Ад

В полудороге нашей жизни трудной

В неведомый я темный лес вступил,

Утратив путь прямой в дремоте чудной.

Ах, тяжело сказать, как страшен был

Сей лес густой, столь лютый, задичалый,

Что в мыслях он мой страх возобновил!

Так горек он, что горше смерть лишь мало!

Но ради благ, мне посланных с небес,

Скажу и то, что мне в лесу предстало.

И сам не знаю, как вошел я в лес:

Столь крепкий сон меня в тот миг постигнул,

Когда в глазах мой правый путь исчез!

Когда же я подошв холма достигнул,

Где кончилась долина страшных бед,

Где ужас сердце с места мне подвигнул, —

Я вверх взглянул и — вот! уж холм одет

Вдоль плеч в лучи планеты той великой,

За ней же все стремятся прямо вслед.

Тогда на время стих мой ужас дикий,

Над морем сердца бушевавший в ночь,

Протекшую с тревогою толикой.

И словно тот, кто, всю собравши мочь,

На берег вышел, чуть дыша, из моря

И с грозных волн очей не сводит прочь:

Так и мой дух-беглец, со страхом споря,

Взглянул назад, чтоб обозреть тот путь,

Где из живых никто не шел без горя.

И, телу дав немного отдохнуть,

Я стал взбираться, пункт ища опорный

Все в той ноге, что упиралась в круть.

И вот, почти в начале кручи горной,

Покрыт пятнистой шкурою, кружась,

Несется Барс, и легкий, и проворный.

Чудовище не убегало с глаз,

Но до того меня в пути теснило,

Что думал я вернуться уж не раз.

Уж день светал и солнце восходило

Меж звезд, с ним бывших в час, когда в эфир

Божественной любовью дня светило

Впервые вдвинуто в прекрасный мир

Все льстило мне, что я пойду успешный:

И дивный мех животного, и мир

Предутренний, и сладость неги вешней, —

Но все ж не так, чтоб страха не вселил

Явившийся мне Лев из дебри здешней.

Он на меня, казалось, выходил,

Голодный, злой, с главою вверх поднятой,

И, мнилось, воздух в трепет приводил.

Он шел ко мне с Волчихой, столь чреватой,

При худобе, от похотений всех,

Что многим жизнь соделалась проклятой.

Она являет столько мне помех,

Так страшный вид ее мой шаг торопит,

Что я терял надежду на успех.

И словно тот, кто деньги вечно копит,

Лишь срок пройдет и не уплачен долг,

В отчаяньи о том грустит и вопит:

Так потерял я мир души; а Волк

Все наступал и гнал меня всечасно

В ту сторону, где солнца луч умолк.

Пока стремглав я падал в мрак ужасный,

Глазам моим предстал нежданный друг,

От долгого молчанья тихогласный.

«Помилуй ты меня!» — вскричал я вдруг,

Лишь увидал его в пустынном поле, —

«Кто б ни был ты, хоть человек, хоть дух!»

А он: «Я дух, не человек я боле!

Родителей ломбардцев я имел,

Но в Мантуе рожденных в бедной доле.

Sub Julio я поздно свет узрел

И в Риме жил в век Августа счастливый;

Во дни богов в лжеверьи я коснел.

Я был поэт, и мной воспет правдивый

Анхизов сын, покинувший свой град,

Когда сожжен был Илион кичливый.

Но ты зачем бежишь в ту скорбь назад?

Что не спешишь на радостные горы,

К источнику, к началу всех отрад?»

«Так ты Вергилий, — тот поток, который

Катит рекой, столь мощной, волны слов? —

Я отвечал, склонив стыдливо взоры. —

О дивный свет! О честь других певцов!

Будь благ ко мне за долгое ученье

И за любовь к красе твоих стихов.

Ты — автор мой, наставник в песнопенье;

Ты был один, у коего я взял

Прекрасный стиль, снискавший мне хваленье.

Взгляни, вот зверь, пред ним же я бежал...

О, помоги, премудрый, мне в кручине!

Он в жилах, в сердце кровь мне взволновал».

«Держать ты должен путь иной отныне, —

Тот отвечал, увидя скорбь мою, —

Не то погибнешь в дикой сей пустыне.

Ведь этот зверь, смутивший грудь твою,

Идти в свой путь людей не пропускает,

Он всех теснит и губит всех в бою.

И свойством он столь вредным обладает,

Что, в алчности ничем не утолен,

Еще сильней вслед за едой алкает.

Он с множеством животных сопряжен,

А сколько их еще с ним соединится?

Но близок Пес, пред кем погибнет он.

Не медь с землей Псу в пищу обратится,

Но добродетель, мудрость и любовь;

Меж Фельтро и меж Фельтро Пес родится.

Италию-рабу спасет он вновь,

В честь коей дева умерла Камилла,

Турн, Эвриал и Низ пролили кровь.

Из града в град помчит Волчицу сила,

Доколь запрет в глубь ада самого,

Откуда зависть в мир ее пустила.

И так сужу для блага твоего:

Иди за мной; страною вековечной

Со мной уйдешь ты из лесу сего.

Услышишь вопль жестокий, бесконечный,

Скорбь древних душ увидишь в той стране,

Вотще зовущих смерть в тоске сердечной.

Узришь и тех, которые в огне

Живут надеждою, что к эмпирею

Когда-нибудь взнесутся и оне.

Но в эмпирей я ввесть тебя не смею:

Там есть душа достойнее стократ;

Я, разлучась, тебя оставлю с нею.

Сам Тот Монарх, Кто небом не объят,

За возмущенье пред Его заветом

Не даст, чтоб мной в Его вступали град.

Он Царь везде, но там Он правит светом;

Там град Его, престол и высший свет.

Блажен, кто жить Им избран в царстве этом!»

И я: «Молю я сам тебя, поэт,

Тем Господом, — Его же ты не ведал, —

Да избегу и сих, и горших бед,

Веди в тот край, о коем ты поведал,

Чтоб мне предстать к вратам Петра святым,

И тех узреть, чью скорбь ты сам изведал».

Здесь он пошел, и я вослед за ним.

День уходил и мрак вечерний пролил

На всех покой, дозволив отойти

От их трудов. Лишь я один неволил

Свой дух на брань и с ужасом пути,

И с жалостью, о чем воспоминанье

Должно рассказ правдивый повести.

О высший дух, о Музы, к вам воззванье:

Здесь с благородством, память, передай

Внесенные в скрижаль твою сказанья.

Я начал так: «Сначала испытай

Всю мощь мою, поэт-путеводитель,

Потом со мной в загробный путь ступай.

Ты говорил, что Сильвиев родитель,

Еще живой и тленный, нисходил

Свидетелем в бессмертную обитель.

Но если жребий так ему судил,

То, рассудив, какой достигнув славы

Сей муж, и как правдив, и кто он был, —

Почтет его достойным разум здравый:

Он избран был, чтоб некогда создать

Великий Рим и стать отцом державы, —

Державы той, где, подлинно сказать,

Всевышний Сам святой престол поставил

Наместникам Петровым восседать.

В сем странствии — ты им его прославил —

Узнал он путь к победе над врагом

И там тиару папам предоставил.

Сосуд избранья в небе был потом,

Да снищет там той вере подкрепленье,

Что мир ведет спасения путем.

А я зачем пойду? Чье тут веленье?

Я не Эней, не Павел; сам не зрю,

Так кто ж во мне узрит к тому влеченье?

Так, если я сей подвиг сотворю,

Страшусь, в безумие он мне вменится.

Мудрец, ясней поймешь, чем говорю».

Как тот, кто хочет, но начать страшится,

Полн новых дум, меняет замысл свой,

Отвергнув то, на что хотел решиться,

Так я сробел на мрачной круче той;

Так мысль моя, с обдуманьем, истлела,

Хоть был сперва я предан ей одной.

«Коль речь твою постигнул я всецело, —

Великодушного вещала тень, —

Душа твоя с боязни ослабела.

Боязнь людей отводит каждый день

От честных подвигов: в тревоге ложной

Так зверь пугается, завидя тень.

Но выслушай — и страх рассей тревожный, —

Кто моему пришествию вина

И что открыл мне жребий непреложный.

Я с теми был, чья казнь не решена;

Там, слыша глас жены святой и честной,

Я вопросил: что повелит она?

Ясней звезды светился взор небесной

И тихим, кротким голосом в ответ

Она рекла с гармонией чудесной:

„О, Мантуи приветливый поэт,

Чья слава свет наполнила далеко

И будет в нем, пока продлится свет!

Любимец мой, но не любимец рока,

Преграду встретил на брегу пустом

И вспять бежит, испуганный жестоко.

И я страшусь, так сбился он путем,

Что уж не поздно ль я пришла с спасеньем,

Как в небесах я слышала о нем.

Иди ж к нему, и мудрым убежденьем

Путь для его спасенья уготовь,

Избавь его и будь мне утешеньем.

Я, Беатриче, умоляю вновь!

Любовь меня подвигла в ад из края,

Куда стремлюсь всем сердцем, и любовь

Мне речь дала. Представ к Владыке рая,

Поэт, не раз я похвалюсь тобой“.

Умолкшей ей я начал: „О святая!

Дщерь благости, тобою же одной

Стал смертный род превыше всех творений

Под небом тем, чей круг наименьшой!

Так рад свершить я смысл твоих велений,

Что, и сверша, все б мнил, что медлю я;

Не повторяй же мне своих молений.

Но объясни, как в страшные края

Без трепета нисходишь в их средину

От звезд, куда парит душа твоя?“

„Когда тому ты хочешь знать причину, —

Она рекла, — короткий дам ответ,

Как я без страха к вам схожу в пучину.

Страшиться должно лишь того, что вред

Приносит нам; пред чем же страх бесплодней,

Как не пред тем, в чем пагубы нам нет?

Так создана я благостью Господней,

Что ваша скорбь меня не тяготит

И не вредит мне пламень преисподней.

Жена благая в небесах скорбит

О том, к кому тебя я посылаю;

Ее слезой был суд над ним разбит.

Она, призвав Лючию-свет из рая,

Рекла: «Твой верный ждет, чтоб ты пришла

Помочь, и я тебе его вверяю».

Лючия, враг жестокостей и зла,

Подвигнулась и мне, с ветхозаветной

Рахилью восседавшей, так рекла:

«О Беатриче, глас к Творцу нетщетный!

Спаси того, кто так тебя любил,

Что для тебя бежал толпы несметной.

Не слышишь ли, как плач его уныл?

Не зришь ли смерть, с которой он сразился

В том омуте, где океан без сил?»

Никто так быстро в мире не стремился

От пагубы, иль к выгодам своим,

Как мой полет от слов тех ускорился

С скамьи блаженных к пропастям земным:

Так верю я в дар слов твоих, который

Вознес тебя и тех, кто внемлет им!“

Так мне сказав, сияющие взоры

Она в слезах вновь возвела горе́,

Тем окрылив к тебе полет мой скорый.

В угоду ей, я прибыл к той поре,

Как заградил сей зверь в пустынном поле

Твой краткий путь к прекраснейшей горе.

Так что ж? Зачем, зачем же медлить доле

Что на сердце питать боязнь сию?

Зачем бросать отвагу с доброй волей,

Коль три жены блаженные в раю

Хранят тебя повсюду без отсрочки,

И я тебе так много благ сулю?»

Как вялые, пониклые цветочки

В ночной мороз при первом блеске дня

Встают с стеблей, раскрывши лепесточки,

Так бодрый дух вмиг оживил меня;

Столь дивная влилась мне в грудь отвага,

Что начал я, полн силы и огня:

«О, слава ей, подательнице блага!

О, честь тебе, что правым словесам

Уверовал и не замедлил шага!

Так сердце мне с желаньем по стопам

Твоим идти вожжег ты мудрым словом,

Что к первой мысли возвращаюсь сам.

Идем! Крепка надежда в сердце новом:

Ты мой учитель, вождь и властелин!» —

Так я сказал, и под его покровом

Вступил путем лесистым в мрак пучин.

«Вступают мною в град скорбей к мученьям,

Вступают мною к муке вековой,

Вступают мною к падшим поколеньям.

Был правдой двинут высший Зодчий мой;

Создал меня перст Божий всемогущий,

Премудрость высшая и дух святой

Любови первой, прежде твари сущей,

Но после вечных, и мне века нет,

Оставь надежду всяк, сюда идущий!»

В таких словах, имевших мрачный цвет,

Я надпись зрел над входом в область казни

И рек: «Жесток мне смысл ее, поэт!»

И, как мудрец, вещал он, полн приязни:

«Здесь места нет сомненьям никаким,

Здесь да умрет вся суетность боязни.

Мы входим в край, где, я сказал, узрим

Скорбящий род, навеки погубивший

В себе весь ум и благо вместе с ним».

И, длань свою тут в руку мне вложивши,

Мой дух лицом спокойным ободрил

И ввел меня в мир таинств, в ад вступивши.

Там, в воздухе без солнца и светил,

Не молкли вздохи, плач и вопль великий,

И я заплакал, лишь туда вступил.

Смесь языков, речей ужасных клики,

Стон адской боли, рев безбожных хул

И с плеском рук вой хриплый, скрежет дикий —

Там в гул слились, и ввек кружится гул

В пучине, мглой вне времени покрытой,

Как прах степей, как скоро вихрь подул.

И я, с главою, ужасом повитой,

Спросил: «Учитель мой, что слышу я?

Кто сей народ, так горестью убитый?»

А он в ответ: «Здесь мается семья

Ничтожная — тот жалкий люд, что в мире

Жил без хулы и славы бытия.

Злых ангелов ты зришь в их гнусном клире

Что, за себя стоя лишь за одних,

Пребыли с Богом ни в вражде, ни в мире.

Да не сквернится, небо свергло их

И ад глубокий выбросил их племя,

Чтоб грешники не стали лучше их».

«Учитель, — я спросил, — какое ж бремя

Их вынуждает к жалобам таким?»

А он: «Для них не стоит тратить время.

На смерть надежда не блестит слепым,

А жизнь слепая так им нестерпима,

Что участь каждая завидна им.

Их в мире след исчез быстрее дыма;

К ним милосердья нет, их суд презрел!

Что говорить об них? Взгляни и — мимо».

И я, взглянув, в толпе их стяг узрел:

Он в вечном бегстве так взвивался сильно,

Что, мнилось, отдых — не ему в удел.

За ним бежал строй мертвых столь обильный,

Что мне не верилось, как жребий сверг

Такое множество во мрак могильный.

И, кой-кого узнав из них, я вверх

Взглянул и тень того узрел, который

Из трусости великий дар отверг.

Вмиг понял я (в том убеждались взоры),

Что эту чернь презрели навсегда

Господь и враг, ведущий с Ним раздоры.

Позорный сброд, не живший никогда,

Был бледен, наг и так язвим роями

Слепней и ос, слетавшихся туда,

Что кровь с их лиц катилася ручьями

И, с градом слез смешавшися в пыли,

У ног съедалась мерзкими червями.

И, зрение напрягши, я вдали

Узрел толпу у волн реки великой,

И я спросил: «О вождь, благоволи

Мне объяснить, что значит сонм толикой

И что влечет его со всех сторон,

Как вижу я, сквозь сумрак степи дикой?»

«Все сам поймешь, — на это молвил он, —

Как станем мы у берега крутого,

Где катится печальный Ахерон».

И, пристыжен, я взор потупил снова

И, чтоб вождя не оскорбить, к брегам

Реки я шел, не говоря ни слова.

И вот в ладье гребет навстречу к нам

Старик седой под древними власами,

Крича: «О горе, злые, горе вам!

Здесь навсегда проститесь с небесами;

Иду повергнуть вас на том краю

В тьму вечную, и в жар, и в хлад со льдами.

А ты, душа живая, в их строю,

Расстанься с этой мертвою толпою!»

Но, увидав, что недвижим стою,

«Другим путем», сказал, «другой волною,

Не здесь тебя перевезут в тот край:

Полегче челн прибудет за тобою».

А вождь: «Харон, не смей кричать и знай:

Так там хотят, где каждое желанье

Уж есть закон; старик, не вопрошай!»

У кормщика тут стихло колыханье

Косматых щек, но огненных колес

Усилилось вокруг очей сверканье.

Зато нагих, усталых душ хаос

Вдруг побледнел и застучал зубами

От страшных слов, что кормщик произнес,

И клясть стал Бога, матерей с отцами,

Весь род людской, рожденья место, час

И семя семени с их племенами.

Потом все тени, к берегу теснясь,

Навзрыд заплакали в краю жестоком,

Где будет всяк, в ком Божий страх угас.

Харон же, бес, как угль сверкая оком,

Дав знак, погнал в ладью толпу теней

И бьет веслом отсталых над потоком.

Как осенью срывает вихрь с ветвей

За листом лист, доколе без останку

Ветвь не отдаст земле одежды всей,

Так грешный род Адамов спозаранку,

За тенью тень, метался с берегов

На знак гребца, как птица на приманку.

И поплыл сонм по мутной мгле валов;

Но прежде чем сошел на берег сонный,

На том брегу уж новый был готов.

«Мой сын, — сказал учитель благосклонный, —

Умершие пред Господом в грехах

Из всех земель парят к реке бездонной

И чрез нее торопятся в слезах:

Суд праведный так сердце им сжимает,

Что обратил в желанье самый страх.

Душа благая в ад не проникает:

Вот почему так встречен ты гребцом.

И ты поймешь, на что он намекает».

Лишь кончил он, как мглистый дол кругом

Потрясся так, что в хладный пот доныне

Всего меня бросает мысль о том.

Из недр земли исторгся вихрь в пустыне,

Как молния, сверкнул со всех сторон,

И, чувств лишась, в той плачущей долине

Я пал, как тот, кого объемлет сон.

Загрохотав, гром прервал сон могильный

В моей главе; я в ужасе вскочил,

Как тот, чей сон нарушен был насильно.

И, успокоясь, взор я вкруг водил

И вглядывался пристально в стремнины,

Чтоб опознать то место, где я был.

И узнаю: я на краю долины

Тех скорбных бездн, где вечно грохотал

Немолчный гул от криков злой кручины.

Так был глубок и темен сей провал,

Что я, вперив глаза в туман, под мглою

В нем ничего на дне не различал!..

«Теперь спущусь в сей мир слепой с тобою, —

Весь побледнев, так начал мой поэт, —

Пойду я первый, ты иди за мною!»

Но видя, как он бледен, я в ответ:

«О, как пойду, коль духом упадешь

И ты, в моих сомненьях ясный свет?»

А он: «От скорби к тем, в чей мир вступаешь,

В моем лице вдруг жалость разлилась;

И скорбь мою за ужас ты считаешь.

Идем: путь дальний в ад торопит, нас!»

Тут он пошел и ввел меня в то зданье,

Где первым кругом бездна обвилась.

Там — сколько мог я слышать — не рыданье,

Но воздыханий стон стоял один

И воздух вечный приводил в дрожанье

Стон горести — не мук: среди долин

Несметные, густые там стояли

Толпы детей, и женщин, и мужчин.

И вождь: «Что ж ты не спросишь уж вначале,

Кто духи те, которых зришь теперь?

Так ведай же, пока пойдем мы дале.

В них нет греха; но в этом им, поверь,

Заслуги нет без таинства крещенья;

Крещенье же есть вашей веры дверь.

До христианского родясь ученья,

Они Творца не чтили божеством;

И сам я к ним внесен без искупленья.

Сим недостатком, не иным грехом

Погибшие, мы только там страдаем,

Что без надежд в желаньях лишь живем».

Великой скорбью дух мой был снедаем,

Когда узнал, сколь славные мужи

Сошли в сей Лимб, меж адской мглой и раем.

«Скажи, мой вождь, учитель мой, скажи, —

Так начал я, — да буду тверд в той вере,

Ее же свет ни в чем не терпит лжи, —

Отверзлись ли кому здесь в небо двери

По собственной заслуге иль чужой?»

И, разгадав вопрос мой в полной мере,

Он мне: «Еще я нов был с сей толпой,

Как вдруг, венцом победы пламенея,

Притек Могучий и вознес с Собой

Тень праотца в обитель эмпирея,

И Авеля, и Ноя, и закон

Создавшего пророка Моисея.

Им Авраам, Им царь Давид спасен,

Израиль с чадами, с отцом и с ними

Рахиль, для коей так работал он,

И многие соделались святыми.

Но знай, до них никто из всех людей

Не пощажен судьбами всеблагими».

Так говорил он; мы же шли своей

Тропой сквозь лес дремучий и высокий, —

Лес, говорю, бесчисленных теней.

И отошли еще мы недалеко

От места сна, как вдруг я огнь узрел,

Полуобвитый сводом мглы глубокой.

Еще вдали от нас он пламенел,

Но рассмотреть я мог уж с расстоянья,

Сколь честный сонм тем местом овладел.

«О честь искусств и всякого познанья!

Кто сей народ, возмогший приобресть

Такой почет от прочего собранья?»

И он мне: «Имя то, ему же в честь

Молва меж вас гремит тысячекратно,

Склонило небо так их предпочесть».

Меж тем вдали раздался голос внятно:

«Воздайте честь певцу высоких дум!

Дух, отходивший к нам, грядет обратно».

И четверо, лишь смолк приветствий шум,

Тут вышли к нам, чтоб ввесть в свою обитель;

Был образ их ни светел, ни угрюм.

И начал так тогда благой учитель:

«Смотри, вон тот, несущий меч побед,

Предшествуя троим, как повелитель, —

То сам Гомер, верховный наш поэт;

Второй — Гораций, злой сатирик света,

За ним Назон, Лукан — последний вслед.

За то, что все мы именем поэта

Прославились, как здесь гремел глагол, —

Мне честь от них, а им хвала за это».

Так славную всю школу я нашел

С наиславнейшим всех времен поэтом,

Летающим всех выше, как орел.

Поговорив с собой, они с приветом

Предстали мне, причем учитель мой

Весь просиял улыбки чудным светом.

Потом ввели меня в свой славный строй,

Тем удостоя высочайшей чести —

Вступить шестым в круг мудрости такой.

Так к свету шли в беседе мы все вместе;

Но о словах, какие шли у нас,

Я умолчу, приличных в том лишь месте.

Подходим к дивной крепости, семь раз

Обвитой вкруг высокими стенами

И ручейком, пленительным для глаз.

Как по суху, пройдя ручей с певцами,

Чрез семь ворот я вышел на простор,

Эмалью светлой блещущий пред нами.

Как величав там был теней собор!

Как очи их медлительны и строги!

Как сладкозвучен резкий разговор!

Там в стороне взошли мы на отлогий,

Возвышенный, весь озаренный дол.

Где собрались все мира полубоги.

На бархате лугов я там нашел

Великих сонм и, восхищен картиной

Пленительной, в восторг я вдруг пришел.

Электра там со всей своей дружиной,

Где Гектор мной был узнан и Эней;

В броне там мечет Цезарь взор орлиный.

Камилла там, Пентезилея с ней

И царь Латин, поодаль восседавший

Близ дочери, Лавинии своей.

Там был и Брут, Тарквиния изгнавший;

Там Марция среди матрон и дев

И Саладин, вдали от всех мечтавший.

Я взор возвел, и мне явился дух —

Учитель тех, что в мудрость ум вперяют,

И с ним семья философов вокруг.

Все чтут его, все на него взирают;

Один Сократ и пламенный Платон

К нему места всех ближе занимают.

Там Демокрит, кто случай ввел в закон;

Там Диоген с Фалесом, с Гераклитом;

Там Эмпедокл, Анаксагор, Зенон.

Там с сборником всех качеств знаменитым

Диоскорид; там Туллий, Лин, Орфей

И моралист Сенека с их синклитом;

Геометр там Евклид и Птоломей,

Там Гиппократ и комментатор смелый

Аверроэс с Галеном средь врачей.

Но не могу исчислить сонм их целый:

Предмет великий так стремит мой ум,

Что отстает нередко речь от дела.

Тут из шести пришлось расстаться двум:

И я иной дорогой за поэтом

Из тишины спустился в вечный шум

И в край пришел, не озаренный светом.

Так с первой той спустился я ступени

Вниз во второй, пространством меньший круг,

Где больше мук, от них же воют тени.

Скрежещет там Минос, ужасный дух,

Исследует грехи у входа, судит

И шлет, смотря, как обовьется вкруг.

В ад, говорю, лишь злая тень прибудет,

Она во всем тут кается, и сей

Грехов всевидец, только лишь рассудит,

Какой в аду приличен круг для ней, —

Хвост столько раз он вкруг себя свивает,

На сколько вниз ниспасть ей ступеней.

Толпа пред ним вовек не убывает:

Всяк в очередь приходит на допрос,

Поведает, услышит, вниз слетает.

