IV. Мистер Косс беседует с незнакомцем.

Чтобы дать понятие читателю о странном впечатления, которое произвел незнакомец, я довольно подробно описал обстоятельства его приезда в Айпинг. Но, кроме двух несколько загадочных эпизодов, все последующее его пребывание в гостинице, вплоть до удивительнаго дня праздника в клубе, может быть изложено весьма кратко. Не раз бывали у него стычки с мистресс Галь по поводу разных хозяйственных вопросов, но он всегда выходил победителем из этих стычек посредством предложения лишней платы — всегда вплоть до конца апреля, когда начали обнаруживаться у него первые признаки безденежья. Галлю он не нравился, и Галль при всяком удобном случае говорил о желательности от него избавиться; но эта антипатия выражалась, главным образом, в очень явном старании скрыть ее и избегать, по возможности, встречи с жильцом.

— Погоди до лета, — разсудительно советовала мистресс Галль, — погоди, пока не начнут съезжаться живописцы, тогда посмотрим. Что он дерзок немножко — это, пожалуй, правда: но что по счетам платит — аккуратно, это все-таки ним остается, что там не говори.

Незнакомец не ходил в церковь и ничем не отличал воскресенья от прочих дней, даже одевался одинаково. Работал он, как казалось мистресс Галль, очень внимательно: иные дни сходил вниз рано и занимался без отдыха, другие — вставал поздно, ходил взад и вперед по комнате, целыми часами ворчал что-то себе под нос, курил или спал в кресле, перед камином. Никаких сообщений с внешним миром за пределами деревни у него не было. Настроение попрежнему изменялось безпрестанно; но, по большей части, он вел себя как человек, котораго раздражают и мучат невыносимо, и раза два в припадках страшнаго бешенства принимался все вокруг себя швырять, рвать и разбивать. Привычка его тихонько разговаривать с собою все усиливалась, но, сколько ни прислушивалась мистресс Галль, она решительно ничего не могла понять из его слов.

Днем он выходил редко, но в сумерках гулял, закутанный так, что его совсем не было видно, — все равно, было ли на дворе тепло или холодно, — и выбирал для этого самыя уединенныя дорожки и самыя тенистыя места. Два-три раза его выпученные очки и призрачное, забинтованное лицо под навесом шляпы с неприятной внезапностью появлялись из темноты возвращавшимся домой рабочим, а Тедди Генфрей, пошатываясь, выходивший однажды из трактира в десятом часу вечера, был перепуган постыднейшим образом черепообразной головою (шляпу незнакомец нес в руке), неожиданно озаренной отворившейся дверью трактира. Ребятам, видавшим его под вечер, снился бука, и трудно определить, чье отношение было враждебнее: его ли к ним или их к нему, — антипатия была обоюдная и очень сильная.

Человек такой странной наружности и поведения доставлял, само собою разумеется, обильную пищу для разговоров в Айпинге мнения о его занятиях резко разделялись, это было больное место мистресс Галль, она старательно отвечала на все разспросы, что он занимается «экспериментальной химией», при чем осторожно переступала с одного слога на другой, как будто боясь провалиться.

Когда ей задавали вопрос: «А что такое экспериментальная химия?» — она объясняла, с оттенком высокомерия, что должно быть известно всякому образованному человеку, и что незнакомец просто «открывал разныя разности».

— С ним быть несчастный случай, — продолжала она, от котораго лицо и руки у него на время переменили цвет, что он, по своему чувствительному характеру, всячески старался скрывать от публики,

За спиною мистресс Галль между тем сильно распространялась молва, что незнакомец преступник, скрывающийся от глаз правосудия, и костюм его объяснялся желанием сбить с толку полицию. Мысль эта впервые зародилась в мозгу мистера Тедди Генфрея. С середины и до конца февраля не было, однако, слышно ни о каком замечательном преступлении. Мистер Гульд, временно исполнявший должность ассистента в национальной школе, развил и дополнил эту теорию: незнакомец, по его мнению, был просто переодетый анархист, изготовлявший взрывчатыя вещества; и мистер Гульд решил заняться тайным разследованием этого дела, насколько позволит время. Разследование, ограничившееся тем, что он пристально смотрел на незнакомца при встречах с ним и задавал по поводу его замысловатые вопросы людям, которые и в глаза его не видывали, — не открыло ничего.

