кровы куют для голов надежные, лозы сплетают

Ив для высоких щитов; другие медные брони

Или, сребро расплавив, окреи яркие режут.

Тут не в чести и лемех и коса, а тут исчезает

К ралу любовь; вновь на горнах мечи отцовские правят.

Уж и сигналы звучат, ходит тессера - знак, что войне быть.

Тот торопливо хватает из дома шлем, тот храпящих

Коней влечет запрягать и щит вздевает, и трижды

Златом обвитую бронь, и мечом ополчается верным.

Днесь Геликоны раскройте, богини, подвигните песни:

Что за цари на войну поднялись, за кем, что за строи,

Следуя, залили нивы, цвел Итальский славный, тогда уж,

Мужами коими край, каким воспылал он оружьем?

Ибо и помните вы, богини, и в силах напомнить,

К нам ведь едва долетает молвы дуновение легкой.

Первым вступает в войну с брегов, свирепый, Тирренских

Оный презритель богов, Мезенций и рать ополчает.

Сын его, Лавс, рядом с ним (чем он другого прекрасней

Не было, за исключеньем лика Лаврентского Турна);

Лавс, укротитель коней и диких зверей истребитель.

Тысячу мужей предводит, из Агиллинского града

Тщетно пошедших за ним, - достойный, чтоб был он счастливей

Властью отцовской иль чтоб ему не Мезенций отцом был.

После этих в полях колесницу, венчанную пальмой,

И победительных коней, Геркулом славным рожденный,

Славный являет Авенций и щит со знаком отцовским:

Сто драконов несет и змеями обвитую Гидру;

Оного Рея, в лесу холма Авентинского, жрица,

Тайной рождение кроя, света к пределам послала, -

Женщина, с богом сойдясь, когда победитель Тиринфский

К нивам Лаврентийским прибыл, Гериона по истреблении,

И покупал в Тирренском коров Гиберских потоке.

Дроты несут в руках и жестокие в битвах кинжалы,

Также и гладким ножом и копьем они бьются Сабелльским.

Сам он, пеший, накинув огромную львиную шкуру,

Голову - всклоченной, страшной, с зубами белыми, гривой

Приосенив, в этом виде вступил под царские кровли,

Страх наводя и покрыв убором Геркулейским плечи.

Братьев двое тогда покидают Тибуртийский город,

Племя, что названо так по имени брата Тибурта:

Быстрый Корант и Катилл, Аргивская младость, и оба

Первых рядов впереди, меж копий частых несутся;

Тучерожденных чета, горы с поднебесной вершины,

Сходит подобно Кентаврам, Гомол и оснеженный Офрий

В беге лихом покидая: место бегущим огромный

Бор открывает и с треском кусты уступают великим.

И Пренестины там града не мог не явиться строитель,

Царь, - кого от Волкана рожденным стад диких в средине,

У очага обретенным считали в то время в народе, -

Кекул. Широко за оным сельское шло ополченье:

Те, кто в Пренесте крутой и на нивах Юноны Габинской

Мужи и в хладном живут Аниене и на побережьях,

Влажных Герникских скалах; Анагния тучная кормит

Их, чей Амасен отец. Не у всех оружие оных,

Звон колесниц и щитов не звучит; но многие мечут

Белого комья свинца, другие держат во дланях

По два копья, да из волчьей шкуры рыжие шлемы

Им как покров головы; нагие следы оставляют

Левой ногой, а правая кожей сырою покрыта.

Также Мессап, укротитель коней, Нептунова отрасль,

Не ниспровергнуть кого ни огнем никому, ни железом,

Мирный издавна народ и от браней отвыкшие строи

Снова к оружью зовет и внезапно меч обнажает.

Те - Фесценийнские рати, те - полчища Еквов Фалисков,

Те - от Соракта ведут вершин, с флавинийских пастбищ,

Кимина или с горы и от озера, рощ из Капенских.

Шли они все по числу сравнены и царя прославляли:

Снежные лебеди словно, когда среди облаков легких

С корма обратно летят и длинными шеями песни

Звонкие шлют, и звенит река, и Асии топи

Мог бы подумать иной, что не медный строй из толикой

Рати идет, но воздушный, с морской широкой пучины,

Облак ко брегу теснится сладкоголосых пернатых.

Се и, Сабинов от крови древней, Клавс, происшедший,

Рать большую ведет, сам рати великой подобен:

Клавдиев ныне пошли от него и триба и племя,

В Лации, после того как Рома досталась Сабинам!

Вместе огромный отряд Амитернский и древних Квиритов,

И весь Эрета народ и маслиноносной Мутуски;

Те, кто во граде Номенте, кто в розовых селах Велина,

Тетрики кто на ужасных скалах, на выси Севера,

В Касперьи, в Форулах кто живет, у потока Гимеллы;

Тибра и Фабара воду кто пьет, которых послала

Хладная Нурсия, роды Гортинов, народы Латинов;

Коих, деля, рассекает зловещее Аллии имя -

В Либийском мраморе сколь валов вздымается много,

Грозный Орион когда в волнах скрывается зимних;

Или густых, с новым солнцем, сколько зреет колосьев

Герма то ль на полях иль желтеющих Ликии нивах.

Стонут щиты, и земля под топотом ног потряслася.