«О ты, пришлец в жилище горьких слез! —

Узрев меня и вдруг прервав подробный

Допрос теней, вскричал ко мне Минос, —

Как ты вошел? с кем в путь дерзнул загробный?

Простором врат себя не обольщай».

А вождь ему: «К чему твой оклик злобный?

В путь роковой идти нам не мешай:

Так там хотят, где каждое желанье

Уж есть закон; Минос, не вопрошай!»

Тут начало к нам долетать стенанье

Ясней, ясней, и вот уж я в стране,

Где потрясло мне сердце душ рыданье.

Я был в краю, где свет умолк вполне,

Где воздух выл, как в бурю воет море,

Когда все ветры меж собой в войне.

Там адский вихрь, бушуя на просторе,

Без отдыха мчит души в царство мглы,

Крутит, бичует, умножает горе.

Когда ж примчит к окраине скалы,

Со всех сторон тут плач, и стон, и крики.

На промысел божественный хулы.

И я узнал, что казни столь великой

Обречены плотские все слепцы,

Затмившие свой разум страстью дикой.

И, как густой станицею скворцы

Летят, когда к зиме подходит время,

Так буйный вихрь несет во все концы,

Туда, сюда, вниз, кверху, злое племя:

Найти покой надежды все прошли,

Не облегчится всех страданий бремя.

И как, крича печально, журавли

Несутся длинной по небу чертою,

Так поднята тем вихрем от земли

Толпа теней, и нет конца их вою.

И я спросил: «Кого за тяжкий грех,

О вождь, казнят такой здесь страшной мглою?»

И мне учитель: «Первая из тех,

О коих знать ты хочешь, полн участья,

Царицею была наречий всех.

Так силен был порок в ней сладострастья,

Что, скрыть желая грех свой, средь граждан,

Ввела разврат законом самовластья.

То тень Семирамиды: царский сан,

Как пишут, Нин супруг ей дал в подвластной

Ему стране, где злобствует султан.

Другая жизнь покончила в несчастной

Любви, забыв Сихею свой обет;

Последняя — тень Клеопатры страстной.

Елена здесь, причина стольких бед;

Здесь и Ахилл, тот воин быстроногий,

Что был сражен любовью средь побед.

Здесь и Парис, здесь и Тристан», — и много

Мне указал и назвал он теней,

Низвергнутых в сей мир любовью строгой.

Пока мой вождь мне исчислял царей,

И рыцарей, и дев, скорбел я духом,

И обморок мрачил мне свет очей.

«Поэт, — я начал, — весь прильнул бы слухом

Я к голосу четы, парящей там

И по ветру несомой легким пухом».

А он: «Дождись, как вихрь примчит их к нам;

Тогда моли любовью, силой гнета

Влекущей их, и — прилетят к мольбам».

Лишь только ветр склонил их к нам с полета,

Как я вскричал: «Убитые тоской,

Приблизьтесь к нам, коль нет на то запрета!»

Как голубки, на зов любви живой

Недвижные простерши крылья, в лоно

Гнезда летят лишь волею одной,

Так, разлучась с толпою, где Дидона,

Сквозь адский мрак они примчались вновь:

Столь силен был призыв мой, полный стона!

«О кроткий дух, в ком дышит к нам любовь.

Пришедший в тьму сквозь этот мрак презренный

Взглянуть на нас, проливших в мире кровь!

Когда бы нам был другом Царь вселенной.

Молили б мы, да даст Он мир тебе

За скорбь об нас в тоске неизреченной.

Что б ни спросил о нашей ты судьбе,

Все выслушав, мы скажем на просторе,

Покуда ветр как бы затих в борьбе.

Лежит страна, где я жила на горе,

У взморья, там, куда нисходит По,

Чтоб мир найти со спутниками в море.

Любовь, чью власть мы познаем легко,

Вот эту тень моей красой пленила тела,

Погибшей так, что вспомнить тяжело.

Любовь любить нам любящих велела

И так меня с ним страстью увлекла.

Что, видишь, я и здесь не охладела.

Любовь в одну могилу нас свела;

Того, кем мы убиты, ждут в Каине!» —

Такая речь из уст их к нам текла.

Я, внемля им, поник лицом в кручине

И до сих пор не подымал главы.

Пока поэт: «В каких ты думах ныне?»

И, отвечав, я продолжал: «Увы!

С какою негой дум, с каким желаньем

Они сошли к мученьям в эти рвы».

Потом, опять к ним обратясь, с рыданьем

Сказал: «Франческа, грустный твой рассказ

Меня до слез растрогал состраданьем.

Но объясни: томлений в сладкий час

Чрез что и как неясные влеченья

Вдруг сделались понятными для вас?»

И мне она: «Нет большего мученья,

Как вспоминать былого счастья быт

В дни бедствия: твой вождь такого ж мненья.

Но если так душа в тебе горит

Узнать, как страсть возникла в нас вначале,

Скажу, как тот, кто, плача, говорит:

Однажды мы в миг радости читали,

Как Ланселот любовью скован был.

Одни мы были и беды не ждали.

Не раз бледнел у нас румянца пыл

И взор его встречал мой взор гуманный,

Но лишь в тот миг роман нас победил,

Когда прочли, как поцелуй желанный

Улыбкой уст был приманен к устам,

И он, теперь уж мне навеки данный,

Весь в трепете к моим прилипнул сам..

Был Галеот твой автор, книга злая!..

В тот день мы дальше не читали там».

Так говорила тень: меж тем другая

Так горько плакала, что наконец

Я обомлел, как будто умирая,

И пал без чувств, как падает мертвец.

С возвратом чувств, к которым вход закрылся

При виде мук двух сродников, в тот миг,

Когда мой дух весь горестью смутился,

Вид новых мук и новых грешных лик

Я всюду зрел, где взор мой ни вращался,

Где б я ни шел, ни двигался: проник

Я в третий круг, где хладный дождь спускался,

Проклятый, адский, вечный; никогда

Ни в мере он, ни в свойствах не менялся.

Град крупный, снег и грязная вода

Подъемлют там во мраке гул несвязный;

Земля, приняв их, там смердит всегда.

Злой Цербер, гад свирепый, безобразный,

По-песьи лает пастью там тройной

На грешников, увязших в луже грязной.

Он с толстым брюхом, с сальной бородой,

С когтьми на лапах, с красными глазами

Хватает злых, рвет кожу с них долой.

Как псы, там воют нечестивцы в яме,

Спасая бок один другим, не раз

Перевернутся с горькими слезами.

Лишь адский червь — завидел Цербер нас,

Он зубы вдруг и рты разинул;

От бешенства все члены он потряс.

Тогда мой вождь ладони вдруг раздвинул,

Схватил земли и полной горстью ил

Чудовищу в зев ненасытный кинул.

Как злобный пес, что с голода все выл,

Стихает вдруг, когда насытит брюхо

Добычею, которую схватил,

Так стихнул вой пса ада, злого духа,

Чей вечный лай так грешным омерзел,

Что лучше б им навек лишиться слуха.

Чрез сонм теней, над коим дождь шумел,

Мы молча шли и поставляли ноги

На призрак их, имевший образ тел.

Все на земле лежали вдоль дороги;

Один лишь дух, увидя, что иду

С учителем, привставши, сел в тревоге.

«О ты, — сказал, — идущий здесь в аду,

Узнай меня, коль можешь? Ты родился,

Когда еще был жив я, на беду».

А я: «Твой вид так мукой исказился,

Что он исчез из памяти моей,

Так что с тобой едва ль я где сходился.

Скажи ж, кто ты, казненный мукой сей,

Хоть, может быть, еще не самой сильной,

Но чья же казнь противнее твоей?»

И он: «Твой край, так завистью обильный,

Что льется вон из чаши за края,

Питал меня в той жизни домогильной.

У вас, граждан, был Чьякком прозван я;

За гнусный грех обжорства в этом рове,

Ты видишь сам, как дождь сечет меня.

И не одна я злая тень здесь вновь,

Но та же казнь тут скопищу всему

За тот же грех». — И смолк на этом слове.

«До слез, о Чьякко, — я сказал ему, —

Растрогало твое мне душу горе!

Но, если знаешь, объясни: к чему

Дойдет наш город, где весь люд в раздоре?

Кто правый в нем? Открой причину нам,

Зачем он ввергнут смут в такое море?»

А он в ответ: «По долгим распрям, там

Дойдут до крови; партия Лесная,

Изгнав врагов, их ввергнет в страшный срам.

Чрез три же солнца победит другая,

Изгнав Лесных с пособием того,

Кто лавирует, берег огибая.

Поднявши лоб при помощи его,

Она врагу тяжелый мир предпишет,

Хоть негодуй, хоть плачь он оттого.

Два правых там, но их никто не слышит:

Спесь, зависть, скупость — вот те искры три,

От коих там душа во всяком пышет».

Он смолк, терзаем горестью внутри,

И я: «Еще спрошу я у собрата —

Немного слов еще мне подари.

Столь славные: Теггяйо, Фарината,

И Рустикуччи, Моска и Арриг

И прочие гонители разврата,

Ах, где они? дай весточку об них!

Узнать об них горю от нетерпенья —

В аду ль пьют желчь? в раю ли радость их?»

А он: «В числе чернейших! Прегрешенья

Различные стащили их ко дну;

Коль будешь там, их встретишь, без сомненья.

Когда ж придешь в ту сладкую страну,

То обо мне пусть вспомнят там живые!

Но замолчи, я под дождем засну».

Тут, покосив глаза свои прямые,

Он на меня взглянул, чело склонил

И пал лицом, как прочие слепые.

И вождь сказал: «Надолго он почил!

Звук ангельской трубы его разбудит,

Когда придет Владыка грозных сил.

Свой гроб найти Он каждого принудит;

Все восприимут плоть и образ свой,

Услышат то, что век греметь им будет».

Мы тихо шли под бурей дождевой,

Меся в грязи теней нечистых кучи

И говоря о жизни неземной.

И я: «Учитель, меры злополучий

Умножатся ль в день страшного суда,

Иль станут легче, иль все так же жгучи?»

А он: «К науке обратись, туда,

Где сказано, что тварь чем совершенней,

Тем больше ей как благ, так и вреда,

Хоть, правда, род сей, проклятой в геене,

Ввек совершен не может быть вполне,

Ждет тем не меньше казни утонченней».

Мы огибали круг сей в тишине,

То говоря, чего здесь не намечу;

Когда ж пришли, где сходят к глубине,

Там смертных враг встал Плутус нам навстречу.

«Papè Satan, papè Satan aleppe!» —

Так Плутус хриплым голосом вскричал.

Но мой мудрец, все знавший в том вертепе,

Чтоб ободрить мне душу, так сказал:

«Не бойся! Сколько б ни имел он власти,

Не преградит нам схода с этих скал».

И, обратясь к его надутой пасти:

«Молчать! — вскричал, — проклятый волк, молчать!

В самом себе сгорай от лютой страсти.

Не без причин мы сходим в эту падь:

Так там хотят, где мщеньем Михаила

Сокрушена блудливой силы рать».

Как, спутавшись, надутые ветрила

Слетают с мачт, коль бурей их снесло,

Так рухнула чудовищная сила.

Тут мы вошли в четвертое русло,

Сходя все глубже скорбною дорогой

К брегам, вместившим всей вселенной зло.

О суд Господень! Кто сберет так много,

Как здесь я зрел, мучений и работ?

Почто наш грех карает нас так строго?

Как над Харибдой мчит водоворот

Валы к валам, дробя их в споре диком, —

Так здесь крутится адский хоровод.

Нигде я не был в сонме столь великом:

Здесь, с двух сторон, всем суждено вращать

Пред грудью тяжести с ужасным криком,

Сшибаться строй о строй, затем опять

Катить назад, крича друг другу с гневом:

«Зачем бурлить?» «Эй, вы, зачем держать?»

Так с двух концов, на правом и на левом,

По кругу мрачному, среди препон,

Кружатся здесь с презрительным напевом.

Кто прокатил полкруга, принужден

Тот вспять катить свой груз на бой злословный.

И я, почти до сердца потрясен,

Спросил: «Мой вождь, кто этот люд виновный?

И неужель с тонзурой те кругом,

Что слева, все носили сан духовный?»

И он в ответ: «— Все, все они умом

В их прежней жизни столько были слепы,

Что никогда не знали мер ни в чем.

О том ясней твердит их вой свирепый,

Лишь с двух сторон сойдутся там вдали,

Где их грехи рождают спор нелепый.

Здесь кардиналы, папы здесь в пыли —

Духовный клир с печатью постриженья:

Все в скупости безмерной жизнь вели».

«Мой вождь, — спросил я с чувством омерзенья, —

Могу ли я узнать хоть одного

В сей сволочи, вращающей каменья?»

А он: «Мечта пустая! До того

Их всех затмил мрак жизни их постылый,

Что ты узнать не можешь никого.

На вечный спор устремлены их силы:

Те без волос, а эти, сжав кулак,

В великий день восстанут из могилы.

Их мотовство, их скупость — царства благ

Лишили их, им драки дав в замену,

И чем украсить пошлость этих драк?

Вот здесь-то, сын, ты и познай измену

Даров, Фортуне вверенных судьбой,

Которым мир такую придал цену.

Все золото, что было под луной

И есть теперь, не даст пребыть в покой

Из этих душ усталых ни одной!»

«Учитель мой, — спросил я, — что ж такое

Фортуна, если уж в когтях у ней,

Как намекаешь, благо все земное?»

А он: «Увы, безумный род людей,

В каком неведенье ваш ум блуждает!

Вкуси же плод премудрости моей.

Тот Царь, чей разум ум наш превышает,

Создавши сферы, дал вождей им с тем,

Чтоб свет, который от одной сияет,

Распределялся поровну по всем;

Так и земному блеску Он с престола

Послал вождя-владычицу затем,

Чтоб в род и род, из крови в кровь, средь дола,

Порой менял блеск тщетный перст ее

Вне вашего ума и произвола.

Вот почему дарует сей судья

Тем царствам мир, а тем — раздор, тревоги,

Скрываяся, как под травой змея.

Ваш разум ей не пресечет дороги!

Она судья, царь, вождь в своем кругу,

Как и в своих кругах другие боги.

Прерыва нет у ней в ее бегу:

Как вихрь, ее необходимость носит

И шлет менять все в мире, как слугу.

А мир на крест ее-то и возносит,

И даже тот, кто б должен восхвалять,

Ее клянет и без вины поносит.

Но дивная не хочет вам внимать;

С блаженством первосозданных, во славе,

Она свой шар не престает вращать.

Теперь сойдем к тягчайшей душ расправе!

Хор звезд, всходивших в час, как мы пошли,

Склоняется, и медлить мы не вправе».

Мы через круг к обрыву подошли:

Под ним кипел поток, лиясь в тлетворный,

Из вод его истекший ключ вдали.

Цвет мутных вод в нем был багрово-черный,

И по теченью этих серных вод

В другой мы круг сошли тропой неторной.

Болото, Стикс прозваньем, создает

Здесь этот ключ, как скоро из утробы

Угрюмых скал к подошвам их падет.

И я, взглянув на тонкие трущобы,

Увидел в тине целые полки

Теней нагих и с видом гневной злобы.

Они дрались не только в кулаки,

Но головой, и грудью, и ногами

Друг с друга рвали зубом плоть в куски.

И вождь: «Стоишь, мой сын, ты пред тенями

Тех грешников, в ком гнев безмерен был,

И верь ты мне, что здесь и под волнами

Вздыхает люд, увязший в топкий ил:

Смотри, как кверху пузыри он гонит

Везде, куда б ты глаз ни обратил!

И каждый здесь, погрязший в тину, стонет:

„Мы были мрачны в светлой жизни той,

Нося внутри дым зависти, и тонет

Наш мрачный хор за то в грязи густой!“

Клокочет в их гортанях песнь такая,

Сложить же в речь нельзя им голос свой».

Так, делая большой обход вдоль края

Болот, со мной по суше шел певец

И, с грязных душ очей не отвращая,

Мы добрались до башни наконец.

Я продолжаю. Прежде чем мы стали

К подножию высокой башни сей,

К ее вершине взор уж мы вперяли,

Заметив блеск двух огоньков на ней

И третьего огня в ответ им знаки,

Чуть видные за далью для очей.

И я спросил у моря знаний всяких:

«Что за огни? и что им говорит

Тот дальний свет и кто зажег их в мраке?»

И вождь: «Твой взор и сам уж различит,

Кого здесь ждут над грязною водою,

Коль в дым болот он от тебя не скрыт».

Лук с тетивы со скоростью такою

Не мечет стрел на воздух никогда,

С какой, я видел, там несло волною

Челн крохотный навстречу к нам тогда.

Им управлял один безвестный кто-то,

Крича: «Злой дух, пришел и ты сюда!»

«Флегьяс, Флегьяс, напрасная забота! —

Сказал мой вождь, — затем на этот раз

Мы сядем в челн, чтоб переплыть болото».

Как человек, кто, выслушав рассказ

О сыгранной с ним шутке, втайне злится,

Так сам в себе бесился Флегиас.

Вождь, сев в ладью, велел и мне садиться,

И лишь тогда, как я уселся в ней,

Казалось, челн готов был погрузиться.

И древний челн, приняв своих гостей,

Вмиг полетел, топь более глубоко

Браздя со мной, чем с ношею теней.

Так мы неслись вдоль мертвого потока:

Вдруг кто-то всплыл, весь в тине, близ меня,

Вскричав: «Кто ты, идущий прежде срока?»

И я: «Иду, но не останусь я!

А сам ты кто, столь с виду безобразный?»

И он мне: «Видишь, плачет тень моя!»

Но я ему: «Так сгинь же, неотвязный,

Проклятый дух, и плачь в гнилом ручье!

Теперь узнал я, кто ты, хоть и грязный».

Он обе руки протянул к ладье.

Но оттолкнул его мой вождь, взывая:

«Прочь к псам другим! иди к своей семье».

Потом, обняв меня, в уста лобзая,

Сказал мне: «Будь, благословенна ввек

Зачавшая тебя, душа живая!

Он в мире был надменный человек;

Жизнь не украсив добрыми делами,

Он в бешенстве нам путь теперь пресек.

О, сколько там великих меж царями!

Как свиньям, всем в грязи им здесь тонуть

С проклятием ужасным между вами».

И я: «Мой вождь, хотелось бы взглянуть,

Как злобный грешник в волны погрузится.

Пока еще не кончен нами путь».

И мне учитель: «Прежде чем домчится

Ладья к брегам, дождешься ты конца:

Сим зрелищем ты должен насладиться».

Тут видел я, как душу гордеца,

Толпы теней, терзая, вглубь помчали,

За что досель благодарю Творца.

«На Филиппо Ардженти!» — все кричали,

И он, свирепый флорентинец, сам

Себя зубами рвал и грыз в печали.

Но замолчим, его оставя там. —

Тут вопль внезапный так пронзил мне уши,

Что вдоль взирать я волю дал очам.

И вождь: «Сейчас, мой сын, восстанет с суши

Град по прозванью Дите, где, стеня,

Его граждан толпятся злыя души».

И я: «О вождь, и сам уж вижу я,

Как там встают мечети в дымном смраде

Багровыя, как будто из огня».

И вождь: «Огонь, горящий вечно в граде,

Багровыми нам кажет их из тьмы,

Как видишь сам ты в этом нижнем аде».

Глубоких рвов, меж тем, достигли мы

Вкруг безутешной тверди той; железной

Казалась мне ограда сей тюрьмы.

Свершив вкруг стен великий путь объездный,

Мы вышли там, где сильный кормчий — бес.

«Идите вон! — вскричал, — здесь входят в бездны».

И вот тьмы тех, низвергнутых с небес,

Неистово вопили нам у входа:

«Кто, кто такой еще до смерти влез

Так смело в царство мертвого народа?»

Но мудрый мой учитель сделал знак,

Чтоб объяснить им втайне цель прихода.

Тогда сказал, немного стихнув, враг:

«Войди один, а этот пусть с кручиной

Уйдет за то, что в наш прокрался мрак.

В безумный путь пускай один единый

Идет, как знает; ты ж ступай сюда,

Кто ввел его столь мрачною долиной».

Представь себе, читатель, как я был тогда

Смущен проклятым словом: уж обратно

Не чаял я вернуться никогда.

«О милый вождь, о ты, кто благодатно

Семь раз и боле отстранял беду,

Где погибал я невозвратно,

Не дай, — сказал я, — сгибнуть мне в аду,

И если враг идти мне не дозволил,

Пойдем назад по прежнему следу!»

Но он, мой вождь, мне в сердце бодрость пролил,

Сказав: «Смелей! дороги роковой

Нам не прервут: так жребий соизволил.

Жди тут меня, и дух унылый свой

Питай надеждами; вернусь я вскоре

И в мире сем не разлучусь с тобой».

Так он пошел, и я расстался в горе

С отцом моим, полн на сердце тревог

Где да и нет боролись в страшном споре.

Что вождь сказал им, слышать я не мог;

Но с ними он не пробыл и минуты,

Как, взапуски пустившись за порог,

Ворота в град захлопнул враг наш лютый

Ему пред грудью и, оставшись вне,

Пошел он шагом медленным от смуты.

Потупив взор, утративший вполне

Все мужество, он говорил, вздыхая:

«Кто в дом скорбей пресек дорогу мне?»

И мне потом: «Мой гнев в лице читая,

Не трепещи! я укрощу их хор,

Что б ни творил он, град свой охраняя.

Уж мне не нов такой от них отпор:

Он явлен был у тех ворот начальных,

Что каждому отворены с тех пор.

На них ты видел надпись слов печальных,

И вот чрез них уже грядет теперь

Из круга в круг один в пучинах дальних

Тот, чья рука нам в град отворит дверь».

Тот цвет, которым страх покрыл мне щеки,

Когда назад пришел наставник мой,

Его понудил скрыть свой гнев жестокий;

Как тот, кто внемлет, он стоял немой,

Затем что в даль не мог вперить он взоры

Сквозь воздух черный и туман густой.

«Но победить должны ж мы их отпоры.

А если... нет... ведь тот мне обещал.

Как медлит он, помощник наш нескорый!»

И, видя ясно, как он прикрывал

Последней речью слов своих начало,

И смысл иной чрез то им придавал.

И новый страх мне речь его внушала:

Я тайный смысл найти старался в ней,

Быть может, худший, чем она скрывала.

«На дно печальной раковины сей

Сходил ли кто доселе с той ступени,

Где безнадежность лишь казнит теней?»

Так я, и он: «Из нашей смертной сени

Путем, в который я теперь вступил,

Немногие досель спускались тени.

Но я в сей град однажды послан был

Эрихто злой, что силой чар умела

В плоть облекать отшедших в мрак могил.

Едва сложил с себя я узы тела,

Как тень извлечь она велела мне

Из черного Иудина предела.

Темнейший круг — лежит он в самом дне —

Всех далее от высшей в небе сферы;

Я знаю путь, доверься ж мне вполне.

Среди болот, в зловонном дыме серы,

Сей град скорбей, куда войти нельзя,

Не укротив в нем бешенства без меры».

Что он еще сказал, не вспомню я,

Затем что взор мой привлекли тут стены

Высокой башни, где в клубах огня

Вдруг поднялись три фурии геенны,

Имевшие окровавленный вид

И женские движенья, стан и члены.

Из гидр зеленых был их пояс свит;

Не волосы спадали им на лиры,

Но аспиды, керасты Эвменид.

И тот, кто знал служительниц царицы

В сем царстве вечных слез, сказал: «Смотри,

Вот страшные эринии темницы!

Мегера слева с яростью внутри,

Алекто справа плачет в горе диком,

А Тезифона между них». Все три

Когтями грудь себе терзали с криком,

Ломая руки с бешенством таким,

Что в ужасе припал к певцу я ликом.

«Медуза, к нам! Их в камень превратим! —

Так, вниз глядя, из всей взывали мочи, —

О, если б знал Тезей, как дерзким мстить!»

«Стань к ним спиной, закрой скорее очи!

Когда Горгону взор увидит твой,

Уж не придешь назад из адской ночи». —

Так вождь сказал и сам меня спиной

К ним повернул и, к большему спасенью,

Зажал мне очи собственной рукой.

О вы, чей ум способен к размышленью,

Под покрывалом странных сих стихов

Прислушайтесь к сокрытому ученью!

Уже по гребням мутных тех валов

К нам несся гул и грохот, полный страха,

Потрясший твердь обоих берегов,

Так мчится вихрь, когда, рожден из праха

Борьбой жаров и холода, на лес,

Вдруг налетит и в ярости с размаха

Крушит, ломает, мчит суки древес

И, пастырей гоня с лугов со стадом,

Уходит, горд, пыль взвивши до небес.