Другая партия придерживалась гипотезы мистера Фиренсайда насчет пестроты незнакомца, развивая ее в различных направлениях. Сайлас Дурган, например, выразил убеждение, что «вздумай он показываться на ярмарках — мигом собрал бы целую прорву денег», а так как Сайлас смыслил кое-что в богословии, то и сравнивал приезжаго с человеком, у котораго был единый талант. Существовало и еще толкование, объяснявшее все дело, просто-напросто, сумасшествием незнакомца; эта теория имела одно преимущество: она разом разрешала все недоумения. Между названными выше группами стояли еще люди, сомневавшиеся и допускавшие компромиссы. Народ в Суффольке вовсе не суеверен, и только после событий в начале апреля мысль о сверхъестественном зародилась в некоторых головах; да и то ее допускали и выражали втихомолку исключительно одне женщины.

Но что бы ни думали о приезжем обитатели Айпинга, антипатии к нему разделилась всеми. Его раздражительност, может быть, и понятная для столичнаго жителя, занимающагося умственным трудом, ставила втупик простодушных туземцев. Неистовые жесты, которые им случалось иногда подсмотреть; стремительность походки, когда кто-нибудь натыкался на приезжаго, мчавшагося в глухую полночь по самым пустынным перекресткам; безчеловечное сопротивление всяким заискиваниям любопытных; любовь к сумраку, выражавшаяся в опущенных шторах, затворенных дверях, потушенных свечах и лампах, — все это были вещи, которыя трудно было допустить. Многие сторонились при встречах с незнакомцем в деревне, а юныя юмористы поднимали за его спиной воротники, опускали поля шляп и нервным шагом шли за ним вслед, подражая его загадочному поведению. В то время была в ходу песня, которая называлась «Оборотень». Мисс Сатчель пела ее в школьном концерт — на лампадки в церковь — и после этого, как только встречались двое или трое обитателей деревушки, и появлялся незнакомец, кто-нибудь непременно начинал насвистывать в мажорном ли или в мажорном тоне, куплет из песни. Опоздавшие спать ребятишки кричали ему вслед: «Оборотень!» и удирали в неистовом восторге.

Косс, деревенский лекарь, сгорал от любопытства. Бинты возбуждали в нем профессиональный интерес, слухи о тысяче и одном пузырьке — завистливое удивление. Весь апрель и весь май он выискивал случая поговорить с приезжим, а около Троицына дня окончательно потерял терпение и пустил в ход подписной лист дли сбора пожертвований на сестру милосердия. Оказалось, к его удивлению, что мистресс Галль не знает имени своего жильца.

— Называть-то он себя называл, — объяснила мистресс Ралль с полным пренебрежением к истине, — да я, правду сказать, не разслышала.

Она боялась, что не знать имени своего постояльца может показаться с ея стороны уж очень глупо.

Косс постучался в двери гостиной и вошел. Изнутри явственно послышалось ругательство.

— Простите, что вторгаюсь к вам, — сказал Косс.

Дверь затворилась, и остального разговора мистресс Галль не слыхала.

В последующия десять минут до нея доносился неопределенный говор, затем крик удивления, топот, грохот упавшаго стула, хохот, похожий на лай, быстрые шаги к двери, и появился Косс, совершенно бледный, выпученными глазами оглядывавшийся через плечо. Он не затворил за собою двери, не глядя на мистресс Галл прошел через залу, сошел с крыльца, и она услышали его торопливо удалявшиеся по дороге шаги. Шапку он нес в руках. Мистресс Галль стояла за прилавком и смотрела в отворенную дверь приемной. До нея донеслись тихий смех приезжаго и его шаги через комнату. Потом дверь захлопнулась, и все смолкло.

Мистер Косс пошел вверх по деревенской улице, прямо к священнику Бонтингу.

— Не сумасшедший ли я? — начал он без всяких предисловий, входя в убогий и тесный кабинет мистера Бойтинга. Не похож ли я с виду на помешаннаго?

— Что случилось? — спросил священник, кладя аммонитовое пресс-папье на разрозненные листы своей будущей проповеди.

— Этот господин в гостинице…

— Ну?

— Дайте выпить чего-нибудь, сказал Косс и сел.

Когда нервы его несколько успокоились благодаря стакану дешевенькаго хереса, — единственнаго напитка, находившагося в распоряжении добрейшаго священника, — Косс разсказал о своем свидании с приезжим.