Здесь Агамемнониев, Троянскому имени вражий,

Коней Галес в колесницу впрягает и к Турну, свирепый,

Тысячу правит народов: кто разбивают кирками;

Массик, Бакхом блаженный; отцы Аврункские коих

С холмов высоких послали и близ Сидикинские воды;

Те, что покинули Калес, и те, что Волтурна потока

Жители, полного бродов, а также Сатикул свирепый,

Осков также отряд. Оружием - длинные дроты

Им, но на гибкий ремень их обычно они надевают.

Шуйцу кроют щиты, мечи кривые при схватках.

В наших и ты не отыдешь не упомянутым в песнях,

Эбал, родили кого Телон и Себетида нимфа.

Как говорят, Телебов держал кто на Капрее царство,

Старцем уже; но сын, отцовскими нивами теми

Не насыщен, широко уже держал в подчиненьи

Пламя Саррастов и земли, что Сарн омывает волнами,

Тех, что Руфры хранят, и Батул, и нивы Келенны

И что взирают на стены яблоконосной Абеллы:

Эти Тевтонским приемом метать свои дроты привыкли;

Шлемы на их головах - кора совлеченная пробки,

Медные блещут мечи и блещут медные пельты.

Также на битвы тебя гористые выслали Нерсы,

Уфент, молвою прославлен и вечно счастливым оружьем;

Страшен особенно твой народ, привыкший к охотам

Частым в лесах и к борьбе с суровой Эквикульской почвой.

Вооруженными землю пашут они и добычу

Свежую рады всегда добыть и жить расхищеньем.

И от Маррувиев также жрец явился народа,

Ветвию шлема поверх и счастливой украшен оливой.

По повеленью Архиппа царя, Умброн достославный,

Оный змеиному роду и пагубно дышащим гидрам

Сон насылать был привычен движеньями и заклинаньем,

Ярости их укрощал и укусы искусством целил он.

Но не возмог излечить удар Дарданийской пики

Он, и ране его наводящее сон заклинанье

Не помогло, как и травы с Марсовых гор. Был оплакан

Рощей Ангвитии ты, ты вольной кристальной Фукина,

Также прекраснейший к браням шел Гипполита отпрыск,

Вирбий, достойным кого послала Аркия матерь.

В рощах Эгерии был он воспитан, на береге влажном,

Там, где Дианы алтарь утучненный и миротворный,

Ибо преданье гласит, что Гипполит, убитый коварством

Мачехи и заплатив возмездье отцовское кровью,

Так как разорван он был взъяренными конями, - снова

К звездам эфирным взошел, под вышние области неба,

И Пеона травой воскрешен, и любовью Дианы,

Но всемогущий отец, негодуя, что некто от теней,

Смертный, подземных возмог восстать к сиянию жизни,

Изобретателя сам врачеваний таких и искусства

Молнией Фебова сына к Стигийским волнам низринул.

Но в сокровенном укрыла благая Гипполита месте

Тривия и поручила Эгерии нимфе и роще;

Там, одинокий, в лесах Италийских век, всем неведом,

Он проводил и там был с измененным именем - Вирбий.

Тривии вот почему близ храмов и в рощах священных

Коням запрет рогоногим: они ниспровергли на бреге

Юношу и колесницу, испуганы чудищем моря.

Но тем не менее сын на просторе поля горячих

Коней сам укрощал и на брань летел в колеснице.

Сам между первыми Турн, выдаваясь телом красивым,

Мчится, оружье держа и целой главою всех выше,

Гривой украшен тройной, его шлем высокий Химеру

Держит, и та изливает из глоток Этнейское пламя;

Тем она больше дрожит и в огне взлетает печальном,

Чем свирепеет сраженье от крови пролитой боле,

А гладко кованый щит с рогами подъятыми Ио

Красила златолитая, уж крытая шерстью, уж телка,

Памятный образ, и с ней сторожащий девушку Аргус

И, из чеканенной урны, отец Инах, льющий реку.

Следует облак пеших за ним, одеты щитами

Рати теснятся по всем полям и Аргивская младость,

Также отряды Аврунков, Рутулов, древних Сиканов,

Дальше Сакранов ряды и Лабики, пестрея щитами,

Те, что дубравы твои, Тиберин, и священный Нумика

Пашут брег, чей сошник идет по Рутульским холмам

И по Киркейским хребтам, где Анксурский Юпитер правит

Пашнями и веселится Ферония рощей зеленой;

Сатуры черное где болото и хладный где ищет

Долами низшими путь Уфент и ввергается в море.

Сверх того к сим прибыла из племени Вольсков Камилла,

Конников строй предводя и толпы, горящие медью;

Бранелюбивая, та к станку и корзинам Минервы

Женских не приучила рук, но с битвами дева

Строгая свыклась и бегом ног упреждать самый ветер.

Иль пролетела б она нетронутой жатвы по верху

Зерен, не повредив в разбеге нежных колосьев,

Или же моря в средине, волненьем подъятого бурным,

Быстрый наметила б путь, чтоб влага подошв не коснулась.

Вся на нее из домов и с лугов притекшая младость,

Также толпа матерей дивится, глядит, как ступает,

И потрясенной душой изумляется, как плечи кроет

Пышные царская почесть пурпуром, как проникает

Золотом фибула косы, колчан как Ликийский держит

Та и пастушеский мирт, законченный острым трезубцем.