Мой вождь, открыв глаза мне, молвил: «Взглядом

Всмотрись туда по древней сей волне,

Где дым с болот встает острейшим чадом».

Как от змеи, их недруга в войне,

Лягушки скачут над трясиной лужи,

Пока собьются в кучу все на дне, —

Так в тысячах, я зрел, метались души,

Смущенные явленьем одного,

К нам шедшего по Стиксу, как по суше.

Он прогонял от лика своего

Сгущенный воздух, шуйцей отвевая,

И, мнилось, был измучен оттого.

Вмиг понял я, что то посол из рая,

И на вождя взглянул. Он дал мне знак,

Чтоб я молчал, очей не подымая.

О, как разгневан был пришельца зрак!

Придя к дверям, он поднял жезл железный,

И вмиг пред ним их отпер злобный враг.

«О подлый род, изгнанный с тверди звездной! —

Рек с страшного порога им посол, —

Откуда в вас дух злобы бесполезной?

Как смели вы попрать Того глагол,

Его же мощь все сокрушает грани?

Что множите пучину ваших зол?

Зачем рога уставили для брани?

Не ваш ли Цербер — вспомни, дерзкий род, —

Несет на вые след могучей длани?»

Он вспять отшел путем нечистых вод,

Не обменясь в тот раз ни словом с нами,

Как человек, кто, полн своих забот,

Не зрит того, кто пред его глазами.

И тут направили мы в град стопы,

Подкреплены святыми словесами.

Уж нам никто не возбранял тропы;

И я, желая знать, какия роком

Заключены в той крепости толпы,

Лишь внутрь вступил, как вкруг озрелся оком

И увидал отвсюду ширь полян,

Где стон стоял в мучении жестоком.

Как там, близ Арль, где разлился Родан,

Иль как у Полы, где залив Кварнары

Омыл границу Италийских стран,

Могилами изрыты крутояры,

В таком же здесь являлися числе

Ряды могил, но с видом горшей кары.

Огонь, змеясь меж ними по земле,

Так раскалял их стены, что, так сильно

Руд ни в одном не плавят ремесле —

Был с каждой ямы снят покров могильный,

И несся вопль столь ярый из могил,

Что понял я, как мук в них изобильно.

«Учитель мой, кто это? — я спросил, —

Под арками казнится здесь так строго

И отчего так голос их уныл?»

«Ересиархам мука здесь от Бога! —

Он отвечал, — здесь всех сектантов стон.

Ты не поверишь, как в гробах их много!

С подобным здесь подобный заключен,

Но разный жар вмещают их гробницы». —

И, вправо взяв, пошел со мною он

Меж полем мук и крепких стен темницы.

Так узкою тропинкой меж стенами

Той крепости и полем злых скорбей

Пошел мой вождь, а я — за раменами.

О высший ум, с кем в адской бездне сей

Вращаюсь я, твоей покорный воле,

Исполнь желание души моей.

«Могу ль, — спросил я, — видеть в этом поле

Томящихся в могилах? Крыши с них

Все подняты и стражи нет уж боле».

И он в ответ: «Запрут навеки их,

Как все придут с полей Иосафата

В оставленных в земле телах своих.

Тут погребен со школою разврата

Тот Эпикур, который мир учил,

Что дух погибнет с телом без возврата.

Здесь на вопрос, что мне ты предложил,

И на твое таимое сомненье

Сейчас дадут ответ из сих могил».

А я: «Мой вождь, я утаил мышленье

В душе затем, чтоб кратким быть в словах,

В чем ты не раз давал мне наставленье».

«О ты, тосканец, в огненных стенах

Идущий здесь с такою скромной речью,

Благоволи помедлить в сих местах!

Я узнаю по твоему наречью,

Что в славном ты отечестве возник,

Где, может быть, подвергнут я злоречью».

Такой со дна одной могилы крик

Вдруг вылетел и, ужасом объятый,

Я к моему учителю приник.

«Что делаешь?» — сказал мне мой вожатый: —

«Оборотись! Перед тобой восстал

До пояса дух гордый Фаринаты».

К его лицу я взоры приковал

А он вставал, подняв чело и плечи,

Как будто ад всем сердцем презирал.

И меж гробов к герою страшной сечи

Толкнул меня неспешно мой певец,

Сказав: «Твои да будут кратки речи».

Лишь подошел я к гробу, как мертвец,

Едва взглянув, спросил как бы с презреньем:

«Кто прадеды твои, живой пришлец?»

И я, пред ним склонясь с благоговеньем,

Не утаясь, все высказал вполне.

Тогда, подняв вверх брови, он с смущеньем

Сказал: «Враги то злые были мне,

И нашей партии, и нашим дедам.

За то я дважды их громил в войне».

«Ты их изгнал, но все ж вернулись следом, —

Я отвечал, — они со всех сторон;

Твоим же путь к возврату был неведом».

Тут рядом с ним из гроба вывел вон

До бороды лицо другой безбожный:

Я думаю, встал на колени он.

Вокруг меня водил он взор тревожный.

Как бы затем, чтоб видеть, кто со мной.

Когда ж угас надежды луч ничтожный,

Сказал он с плачем: «Если в мир слепой

Проникнул ты таланта высотою,

То сын мой где ж? зачем он не с тобой?»

А я ему: «Иду не сам собою:

Там ждет мой вождь, за кем иду вослед;

Его ваш Гвидо презирал душою».

Род казни сей и слов его предмет

Его мне имя прочитали вскоре:

Вот почему и прям был мой ответ.

Вдруг, на ноги вскочив, вскричал он в горе:

«Как? Презирал! Уж нет его в живых?

Уж сладкий свет в его не блещет взоре?»

Когда заметил он из глаз моих,

Что медлю я, сомненьем беспокоим,

Он навзничь пал и навсегда затих.

Меж тем другой великодушный, коим

Я призван был, лица не изменя,

Был недвижим с нерушимым покоем.

«Да, — продолжал, речь к первому склоня, —

Мысль, что досель мое в изгнанье племя,

Томит сильней, чем этот одр, меня.

Но лик жены, гнетущей злое семя,

Не проблеснет в пятидесятый раз,

Как взвесишь сам, сколь тяжко это бремя.

И если в мир ты ждешь возврата час,

Скажи, зачем столь лютые ловитвы

Народный суд направил против нас?»

И я: «Побоище той страшной битвы,

От коей стал ток Арбии кровав,

Внушило нам во храме те молитвы».

И, головой со вздохом покачав,

Он мне: «Не я один был в деле этом;

К тому ж я шел с другими не без прав.

Но там, где общим решено советом

Срыть до основ Флоренцию, лишь я

Ей был щитом один пред целым светом».

«О, да найдет мир ваша вся семья!

А вы с меня, — сказал я, — сбросьте сети,

В которых мысль запуталась моя.

Коль понял я, в мгле будущих столетий

Ваш вещий взор к событиям парит,

Но в настоящем слепы вы, как дети».

А он: «Мы зрим, как дальнозоркий зрит,

Лишь только то, что вдалеке таится:

Нам Высший Вождь еще сей свет дарит.

Когда ж событье близко иль свершится,

Тогда в наш взор нисходит темнота:

Мир скрыт от нас, коль весть к нам не домчится.

Но ты поймешь, что прозорливость та

В нас вся умрет в тот миг, когда грядущим

Всем временам запрут навек врата».

Тут я с укором, совесть мне грызущим,

Сказал: «Поведай падшему тому,

Что сын его еще со всем живущим.

И если я не отвечал ему,

То лишь затем, что был в недоуменье

Насчет того, с чего вы сняли тьму».

Уж мне напомнил вождь о возвращенье,

И духа я просил скорей сказать,

Кто вместе с ним томится здесь в мученье.

«Здесь, — он сказал, — средь тысяч мне лежать.

Знай, кардинал с вторым здесь Фредериком,

Но о других я должен умолчать».

Тут он исчез и, в горе я великом,

Задумавшись от тех зловещих слов,

Шел к древнему поэту с грустным ликом.

Подвигся он и, идя меж гробов,

Спросил меня: «Что так тебя смутило?»

И на вопрос ответ мой был готов.

«Храни ж в душе, что сказано здесь было

Против тебя», — сказал мне мудрый сей

И, перст подняв: «Там, — продолжал уныло, —

Там, где узришь блеск сладостных лучей

В очах Прекрасной, им же все открыто, —

Узнаешь путь своих грядущих дней».

Я шел налево под его защитой,

И от стены к средине мы пошли

Тропой, ведущею к долине скрытой,

Где страшный смрад валил из-под земли.

На оконечности гряды высокой,

Сложенной в круг из взгроможденных скал,

Пришли к тюрьме мы более жестокой.

Но как со дна из бездны вылетал

Ужасный смрад, то вождь мой для защиты

За крышею большого гроба стал.

И надпись я прочел гробницы вскрытой:

«Во мне здесь папа Анастасий спит,

Фотином в грех с прямой дороги сбитый».

«Нам не спеша спускаться надлежит,

Чтоб чувство свыклось с едким испареньем,

И смрад потом не будет ядовит». —

Так вождь, и я: «Займи ж мой ум ученьем,

Чтоб не погиб без пользы этот час».

И он: «Вполне с твоим согласен мненьем.

Мой сын, — вождь начал, — здесь в скалах, виясь,

Три меньших круга сходят ступенями,

Как и вверху, где были мы сейчас.

Все три полны проклятыми тенями.

Но чтоб ясней ты ада понял строй,

Узнай, зачем воздвигнут он кругами.

Цель всякой злобы, в небе проклятой,

Одна — обида; путь же к ней двоякий:

Или насилье, иль обман людской.

Обман есть грех одних людей, и всякий

Обман — так Богу ненавистен он! —

Сильней всего на дне казним во мраке.

Весь первый круг насилью посвящен;

Но как вредить трем лицам силой можно,

То в три кольца круг этот разделен.

Творцу, себе и ближним вред безбожно

Несет насилье — ближним и в изъян

Стяжанью их, как докажу неложно.

Вредит насилье ближним болью ран,

Увечьем, смертью, их же достоянью —

Огнем, разбоем, притесненьем стран.

За то убийц и всех, разящих дланью,

Разбойников, грабителей навек

В кольце здесь первом предали терзанью.

Сам на себя, на дом свой человек

Заносит длань, и — гибнет невозвратно

В кольце втором здесь каждый, кто пресек

Сам жизнь свою, кто, промотав развратно

Именье, горем отягчил главу

И плакал там, где мог бы жить приятно.

Наносится насилье Божеству,

Когда хуленье сердце изрыгает

И благости Его, и естеству.

За то в кольце малейшем суд сжигает

Клеймом своими Каорсу и Содом

И тех, чей ум от Бога убегает.

Обман, грызущий совесть всем, на том

Свершаться может, кто с доверьем внемлет,

Иль кто не мнит впустить с доверьем в дом.

Последний вид, мне кажется, разъемлет

Лишь цепь любви, природы общий дар;

Зато второй великий круг объемлет

В гнезде своем грех симонии, чар,

Лесть, ханжество, татьбу и святотатство,

Подлог, менял и прочий зла нагар.

Но первый вид забыл любовь, богатство

Природное и то, что слито с ней,

Чем зиждутся доверие и братство.

А потому в кругу меньшом, где всей

Вселенной центр, где Дис царит ужасный,

Томятся все предатели людей».

И я: «Мой вождь, твое ученье ясно

И верное понятье мне дает

О бездне сей и черни ей подвластной.

Но род, скажи, погрязший в ил болот,

Кружимый вихрем и разимый градом,

И та толпа, что вечный спор ведет,

Зачем не здесь, за раскаленным градом,

Наказаны, коль подлежат суду;

А если нет, за что ж казнятся адом?»

А он в ответ: «Зачем в таком бреду,

Против обычья, ум твой где-то бродит?

Иное ль что имеет он в виду?

Не помнишь ли то место, где выводит

Твой Аристотель в Ифике из всех

Три склонности, на них же казнь нисходит:

Невоздержанье, злость, безумный грех

Животности, и как невоздержанье

Наказано от Бога легче тех?

Итак, коль вник вполне ты в это знанье

И взвесил грех веек этих проклятых,

Приемлющих вне града наказанье,

То сам поймешь, зачем от прочих злых

Отлучены и с меньшим гневом мщенья

Млат правды Божьей сокрушает их».

«О солнце, врач расстроенного зренья!

Так ясно ты решаешь, что уму

Равно полезны знанья и сомненье.

Но возвратись назад, — я рек ему, —

И объясни: чем Бога оскорбляет

Дающий в рост? Рассей мне эту тьму».

«Кто изучал Философа, тот знает,

Что стройный чин, — сказал он, — естества

Свое течение воспринимает

Из разума, искусства Божества,

И если в физику ты вник, то, много

Не рывшись в ней, найдешь сии слова:

„Искусство ваше подражает строго,

Природе так, как дядьке ученик,

Так что искусство как бы внук есть Бога“.

Из этих двух, коль мыслями ты вник

В начало книги Бытия, и должно

Расти и множиться: но ростовщик,

Во всем держась стези иной и ложной,

Расторг в душе корыстной, полной зла,

Союз искусств с природой непреложной.

Но следуй мне; идем, уж ночь прошла;

Трепещут Рыбы на эфире звездном,

И Колесница уж на Кавр легла,

А спуск еще далек, где сходят к безднам».

Тот край, куда мы шли с гряды спуститься,

Был дик, и тем, что он в себе вмещал,

Ужасен так, что мог бы всяк смутиться.

Каков вблизи от Трента тот обвал,

Что свергнут был в Адиж землетрясением

Иль, может быть, простым паденьем скал,

Где с вышины, откуда он паденьем

Обрушен в дол, так труден спуск, что взор

Едва найдет тропинку по каменьям,

Таков и здесь был спуск в ущелье гор.

Заняв меж них обрушенные скаты,

Разлегся ужас Крита и позор,

Подложною коровою зачатый.

И, видя нас, себя кусать он стал,

Как дикий зверь, весь бешенством объятый.

«Ты думаешь, — мой мудрый вождь вскричал, —

Что царь афинский здесь перед тобою,

Кем на земле убит ты наповал?

Прочь, лютый зверь! Прочь! Не твоей сестрою

Руководим, приходит в этот круг,

Но вашу казнь узреть идет со мною».

Как вол, в тот миг порвавший цепи вдруг,

Как поражен смертельным был ударом,

Без сил бежать, лишь прядает вокруг,

Так Минотавр метался в злобе даром.

И опытный мой вождь вскричал: «Беги!

Теперь спустись, пока он в гневе яром».

По грудам скал ускорил я шаги,

И не один там камень вниз скатился

Из-под моей, столь новой здесь, ноги.

Я думен шел, а вождь: «Ты изумился

Обвалу скал, где страж их — адский гад

Так в бешенстве передо мной смирился.

Так ведай же: когда в глубокий ад

Я в первый раз сходил с сего гранита,

В развалинах еще здесь не был скат.

Но вмиг пред тем (коль тайна мне раскрыта),

Как Тот пришел, Кто славный столь венец

Из круга верхнего отъял у Дита,

Так дрогнул смрадный дол с конца в конец,

Что думал я: вселенную объяла

Любовь, чья мощь, как полагал мудрец,

Не раз в хаос весь мир уж обращала,

И в тот момент весь древний сей утес

Распался, здесь и ниже, в два обвала.

Но взор впери в долину горьких слез!

Вон кровь кипит, где в муке бесконечной

Все те, кто вред насильем брату нес.

О гнев слепой, о гнев бесчеловечный!

Ты в краткой жизни нас палишь в огне,

А здесь в крови купаешь в жизни вечной!»

Просторный ров увидел я на дне;

Как лук, вкруг всей долины он сгибался,

Как объяснил тогда учитель мне.

И между рвом и кручей гор скитался

Со стрелами кентавров буйный род,

Как на земле в охоту он пускался.

Завидев нас, спускавшихся с высот,

Все стали в ряд, а трое, выбрав пуки

Острейших стрел, метнулись к нам вперед.

«Зачем пришли? Какие ждут вас муки? —

Кричал один из них. — Оттуда с гор

Ответствуйте, не то — мы спустим луки!»

И вождь: «Войдем с Хироном в договор,

Лишь спустимся с скалистого навеса;

Твой гнев всегда на вред тебе был скор».

И, дав мне знак, сказал: «Ты видишь Несса!

За Дианиру умерев, излил

Сам из себя он месть на Геркулеса.

С ним рядом — тот, что взор на грудь склонил, —

Гигант Хирон, кто воспитал Ахилла;

А третий — Фол; он вечно гневен был».

Вкруг ямы рыщет в тысячах их сила,

Стреляя в тех, кто выйдет из среды

Кровавой больше, чем вина судила.

Лишь мы вошли в их страшные ряды,

Хирон зарубкою стрелы закинул

Назад за челюсть пряди бороды.

Потом огромную он пасть разинул

И молвил: «Братья, видите ль, на дно

Какие камни тот, что сзади, сдвинул?

Так мертвецам сходить не суждено!»

Но добрый вождь, пред грудью став широкой,

Где сходятся два естества в одно,

Ответил: «Да, он жив; я ж, одинокий,

Явить ему обязан мир скорбей:

Не прихоть нас, а рок ведет высокий.

Кем вызван я на новый подвиг сей,

Пришла из стран, поющих аллилуйя;

Не хищник он, я не из злых теней.

Но силой той, Чьей волею иду я

В сей страшный путь, молю тебя нам дать

Проводника, чтоб, слуг твоих минуя,

Нам указал, где брод нам отыскать,

И взять его на круп свой согласился:

Ведь он не дух, чтоб в воздухе летать».

Тут к правому соску Хирон склонился

И молвил: «Несс, веди их тем путем,

Где менее всего наш рой столпился».

Тут двинулись с надежным мы вождем

Вдоль берега кипящей алой крови,

Где, кипятясь, выл страшно люд кругом.

Я видел сонм, погрязший в кровь по брови,

И нам кентавр: «Казнят тиранов тут —

Тех кровопийц, которых нет суровей.

О злобе дел они здесь слезы льют;

Здесь Александр и Дионисий лютый,

Который был так к сицилийцам крут.

А этот с черной гривой, пресловутый,

Злой Аццолин, и белокурый с ним —

Обиццо д’Эсте, в ад с земли столкнутый

Не сыном — нет, а пасынком своим».

Я на певца взглянул, а он мне: «Надо,

Чтоб этот был здесь первым, я — вторым».

Немного дальше стал кентавр у стада,

Где каждый грешник был по горло весь

В кровь погружен в сем Буликаме ада.

И Несс: «Смотри, от всех поодаль здесь,

Вон изувер, пронзивший в Божьем храме,

То сердце, что на Темзе чтут поднесь».

Потом мне грешники явились в яме

Кто по́ пояс, кто по́ плечи в крови,

И многих здесь признал я в Буликаме.

Все мельче становилися струи

И наконец лишь покрывали ноги —

Вот тут-то в брод мы ров и перешли.

«Как ток кипучий здесь, в конце дороги,

Мелеет с каждым шагом, так равно

И там, — сказал наш спутник быстроногий, —

Все больше вниз он углубляет дно,

Доколь опять сольется с тою бездной,

Где завывать тиранству суждено.

Там Божий гнев свершает суд возмездный

Над Пирром, Секстом, над бичом людей —

Аттилой; там десницею железной

Он выжимает слезы из очей

Двоих Реньеров, Паццо и Корнето,

Наполнивших дороги грабежей».

И вброд назад пошел он, молвив это.

Несс не достиг еще на онпол брода,

Как уж вошли мы в дикий бор одни,

Где не было и тропки для прохода.

В нем, скорчившись, растут кривые пни;

В нем все темно, без зелени, без цвета,

В нем яда полн бесплодный терн в тени.

В такую глушь бесплодную, как эта,

Не мчится вепрь с возделанных полей,

Меж Че́чины лежащих и Корнета.

Вьет гнезда там рой гарпий, гнусных фей,

Прогнавших рать троян с Строфадов криком,

Предвестьем грозных будущих скорбей.

С широкими крылами, с женским ликом,

С когтьми на лапах, с чревом птиц, они

На странных пнях кричат в смятенье диком.

«Здесь, прежде чем пойдем мы, — начал мне

Мой вождь, — узнай: ты во второй долине,

И будешь ты дотоле в сей стране,

Пока к ужасной не придешь пустыне;

Смотри ж теперь, и ты увидишь то,

Что подтвердит слова мои отныне».

Со всех сторон я слышал вой, но кто

Стонал и выл — не видел и в смятенье

Я стал, от страха обращен в ничто.

Вождь, кажется, мог думать, что в сомненье

Подумал я, не скрылся ль здесь в кусты

От нас народ, рыдавший в отдаленье.

И потому сказал он: «Если ты

Хотя сучок здесь сломишь в роще темной,

То вмиг рассеются твои мечты».

Вблизи от нас терновник рос огромный;

Я ветвь сломил с него, но пень с тоской:

«За что ломаешь?» — простонал мне томно.

И, почернев от крови пролитой,

Вскричал опять: «Что множишь мне мученья?

Иль жалости не знаешь никакой?

Мы были люди, ныне мы растенья,

Но будь мы души змей самих, и к ним

Иметь ты должен больше б сожаленья».

Как с одного конца горит, другим

Шипит и пенится сучок зеленый

И на ветер, треща, бросает дым,

Так исходили здесь и кровь, и стоны,

И, уронив ту ветку, я стоял,

Как тот, кто в страхе ищет обороны.

«Злосчастный дух! — мудрец мой отвечал, —

Когда б мой спутник верить мог преданью,

Которое в стихах я рассказал,

Он до тебя и не коснулся б дланью.

Я сам скорблю, что ваш чудесный плен

Подвиг меня к такому испытанью.

Скажи ж, кто ты, чтоб скорби сей взамен

Он освежил тебе цвет славы шаткой,

Придя на свет из мрака адских стен».

И терн: «Так сильно манишь речью сладкой,

Что не могу молчать, и для того

Прилипнуть дайте мне к беседе краткой.

Я тот, кому от сердца своего

Доверил Фридрих два ключа, чтоб ими

Я запирал и отпирал его,

Так что он тайн уж не делил с другими;

Я ж, преданный весь долгу, средь трудов

Сил не берег и сон утратил с ними.

Блудница ж та, что с кесарских дворцов

Бесстыжих глаз вовек не отвращала,

Смерть общая и язва всех дворов,

Против меня весь двор воспламеняла

И, Августу то пламя передав,

Свет радости в мрак скорби превращала.

Тогда мой дух, надежду потеряв,

Мечтал, что смерть спасет меня от гнева,

И, правый, стал я пред собой неправ.

Но корнем этого клянусь вам древа:

Всегда хранил я верности обет

И не ронял достоинства царева.

Так пусть же тот из вас, кто узрит свет,

Там честь мою спасет от поруганья

И отразит завистников извет».

И, выждав миг: «Среди его молчанья, —

Сказал поэт, — минут теперь не трать

И спрашивай, коль есть в тебе желанья».

Но я ему: «Сам вопроси опять

О всем, что мне сочтешь полезным ведать:

Душа скорбит; нет сил мне вопрошать».

И вождь: «О, если хочешь ты отведать,

Как рад тебе помочь сей человек,

То, узник-дух, благоволи поведать,

Как в эти пни здесь души суд облек,

И, если можешь, объясни: ужели

Из членов сих не вырваться им ввек?»

Тут колкий терн вздохнул еще тяжеле,

И вздох его сложился так в слова:

«Короткий дам ответ: как скоро в теле

Свирепый дух все узы естества

Расторгнет самовольно, суд Миноса

Уж шлет его в жерло седьмого рва.

Он падает в сей лес и, как пришлося,

Лежит на дне, куда повергнет рок,

Где и пускает стебль, как колос проса.

И ствол растет, искривлен и высок,

И гарпии, кормясь его листами,

Творят тоску и для тоски исток.

Подобно всем, пойдем мы за телами,

Но в них не внидем: правый суд небес

Нам не отдаст, что отняли мы сами.

Потащим их мы за собою в лес;

У каждого из нас в бору угрюмом

Повиснет тело на шипах древес».

Вниманья полн, весь предан грустным думам,

Еще я ждал от терна новых слов,

Как был смущен внезапно страшным шумом,

Как тот ловец, к кому из-за кустов

Несется вепрь и вслед за ним борзые

При треске сучьев, громком лае псов.

И вот в крови, налево, к нам нагие

Несутся двое с скоростью такой,

Что вкруг ломают сучья пней кривые.

Передний выл: «О смерть, укрой, укрой!»