— Вхожу это я, — начал он прерывающимся голосом, — и прошу подписать на сестру, а он, как я пошел, сунул руки в карманы и грохнулся в кресло. Засопел. Так и так говорю, — «слышал, что вы интересуетесь наукой». «Да», говорит и опять засопел. Все время сопел, — должно-быт, подцепил где-нибудь здоровенный насморк, и немудрено, коли так кутается. Я стал разсуждать насчет сестры, а сам гляжу во все глаза. Сткляни разныя, химическия снадобья всюду, весы, пробирки, пузырьки и запах ночных фиалок. «Подпишитесь?» спрашиваю. «Подумаю», говорят. Тут я и брякни прямо: «Занимаетесь изследованиями?» — Говорит: «Да». — «И что ж», спрашиваю, — очень мешкотно ваше теперешнее изследование?". Насупялся. — «Чорт его знает, какое мешкотное», говорит. — «Да неужели?» — говорю. Тут как прорвет его, точно пробка из бутылки выпалила! В нем это, знаете, и так накипело, а от моих слов совсем через край пошло. И разсказал он мне свою печаль: получил он от кого-то рецепт, драгоценнейший рецепт, котораго он мне не сказал". — «Медицинский?» — «Убирайтесь к чорту!» говорит: «К чему это вы подбираетесь?» — Я извинился. Тут он опять засопел, откашлялся с достоинством и продолжал. Стал он читать рецепт. Пять ингредиентов, положил на стол, отвернулся, а тут как раз ветер из окна подхватил бумагу. Зашуршала, полетела. А работал-то он в комнате с камином. Не успел оглянуться, в рецепт-то в камине. Загорелся и вылетел в трубу. Он бросился к камину, — а уж рецепта и след простыл Вот оно что. И как раз в эту минуту для большаго эффекта и махни он рукой…

— Ну так что же?

— Ничего. Руки-то не было, пустой рукав. Господи Иисусе Христе, подумал я, совсем калека! Наверное у него есть пробковая рука, да снял он ее пока. А все-таки, думаю себе, чудно что-то. Ну как, черт возьми, мог рукав держаться открытым и подниматься, коли в нем ничего не было? А в нем ничего не было, это я вам верно говорю. Пустой до самаго сгиба. Я видель его внутри до самаго локтя, и в маленькую дырочку на материи проходил свет. «Господи Боже мой!» воскликнул я. Он вдруг остановился и выпучил свои огромныя буркалы сначала на меня, потом на рукав.

— Ну?

— Ну и ничего. Ни слова не сказал, только поглядел и поскорее сунул опят рукав в карман. «Так вот, я говорил, что рецепт-то сгорел, не так ли?» — он вопросительно кашлянул. — «Каким образом, чорт возьми, можете вы двигать пустым рукавом?» — спросил я. — «Пустым рукавом?» — «Да, пустым рукавом.» — «Так это, по-вашему, пустой руках? Вы видели, что он пустой?» Он вдруг встал и отошел от меня. Я тоже встал. Он сделал ко мне шага три, очень медленно, остановился перед моим носом и засопел сердито. Я не сробел, хот этот забинтованный его набалдашник и наглазники, тихонько на меня надвигавшиеся, могли бы хоть на кого нагнать тоску. «Вы говорите, что это пустой рукав?» — «Конечно.» Он все глазел на меня и молчал. Потом тихонько вынул рукав из кармана и протянул его ко мне, как будто хотел показать еще раз. И делал он это все медленно, премедленно. Я взглянул. Казалось прошла целая вечность. «Ну, что ж», сказал я, наконец, прочищая горло, «пустой и есть». Что-нибудь нужно было сказать. Мне начинало становиться жутко… Я видел весь рукав внутри, во всю его длину. Он протягивал его ко мне тихо, тихо, — вот так, — пока обшлаг не очутился всего вершков на шесть от моего лица. Чудная это штука видеть, как лезет на тебя таким манером пустой рукав! И тут…

— Ну?

— Что-то такое, по ощущению, точь-в-точь большой и указательный палец, — ущипнуло меня за нос.

Бонтинг захохотал.

— Да ведь там не было ничего! — возопил Косс, почти до крика возвышая голос на «н_и_ч_е_г_о». Хорошо вам смеяться, а я, по правде сказать, так был поражен, что изо всей мочи хватил его по обшлагу, да и давай Бог ноги!

Косс замолчал. В искренности его ужаса не было никакого сомнения. Он безпомощно отвернулся и выпил второй стакан плохенькаго хереса милейшаго священника.

— Когда я хватил его по обшлагу, ощущение было точь-в-точь такое, будто я ударял по руке. А руки-то ведь не было! Ни тени никакой руки!

Мистер Бонтинг задумался и подозрительно взглянул на Косса.

— История очень замечательная, — сказал он с глубокомысленным и сериозным видом и продолжал внушительно и проникновенно:

— История, действительно, в высшей степени любопытная!