Меж тем другой, не столько быстроногий,

Вопил: «О Лан, с потехи боевой

При Топпо так тебя не мчали ноги!» —

И, к ближнему кусту во весь опор

Примчась, свился с ним в узел от тревоги.

За ними вдруг наполнили весь бор

Станицы псиц голодных, черной масти,

Как стаи гончих, спущенных со свор.

Но не избег укрывшийся их пасти:

Псы, растерзав его в куски, в куски

Размыкали трепещущие части.

Тут вождь подвел меня за кисть руки

К тому кусту, который, кровью рдея,

Без пользы выл сквозь сломанны сучки,

И говорит: «О Якоп Сант’Андреа!

Что вздумалось тебе за куст мой лечь?

Моя ль вина, что вел ты жизнь злодея?»

Мой вождь, чтоб душу в разговор вовлечь,

Став пред кустом, спросил: «Кто ты, в котором

Из стольких ран струится кровь и речь?»

И куст в ответ: «О души! Вы, чьим взором

Здесь довелось увидеть казнь того,

По чьей вине растерзан я с позором!

Сберите сучья терна моего!

Я в граде жил, сменившем столь коварно

Старинного патрона своего.

За то он губит град неблагодарный

Своим искусством, и когда бы снят

Был истукан его с моста на Арно,

То граждане средь пепла и громад,

Оставленных Аттилой при разгроме,

Вотще б трудились, воздвигая град.

Повесился там в собственном я доме!»

К родной стране подвигнутый любовью,

Я, подобрав сучки, их возвратил

Тому, чей куст уж чуть храпел под кровью.

Здесь мы пришли туда, где смежен был

С вторым отделом третий, где суровый

Суд праведный весь ужас свой явил.

Чтоб начертить верней вид казни новый,

Скажу, что в степь пришли мы наконец,

Где с ложа содраны всех трав покровы.

Ту степь обвил лес скорби, как венец.

Как был и лес обвит рекой жестокой;

Здесь на меже со мною стал певец.

Весь грунт там был песок сухой, глубокий,

Подобие имевший с степью той,

По коей шел Катон в поход далекий.

О Божья месть, как должен пред тобой

Смириться в страхе каждый, кто читает

О том, что здесь я видел пред собой!

Стада нагих теней там взор встречает,

Все горько плачут в бешеной тоске;

Но, мнится, суд различный их терзает:

Одни лежат там навзничь на песке,

Сидят другие скорчась в страшном поле,

А третьи вечно ходят вдалеке.

Теней, кругом ходивших, там всех боле,

Под мукой же лежавших меньше всех,

Зато сильней скорбят о лютой доле.

Дождит огонь на всех полянах тех,

Спускаясь тихо длинными клоками,

Как падает без ветра в Альпах снег.

Так Александр над храбрыми войсками

Зрел в Индии, в давно минувши дни

Огонь, сходивший до земли клубами,

Причем войскам велел он, чтоб они

В песок топтали каждый пламень ярый,

Пока все вместе не слились огни.

Так точно там спускаются пожары,

Чтоб зажигать, как под огнивом трут,

Пески степей для удвоенья кары.

Как в танце tresca, век не тихнет труд

Несчастных рук, которыми те хоры

Жар свежий с тех стряхают там и тут.

И начал я: «Учитель, ты, который

Все победил, кроме нечистых сил,

При входе в град с тобой вступивших в споры,

Кто сей гигант, кто, словно позабыв

Пожар, лежит надменный и столь гордый,

Что, мнится, дождь его лишь не смягчил?»

Тогда вскричал сам великан простертый,

Познав, что я о нем спросил певца:

«Каков я был живой, таков и мертвый!

Пусть Зевс измучит сына-кузнеца,

Из чьей руки взял в гневе молний стрелы

Пронзить мне грудь в день моего конца;

Пусть утомит и в безднах Монджибеллы,

У черных горнов, всю его семью,

Крича: „Вулкан, спаси, спаси, о смелый!“

Как восклицал в Флегрийском он бою,

И пусть громит меня он всею силой,

Все ж не вполне он вкусит месть свою».

Тогда мой вождь вскричал с такою силой,

Как никогда он не взывал громчей:

«О, Капаней, за то, что и могилой

Не укрощен, наказан ты больней,

И злость твоя жесточе всякой казни

Карает грех надменности твоей!»

И мне потом сказал он, полн приязни:

«Он был в числе семи царей у Фив;

Пред Господом не ведал он боязни

И, как сперва, поныне нечестив;

Но, как я рек ему, клеймом достойным

Ему послужит гордых дум порыв.

Теперь иди за мною; но по знойным

Пескам степей не направляй следа:

Вблизи лесов пойдем путем спокойным».

В молчании достигли мы туда,

Где выбегал из лесу ключик малый,

Чей красный цвет мне страшен навсегда.

Как Буликаме бьет ключом в каналы,

Где грешницам убежище дано,

Так здесь в песках поток струился алый.

Его бока с откосами и дно

Был голый камень: здесь-то, мне казалось,

И был наш путь, где проходить должно.

«Среди всего, что здесь тебе являлось

С тех пор, как мы вошли в ворота те,

Где всем порог доступен, не встречалось

Нам ничего столь важного нигде,

Как этот ключ, достойный замечанья,

Над коим гаснут все огни в дожде».

Так вождь сказал и, алчущий познанья,

Я стал просить, чтоб пищи дал пиит,

К которой так возжег во мне желанья.

И вождь: «Есть в море дикий остров, Крит,

По имени, при чьем царе обида

И брань смущать не смели юный быт.

Гора там есть: она прозваньем Ида,

Встарь вся в ключах и в зелени лесов,

Теперь грозна угрюмостию вида.

Нашла там Рея сыну верный кров;

Там от отца он тем лишь был избавлен,

Что детский плач крик заглушал жрецов.

Гигантский старец в той горе поставлен:

Обращены к Дамьетте рамена,

Но лик, как в зеркало, на Рим направлен.

Глава его из злата создана.

Вся грудь из чистого сребра, а дале

До самых бедр простая медь одна.

Оттоле вниз стопы из лучшей стали,

Лишь правая из глины; подпертой

Стопою правой, он стоит в печали.

На каждой части, кроме золотой,

Прорезаны струями слез морщины,

И слезы те, пробив здесь грот пустой,

Бегут со скал по склону сей долины,

В Стикс, Ахерон и Флегетон; потом

Свергаются вдоль узкой сей лощины

В тот круг, где дальше схода нет, и в нем

Падут в Коцит; на что ж Коцит походит,

Увидишь сам, и я молчу о том».

И я: «Но если на земле исходит

Источник сей, то почему же он

Лишь только тут впервые к нам выходит?»

А вождь: «Сей край, ты знаешь, округлен,

И, хоть далеко ты проник в пучину,

Все влево в ад спускаясь чрез наклон, —

Все ж не обойден круг и в половину;

Итак, при виде новых здесь вещей,

Дивиться так имеешь ли причину?»

И я: «Где ж Лета? Ты молчишь об ней;

О Флегетоне ж только то заметил,

Что он возник из слез в пучине сей».

«Хвалю твои вопросы, — он ответил, —

Но ты и сам решишь один из них,

Коль клокотанье алых волн подметил.

Найдешь и Лету, но не в безднах сих,

А там, куда душа идет омыться,

Когда покается в грехах своих.

Но нам пора от леса удалиться.

Старайся же идти мне вслед; взгляни,

Гранит плотин не может раскалиться,

Затем что пар здесь гасит все огни».

Итак, мы шли по каменной плотине,

Где дым с ручья, сгущаясь средь высот,

Гасил огонь в волнах и на твердыне.

Как воздвигают меж Гуцандтских вод

И Бригге, против грозного набега

Валов морских, фламандцы свой оплот

И как вдоль Бренты падуанцы с брега

Плотины строят подле вилл своих,

Покуда зной не сгонит с Кернтов снега,

Таков здесь вид плотин береговых,

Хоть здесь не столь громадно и высоко

(Кто б ни был он) строитель создал их.

Уж были мы от леса так далеко,

Что усмотреть его не мог бы взор,

Когда б назад к нему вперил я око.

Тут вдоль плотин нам повстречался хор

Теней, на нас глядевших в беге скором.

Как в новолунье вечером дозор

Глядит, с другим встречался дозором,

И как, прищурившись, старик-портной

Ушка иголки ищет слабым взором,

Так нас искал зеницами их строй.

Вдруг кто-то взял меня за полу платья

И завопил: «Вот чудо предо мной!»

И я — лишь тот простер ко мне объятья —

Взглянул на лик его и черный цвет

Лица, прожженного клеймом проклятья,

Не помешал узнать мне с детских лет

Знакомый образ. Наклонясь, с тревогой

Воскликнул я: «И вы здесь, вы, Брунет?»

А он: «О, сын мой, не вини ты строго,

Коль я, Брунет, с тем строем отлучась,

Назад с тобой пройду еще немного!»

Но я: «О том и сам молю я вас

И, если вам угодно, с вами сяду,

Дозволь лишь тот, с кем шел я здесь сейчас».

«О сын, — он мне, — кто здесь, причтенный к стаду,

Хоть миг помедлит, будет на земле

В огне лежать, сто лет не движась сряду.

Иди; а я здесь при твоей поле

Пойду вослед, потом сольюсь с отрядом,

Что там идет, о вечном плача зле».

Я не посмел, спустись с дороги, рядом

С ним проходить; но молча, как вассал

Почтительный, пошел с поникшим взглядом.

«Какой же рок, иль случай, — он сказал, —

Ведет тебя до срока в мир ужасный

И кто тебе дорогу показал?»

«Там, наверху, — сказал я, — в жизни ясной,

Я, прежде чем был полон возраст мой,

Вдруг потерял в долине путь опасный.

Вчера я утром из страны немой

Уж убегал, как вдруг его там встретил:

Он сим путем ведет меня домой».

«Иди ж вослед звезде, — Брунет ответил, —

И в пристань славы ты войдешь за ней,

Коль в жизни той все верно я заметил.

И не прерви мне смерть так рано дней,

То, видя ход светил столь благотворный,

Я б был в трудах опорою твоей.

Но твой народ, неблагодарный, вздорный,

Встарь с Фьёзоле к вам сшедший на беду

И сохранивший грубость жизни горной,

Войдет с тобой, за все добро, в вражду.

И поделом: где терпкий плод рябины,

Там сладких фиг нельзя созреть плоду.

Слепым он встарь прослыл не без причины:

Он скуп и горд, завистлив и жесток.

О, сбрось с себя ты нравы сей общины!

Такую честь тебе готовит рок,

Что станут все искать в тебе сочлена;

Но — далее от клюва сей цветок.

Пусть скот Фьезолы жрет своих, как сено,

Но лишь цветка не трогай, если там

Взойдет такой из их гнилого тлена;

Еще возможно вырасть семенам

Тех римлян, кои сохранились в этом

Гнезде злодейств, противных небесам».

«О, если б Бог внимал моим обетам, —

Я отвечал, — так рано б не пресек

Он ваших дней, вас разлуча со светом!

В душе своей я впечатлел навек

Ваш добрый вид отеческий, бесценный,

Узнав от вас, чем может человек

Достичь бессмертия в сей жизни тленной,

И как ценю я вас, пока дышу,

Мои уста всей возвестят вселенной.

Что вы сказали, в сердце запишу

И пояснить мне эту весть с другою,

Вознесшись в рай, я в небе упрошу.

Меж тем и вам всю душу я раскрою:

Лишь не терзался б совестью мой дух,

А я готов идти на брань с судьбою.

Во мне привык к таким задаткам слух;

Верти ж по прихоти своей заветной

Фортуна шар, как посох свой пастух!»

Тут, обернувшись, мне сказал приветно

Мой вождь, ко мне направя взор очей:

«Кто замечает, тот внимал не тщетно».

С Брунетом я не прекращал речей

И спрашивал: кто здесь в толпе унылой

Из спутников известней и знатней?

И он: «Узнать иных не худо б было,

Но умолчать приличней о других;

Чтоб всех назвать, мне духу б не хватило.

Короче — сонм духовных здесь одних

Людей ученых, славы громозвучной;

Один и тот же грех пятнает их.

Здесь Прискиан с толпою злополучной,

Франциск д’Аккорсо мчится с ним вокруг

И, если видеть хочешь зуд докучный,

То вот и тот, кто был слугою слуг

Перемещен от Арно к Баккильону,

Где сокрушил ему хребет недуг.

Но продолжать нельзя уж по закону

Мне дальше речь: я вижу уж давно,

Как новый дым несется там по склону.

Уж близок строй, где быть мне не должно.

Прошу одно: читай мое Tesoro,

Мой славный труд, где жить мне суждено».

Тут, повернув, помчался он так скоро,

Как бы в Вероне в запуски бежал

К сукну, и мог сравниться с тем, который

Приз выиграл, — не с тем, кто проиграл.

Я был уж там, где долетал с долины

К нам гул воды, бежавшей в низший круг,

Поднявши шум, как в ульях рой пчелиный.

Тогда три тени, отделившись вдруг

От душ, бежавших цепью непрерывной

Под жесточайшим ливнем страшных мук,

Помчались к нам, подъемля крик призывный:

«Постой! Судя по платью, ты идешь

Из нашей родины богопротивной».

О, как спалил, как изувечил сплошь

Все члены им огонь ужасной нивы!

Досель их вид меня приводит в дрожь.

Наставник мой услышал их призывы

И, обратясь ко мне: «Повремени!

Для этих душ должны мы быть учтивы.

И я б сказал, когда бы здесь огни

На зыбь песков так страшно не змеились,

Что лучше б ты так мчался, чем они».

Вновь начался (лишь мы остановились)

Их прежний плач; когда ж догнали нас,

Как колесо все трое закружились.

Как платье сняв и маслом умастясь,

Бойцы пред тем, как им вступить в сраженье,

Друг с друга прочь не сводят зорких глаз,

Так каждый дух ко мне лицом в круженьи

Тянулся так, что бег их быстрых ног

Всегда в ином был с шеей направленье.

«О, если гнусный этих мест песок, —

Сказал один, — презренье лишь возбудит

К мольбам теней, столь страшных от обжог,

То наша слава пусть тебя понудит

Сказать, кто ты, кому и адский мрак

Преградою для стоп живых не будет!

Вот он, за кем иду я шаг за шагом,

Теперь нагой, обугленный, убогий,

Так знатен был, что не поверит всяк.

Он храбрый внук Гвальдрады жизни строгой,

Тот Гвидо Гверра, что в теченье лет

Мечом и разумом свершил так много.

Другой, бегущий по пескам мне вслед,

Был Альдобранди, тот Тегьяйо славный,

Чьим именем гордиться должен свет.

А я, здесь крест несущий с ними равный,

Я — Рустикуччи и, поверь, вполне

Обязан всем жене моей злонравной».

О, если б мог я не сгореть в огне,

Я б кинулся стремглав к сынам проклятья

И, знаю, вождь то разрешил бы мне!

Но страх сгореть, как эти злые братья,

Сдержал меня и победил тотчас

Во мне желанье к ним лететь в объятья.

«Не презирать, — я начал, — но об вас

Скорбеть велит мне ваша здесь судьбина,

И буду я всю жизнь тот помнить час,

Когда из слов вождя и господина,

С кем я иду, вполне уразумел,

Какие три к нам мчатся гражданина.

Я ваш земляк и славу ваших дел

И имена, столь славные для града,

Всегда ценить с любовью я умел.

Покинув желчь, к плодам сладчайшим сада

Стремлюсь я: вождь мне верный их сулит;

Но в центр сперва низринуться мне надо».

«О, долго, долго пусть твой дух живит

Стопы твои, — он продолжал, — и доле

В веках пусть слава за тобой блестит!

Честь и отвага, о скажи, всегда ли

Живут, как жили, в городе родном

Иль навсегда из стен его бежали?

Гюйльельм, Борсьер, гонимый там огнем,

Недавний гость средь нашего собранья,

Терзает нас рассказами о нем».

«Иной народ и быстрые стяжанья

Внесли раздор и гордость в округ твой,

Флоренция, дом скорби и рыданья!» —

Так, взор подняв, вскричал я, и с тоской,

Как смотрят те, кто внемлют грустной вести,

Переглянулись тени меж собой.

«О, если ты, — все три сказали вместе, —

Всем говоришь так смело, как и нам,

Как счастлив ты, что не боишься мести!

И так, прошед по темным сим местам

И возвратясь под своды звезд прекрасных,

Когда с восторгом скажешь: я был там, —

Поведай людям и об нас несчастных»!

И, круг расторгнув, бросились бежать,

Как на крылах, среди песков ужасных.

Нельзя так скоро и «аминь» сказать,

Как быстро с глаз моих три скрылись духа,

И вождь счел нужным путь свой продолжать.

Я шел недолго с ним, как уж до слуха

Достиг шум вод столь близкий, что едва

Звук наших слов могло расслышать ухо.

Как тот поток, который мчит сперва

Свой бег с Монвезо на восток по воле,

От левых склонов Апеннин, слывя

Там Аквакетой между гор, доколе

Не свергнется в долину у Форли́,

Где имя то не носит уже боле,

И как гремит он страшно невдали

От Бенедетто, падая с вершины,

На коей жить и тысячи б могли,

Так здесь, свергаясь с каменной стремнины,

Ток мутных вод подъемлет страшный гром,

Слух оглушая грохотом пучины.

Мой стан обвит веревкой был кругом,

Которой мнил в погоне безуспешной

Поймать я Барса с расписным руном.

Веревку ту над бездной тьмы кромешной

Я снял с себя, как вождь мой приказал,

И, в клуб смотав, вручил ему поспешно.

И вождь, склонясь направо и от скал

Немного отойдя, что было мочи

Швырнул ее в глубокий тот провал.

«Знать нечто новое из мрака ночи, —

Подумал я, — на новый знак всплывет,

Уж если вождь вперил так в бездну очи».

О, как для нас всегда опасен тот,

Кто не в дела вникать лишь наши станет,

Но созерцать и наших мыслей ход!

«Сейчас, — сказал он, — тот наверх предстанет,

Кого я жду, и сон твоей души

Пройдет, лишь взор твой на виденье глянет».

Об истине, носящей образ лжи,

Чтоб без вины осмеян не был с нею,

О человек, поведать не спеши!

Но здесь молчать, читатель, я не смею:

Я зрел — клянусь Комедией моей,

Коль дорожу любовью к ней твоею, —

Я зрел во мгле воздушных тех полей

Ужасный образ, кверху выплывавший,

Кто б в страх привел храбрейших из людей.

Так, вверх стремясь и ноги подобравши,

Всплывает тот, который, бросив челн,

Нырнул на дно, чтоб якорь, там застрявший

Между каменьев, вытащить из волн.

«Вот он, злой гад с хвостом остроконечным,

Дробящий сталь и твердость стен и скал!

Вот кто весь мир зловоньем губит вечным!» —

Так начал вождь и знак рукою дал,

Чтоб грозного приблизить великана

Ко мраморам, где путь наш пролегал.

И страшный образ гнусного обмана

Главой и грудью к берегу приник,

Но не извлек хвоста из мглы тумана.

Был лик его — людей правдивых лик:

Столь кроткими глядел на нас глазами!

Но, как у змей, был хвост его велик.

Мохнатые две лапы под плечами,

А грудь, бока и весь хребет, как жар,

Испещрены узлами и кружками.

Цвета одежд у турок и татар

Не так с лица, не так с изнанки ярки,

Не так хитер в тканье Арахны дар.

Как иногда стоят на взморье барки,

Полу в воде, полу в песке до ребр,

И как у вод, на бой готовясь жаркий,

Сидит в стране прожор Тедесков бобр,

Так на меже, замкнувшей степь гранитом,

Сел мерзкий гад, с лица приветно-добр.

Он хвост крутил в пространстве, мглой покрытом,

Как скорпион, вращая острием,

Вооруженным жалом ядовитым.

«Теперь, — сказал учитель мой, — сойдем

С дороги нашей к лютому дракону,

Простертому на берегу крутом».

Итак, спустись направо вниз по склону,

Шагов мы с десять берегом прошли,

Чтоб от огня найти там оборону.

И вот, когда к нему мы подошли,

Сидевшее в песках теней собранье

Над пропастью я увидал вдали.

Тогда мой вождь: «Чтоб полное познанье

О круге сем ты мог отсель извлечь,

Поди, — сказал, — взгляни на их терзанье;

Но коротка твоя да будет речь!

А я — склоню его первоначально

Дать в помощь нам громаду мощных плеч».

Так, берегом на выступ самый дальний

Седьмого круга шел один, пока

Пришел к сидевшей там толпе печальной.

В очах их зрелась страшная тоска;

То там, то здесь руками тушат духи

То пыл огней, то жгучий жар песка.

Так летом псы, в дни тяжкие засухи,

То рылом чешут, то ногой, где их

Кусают блохи, оводы иль мухи.

Я заглянул в лицо теней иных,

На коих тлели хлопья огневые;

Но никого не мог признать из них.

Зато у всех заметил я на вые

Мешки, имевшие свой герб и цвет:

В гербы впивались взоры их немые.

И я увидел, ближе подошед,

На желтом кошельке предмет лазурный,

И был со львом по виду схож предмет.

И далее я зрел, как кровь, пурпурный

Мешок, на коем молока белей

Написан гусь. И вот со злостью бурной

Вскричал мне кто-то, на суме своей

Имевший в белом поле голубую

Свинью: «Чего ты смотришь в яме сей?

Прочь, прочь от нас! Но так как ты живую

Имеешь плоть, то ведай: Витальян

Соседом мне тут сядет одесную.

Я, падуанец, здесь между граждан

Флоренции. Чу! как кричат их орды:

„Приди, приди, наш первый атаман,

И принеси три клюва — герб свой гордый!“»

И, рот скривив, он высунул язык,

Как вол, когда он лижет влагу с морды.

И я, страшась, что слишком вдаль проник

(А вождь велел не медлить мне в долине),

Пошел от душ, поднявших страшный крик.

Уже вождя нашел я на вершине

Чудовища, и со спины крутой

Он мне сказал: «Будь смел и силен ныне!

Вот сходят здесь по лестнице какой!

Сядь впереди, а чтоб хвостом он раны

Не мог нанесть, я сяду за тобой».

И как больной пред приступом квартаны,

Когда начнет синеть уж цвет ногтей,

Трясется весь, лишь взглянет на туманы,

Так вздрогнул я от сказанных речей;

Но, как герой войска для предприятья,

Так он бодрил меня на подвиг сей.

Воссев на плечища, хотел сказать я:

«О вождь!.. (и речь, как я не ожидал,

Вдруг замерла)... прими меня в объятья!»

Но тот, кто жизнь мне столько раз спасал,

Лишь только я уселся, как руками

Обвил меня и, крепко сжав, сказал:

«В путь, Герион, широкими кругами!

Но медленней спускайся: не забудь,

Какой ты груз несешь теперь плечами!»

Как с пристани челнок отходит в путь

Назад, назад, — так вдаль он отступает,

И вдруг туда, где находилась грудь,

Простор почуя, хвост он обращает,

И бьет хвостом, как угорь, страшный зверь,

И лапами он воздух загребает.

Нет, не сильней, ты оробел, поверь,

О, Фаэтон, когда бразды оставил,

Зажегши твердь, как видно и теперь;

Иль ты, Икар, как солнца жар расплавил

На крыльях воск и вслед тебе вдогон

Кричал отец: «Сын, худо путь направил!» —

Как я сробел, когда со всех сторон

Узрел себя в воздушном океане,

Где виделся глазам один дракон.

Он тихо, тихо плыл, кружась в тумане

И нисходя; но я лишь ощущал,

Как ветр в лицо и вниз мне дул в буране.

Уже от нас направо я внимал,

Как с страшным шумом водопад свергался,

И, наклонясь, я заглянул в провал.

И тут еще сильней я испугался:

Везде огни, повсюду грешный крик.

И в трепете я весь к вождю прижался,

И понял я, во что́ сперва не вник,

Что мы, кружась, спускаемся; все боле

К нам близилось мучений каждый миг.

Как сокол, реявший весь день на воле,

Когда ни птиц, ни чучел не нашел,

При крике ловчих: «Эх, пропало поле!»

С высот, куда сперва так быстро шел,

Теперь слетает в кольцах и садится

Вдали от всех, измучен, дик и зол,

Так Герион нас высадить стремится

На тот обрыв, где высилась скала,

И лишь успел от нас освободиться,

Как вдруг исчез, что с тетивы стрела.

Есть край в аду, по имени Злы ямы;

Он весь из серых, как чугун, кремней,

С такой же вкруг стеною в виде рамы.

Как раз в средине лютой нивы сей

Широко зев разинул кладезь Дита,

О коем ниже расскажу полней.

Итак, сей круг меж твердых стен гранита

И кладезя окраиной обвит,

В которой десять злых долин прорыто.

Какой та местность получает вид,

Где вьются, все сближаясь у средины,

Вкруг замков рвы, стенам надежный щит,

Подобный вид имеют здесь долины,

И как по рвам идут от стен мосты

При крепостях, так от подошв стремнины

Здесь тянутся скалистые хребты,

Идя чрез рвы и их края до лона

Колодезя, где все в одно слиты.

Здесь, сброшены плечами Гериона,

Мы очутились. Влево вождь пошел,

А вслед за ним и я пошел со склона.

Иную скорбь я вправо тут нашел,

Иных мучителей, грехи иные,

Которых был весь полон первый дол.

На дне паслись там грешники нагие:

Одни из них стремились против нас,

Шли с нами, но быстрей, чем мы, другие.

Так римляне, в огромный сонм столпясь,

Шли по мосту в год славный юбилея,

От множества в два строя разделясь:

С одной руки — перед челом имея

Вал крепости, текли к Петру во храм,

С другой — к горе тянулись в виде змея.

Меж серых скал я видел здесь и там,

Чертей рогатых; их бичи и плети

Жестоко били грешных по хребтам.

О, как высоко скачут тени эти,

Лишь хлопнет бич и нет здесь никого,

Кого бы ждал второй удар иль третий.

Пока я шел, мой взор на одного

Упал, и я воскликнул тут же: «Мнится,

Не в первый раз гляжу я на него!»

Я шаг сдержал, чтоб в тени убедиться,

И сладкий вождь, остановись со мной,

Позволил мне с дороги воротиться.

Бичуемый поникнул головой,

Надеялся укрыться, но напрасно!

Я молвил: «Ты, так взор склонивший свой,

Когда твой образ говорит мне ясно —

Ты Венеди́ко Каччианимик?

За что ж попал ты в щелок столь ужасный?»

А он: «Ответа не дал бы язык;

Но, звонкому вняв твоему глаголу,

Я вспомнил мир, в котором я возник.

Я тот, кто продал юную Гизолу

Любви маркиза, чем меж земляков

Предал ее злых толков произволу.

Не я один, болонец, пал в сей ров:

Так много нас вмещают эти стены,

Что не осталось столько языков

Болтать sipa меж Рено и Савены;

А чтоб вполне был в этом убежден,

Ты вспомни, как жадны мои сочлены».

Так говорил; вдруг был он поражен

Злой плетью демона, который крикнул:

«Прочь, сводник, прочь! Здесь нет продажных жен».

Я к моему вожатому приникнул

И в несколько шагов достиг туда,

Где из стены утеса мост возникнул.

Мы на утес взобрались без труда

И, вправо взяв, мы им пошли оттуда,

Сей вечный круг покинув навсегда.

Когда ж пришли туда, где камней груда

Дает внизу бичуемым проход,

Мне вождь сказал: «Дождемся здесь, покуда

К нам повернет лицо душ новый сброд:

Вглядеться ты еще не мог в их лица,

Пока ты с ними рядом шел вперед».

И с древних скал узрел я вереницы

Других теней, бежавших под утес,

Которых гнали демонов станицы.

И добрый вождь, предвидя мой вопрос.

Сказал: «Смотри, вот исполин! В Аиде

Он терпит боль, не проливая слез.

Какая спесь в его державном виде!

Сей дух — Язон, отнявший без дружин

Умом и мужеством руно в Колхиде.

Он посетил и Лемнос, где в один

Злосчастный день, в ожесточеньи пьяном,

Избили жены всех своих мужчин.

Там ласками и сладких слов туманом,

Он Изифилу в цвете лет прельстил,

Увлекшую подруг своих обманом.

И бросил там ее, и позабыл:

За этот грех казнится высшей властью;

И за Медею рок ему отмстил.

С ним идут все, кто так прельщают страстью;

Но ты узнал довольно здесь толпу

И первый ров с его ужасной пастью».

Я был уж там, где узкую тропу

Крест на крест край второй пересекает,

Служа мосту упором в этом рву.

И в этом рве я слышал, как стенает

Народ, как там он дышит тяжело,

Как сам себя ладонью ударяет.

Там плесенью скалы обволокло

Зловонье дна, сгущаемое бездной.

И с носом брань, и с зрением вело.

Ров так глубок, что было б бесполезно

Смотреть на дно, в зловонный сей овраг,

Не взлезши вверх, где свис утес железный.

Мы на него взобрались, и сквозь мрак

Увидел я народ, увязший в тине,

Извергнутой, казалось, из клоак.

И одного заметил я в пучине

Столь грязного, что разобрать нельзя,

Кто был он, светский иль в духовном чине.

Он мне кричал: «Зачем ты лишь в меня

Упер глаза меж грязными тенями?»

А я: «Затем что, сколько помню, я

Видал тебя с сухими волосами:

Ты, Алессио Лукский, мне знаком!

Вот почему слежу тебя глазами».

А он, себя ударив кулаком:

«Кто льстит, как я, тот в этой яме кайся:

Без устали болтал я языком».

Тогда мне вождь: «Теперь лицом подайся

Вперед еще немного в этот круг

И рассмотреть глазами постарайся,

Как грязная там дева средь подруг

Скребет себя ногтями в яме скверной,

То вдруг присядет, то привстанет вдруг.

То тень Таиды, грешницы неверной,

Что на вопрос: „Довольна ль мной?“ — в ответ

Любовнику сказала: „Ах, чрезмерно!“

Но далее смотреть мне мочи нет».

О, Симон-волхв, о племя жалких братий!

О, хищники, сквернившие сребром

И златом дар Господней благодати,

Входя в союз с единым лишь добром!

Для вас должна греметь труба отныне,

Для вас, взятых навеки третьим рвом.

Приблизились уж к третьей мы пучине,

Взойдя на мост до той его черты,

Где падал взор отвесно в ров к средине.

О высший разум, как искусен ты

На небе, на земле и в злобном мире!

Твой строгий суд — пучина правоты.

На дне, с боков, в багровом там порфире,

Я зрел везде отверстья круглых нор,

Не уже тех, а также и не шире,

Какими полн прекрасный мой собор

Сан’Джиованни, где обряд крещенья

Творят в таких купелях с давних пор.

Одну из них разбил я для спасенья

Упавшего в нее среди игры:

И вот печать, чтоб разогнать сомненья!

Из зева каждой ямы до икры

Вон выставлял стопы злодей проклятый,

Все ж прочее скрывал во мгле норы.

У всех подошвы стоп огнем объяты

И так рвались составы вон из ямы,

Что разорвали б верви 1 и канаты.

И как струится пламя по краям

Горючих тел, упитанных в елее,

Так здесь огонь от пальцев полз к пятам.

«Кто это, вождь, в мученьях всех сильнее

Там корчится? — поэта я спросил: —

Зачем огонь над ним горит краснее?»

И вождь: «Коль хочешь, в ложе сих могил

Я на руках снесу тебя тем склоном;

Сам спросишь, кто и чем он согрешил».

А я: «Твое желанье мне законом!

Ты вождь; ты видишь ясно мысль во мне,

И я с тобой готов ко всем препонам».

Тут мы, к четвертой подойдя стене,

Спустились влево, чтобы стать в юдоле

На продырявленном и узком дне.

И добрый вождь меня из рук дотоле

Не выпускал, пока не добрались

Мы до норы, где грешник выл от боли.

«О злобный дух, стоящий верхом вниз,

Кто б ни был ты, уткнутый здесь, как плаха, —

Так начал я, — коль можешь — отзовись!»

Имел я вид духовника-монаха,

Кого, чтоб жизнь продлить, убийца злой,

Уж врытый в ров, все кличет из-под праха.

Но дух кричал: «Так ты уж надо мной,

Так ты уж надо мной, о Бонифатий?

На много ж лет солгал мне список мой!

Что скоро так на лоне благодати

Пресытился тех благ, для коих смел

Нанесть жене прекрасной срам объятий?»

Как тот, кто вдруг вопроса не сумел

Понять, стоит смущенный, без ответа,

Так я стоял, как будто онемел.

Тогда Вергилий: «Отвечай на это:

Ведь я не тот, не тот, кого ты ждешь».

И повторил я те слова поэта.

По грешнику тут пробежала дрожь;

Вздохнув, сказал он в скорби несказанной:

«Так от меня желаешь ты чего ж?

Но если ты спустился в окаянный

Сей ров затем, чтоб обо мне узнать,

То знай: я папа, мантией венчанный.

И впрямь была медведица мне мать!

Для медвежат там греб в мешок я злато,

А здесь и сам попал в мешок, как тать.

Сквозь эту щель уже немало взято

Пап-симонистов, бывших до меня;

Все подо мной исчезли без возврата.

И я за ними свергнусь в пыл огня,

Приди лишь тот, за коего ты принят,

Когда вопрос поспешный сделал я.

Но он скорей, чем я, сей горн покинет,

Где верхом вниз я ныне водружен:

Вослед за ним придет (и вглубь нас вдвинет)

С заката жрец, поправший весь закон

Числом деяний более злодейских,

И будет он, сей новый Иасон

(О нем прочти ты в книгах Маккавейских),

Во Франции в почете, у царя,

Как был и тот в пределах иудейских».

Быть может, был я дерзок, говоря

Такие речи с укоризной злою,

Но я сказал: «Спаситель наш, даря

Ключи Петру, какой к тому казною

Подвергнут был и требовал чего?

Поверь, не боле, как: иди за Мною!

А Петр и те, кто вместо одного

Погибшего в сан выбрали Матфея,

Сребра ль или злата ждали от него?

Так стой же здесь: правдива казнь злодея!

Здесь береги мешок с казной своей,

Для коей шел на Карла не робея.

И если б я не уважал ключей,

Которыми, облекшись в сан высокий,

Ты в светлой жизни властвовал, злодей,

Я б посильней здесь высказал упреки;

Ваш алчный дух всем в мире омерзел,

Топча добро и вознося пороки.

Вас, пастырей, евангелист прозрел,

Когда жену, сидевшую с царями

Средь любодейств, на многих водах зрел.

Она с семью родилась в мир главами

И в десяти рогах (пока добро

Чтил муж ее), имела власть над вами.

Вам Богом стали злато и сребро!

Неверных лучше ль вы? По крайней мере

Их Бог один, у вас их ныне сто.

О Константин! Не обращеньем к вере,

А тем, что первому отцу ты дал,

Как много зла родил ты в сем примере!»

Пока ему я это напевал,

От совести ль или от гнева бешен,

Он с яростью ногами потрясал.

Зато мой вождь, казалось, был утешен:

С такой улыбкой слушал он слова,

В которых грех так праведно был взвешен.

Тут, взяв меня в объятья, как сперва,

Он стал всходить опять тем самым скатом,

По коему сходил в пучину рва.

И шел без устали со мной, прижатым

К своей груди, пока на мост не взнес,

Связующий провал четвертый с пятым.

А как здесь крут и скользок был утес,

То груз спустил он тихо у стремнины,

Где нелегко б взбираться и для коз.

Там мне открылось дно иной долины.

О новой казни стих слагать мне надо

И тем предмет двадцатой песне дать

Канцоны первой — о взяты́х в глубь ада.

Уже я был вполне готов взирать

В открытый ров, где грешники в кручине

Должны свой путь слезами орошать.

И видел я, как в круглой той долине

Они в слезах свершают молча путь,

Как литии творят у нас доныне.

К ним глубже в ров спешил я заглянуть,

И шеи их — о диво! — мне казалось,

Взад свернуты от челюсти по грудь,

Так что к спине лицо их обратилось.

И потому должно́ им взад идти,

Вперед же им смотреть уж возбранялось.

Предположить, что мог произвести

В них паралич такие искаженья, —

Такая мысль несбыточна почти.

Коль Бог тебе, читатель, дал из чтенья

Извлечь свой плод, то сам вообрази,

Без слез я мог ли видеть их мученья,

Когда увидел образ наш вблизи,

Столь извращенным, что слеза, рекою

Струясь меж плеч, кропила их стези!

Поверь, я плакал, опершись рукою

К одной из скал, пока мне мой глава:

«Ужель и ты безумствуешь с толпою?

Ведь жалость здесь лишь мертвая жива!

Преступник тот, кто скорбью неразумной

Зовет на суд премудрость Божества.

Взгляни же вверх, взгляни! Вон тот безумный,

Кто взят землей ввиду фиванцев всех,

При крике их: „Куда из битвы шумной,

Амфиарай? Что значит этот спех?“

А он все падал, падал в ад, доколе

Был схвачен тем, кто вяжет каждый грех.

Вот он из плеч грудь сделал поневоле!

За то что взоры слишком вдаль стремил,

Глядит назад, взад пятясь в этом поле.

Вот и Терезий, тот, что изменил

Свой вид и пол, которым для замены

Он в женщину себя преобразил,

И должен был, для новой перемены,

Жезлом ударить свившихся двух змей,

Чтоб получить все мужеские члены.

Спиной к нему — вот Арунс-чародей!

Средь Лукских гор, где рудокоп Каррары,

Жилец скалы, ломает камень в ней,

В пещере белых мраморов жил старый,

Чтоб наблюдать оттуда без тревог

Ход звезд и море, совершая чары.

А эта тень, что по груди до ног

Спустила кос всклокоченную груду,

В ней скрывши грудь, чтоб видеть ты не мог, —

Тень Манто злой, наш мир обшедшей всюду

И там умершей, где родился я.

Внимай же мне, что говорить здесь буду.

Когда свой век свершил отец ея

И город Вакхов пал, как раб подвластный,

Она вокруг все обошла края.

Под Альпами, в Италии прекрасной,

Там, где Тироль германцам запер вход,

Есть озеро — Бенако вечно-ясный.

Не тысяча, а больше быстрых вод

Меж Гарда и Камоники чрез склоны

Пеннинских гор в то озеро течет.

Там место есть, где могут без препоны

Три пастыря вознесть к народу крест

Из Брешии, от Трента и Вероны.

И тут, где край покатистый окрест,

На брешиан и бергамасков взоры

Стремит Пескьера, крепость здешних мест.

Сюда бежит излишек вод, который

Вместить в себе Бенако не могло,

И, став рекой, поить луга и горы.

И только лишь войдет в свое русло,

Уж Минчием зовется, не Бенаком,

До стен Говерно, где впадает в По.

Тут, вскоре встретясь с низким буераком,

Болотом ширится его. волна,

Вредя в жары и жителям, и злакам.

Сюда проникнув, страшная жена

Находит край в болоте запустелый

И, дикостью страны привлечена,

С толпою слуг, для чар науки смелой,

Селится в ней, забыв весь смертный род,

И, кончив жизнь, здесь оставляет тело.

Потом окрест рассеянный народ

Пришел за ней в тот дикий край, но сильный

От неприступных вкруг него болот,

И град воздвиг над насыпью могильной

И без других гаданий, в память ей,

Он назвал Мантуей свой град обильный.

И город рос, все становясь людней,

Покуда Пинамонт не сплел в прельщенье

Глупца Каза́лоди своих сетей.

Так говорю, чтоб сам ты в заблужденье

Не впал, когда родной моей стране

Начнут давать не то происхожденье».

И я: «Мой вождь, я убежден вполне

В твоих словах, и речь других пред ними

Покажется погасшим углем мне.

Но кто, скажи, достоин меж другими

Идущими мой взор к себе привлечь?

Лишь к ним стремлюсь я мыслями своими».

А он: «Вот тот, с брадой до смуглых плеч,

Был авгуром в те дни, когда Эллада

Так обезлюдела от грозных сеч,

Что в люльках лишь остались греков чада;

Он с Ка́лхасом в Авлиде дал совет

Перерубить канат на гибель града.

Он, Эврипил по имени, воспет

В стихах моей трагедии высокой,

Где каждый стих ты знаешь с юных лет.

А этот с ним, калека кривобокий,

Михаил Скотт, который, точно, был

В магической игре знаток глубокий.

С Бонатти здесь Асдент себя сгубил:

Теперь и сам он видит, но уж поздно,

Что лучше бы он кожу дратвой шил.

С ним множество и ведьм здесь плачут слезно:

Забыв иглу, кудель и ткацкий челн,

Они на зельях волхвовали грозно.

Но время в путь! Уж Каин, терний полн,

За Кадиксом, на грани заповедной

Двух полусфер, коснулся синих волн.

Еще вчера был полон месяц бледный,

Как знаешь сам: тебе не раз с высот

Он лил в ночи сквозь лес свой свет невредный».

Так говорил, а мы все шли вперед.

Так с моста на мост шли мы, рассуждая,

О чем молчу в Комедии моей,

И, на скалу взобравшись, там у края

Остановились, чтоб взглянуть под ней

В другую щель, где тщетно выл в провале,

В ужасном мраке, полк других теней.

Как липкий вар клокочет в арсенале

Зимой в Венеции, где весь народ

Смолит суда, не годные плыть дале

По ветхости, и где кто строит бот,

Кто конопатит те суда, что шквалы

Изведали от многих непогод;

Кто снасти вьет, кто тешет весла, фалы;

Кто на носу стучит, кто под рулем;

Кто парус штопает большой, кто малый —

Так творческим искусством, не огнем,

Растоплена, смола тут клокотала

И всюду липла на скалах кругом.

Я в ров глядел, но видел в мгле провала

Одну смолу, как, дуясь в пузыри,

То пучилась, то гущей оседала.

Пока я ров обозревал внутри,

Мой вождь с скалы, где я стоял, в мгновенье

Увлек меня, вскричав: «Смотри, смотри!»

Я взад взглянул, как тот, кто ждет в волненье

Увидеть то, что может страх вселить,

И кто, внезапно оробев, в смятенье,

Бежит, но глаз не может отвратить.

И видел я, как сзади дьявол черный

Гнался за мной по камням во всю прыть.

О, как был страшен вид его тлетворный!

С каким злорадством, крыльями треща,

Он мчался бегом, легкий и проворный!

На нем, поддет на острый горб плеча,

Сидел верхом злой грешник; дух же злобный

За жилы ног держал его, крича:

«Вот староста от Зиты преподобной!

Гей, Злые лапы нашего моста,

В смолу его! А я товар подобный

Добыть для вас бегу опять туда,

Где все продажны, кроме лишь Бонтуры;

За деньги там из нет выходит да!»

Швырнув его, умчался бес понурый,

И никогда с такою быстротой

За вором пес не гнался из конуры.

Тот вглубь нырнул и всплыл, облит смолой,

А демоны из-под скалы висячей

Вскричали: «Здесь иконы нет святой!

Не Серккьо здесь; тут плавают иначе!

Так если знать не хочешь наших вил,

Чур, не всплывать из-под смолы горячей».

И сто багров ему всадили в тыл,

Крича: «В смоле здесь попляши сначала,

А там плутуй, когда достанет сил».

Так повара, не мешкая нимало,

Велят прислуге погружать в котле

Крючками мясо, чтобы не всплывало.

Тут добрый вождь сказал: «Пока во мгле

Они тебя еще не увидали,

Приди, прижмись к какой-нибудь скале.

И как бы тут меня ни оскорбляли,

Не бойся ты; я знаю все дела,

Они со мной и прежде в спор вступали».

Здесь по мосту дошел он до угла

Шестой скалы, и тут-то было нужно

Явить ему все мужество чела.

С той яростью, с той злобой, с коей дружно

Несутся псы на нищего, когда

Он вдруг попросит, стоя безоружно,

Из-за скалы взлетела их Орда,

Подняв все крючья на него; но смело

Он крикнул: «Прочь, не делать мне вреда!

Нет, прежде чем мне крюк вонзите в тело,

Пусть выступит один из ваших стай;

Потом уж рвите, выслушав, в чем дело».

Все крикнули: «Ступай, Злой хвост, ступай!»

И выступил один (а те ни шагу)

И, подойдя, спросил: «Зачем в наш край?»

«Проник ли б я, Злой хвост, в твою ватагу,

Когда бы мне, — учитель мой в ответ, —

Не подали на подвиг сей отвагу

Рок благотворный и святой завет?

Пусти же нас: так небесам угодно,

Чтоб здесь живой за мною шел вослед».

Вмиг сокрушил он в дерзком гнев бесплодный:

Он выронил свой острый крюк к ногам,

Сказав другим: «Пусть он идет свободно!»

Тогда мне вождь: «О ты, сидящий там,

Прижавшись к камням свода мостового,

Иди ко мне: уж враг не страшен нам».

Вскочив, я бросился к вождю, но снова

Все дьяволы надвинулись вперед,

Так что я думал, что не сдержат слова.

В таком испуге (помню) был народ,

Когда, Капрону сдав по договору,

Он стиснут был врагами у ворот.

К вождю прижавшись телом всем в ту пору,

Глаз не сводил я с страшных образин,

Где доброго не представлялось взору.

Все опустили крючья; но один

Сказал товарищам: «Пырну... хотите ль?..»

А те: «Ну что ж? Чего жалеть их спин?»

Но бес, с которым говорил учитель,

Туда поспешно обратясь, сказал:

«Стой, Кутерьма! Стой смирно, возмутитель!»

И нам потом: «По грудам этих скал

Дороги нет: там встретит вас преграда;

Там мост шестой, обрушась, в бездну пал.

Но если в ад идти вам дальше надо,

Идите сим вертепом; там готов

Вам мост другой, ведущий в пропасть ада.

Вчера, поздней сего на пять часов,

Минуло ровно тысяча уж двести

И шестьдесят шесть лет, как пал он в ров.

Я шлю туда моих взглянуть на месте,

Не всплыл ли кто там из смолы; туда

Идите с ними, без боязни, вместе.

Марш, Криволет, Давило, Пес Беда!»

Тут крикнул он: «Десяток в те вертепы

Ты поведешь Курчава борода!

Марш, марш, Драконий зуб, и Вихрь свирепый,

И Вепрь клыкан, и Душелов, и вы,

Злой Адский сыч и Красный черт нелепый!

Обшарьте все кипучие валы,

А их не троньте до того гранита,

Что уцелел, простертый через рвы».

«О, что я вижу, вождь, моя защита? —

Воскликнул я. — Пойдем, пойдем одни!

Ты знаешь путь; к чему ж нам эта свита?

И как ты сам, столь мудрый искони,

Не зришь, какие в их бровях угрозы

И как скрежещут в ярости они?»

И мне поэт: «Твой страх — пустые грезы!

Пускай себе скрежещут их клыки;

Ведь то гроза в смоле той льющим слезы».

Плотиной влево двинулись полки;

Но наперед, взглянув на воеводу,

Все стиснули зубами языки,

И протрубил он под хвостом к походу.

Видал и я, как всадники в атаку

Или на смотр идут за строем строй

И как бегут по данному им знаку;

Видал, как мчатся и на вас грозой,

О аретинцы, шайки партизанов;

Как начинают на турнирах бой,

По звуку труб, по грому барабанов,

Колоколов, по знаку с крепостей,

Как введено у нас и бусурманов;

Но не видал, чтоб дудкой вроде сей

Сигнал давали пешим, или конным,

Иль морякам ни днем, ни в мгле ночей.

Мы шли с десятком бесов к осужденным:

О страшный сброд! Но в церкви со святым,

В гостинице — с обжорой беззаконным.

Я, впрочем, занят был тогда иным:

Я знать хотел устройство сей долины

И грешный род, который в ней палим.

Как морякам изгибом спин дельфины

Дают намек, что время помышлять

Об участи судов их средь пучины,

Так грешники, чтоб в коже боль унять,

Мелькнув спиной то там, то тут снаружи,

Быстрее молний прячутся опять.

И, как лягушки у окраин лужи

Сидят, поднявши морды из воды

И спрятав с брюхом лапы неуклюжи,

Так вкруг сидят здесь грешников ряды;

Но каждый вмиг скрывается в пучину,

Едва завидит близость Бороды.

Одна лишь тень (досель от страха стыну!)

Осталась, как лягушка, что из всей

Толпы подруг одна не скачет в тину.

И Душелов, подкравшись первый к ней,

Поддел на крюк и на кудрях смолистых

Извлек ее, как выдру, из зыбей.

По именам я знал уж тех нечистых.

Заметив их при сборе и когда

Они скликались с берегов скалистых.

«Эй, Красный черт, скорей, скорей сюда!

Сдери когтями кожу с плеч безбожной», —

Проклятая вся крикнула орда.

И я: «Узнай, учитель, если можно,

Кто тот несчастный, что попал в полон

К своим злодеям так неосторожно?»

Став близ него, учитель мой спросил:

«Где ты рожден?» А он в ответ: «В Наварре:

Там при одном сеньоре я служил.

Отец же мой сгубил себя в пожаре

Слепых страстей и разорил весь дом —

Известный мот! Потом при государе

Тебальде Добром я служил рабом.

Тогда-то я предался гнусной страсти,

За что отчет здесь в пекле отдаем».

Тут Вепрь, у коего клыки из пасти,

Как у свиньи, торчали по бокам,

Одним из них стал рвать его на части.

Попался он, как мышь лихим котам!

Но Борода; обняв его, с досадой

Им крикнул: «Прочь, пока натешусь сам!» —

И, бросив взгляд к вождю, сказал: «Коль надо

Что допросить, то спрашивай его;

Не то его раздернет это стадо».

И вождь: «Итак, скажи ты мне, кого

В смоле ты знаешь, кто латинин родом?»

А он: «Сейчас покинул я того,

Который жил в соседстве с их народом.

О, если б с ним я скрылся в кипяток,

Я б не попался в когти к сим уродам».

Тут крикнул Вихрь: «Да долго ль ждать?» — и в бок

Всадил ему багор в пылу жестоком,

Рванул и вырвал из него кусок.

Уж налетел и Зуб драконий скоком,

Чтоб вырвать ногу, но десятник их

Кругом, кругом озрелся злобным оком.

Немедля вождь, лишь гнев в них приутих,

Спросил того, который с скорбью лютой

Глаз не сводил еще от ран своих:

«Так с кем же ты расстался в те минуты,

Как на беду здесь к берегу пристал?»

А он: «То был Гомита, пресловутый

Монах Галлурский, всякой лжи фиал:

Блюститель пленных своего владыки,

Он блюл их так, что их любимцем стал.

Он их пускал за деньги без улики,

Как говорит, и в каждом ремесле

Был взяточник не малый, а великий.

Дон лодогорский, Цанке, с ним в смоле

Их языки усталости не знают;

И все толкуют о родной земле.

Но посмотри, как там глаза сверкают!

Мешаются от ужаса слова...

Того и жду, что спину поласкают!»

Здесь обернулся адский голова

К Сычу, сверкавшему глазами злобно,

И крикнул: «Прочь, зловещая сова!»

«Хотите ль видеть, допросить подробно

Тосканцев иль ломбардцев, — молвил плут

Испуганный, — их подманить удобно.

Пусть Злые лапы дальше отойдут,

Чтоб грешники не опасались мести;

А я, на этом месте сидя тут,

За одного себя им выдам двести,

Лишь свистну им: таков у нас устав,

Чтоб всплывший свистом подавал всем вести».

Тряся башкой и морду вверх подняв,

На то сказал Беда: «Хитер! Вишь штуки

Какие вздумал, чтоб спрыгнуть стремглав».

Но тот, кому дались все плутни в руки:

«Хитер?! О, верно слишком я хитер,

Когда своим готовлю злые муки!»

Тут Криволет, другим наперекор,

Сказал ему: «Что ж, прыгай; за тобою

Я не пушусь бежать во весь опор,

Но крыльями взмахну я над смолою.

Каков-то будет у тебя успех,

Сейчас увидим, скрывшись за скалою».

Послушайте, какой тут вышел смех!

Все притаились за скалистой кручей

И первый тот, кто спорил больше всех.

Не упустил наваррец этот случай,

Встал на ноги и в смолу — чебурах 1,

Чем и избег он казни неминучей.

Такой прыжок их уничтожил в прах,

А пуще всех виновника тревоги;

Он мчится с криком: «Ты в моих руках!»

Напрасный труд! Был ужас легконогий

Быстрей, чем крылья. Дух пошел ко дну,

А бес в полете повернул с дороги.

Так, сокола завидя, в глубину

Ныряет утка; он же в гневе яром,

Измученный, несется в вышину.

Меж тем Давило, разбешен ударом

И радуясь, что к драке есть предлог,

Пустился вслед за Криволетом с жаром.

И только что плут скрылся в кипяток,

Как он над бездной, в воздухе висящий,

Впустил в собрата когти рук и ног.

Но тот и сам, как ястреб настоящий,

Сцепился с ним когтями, дик и яр,

И оба вниз упали в вар кипящий.

В один момент их рознял страшный жар,

Но вверх взлететь не в их уж было воле:

Так облепил им крылья адский вар.

Тут, сжалившись над их злосчастной долей,

К ним Борода на помощь шлет багры,

И четверо бе́сов, не медля боле,

И там, и здесь сбежали к ним с горы

И, протянув к полусваренным крючья,

Их извлекли из смоляной коры.

И мы оставили их в злополучье.

Мы молча шли одни, без адской свиты.

Он впереди, я сзади в тишине,

Как странствуют монахи-минориты.

При этой драке вдруг на память мне

Пришел Эзоп, изобразивший в басне,

Как мышь плыла с лягушкой по волне.

Теперь и днесь значеньем не согласней,

Как эта баснь с той дракой, коль сравнить

Начало и конец их беспристрастный.

И как из дум исходит мыслей нить,

Так родилась из этой мысль иная,

Чтоб первый страх во мне усугубить.

Я думал так: ведь из-за нас их стая

Подвергнулась и сраму, и вреду,

Так что бесить должна их шутка злая.

Ну, если гнев привьется на беду

К злой воле их, ведь злей они помчатся

За мной, чем пес по зайчьему следу.

Я чувствовал, что дыбом становятся

На мне власы, и, озираясь вспять,

Сказал: «Учитель, если не удастся

Нам спрятаться, Злых лап не миновать!

Уж гонится за нами рой суровый;

Мне чудится, что слышу их опять».

«Будь я стеклом с подводкою свинцовой,

Не отразился б в нем так образ твой,

Как отражен во мне твой ужас новый.

И так с твоим совпал весь помысл мой.

Он до того ему во всем подобен,

Что я из двух совет извлек такой:

Коль справа здесь настолько спуск удобен,

Чтоб мы сойти могли в ближайший ров,

Нас не догонит враг, как он ни злобен»...

Вождь не успел докончить этих слов,

Как я узрел их рой в полете диком

Так близко к нам, что нас схватить готов.

Тут вождь схватил меня, как мать, что криком

Пробуждена и, видя вкруг разлив

Пожара в доме, в ужасе великом

Хватает сына и, едва прикрыв

Себя сорочкой, мчится с ним, готова

Сама сгореть, лишь только б он был жив.

И с высоты утеса векового

Он лег спиною на отлогий скат,

Воздвигнутый как грань вкруг рва другого.

По желобу так быстро с гор каскад

Не падает на мельницу в колеса,

Свергаясь с громом в ящики лопат,

Как падал вождь с скалистого откоса,

Держа меня у сердца, как отец,

Не как мой спутник, и, скатясь с утеса,

Едва стопой коснулся дна певец,

Как из-за скал мелькнули их станицы

Над нами; но — тут страху был конец:

Затем что промысл творческой десницы,

Поставив их на стражу в пятый грот,

Пресек им выход из своей темницы.

Тут мы нашли повапленный 1 народ;

Он тихо брел все вкруг, подъемля стоны,

И вид имел убитых от забот.

И был одет он в рясы, в капюшоны,

Нависшие на очи, вроде тех,

Какие в Кёльне чернецам скроены.

Под позолотой, ослеплявшей всех,

В них был свинец, столь веский, что соломой

Пред ним казался б Фридрихов доспех.

О род, вовеки мантией гнетомый!

Мы повернули влево и пошли

С толпой теней, томимых злой истомой.

Но грешники так медленно брели

Под грузом ряс, что мы что шаг, то рядом

Все с новыми попутчиками шли.

И я вождю: «Найди под сим нарядом,

Кто делом здесь иль именем велик,

И на ходу окинь их область взглядом».

И кто-то, вняв тосканский мой язык,

Кричал нам вслед: «Куда во мгле загробной

Так мчитесь вы? Помедлите хоть миг!

Я дам, быть может, вам ответ подробный».

Тут, обратясь, сказал мне вождь: «Дождись,

Потом шаг в шаг иди с сей тенью злобной».

Я стал и вижу: двое к нам плелись;

Хоть с виду к нам они душой парили,

Но узкий путь и груз смиряли рысь.

Догнав меня, они, косясь, вперили

Безмолвный взор в лицо мне и потом,

Переглянувшись, так заговорили:

«Ведь он живой! Смотри, как дышит ртом!

А если мертв и тот и сей, где ж столы

Тяжелые на этом и на том?»

И мне: «Тосканец, ты, пришедший в школы

К нам, лицемерам, льющим токи слез,

Сказать: кто ты, в труд не вмени тяжелый».

А я в ответ: «Родился я и взрос

В великом городе, где Арно плещет,

И плоть на мне, какую там я нес.

Но кто же вы, на чьих щеках трепещет

Скорбь в стольких каплях и какая вас

Терзает казнь, что так далеко блещет?»

И мне один: «Под блеском этих ряс

Свинец столь грузный, что от гирь тяжелых

Не так весы трещат, как кости в нас.

Болонцы мы, из ордена Веселых:

Он — Лодеринг, я — грешный Каталан;

Нас, как людей неопытных в крамолах,

Призвал твой город усмирить граждан;

А как мы их смирили в их крамоле —

Вокруг Гардинго вам образчик дан».

Я начал: «Братья, наше зло...» — но боле

Не мог сказать, увидя на земле

Пропятого концами трех дреколий.

Узрев меня, он, корчась в вечной мгле,

Вздул бороду от вздохов средь злодеев,

И Каталан, то видя, молвил мне:

«Пропятый сей в собранье фарисеев

Советовал на муки принести

Единого за весь народ евреев.

За то, как видишь, поперек пути

Нагой лежит, чтоб сам он взвесил бремя

Всех проходящих на своей груди.

На ту же казнь с ним свергнут в то же время

И тесть его, и тот синедрион,

Что был евреям всех их бедствий семя».

Тут я заметил, как был изумлен

Вергилий тем, который так позорно

К кресту в изгнаньи вечном пригвожден.

Потом сказал он брату: «Вас покорно

Я попрошу, коль можете, сказать:

Направо нет ли здесь тропинки горной,

Чтоб мы могли отсюда убежать

И не просить у черной той дружины

Проводника по сим местам опять?»

И тот: «Здесь ближе, чем ты ждешь, с вершины

Навис утес, который, исходя

От главных стен, идет чрез все долины.

Он только здесь распался, преграда

Вам путь; но там вы можете на скаты

По камням скал взобраться без вождя».

На миг челом поникнул мой вожатый,

Потом сказал: «Так нам солгал хитрец,

Цепляющий в той яме род проклятый!»

«В Болонье я слыхал, — сказал чернец, —

Грехов бесовских множество; меж ними

Слыхал я то, что дьявол — лжи отец».

Тогда пошел шагами вождь большими,

Был лик его слегка смущен и строг;

И я, расставшись с грешниками злыми,

Шел по следам его бесценных ног.

В тот юный возраст года, в коем очи

Под Водолеем увлажает Феб

И долготой сравнятся с днями ночи,

Когда чертит одетой в белый креп

Сестры своей лик иней, хоть и вскоре

Стирается пера его раскеп 1,

Пастух, с нуждой проведший зиму в споре,

Встает, глядит и, видя, как бело

В долинах, бьет себя по бедрам в горе;

Идет домой, вздыхает тяжело

И, как бедняк, что предпринять — не знает,

Но выйдет вновь и — сердце ожило!

И видит он, как быстро мир меняет

Свое лицо, и вот в зеленый луг,

Взяв посох свой, овец он выгоняет.

Так и меня учитель ввел в испуг,

Когда оделись мглой его ланиты,

И также быстро исцелил недуг:

Пришед туда, где рухнул мост разбитый,

Он бросил мне тот взгляд, с каким предстал

Мне под горой впервые для защиты.

Внимательно он обозрел обвал,

Обдумал путь и, распростря объятья,

Схватил меня, чтоб внесть на темя скал.

И, словно тот, кто мыслит средь занятья,

Кто мысленно все видит впереди,

Он, прежде чем успел на камень встать я,

Мне указал другой, сказав: «Взойди

На тот уступ; но убедись сначала,

Таков ли он, чтоб мог тебя снести».

Нет, не взойти здесь в столах из металла!

Здесь даже мы: он — дух, я — им подперт,

Насилу лезли по камням обвала.

И если б с этой стороны был борт

Длинней, чем с той, — не знаю, как к вершине

Достиг бы вождь; я ж был бы распростерт:

Но как Злы ямы склонены к пучине

Бездонного колодца, то таков

Порядок склонов в каждой злой долине,

Что здесь высок, там низок спуск с бортов.

Так наконец достигли мы той вышки,

Откуда пал последний камень в ров.

Но так ослаб от страшной я одышки,

Что, вверх взойдя, я дальше уж не мог

И тут же сел для краткой передышки.

«Здесь надлежит, чтоб лень ты превозмог!

Кто на пуху лежит под одеялом, —

Сказал мудрец, — от славы тот далек.

Кто ж губит жизнь без славы в цвете вялом,

Тот по себе слабей оставит след,

Чем дым на ветре, пена вслед за валом.

Итак, вставай, сбрось трусость всю, мой свет!

В ком груз телесный не убьет отвагу,

Из всех тот битв идет с венцом побед.

Что значит путь по этому оврагу?

Есть лестница длиннее сих могил;

Коль понял мысль, последуй ей ко благу».

Тогда я встал и больше проявил

Я сил в себе, чем их имел на деле,

Сказав: «Иди; я бодр и полон сил».

И мы пошли; но тут еще тяжеле,

Еще тесней и круче, чем сперва,

Был горный путь. Чтоб скрыть усталость в теле,

Я вел с вождем беседу, хоть едва

Взлезал по камням. Вдруг исторгся слева

Из ямы крик, не сложенный в слова.

И я не мог понять его напева,

Хоть на мосту стоял над рвом седьмым;

Но этот крик был, мнилось, криком гнева.

Я в ров взглянул, но в страшной мгле под ним

От глаз живых скрывалось дно пучины.

И я сказал: «Учитель, поспешим

На край другой и там сойдем с стремнины:

Как, слушая, я не могу понять,

Так, вниз глядя, там вижу мрак единый».

«Лишь действием могу я отвечать, —

Он мне сказал, — ведь мудрые прошенья

Должны мы делом молча исполнять».

Тут мы с моста сошли без замедленья

Там, где он был примкнут к восьмой стене,

Где ров мне вскрылся весь для обозренья.

Я в нем узрел все виды змей на дне,

Свивавшихся столь страшными клубами,

Что вспомню их — и стынет кровь во мне.

Пусть, Ливия, ты славишься песками,

Гордишься тем, что ты родишь фарей,

Хелидров, кенкров, амфисбен с ужами,

Все ж нет в тебе, нет даже средь степей

За Чермным морем, нет у эфиопов,

Столь яростных, столь смертоносных змей!

Меж этих-то свирепых, страшных скопов

В испуге бегал рой теней нагих,

Не находя ни нор, ни гельотропов.

Скрутив назад им руки, в почки их

Хвосты и головы втыкали змеи,

В узлы скрутившись на груди у них.

И вот у скал, где прятались злодеи,

Вдруг кинулась змея на одного,

Пронзив ему плечо у самой шеи.

Не начертишь так быстро i иль o,

Как вспыхнул он, как запылал жестоко

И, рассыпаясь в пепел, пал на дно

И как, развеян по земле далеко,

Собрался пепел и моим очам

Явился тем, чем был, в мгновенье ока.

Так умирает Феникс, по словам

Великих мудрецов, чтоб в блеске новом

Чрез пять веков опять явиться нам.

Аммом он в снедь сбирает по дубравам

И слезы мирра, не зерно, не злак,

И служит нард ему последним кровом.

И, словно тот, кто, сам не зная как,

Вдруг падает, злой дух ли повергает

Его во прах иль корчи лютой мрак,

И как, восстав, он взором вкруг блуждает,

Весь вне себя от страшной тяготы

И, озираясь, тяжело вздыхает,

Так встал и грешник. Боже правоты,

Сколь грозные, карающие раны

В отмщение ниспосылаешь Ты!

Мой вождь спросил: кто был он? И, как пьяный,

Он нам: «Недавно волею судеб

В сей лютый зев я канул из Тосканы.

Как зверь, я был между людьми свиреп;

Я Ванни Фуччи, мул и скот! Пистойя

Была вполне достойный мне вертеп».

И я: «О вождь, пусть он, пред нами стоя,

Расскажет нам, как он попал сюда,

Прожив весь век средь крови и разбоя?»

Услышав то, не скрылся он тогда,

Но на меня пытливый взор уставил

И, покраснев от горького стыда,

Сказал: «Не то прискорбно, что оставил

Я мир, а то, что увидать себя

С ворами случай я тебе доставил.

Но не могу таиться от тебя:

Я здесь за то, что в ризнице соборной

Украл златую утварь, погубя

Других безвинно казнию позорной.

А чтоб тебе не в радость был мой стыд,

Когда придешь из этой бездны черной,

Пусть будет слух твой к сим вестям открыт:

Сперва Пистойя с Черными простится,

Потом Флоренция изменит вид.

Из Вальдемагры, где все в тучах тмится,

Подымет Марс грозы кровавый пар

И на поле Пиченском разразится

Жестокой битвы яростный разгар,

И весь туман разгонит ветром вскоре,

А вам всем Белым нанесет удар.

Так говорю, чтоб сам ты ведал горе».

При этом слове подмял обе руки

И высунул шиши грабитель сей,

Вскричав: «На, Бог! Возьми за наши муки».

Но тут змея (с тех пор люблю я змей),

Вдруг кинувшись, ему стянула шею,

Как бы сказавши: продолжать не смей!

Другая ж руки спутала злодею,

Так крепко сжав его в своих узлах,

Что двинуть рук уж он не мог под нею.

Пистойя, о Пистойя, что ж во прах

Не обратишь ты стен своих, да сгинут,

За то, что род свой превзошла в грехах.

Никто в аду, где мрак на все накинут,

Не изрыгал таких хулений вслух,

Ни даже тот, кто с Фивских стен низринут.

Он в ужасе умчался, нем и глух,

И слышал я, как вслед рассвирепелый

Кричал кентавр: «Где, где он, дерзкий дух?»

Не думаю, чтоб столько змей шипело

В Маремме, сколько над его хребтом

До плеч, где начиналось наше тело.

Раскрывши крылья, восседал на нем.

Вдоль плеч протянутый дракон громадный

И на пути всех встречных жег огнем.

И мне поэт: «Вот Какус кровожадный;

Не раз он лужи крови разливал

У Авентинских скал рукой нещадной.

В число ж своих он братьев не попал

Лишь потому, что ловко ухитрился

Огромный гурт угнать вблизи тех скал.

За эту кривду жизнью поплатился,

Приняв из рук Алкида, может, сто

Ударов палицы, хоть с трех свалился».

Кентавр бежал, пока шла речь про то;

Тут к нам приблизились три тени новы,

Но их из нас не замечал никто,

Пока они не закричали: «Кто вы?»

Тогда рассказ прервал учитель мой,

И мы умолкли, им внимать готовы.

Я их не знал; но как с людьми порой

Случается, так и теперь случилось,

Что одного по имени другой

Назвал, сказав: «Что с Чанфой приключилось?»

И перст к губам прижал я, чтоб поэт

Прислушался, о чем здесь говорилось.

Теперь не диво, если веры нет

В тебе, читатель мой, к моим рассказам:

Я сам, что видел, счел почти за бред.

Едва успел я их окинуть глазом,

Как вдруг с шестью ногами змей взвился́

К одной из трех и с ней сцепился разом.

Он средними вкруг чрева обвился́.

Передними взял руки, пасть разинул

И вмиг зубами в щеки ей впился.

Потом вдоль бедр он задние раздвинул

И, между них свой гибкий хвост продев,

По чреслам сзади вверх его закинул.

Так плотно плющ не вьется вкруг дерев,

Как страшный гад вкруг ног, и рук, и выи

Опутал грешника и, присмирев,

Слепились оба, словно восковые,

Смешав цвета, утратив даже вид

Того, чем был и тот и сей впервые.

Так, если лист папируса горит,

То пред огнем бежит полоска цвета

Ни черного, ни белого на вид.

Другие два кричат, глядя на это:

«Аньель! Аньель! Как изменился ты;

Ты не один, ты и не два предмета!»

Две головы уже в одну слиты;

Два образа в один, смешавшись, слились,

В одном лице погибли двух черты.

Четыре лапы в две преобразились,

А бедра, грудь, живот и голова —

В такие члены, что мне и не снились.

Уж вид их был не тот, что был сперва,

И, ставши дивом, в ужас приводящим,

Побрел тот призрак, ни один, ни два.

Как ящерица, под бичом палящим

Каникул, мчится через путь к плетням

И кажется зарницей проходящим,

Так молнией сверкнул по животам

Других двух грешников, огню подобный,

Как перец, черно-бурый змей и там,

Где первое питанье плод утробный

Приемлет в чреве, жалит одного

И падает пред ним в растяжку злобный.

Ужаленный не сводит глаз с него

И, недвижим, безмолвствуя, зевает,

Как если б зноб иль сон томил его.

Он взор в змею, змея в него вперяет:

У ней из пасти, у него из ран

Клубится дым и, встретясь, их скрывает.

Молчи о том, как средь Ливийских стран

Погиб Сабелл с Нассидием в союзе,

И выслушай, о чем скажу, Лукан!

Молчи, Назон, о Кадме, Аретузе!

Пусть в Ключ и в змия превратил ты их,

Все ж не завидую твоей я музе.

Так двух существ не превращал твой стих,

Чтоб жизненные вызвать в них зачатки

К взаимному обмену форм своих.

Обмен же форм в таком здесь шел порядке:

Сперва рассекся вилкой хвост змеин,

Потом срослись у раненого пятки.

И голени, и бедра в миг один

Слилися так, что вскоре не осталось

Уж и следа, где связь двух половин.

И хвост змеи стал тем, что потерялось

У грешника, и на его хребте

Грубела кожа, а у ней смягчалась.

Тот руки втягивал в плеча, а две

Передние конечности на гаде

Росли, насколько сокращались те.

Потом, скрутясь, две лапы змея сзади

Слились в тот член, что человек таит,

Его же член распался на две пяди.

Покуда дым менял в них цвет и вид

И покрывал тому ланиты пухом,

На этом же сгонял его с ланит,

Один восстал, другой простерся брюхом,

Страшилищ-глаз не отводя на миг,

От их же сил менялись оба духом.

Поднявшийся к вискам надвинул лик;

Из вещества ж, что здесь излишним стало,

У впалых щек поднялись уши вмиг.

И что в лице осталось и не спало

Назад, на нем образовало нос

И вздулось в губы, сколько надлежало.

Клюв падшего меж тем все рос и рос

И, как бывает с рожками улиток,

Втянул он уши в череп без волос.

Язык, что был сперва в речах так прыток,

Рассекся на два; два же лезвия

Змеи срослись, и — взвился дым, как свиток.

Душа теперь, как гнусная змея,

С шипеньем страшным уползла в долину,

А тот плевал с проклятьем вслед ее.

И, повернув к ней молодую спину,

Сказал: «Пусть там, где ползал я сперва,

Теперь ползет Буозо сам в пучину».

Так превращался рой седьмого рва

Из вида в вид! И новость сих видений

Да извинит в бесцветности слова.

И хоть мой взор здесь меркнул от волнений

И разум мой был ужасом смущен,

Все ж не могли так утаиться тени,

Чтоб не признал я Пуччьо: только он

Из трех товарищей, с которых начат

Здесь мой рассказ, бежал не превращен;

Другой был тот, о ком Гавилле плачет.

Ликуй, Флоренция! Моря и землю

Покрыла ты под сенью крыл своих

И о тебе в аду везде я внемлю.

В числе татей я встретил пять таких

Твоих граждан, что должен их стыдиться,

Да и тебе не много чести в них.

Но если нам пред утром правда снится,

Почувствуешь ты скоро то, чему,

Как он ни мал, сам Прат возвеселится.

Теперь пора исполниться всему!

Коль быть бедам, грозой пусть грянут скорой:

Ведь к старости я к сердцу их приму.

Мы прочь пошли. По лестнице, с которой,

Как по зубцам, спускались мы сперва,

Стал вождь взбираться, мне служа опорой.

И, подвигаясь по обрывам рва

И грудам камней в том пустынном ложе,

С пособьем рук мы двигались едва.

О, как скорбел тогда, о как я, Боже,

Скорблю досель, лишь вспомню, что там зрел!

Но разум свой обуздываю строже,

Чтоб мудрости не выйти за предел

В утрату благ, мне доброю звездою

Иль чем-то лучшим посланных в удел.

Как много пахарь, лежа под горою,

В тот день, как царь, кем светел мир земной,

От нас едва скрывает лик свой мглою,

И в час, как мух сменяет мошек рой,

Как много зрит он светляков в долине,

Где он пахал иль чистил садик свой,

Так много пламеней узрел я ныне

Во рву восьмом, как скоро стал я там,

Откуда мне открылось дно в пучине.

Как тот, кто мстил медведями за срам,

Зрел колесницу Илии пророка,

Когда кони взвились уж к небесам,

И как за ними, напрягая око,

Он только пламя в небе различал,

Как облачко в сиянии востока,

Так здесь они блуждали в зеве скал,

Свою корысть от глаз моих скрывая,

Хоть понял я, что каждый душу мчал.

Чтоб видеть ров, привстал с его моста я,

Так что, не будь вблизи тут камень, вниз

Я б мог упасть, не быв и столкнут с края.

И вождь, узрев, как я над ямой свис,

Сказал: «Внутри огней сонм душ витает;

Что их палит, им служит вместо риз».

А я: «Твое мне слово подтверждает

Лишь то, в чем сам почти я убежден,

И я хотел спросить уж: кто блуждает

В том пламени, что сверху разделен,

Как столб огня, поднявшийся когда-то

С костра, где братом Этеокл сожжен?»

И вождь: «Внутри томятся два собрата,

Улисс и Диомед: как на обман

Шли заодно, так и одна им плата.

Здесь сетуют они за хитрый план,

С каким коня ввели в врата градские,

Откуда вышел славный род римлян:

Здесь слезы льют за ков, что Дейдамии

Судил и мертвой слезы в Лимбе лить;

Здесь мучатся и за Палладий злые»:

«Коль можно им сквозь пламень говорить,

Молю тебя, — сказал я, — вождь мой строгий,

И, вновь моля, готов сто раз молить,

Позволь дождаться мне, пока двурогий

Тот пламенник дойдет до сей скалы;

Смотри, как я склонен к нему с тревогой».

«Мольбы твои достойны похвалы, —

Он мне, — и я исполнить их согласен;

Но удержи язык свой до поры.

Мне предоставь к ним слово; ибо ясен

Мне смысл твоих желаний; твой же клик

К ним, гордым грекам, может быть напрасен».

И, место выбрав, улуча тот миг,

Когда и где приблизились к нам треки,

В таких словах он голос к ним воздвиг:

«О, скрытые в один огонь навеки!

Коль услужил я в жизни вам вполне,

Коль много ль, мало ль услужил в том веке,

Когда я пел о славной старине,

Не движьтесь! Пусть один из вас опишет,

Где он погиб по собственной вине».

Из древнего огня столбом вдруг вышед,

Зарокотал громадный рог тогда,

Как будто он под сильным ветром пышет.

И, как язык лепечет от стыда,

Так, вверх и вниз вершиною взволнован,

Изверг он голос и сказал: «Когда

Цирцею бросил я, быв к ней прикован

Год с лишком близ Гаэты, прежде чем

Энеем град был так наименован,

Ни нежный сын, ни долг священный к тем,

О ком вздыхал в разлуке день я каждый,

К родителю, к жене, почтенной всем,

Ничто во мне не утоляло жажды

Познать добро и зло. далеких стран

И целый мир объехать хоть однажды.

В одной ладье и с горстью аргивян,

Не бросивших меня в моем скитанье,

Пустился я в открытый океан.

Два берега узрел я до Испаньи

И до Марокко, сардов посетил

И видел там всех островов собранье.

Уж я с дружиной стал и стар, и хил,

Когда достиг до узкого пролива,

Где Геркулес запрет свой начертил,

Чтоб вдаль никто не простирал порыва.

Ушла Севилья справа из очей,

Налево Сейта скрылась в глубь залива.

„Друзья, — я рек, — изведав средь морей

Сто тысяч бед в пути на запад чудный,

Ужель мы вечера последних дней

Не посвятим на подвиг многотрудный

И не проникнем по равнине вод

По ту страну от солнца в мир безлюдный?

Припомните, как знаменит наш род!

По-скотски ль жить мы рождены? Нет, знанья

И доблести — вот цель земных забот“.

И силою столь краткого воззванья

Так страшно в них я распалил умы,

Что мог едва в них сдерживать желанья.

И, повернув к востоку руль кормы,

На веслах, как на крыльях, буйства полны,

Держась все влево, в путь помчались мы.

Уже я зрел весь хор светил безмолвный

Других небес, а наши каждый час

Все ниже, ниже западали в волны.

Пять раз пылал и гаснул столько ж раз

Блеск под луной с тех пор, как в океане

Злосчастный путь стремил все дале нас.

И вдруг гора явилась мне в тумане;

Ввек не видал я столь высоких гор.

Мы восклицаем в радости заране,

Но вдруг померк от страха светлый взор:

Внезапно вихрь от новых стран родился

И прямо в борт ударил нам в упор.

Три раза челн со всей водой вскружился,

В четвертый раз вверх подняло корму

И, как хотел Другой, нос погрузился,

И сдвинуло над нами море тьму».

Уж пламень смолк и, выпрямясь, ответа

Нам не давал и отошел к другим

С соизволенья сладкого поэта,

Как новый свет, пришедший вслед за ним,

Наш взор привлек к своим пылавшим вилкам,

Раздавшимся в них ропотом глухим.

Как Сицилийский бык, в чьем чреве пылком

(И праведно!) впервые поднял вой

Художник сам, чьим сделан он подпилком,

Ревел так сильно стоном муки злой,

Что истукан, хоть вылит из металла,

Казался весь растерзанным тоской,

Так скорбь души, пока не обретала

Речам своим пути из тайника,

В треск пламени свой говор превращала.

Когда же с воплем прорвалась тоска

Сквозь острие, вдруг огнь заколыхался,

Волнуемый движеньем языка,

И начал: «Ты, к кому мой глас раздался,

Ты, по-ломбардски молвивший царю

Улиссу: „Сгинь, с тобой уж я расстался!“

Хоть, может быть, я тщетно говорю,

Все ж я молю, остановись на время;

Смотри: я медлю, а меж тем горю!

И если пал сейчас ты в злое племя

Из сладостной латинской стороны,

Откуда в ад принес грехов я бремя,

Скажи: в Романье мир иль гром войны?

Ведь я из гор, отрезавших Урбино

От скал, где Тибр истек из глубины».

Еще мой взор влекла к себе пучина,

Как, в бок толкнув меня, сказал поэт:

«Сам говори: ведь это тень Латина».

И я, имев готовый уж ответ,

Не медля, так с ним начал совещанья:

«О ты, чей дух весь пламенем одет!

Без войн когда ж была твоя Романья?

В сердцах тиранов вечный там раздор,

Хоть явного и нет пока восстанья.

Как и была, Равенна до сих пор:

Орел Паленты так в ней угнездился,

Что к Червии сень крыл своих простер.

Но город твой, что так упорно бился

С французами, задав им злой урок,

Теперь когтям зеленым покорился.

Два пса Веррукьо, старый и щенок,

Так поступив с Монтаньей беспримерно,

Как и сперва, сосут из жертвы сок.

Но города Ламона и Сантерно,

Что год, то к новой партии ведет

На белом поле Львенок лицемерно.

А тот, где сбоку Савио течет,

Как прилежит к горе он и долине,

Так меж тиранств и вольностей живет.

Но кто ты сам, откройся, как доныне

Никто от нас не крылся, чтоб ты мог

Вознесть на свет чело свое в гордыне».

И, пророптав с минуту, острый рог

Взад и вперед тут пламя покачало

И так в ответ дохнуло от тревог:

«Когда б я знал, что дать мне надлежало

Ответ тому, кто возвратится в свет,

Поверь, ничто б огня не взволновало.

Но если правда, что из ада нет

Живым возврата, как слыхал я прежде,

То, не страшась бесславья, дам ответ.

Я воин был; потом в святой одежде

Отшельника мечтал вознесться в рай,

И сбыться бы, наверно, той надежде,

Когда бы жрец верховный — покарай

Его беда! — не ввел меня в грех новый;

А как и чем он ввел меня — внимай.

Пока костей и плоти нес оковы,

Что мать дала мне, я творил дела

Не львиные, а лисьи строил ковы.

Все хитрости, все извороты зла

Я знал и все держал их так во власти,

Что весть о них на целый мир прошла.

Когда ж увидел, что достиг той части

Стези своей, где время нам спускать

Все паруса и убирать их снасти,

Что так любил, о том я стал рыдать

И каяться, надежду возлелеяв,

Что, бедный, тем снищу я благодать.

Но гордый князь новейших фарисеев,

Воздвигнувший войну на латеран,

А не на злых срацин или евреев,

Как сущий враг для тех из христиан,

Кто не ходил брать Акры или смело

Торговлю весть среди султанских стран,

Забыл в себе свой долг, свой сан всецело,

Во мне же опозорил светлый чин

Веревки той, что сушит в грешных тело.

И как призвал Сильвестра Константин

С Соракгских гор, чтоб снять с него проказу,

Так он в надеждах, что лишь я один

Уйму в нем жар горячки гордой сразу,

Просил совета; я ж, сочтя его

За пьяного, молчал, не вняв приказу.

А он: „В душе не бойся ничего;

Прощу твой грех, лишь научи неложно,

Как Пенестрино срыть с основ его.

Рай отпирать и запирать мне можно:

Ведь у меня на то и два ключа,

Чью мощь предместник мой почел ничтожной“.

И я, из слов столь важных заключа,

Что, если я смолчу, мне смерть готова,

Сказал: „Коль, отче, с моего плеча

Снимаешь грех, в него ж впадаю снова,

То выслушай: чтоб трон возвысить свой,

Будь в слове щедр и скуп в свершенье слова“.

Лишь умер я, Франциск пришел за мной;

Тогда один из херувимов черных:

„Не тронь! — сказал, — по всем правам он мой.

Принадлежит он к сонму мне покорных!

С тех пор как дал совет он зло свершить,

Держу его за прядь волос позорных.

Без покаянья грех нельзя простить;

А каясь, зла желать — то два понятья

Столь разные, что — как их согласить?“

О, как я дрогнул, бедный, как, в объятья

Попав к нему, услышал: „Что? Не мнил,

Что логику и наша знает братья?“

Тут он меня к Миносу притащил,

И тот, обвившись восемь раз и даже

Хвост прикусив от злости, возгласил:

„Иди в огонь, огня повинный в краже!“

Так вот за что я здесь горю огнем

И вечно огнь вокруг меня на страже».

Тут голос смолк, и вновь своим путем

Понесся пламень с ропотом и стоном,

Крутясь и корчась зыбким острием.

Мы прочь пошли, и я, и вождь мой, склоном

Скалы, туда, где новый свод из груд

Покрыл тот ров, в котором дань законом

Наложена на сеятелей смут.

О, кто бы мог, хотя б и вольным словом

Хотя бы не за раз изобразить

Всю кровь тех ран, что зрел во рву я новом?

У всех язык тут слабым должен быть,

Затем что нет ни в памяти, ни в слове

Вместимости, чтоб это все вместить.

Будь тот народ опять здесь наготове,

Что сетовал на почве роковой

Апулии о пролитой здесь крови

От рук римлян, иль в долгой брани той,

Когда, как пишет Ливий без обмана,

Враг столько взял перстней в корысть с собой;

И тот, чью мощь, как силой урагана,

Роберт Гискар так страшно разгромил;

И тот, что лег костьми у Чеперана,

Где подлым всяк из апулейцев был;

И тот, кого Алард, старик лукавый,

Близ Талльякоццо без меча разбил,

И всяк явись, — кто в ранах, кто безглавый, —

То и тогда всех этих язв роды

Ничто пред тем, что этот ров кровавый.

Так не течет утративший лады

Иль днище чан, как здесь сиял пред нами

Рассеченный от чресл до бороды.

Его кишки болтались меж ногами,

Виднелась печень с тем мешком, где в кале

Отходит то, что принято устами.

Я взор в него, а он в меня вперял.

И, грудь руками растворив широко,

Сказал: «Смотри, как я себя раздрал!

Смотри, как здесь увечат лжепророка!

В слезах идет здесь предо мной Али,

Разрубленный от бороды до ока,

И все, кого здесь видишь, на земли

При жизни сеяли раскол и смуты,

За то и казнь достойную нашли.

Там, позади нас, рубит демон лютый

И каждого из грешной сей толпы

В наш прежний вид приводит в те минуты,

Когда свершим круг горестной тропы,

Затем что раны заживают снова,

Лишь вновь к нему направим мы стопы.

Но кто ты сам? Глядя с моста крутого,

Ты мнишь, что там от казни ты ушел.

Что по суду тебе уж здесь готова?»

«Не мертвый он, не грех его привел

Сюда на казнь, — вождь крикнул негодуя, —

Но чтоб вполне он знанье приобрел,

Мне суждено, да мертвый с ним схожу я

Чрез ад в ваш ров, идя из круга в круг,

И верно то, как то, что говорю я».

Тут более чем сотни грешных, вдруг

Остановись, в меня вперили взоры,

От дивных слов забыв и ярость мук.

«Скажи ж ты Фра Дольчину, — ты, который

Быть может, вновь увидишь солнца свет, —

Чтоб он, пока в снег не оделись горы

И чтоб нейти за мной сейчас же вслед,

Запасся хлебом; а не то в берлогу

Найдет к нему наваррец тайный след».

Так, к шествию одну поднявши ногу,

Мне Магомет сказал; потом скорей

Стал на ногу и вновь пошел в дорогу.

Другой, чей нос был срезан до бровей,

Проткнутый в горло и с одним лишь ухом,

Глядя на нас, стоял в толпе теней,

Необычайным изумленный слухом,

И, отворив багровую гортань,

Проговорил ко мне с прискорбным духом:

«О ты, что здесь не казнь приемлешь в дань,

Кого видал я, где живут латины,

Коль не обманут сходством я, — вспомянь

Ты и меня: я Петр из Медичины!

И если ты увидишь как-нибудь

Меж Маркабо и Верчелли равнины,

Сказать двум лучшим в Фано не забудь,

Мессеру Гвидо и Анджиолелло,

Что, если нас не может обмануть

Предвиденье, с судна столкнет их смело

И близ Каттолики утопит их

Предательски тиран... Столь злое дело,

Что меж Майорки с Кипром дел таких

Не зрел Нептун ни в племени жестоком

Аргивском, ни у хищников морских!

Предатель сей, одним что смотрит оком,

Владелец стен, которых спутник мой

Ввек не желал бы видеть вновь с упреком, —

Их пригласит на договор с собой

И то свершит, что будет им напрасен

Труд заклинать Фокары ветер злой».

А я ему: «Чтоб твой рассказ был ясен

И чтоб наверх слух о тебе проник,

Скажи, кому вид стен тех так ужасен?»

Тогда рукой он челюсти раздвиг

Товарищу, и, рот ему разжавши,

Вскричал: «Вот он; но нем его язык!

Вот он, изгнанник, в Цезаре прогнавший

Сомненья все, сказав: „Готовый план

Там портится, где медлит план создавший!“»

О, как был страхом, мнилось, обуян

С отрезанным уж языком в гортани

Тот Курион, что был так в слове рьян!

И вот другой, кому отсекли длани,

Обрубки рук поднял и, кровью грудь

И все лицо себе багря в тумане,

Мне закричал: «И Моску не забудь! —

Сказав: Всему почин есть, и, ускоря

Тем злой посев, я внес в тосканцев смуть».

«И смерть в свой род!» — сказал я, Моске вторя.

И скорбь на скорбь помножа, он грустней

Пошел, как тот, кто обезумел с горя.

Я ж все стоял, глаз не сводя с теней,

И видел то, о чем бы не решился

Без доказательств продолжать речей.

Когда б я совестью не заручился:

То спутник добрый; с ним страх гинет весь,

Кто правоты доспехом облачился.

Я, точно, видел, вижу и поднесь,

Как обезглавленный шел труп в том сборе,

Подобно всем, ходившим в яме здесь.

Он голову с отчаяньем во взоре

Рукой за кудри, как фонарь, носил;

Глядит она и говорит: «О горе!»

Он сам себя в свой светоч обратил,

В одном здесь два и в двух один нес муку;

А как! — лишь Тот то знает, Кто решил.

Став тотчас под мостом, высоко руку

Ко мне он поднял с головой своей,

Чтоб слов ее прислушался я к звуку:

«Смотри, вот казнь, и ужаснись пред ней!

Живой, ты видел мертвых в царстве этом;

Скажи ж, чья казнь ужаснее моей?

А чтоб о мне поведал ты пред светом,

Знай: я Бертран де Борн, я дух певца,

Кем Иоанн подвигнут злым советом.

В отце и сыне я смутил сердца;

Не столько жал нашел в Ахитофеле

Авессалом к восстанью на отца.

Я разлучил столь близких в общем деле

За то, о горе, мозг мой отделен

От своего начала в этом теле.

Свершен на мне возмездия закон!»

Вид разных ран в несметном том соборе

Так опьянил мне очи, что хотел

Я постоять, чтоб выплакать все горе.

Но тут Вергилий: «Что ты обомлел?

Зачем твой взор так в яму приманили

Толпы теней с увечьем страшным тел?

При рвах других не так ты медлил! Или

Ты хочешь всех их счесть? Но не забудь,

Что двадцать две вкруг сей долины мили.

Луна под нами уж свершает путь,

И нам дано еще немного суток,

А надо нам на многое взглянуть».

«Когда б ты вник в причину, почему так

Я в ров глядел, — был мой ему ответ, —

Ты б верно дал мне несколько минуток».

В то время шел — и я за ним вослед —

Мой вождь, как мной ответ ему был сказан,

И я прибавил: «В том вертепе бед,

К дну коего мой взор был так привязан,

Мой родственник (и я то слышал въявь),

Оплакивал свой грех, что здесь наказан».

А вождь: «О нем не думай впредь; оставь

Его во рву: он здесь за злое дело

Казнен; а ты к иному мысль направь.

Он на тебя указывал и смело

Из-под моста грозился нам перстом,

И называл себя Джери дель Белло!

Ты так тогда уставил взор на том,

Кто управлял Готфором, что, смущенный,

И не видал, как скрылся он потом».

«О добрый вождь, насильем умерщвленный

Он не отмщен поныне, — начал я, —

Никем, не чужд кому тот срам свершенный.

Вот отчего, разгневан на меня,

Он и ушел, мне не сказав ни слова,

И тем сильней по нем печаль моя».

Так говоря, мы шли до рва другого.

Будь в нем светлей, я мог бы, взор вперя,

В нем рассмотреть все дно с моста крутого.

Когда ж я стал у стен монастыря

Последнего, в котором взор наш смелый

Мог видеть братью адского царя,

Мне слух пронзили разных воплей стрелы,

Заостренные жалостью с концов;

Зажавши уши, шел я в те пределы.

Какая б скорбь была, когда бы в ров

С июля по сентябрь без всей охраны

Свалить больных с сардинских берегов,

С Маремм и всех больниц Вальдекианы.

Так было здесь и смрад валил такой,

Какой дают гниющих членов раны.

Тут мы сошли на крайний брег крутой

Скалы той длинной, все сходя налево,

И я ясней увидел в яме той,

Как грозный бич божественного гнева,

Суд праведный-поддельщиков казнит,

Погрязших в мглу отчаянного зева.

Но думаю, чтоб был печальный вид

Людей, в Эгине язвою гнетомых,

Где до того был воздух ядовит,

Что твари все до малых насекомых

Попадали и, по словам певцов,

Весь древний род людей со всем скотом их

Был из яиц воссоздан муравьев —

Как было грустно видеть в мраке круга

На грудах груды страждущих духов.

Кто на груди, кто боком друг близ друга,

Кто на спине валялся там в пыли,

Кто полз ползком под бременем недуга.

Мы шаг за шагом с грустью молча шли,

Глядя на сонм страдальцев, не имевших

Настолько сил, чтоб хоть привстать с земли.

Вдруг вижу двух, спиной к спине сидевших,

Как два горшка у печного огня.

И струпьями с главы до ног пестревших.

Почистит конюх щеткою коня,

Чтоб весть его скорее к господину,

Бессонный так не чешется, стеня,

Как эти два скребли ногтями спину

И с бешенством сдирали струпья с ней,

Но не могли тем утолить кручину.

И струпья сыпались из-под ногтей,

Как чешуя из-под ножа со щуки

Иль с прочих рыб, чья чешуя крупней.

«О ты, — с одним вождь начал речь, — чьи руки

Со струпа струп ногтями прочь дерут

И как щипцы порою рвут от муки!

Скажи ты мне, попал ли в этот люд

Кто из латинцев? и пусть станет

Тебе когтей навек на этот труд».

«Ах! оба мы, чью кожу сыпь так ранит,

Латиняне, — тот с плачем произнес, —

Но кто ж ты сам, что нами столько занят?»

И вождь: «Я, дух, спускаюсь в царство слез,

Чтоб показать весь ад тому живому,

И с ним иду с утеса на утес».

Тут, перестав служить один другому,

Они дрожа в меня вперили взор,

И весть дошла до всех, подобно грому.

И добрый вождь, взглянув в меня в упор,

Сказал: «Спроси, что хочешь». И лишь это

Позволил мне, я начал разговор:

«Коль ваше имя не должно для света

Изгладиться из памяти людской,

Но да живет оно там многи лета.

Скажите, кто вы? Из страны какой?

Не бойтесь мне открыться, хоть вам члены

Покрыла сыпь столь гнусною корой».

«Я аретинец, Альбером из Сьены

Сожжен, — сказал один мне, — но тому

Виной не грех, ведущий в эти стены.

Раз, правда, в шутку я сказал ему:

„По воздуху летать я научился“, —

И стал просить, недальний по уму,

Чтоб с ним я там искусством поделился;

А как не стал Дедалом он — меня

Он сжечь велел тому, чьим сыном мнился.

Но в крайний ров из десяти был я

Низвержен, как алхимик, вредный свету,

Тобой, Минос, правдивейший судья».

«О, был ли в мире, — я сказал поэту, —

Народ пустей сиенцев! Даже им

И Франция уступит славу эту».

Другой же прокаженный, вняв моим

Словам, прибавил: «Не включай к ним Стрикки,

Что жить умел доходом небольшим,

И Никколо́, кто первый ввел гвоздики

Обычай дорогой в веселый сад,

Где принялся легко посев тот дикий,

И шайки той, где отдал на разврат

Свой парк с садами Каччья д’Ашиано

И выказал свой разум Аббальят.

А чтоб ты знал, кто так с тобою рьяно

Клянет сиенцев, загляни в провал

И в образ мой вглядись сквозь мглу тумана.

Я тень Капоккьо; в дорогой металл

Алхимией мешал состав я низкий,

И вспомнишь ты (ведь я тебя признал),

Был обезьяной я, к природе близкой».

В тот век, когда прогневана Семелой

На племя Фив, Юнона столько раз

Его губила в злобе закоснелой,

Так разумом рехнулся Атамас,

Что, чад своих узрев в руках супруги,

Вскричал рабам, от бешенства ярясь:

«Протянем сеть, чтоб львицу в ней, о други,

Со львятами мне удалось поймать!»

И вдруг, поспешно вырвав у супруги

Того из чад, кого Леархом звать,

Он, закружа, разбил о грунт с размаха;

С другой же ношей утопилась мать.

И в день, когда Фортуны шар до праха

Низверг троян с их дерзостью слепой

И с царством царь погиб в годину страха,

Гекуба-мать в плену, в печали злой,

Вотще с врагом за Поликсену споря

И увидав, что Полидор младой

Лежит поверженный на бреге моря,

Завыла вдруг, как пес: так разум в ней

В несчастии расстроился от горя!

Но ни средь Фив, ни в Трое ум ничей

Не приходил в такую ярость гнева,

Чтоб зверя грызть, не только что людей,

С какой две тени мчались здесь налево,

Бледны и наги, грешников грызя,

Как две свиньи, что вырвались из хлева.

Одна из них, в Капоккио вонзя

В зашеек зубы, понеслась с страдальцем,

О камни дна живот ему разя.

«Вот Джьянни Скикки! — указавши пальцем,

Сказал, дрожа, мне аретин. — Как бес

Кусая всех, он рыщет здесь скитальцем».

«О! — я сказал, — чтоб и другой не лез

К тебе с зубами, молви благосклонно,

Кто он таков, пока он не исчез».

И он: «То древний дух неугомонный

Преступной Мирры, ставшей для отца

Наложницей вне прав любви законной.

Чтоб грех свершить, она черты лица

Все изменила, как и тот виновный

В подлоге дух, что там бежит с конца.

Часть табуна прияв ценой условной,

Донати роль взялся он разыграть,

Чтоб приложить печать к его духовной».

Лишь пронеслись две бешеных опять,

Я взор отвел от них и с той минуты

Стал на других злых грешников взирать.

Гляжу: один сидит, как лютня, вздутый,

Когда б ему отнять ту часть с боков,

Где два бедра у нас к пахам примкнуты.

Томясь водянкой, где застой соков

Так искажает член в страдальцах каждый,

Что меры нет меж лиц и животов,

Не мог он рта сомкнуть хотя б однажды,

Как чахнущий, чьи губы — вверх одна,

Другая вниз — распалися от жажды.

«О вы, кому не мука суждена

В сем страшном мире (почему, не знаю), —

Сказал он нам, — взгляните, вот она

Казнь мастера Адамо! Как я таю!

Живой имел я все, чего желал;

Ах, здесь воды лишь капельки желаю!

Ручьи, что в Арно катятся со скал

По зелени пригорков Казентина,

Где так прохладен каждый их канал,

Мерещутся мне вечно: вот причина,

Почто лицо, сильней недугов всех,

Так сушит мне тех ручейков картина!

Суд праведный, карающий мой грех,

Мне край, где я грешил, затем представил,

Чтоб я вздыхал без устали, как мех.

Вон там Ромена, город, где подбавил

Я медь одну в Крестителеву смесь,

За что в огне и тело там оставил.

Но если б Гвид, иль Александр был здесь,

Иль злой их брат, чтоб знать, как он наказан,

Я отдал бы источник Бранды весь.

Один уж здесь, коль верить я обязан

Речам тех двух безумных в их бреду,

Но что мне в том? Я по ногам тут связан!

Будь легок я хоть столько на ходу,

Что во сто лет прошел бы дюйм, не боле,

То и тогда б пустился в путь, в аду

Меж сих калек, искать его на воле,

Хоть миль кругом одиннадцать больших

И поперек в полмилю наше поле.

В семью такую я попал за них:

По просьбе их, я меди три карата

Вмешал в состав флоринов золотых».

И я: «Кто ж эти два твои собрата?

Как мокрая рука зимой, дымясь,

Чета лежит, в твой правый бок прижата».

И он: «Лежат с тех пор, не шевелясь,

Как суд меня сковал, к ним в яму бросив,

Навек сюда низвергнув в эту грязь.

Вот лгунья та, кем обвинен Иосиф,

А вот и грек из Трои — лгун Синон;

Лежат в гнилой горячке, смрад разбросив».

Тут гордый трек — был видно оскорблен

Столь темным именем! — в тугое брюхо

Его ударил кулаком, и звон,

Как барабан, оно издало глухо;

А мастр’Адам, ожесточась от мук,

Хватил его рукой не легче в ухо,

Сказав: «Пускай лишил меня недуг

Движенья ног; но верь, на службу эту

Еще никто не заковал мне рук».

«Не так проворен был ты, как со свету

Шел на костер, — сказал Синон в ответ, —

Зато быстрей чеканил ты монету».

А тот ему: «Ты прав, в том слова нет;

Но так ли прав ты был, когда трояне

Тебя подать просили им совет?»

«Я лгал в словах, а ты солгал в чекане, —

Сказал Синон, — один лишь грех на мне,

С тобой же вряд сравнится бес в обмане».

«Эй, вероломец, вспомни о коне!

Весь мир узнал обман твой пресловутый, —

Сказал брюхан, — казнись же тем вдвойне!»

Но грек: «А ты казнися жаждой лютой,

Пока язык твой треснет и живот,

Водою тухлой как гора раздутый».

Тогда монетчик: «Разорви ж ты рот

За злую речь! Я вздут водой и паром,

Я жаждою страдаю круглый год;

Ты ж вечно с болью головной и с жаром,

А чтоб зеркал Нарциссовых лизнуть,

Ведь и тебя просить не станут даром».

Мой слух готов к их ссоре был прильнуть,

Как вдруг поэт: «Смотри, еще немного —

И я с тобой поссорюсь как-нибудь».

И услыхав, как вождь сказал мне строго,

Я поспешил к нему с таким стыдом,

Что и досель мой ум смущен тревогой.

Как человек, томимый страшным сном,

Во сне желает, чтоб все сном осталось,

И то, что есть, чтоб не было потом,

Так, без речей, душа во мне терзалась,

Желая извиниться и, того

Не ведая, уж молча извинялась.

Но вождь: «Проступок больший твоего

И не таким стыдом, как твой, смывают;

Гони же грусть из сердца своего.

Но помни, всюду на тебя взирают

Глаза мои, когда придем туда,

Где спор подобный люди затевают:

Внимать ему не должно без стыда».

Язык, пронзивший сердце мне так больно,

Что стал багров цвет моего лица,

Мне и лекарство подал добровольно.

Так, я слыхал, Ахилл копьем отца

Сперва бывал началом бед при встрече,

Потом виной счастливого конца.

К долине слез мы повернули плечи

И край, ее обвивший, поперек

Мы перешли уже без всякой речи.

Ни день, ни ночь там были, так что мог

Проникнуть вглубь мой взор лишь недалеко.

Вдруг слышу я: так громко грянул рог,

Что заглушил бы гром грозы жестокой.

И я, навстречу звуку в той среде

В одну лишь точку все направил око.

Вослед за той злосчастной битвой, где

Великий Карл святых дружин лишился,

Не громче в рог грубил Роланд в беде.

Не долго в даль я взором устремлялся,

Как мне предстал высоких башен ряд,

И я: «Какой там город, вождь, поднялся?»

А он: «За то, что слишком в даль парят

Сквозь мглу глаза твои, воображенье,

Естественно, твой обмануло взгляд.

Пришед туда, поймешь, как отдаленье

Обманчиво для ваших чувств порой;

И так умножь в себе немного рвенье».

И, длань мою взяв ласково рукой,

Сказал: «Пока дойдем до той стремнины,

Чтоб уж не так был странен вид такой,

Узнай: не башни там, а исполины

Над кладезем возносят грозный стан,

Погружены по пояс в глубь пучины».

Как взор, когда начнет редеть туман,

Распознает предметы понемногу

Сквозь пар, которым воздух был заткан,

Так, в мгле густой прорвав себе дорогу

И взор вперяя в мрак густой, я вдруг

Прогнал мечту и в грудь вселил тревогу;

Как на горе, занявши полный круг,

В венце бойниц стоит Монтереджьоне,

Так высятся над кладезем вокруг,

Таясь до чресл в его глубоком лоне,

Гиганты, им же олимпийский бог

Еще грозит, когда гремит на троне.

Лик одного уж рассмотреть я мог,

Плеча, всю грудь, вдоль ребр висящи длани

И живота часть большую до ног.

Природа, род прервав таких созданий,

Была, по правде, милостива к нам,

Отняв столь лютых палачей у брани.

И если жизнь она дает слонам

Или китам, то всяк с рассудком ясным

Поймет ее премудрость: ибо там,

Где злая воля связана с ужасным

Избытком сил, где разум зол и дик,

Там никакой охраны нет несчастным.

Огромен, толст казался страшный лик,

Как в Риме шар с гробницы Адриана,

И соразмерно с ним был рост велик,

От скал, служивших запоном для стана,

Настолько поднимался вверх колосс,

Что тщетно б три фридландца-великана

Достичь пытались до его волос:

Он тридцать пальм имел с той точки тела,

Где пряжка держит мантии наброс.

«Mai amech zabi almi rafela» —

Крик подняла тут бешеная пасть,

Что сладостней псалмов вовек не пела.

Но вождь: «Глупец, твоя ничтожна власть!

Возьмись за рог и вылей непонятный

Порыв свой — гнев или другую страсть.

Сыщи ремень на шее, дух развратный!

Помешанный! На нем твой рог висит;

Вон как он свит вкруг груди необъятной!»

И мне потом: «Он сам себя винит;

Ведь то Нимрод! За грех его ужасный

Мир языком одним не говорит.

Оставь его; с ним рассуждать напрасно:

Как для него невнятна речь людей,

Так и его наречье всем неясно».

Большой обход мы сделали левей

И встретили, на выстрел самострела,

Другую тень, огромней и страшней.

Не знаю, кто сковал ее так смело;

Но спереди на шуйцу ей легла,

А на руку десную сзади тела

Стальная цепь, что с шеи книзу шла,

И ту часть тела, что встает из бездны,

Пятью вокруг обводами свила.

«Надменный сей, потрясший своды звездны,

Мечтал вступить с державным Зевсом в брань, —

Сказал поэт, — здесь суд ему возмездный!

То Эфиальт, с богов сбиравший дань,

Когда гиганты в страх ввели их спором;

Теперь вовек его недвижна длань».

И я: «Скажи, где Бриарей, в котором,

Такая мощь? Желал бы я, поэт,

Громадный рост его окинуть взором».

«Вблизи от нас Антей, — он мне в ответ, —

Он говорит и не закован в цепи;

Он спустит нас на дно всех в мире бед.

Но Бриарей там далее в вертепе:

Он столько ж дик и скован навсегда,

Но грозный вид его еще свирепей».

С столь страшным треском башню никогда

Не рушила землетрясенья сила,

С каким потрясся Эфиальт тогда.

О, никогда так смерть мне не грозила!

И если б я не зрел, что он в цепи,

Одна боязнь меня б уж умертвила.

Тут далее пошли мы по степи

Туда, где встал Антей из бездн в гордыне,

Без головы быв саженей пяти,

«О ты, который в роковой долине,

Где Сципион в наследство славу взял,

А Ганнибал дал тыл вослед дружине,

Так много львов себе в добычу брал!

О ты, о ком все мыслят и доселе,

Что если б к братьям в брани ты пристал,

То в ней сыны земли достигли б цели!

Не погнушайся нас спустить в тот край,

Где весь Коцит от стужи льды одели.

Идти к Тифею нас не принуждай!

Чего здесь ждут, то дать тебе он может;

Склонись же к нам и глаз не отвращай.

Твою он славу в мире том умножит:

Он жив и долгой жизни ждет себе,

Коль ранний срок ей Благость не положит».

Так вождь молил, и, вняв его мольбе,

Чтоб взять его, простер ладони, коих

Ужасный гнет узнал Алкид в борьбе.

И вождь, почувствовав, что пал на дно их,

Вскричал: «Ко мне, чтоб мной ты был обвит!» —

И нас, как связку, взял гигант обоих.

Какой имеет Каризенда вид,

Коль стать под склон сей башни в то мгновенье,

Когда по ней тень облака лежит,

Таким и мне, взиравшему, в склоненье

Предстал Антей: и в час тот в вечный мрак

Я б предпочел путь всякий для схожденья.

Но он на дно, где Люцифер, наш враг,

С Иудой стынет, нас спустил не трудно,

И, наклонен, сам не остался так,

Но, выпрямись, вдруг стал, как мачта судна.

Будь стих мой груб, будь рифмы хриплы, дики,

Приличные проклятой яме сей,

Всех прочих скал несущей гнет великий,

Из дум моих я б выжал сок полней;

Но где стихи, чтоб выразить ту яму,

И кто без страха вымолвит о ней.

Да будет же тот вечно предан сраму,

Кто б вздумал дно вселенной описать

Тем языком, что кличет папу, маму.

Но да послужат девы мне опять,

Помогшие певцу воздвигнуть Фивы,

Чтоб истину мог стих мой передать.

О чернь! О род пред всеми злочестивый!

И вспомнить страшно, где гнездишься ты;

Уж лучше, если б родились зверьми вы!

Лишь мы спустились в кладезь темноты

К ногам гиганта, но гораздо ниже,

И я еще взирал на высоты,

Вдруг подо мной раздался крик: «Гляди же

Вниз под ноги и не топчи пятой

Голов несчастных братьев в мерзлой жиже!»

И, обратясь, увидел пред собой

Я озеро, имевшее вид сходный

Скорей с стеклом от стужи, чем с водой.

В покров столь крепкий не кует свободной

Волны своей зимой ни в Австрии Дунай,

Ни Танаис в стране всегда холодной,

Как лед здесь плотен, так что упадай

Здесь с Пьетропаной Таверник в глубь ада,

Под ними в нем не треснет даже край.

И как для кваканья лягушек стадо

Торчит носами из воды, когда

Крестьянке часто снится жатвы страда,

Так до ланит, где зеркало стыда,

Стуча, как аисты, зубами в стуже

Здесь грешники торчали изо льда.

Все лицами поникли в мерзлой луже,

Рты их твердят, что всем им холодно,

Скорбь их сердец из глаз видна наружи.

Окинув ров очами, я в ногах

Увидел двух так стиснутых, что свились

Их волосы в колтун на головах.

«Скажите, вы, чьи груди так сцепились, —

Спросил я, — кто вы?» — И на мой вопрос,

Вдруг восклонясь, они в меня вперились.

Из глаз, когда-то влажных, капли слез

Тут вытекли у них до губ и, в льдины

Их превратив, сжал веки им мороз.

Не крепче шип сшивает две тесины!

Они же лбами грянулись сильней,

Чем два козла: так были злы с кручины!

И вот один, лишившийся ушей

От холода, лицом пониклый к льдине,

Сказал: «Что так глядишься в лед теней?

Иль хочешь знать, кто эти два? В долине,

Где с гор Бизенцио бежит, отец

Обоих, Альберт, с ними жил в гордыне.

То близнецы; пройди с конца в конец

Каину всю, не сыщешь по всем ссылкам,

Кто б стоил Так попасть в наш студенец.

Ни тот, чью грудь и тень во гневе пылком

Пронзил Артур, ниже Фоккачья сам,

Ни даже тот, который так затылком

Мешает вдаль глядеть моим глазам.

Предатель Сассоль: если ты тосканец,

То верно знаешь, чем он славен там.

Но чтоб скорей нам кончить, чужестранец,

Узнай: я — Пацци и Карлино жду,

Пред чьим грехом мой грех утратит глянец».

Потом я зрел тьму песьих лиц во льду,

И я дрожал и век дрожать я буду,

Лишь вечный лед на память приведу.

Пока мы шли к средине, где отвсюду

Все тяжкое льнет к центру своему,

И с трепетом глядел на льдов я груду,

Намеренно ль, иль случай вел к тому,

Не знаю; но меж лбов в ходу горячем

Ногой лицо ушиб я одному.

«За что так бьешь? — он закричал мне с плачем, —

Когда нейдешь ты месть усугубить

За Монт’Аперти, сжалься над лежачим».

И я: «О вождь, позволь мне здесь побыть,

Чтоб выведать, кто этот грешник новый;

Потом вели, как хочешь, мне спешить».

Учитель стал, и я направил слово

К тому, кто мне со злобой все грозил:

«Кто ты такой, что так бранишь сурово?»

«А кто ты сам? — мне грешник возразил, —

Ты так разишь нам в Антеноре лицы,

Что и живой не так бы поразил».

«Я жив, и, выйдя из льдяной темницы, —

Был мой ответ, — я и тебя включу,

Коль славы ждешь, к другим в свои страницы».

А он на то: «Противного хочу;

Не мучь меня, оставь пустую травлю!

Здесь в пропасти за лесть я не плачу».

«О, если так, я отвечать заставлю! —

Вскричал я, в выю уцепясь ногтьми, —

Иль волоска тебе я не оставлю!»

А он: «Пожалуй, все себе возьми;

Но не скажу, кто я, и не открою,

Хоть бей меня, хоть череп проломи».

Уж в волосы вцепился я рукою

И много косм уже с него сорвал,

А он все выл, поникнув головою.

Вдруг слышу крик: «Что, Бокка, заорал?

Иль челюстью стучать не надоело,

Что лаешь так? Кой черт к тебе пристал?»

А я: «Молчи ж, изменник закоснелый!

Тебе молчанье не могло помочь,

Всю о тебе скажу я правду смело».

«Болтай что хочешь; убирайся прочь!

Но и о том, чей так язык здесь скачет,

Не умолчи, покинув адску ночь.

О золоте французов здесь он плачет:

Дуэра там, так можешь всем сказать,

Где всюду лед, в прохладном месте — значит.

А коль попросят и других назвать,

То Беккерия вот вблизи, чье горло

В Флоренции решили перервать.

Там, думаю, Джианни льдом затерло;

А дальше Ган и Трибальделов дух,

Фаэнцу сдавший, ночь лишь сон простерла»

Мы прочь пошли. Вдруг в яме вижу двух,

Замерзших так, что голова скрывает

Всю голову другую, как треух.

И как голодный жадно хлеб съедает,

Так верхний зубы в нижнего вонзал

У выи — там, где в череп мозг вступает.

Не яростней Тидей виски терзал

У Меналиппа, разъярен раздором,

Чем он до мозга череп прогрызал.

«О ты, являющий столь зверским взором

Всю ненависть к тому, кого грызешь,

Скажи, за что? — спросил я, — с уговором,

Что если ты по праву воздаешь,

То я, узнав, кто вы, в чем грех злодея,

Насчет тебя рассею в мире ложь,

Коль не отсохнет мой язык, немея».

Уста поднял от мерзостного брашна

Сей грешник, кровь отерши с них о прядь

Волос того, чье темя грыз так страшно,

И начал так: «Ты хочешь, чтоб опять

Я вскрыл ту скорбь, что давит грудь как бремя,

Лишь вспомню то, что должен передать.

Но если речь моя должна быть семя,

Чтоб плод его злодею в срам возник,

И речь, и плач услышишь в то же время.

Не знаю, кто ты, как сюда проник;

Но убежден, что слышу гражданина

Флоренции: так звучен твой язык.

Ты должен знать, что граф я Уголино,

А он — архиепископ злой Руджьер,

И почему сосед мой, вот причина.

Не говорю, как в силу подлых мер

Доверчиво я вдался в обольщенье

И как сгубил меня он, лицемер.

Но, выслушав, рассей свое сомненье

О том, как страшно я покончил дни,

Потом суди, то было ль оскорбленье.

Печальное отверстье западни

(По мне, ей имя Башня Глада стало;

Погибли в муках в ней не мы одни!)

Не раз луны рожденье мне являло

Сквозь щель свою, как вдруг зловещий сон

С грядущего сорвал мне покрывало.

Приснилось мне: как вождь охоты, он

Гнал волка и волчат к горе, которой

Пизанцам вид на Лукку загражден.

Со стаей псиц, голодной, чуткой, скорой,

Гваланд, Сисмонди и Ланфрак неслись

Перед ловцом, служа ему опорой.

По малой гонке, мне потом приснись:

Отец с детьми попал усталый в сети,

И псы клыками в ребра им впились.

Проснулся я и слышу на рассвете:

Здесь бывшие со мной в плену одном,

Во сне рыдая, просят хлеба дети.

Жесток же ты, когда уж мысль о том,

Что мне грозило, в скорбь тебя не вводит!

Не плачешь здесь: ты плакал ли о ком?

Проснулись мы, и вот уж час приходит,

Когда обычно нам носили хлеб;

Но каждого в смущенье сон приводит.

Вдруг слышу, снизу запирают склеп

Ужасной башни! Я взглянул с тоскою

В лицо детей, безмолвен и свиреп.

Но плакал я, окаменев душою;

Но плачут те, и Ансельмучьо мой:

„Что смотришь так, родитель? Что с тобою?“

Я слез не лил, молчал я, как немой,

Весь день, всю ночь, доколе свет денницы

Не проблеснул на тверди голубой.

Чуть слабый луч прокрался в мрак темницы,

Свое лицо, ужасное от мук,

Я вмиг узнал, взглянувши им на лицы.

И стал кусать я с горя пальцы рук;

Они ж, мечтав, что голода терзанье

Меня томит, сказали, вставши вдруг:

„Отец, насыться нами! Тем страданье

Нам утолишь. Одев детей своих

В плоть бедную, сними с них одеянье“.

Я горе скрыл, чтоб уж не мучить их.

Два дня молчали мы в темнице мертвой.

Что ж не разверзлась мать-земля в тот миг?

Но только день лишь наступил четвертый,

Вдруг Гаддо пал к ногам моим, стеня:

„Да помоги ж, отец мой!“ И, простертый,

Тут умер он. И, как ты зришь меня,

Так видел я: все друг за другом вскоре,

От пятого и до шестого дня,

Попадали. Ослепнув, на просторе

Бродил я три дня, мертвых звал детей...

Потом... но голод был сильней, чем горе!»

Сказав, схватил с сверканием очей

Несчастный череп острыми зубами,

Что, как у пса, окрепли для костей.

О Пиза, срам пред всеми племенами

Прекрасных стран, где сладко si звучит!

Коль с местью спит сосед твой, пусть же сами

Горгона и Капрайя свой гранит

Так сдвинут с мест, чтоб в Арно вход заставить,

Пока волной весь город будет смыт.

Пусть Уголин себя мог обесславить,

Изменой замки сдав врагам твоим,

За что ж на казнь с ним и детей оставить?

Век новых Фив! Уж по летам своим

Невинны были Угуччьон с Бригатой

И двое тех, что названы уж им.

Мы дальше шли туда, где, словно в латы,

Весь целиком закован в толстый лед,

Не ниц лицом, но навзничь, род проклятый.

Ему сам плач уж плакать не дает,

И скорбь, найдя, что нет пути из глазу,

Стремится внутрь, чтоб мук удвоить гнет;

Так что слеза, чуть выступит, как сразу

Твердеет в лед и наполняет всю

Ложбину глаз, как бы щитом из страза.

И хоть уж я от стужи в сем краю

В лице моем, как будто бы в мозоли,

Утратил всю чувствительность мою,

Все ж некий ветр я чуял поневоле,

Сказав: «О вождь, кто ветр вздымает к нам?

Не все ль пары застыли в этом поле?»

А он в ответ: «Сейчас ты будешь там,

Где взор тебе ответит, кто, зловредней

Всех вражьих сил, здесь поднял ветр по льдам».

И нам кричал в льдяной коре соседней

Печальный дух: «О души, так во зло

Погрязшие, что дан вам пункт последний!

Снимите мне льдяное с глаз стекло,

Чтоб мог излить из сердца я кручину,

Пока очей вновь льдом не облекло».

И я: «Коль хочешь, чтоб я сбросил льдину,

Скажи, кто ты? И пусть сойду в сей миг

К льдяному дну, коль уз с тебя не скину».

И он тогда: «Монах я Альбериг!

В глухом саду я прозябал в злом теле;

Здесь финики приемлю вместо фиг».

«О! — я вскричал, — ты умер в самом деле?»

А он в ответ: «Я продолжаю ль жить

Там на земле, мне нет вестей доселе.

Та выгода здесь в Птоломее быть,

Что часто шлет к ней душу рок суровый,

Хоть не прервет Атропос дней ей нить.

Но чтоб охотней сбросил ты оковы

Остекленевших слез с моих ланит,

Узнай: едва душа составит ковы,

Как сделал я, уж в тело к ней спешит

Вселиться бес и телом обладает,

Пока оно срок жизни совершит.

Душа меж тем в сей кладезь упадает,

И, может быть, жив телом и поднесь

Тот дух, что здесь за мною холодает.

Его ты знал, коль ты недавно здесь:

То Бранка д’Орья; он в стране проклятья,

Уж много лет, как льдом он скован весь».

А я ему: «Могу ли доверять я?

Ведь д’Ориа еще не умирал:

Он ест, и пьет, и спит, и носит платья».

«К Злым лапам в ров, — монах мне отвечал, —

Где липкая смола вздымает пену,

Еще Микеле Цанко не бывал,

Как в тело Бранки бес вступил на смену

И в сродника его с того же дня,

Как учинили сообща измену.

Но протяни же руку до меня,

Открой мне взор». Но я его оставил,

Быть с ним нечестным в честь себе вменя.

О генуезцы, род без всяких правил,

Род, полный лжи, предательский и злой!

Когда б Господь наш мир от вас избавил!

С подлейшею романскою душой

Я зрел из вас такого, что за дело

Как дух, в Коците стонет под волной,

Хоть, кажется, живет вверху, как тело.

«Vexilla regis prodeunt inferni

Навстречу нам, — сказал мне вождь, — взгляни,

Быть может, их рассмотришь в мгле вечерней».

Как в час, когда ночь кроет лик земли,

Иль вдруг туман сгустится, видны взору

Размахи крыльев мельницы вдали,

Такое зданье я узрел в ту пору.

Тогда я стал от ветра за вождем,

Затем что в нем имел одну опору.

Я был — страшусь сказать — уж там, где льдом

Со всех сторон затерты духи злые,

Сквозя под льдом, как крошки под стеклом.

Лежат одни, стоят торчком другие;

Кто головой, кто пятками поник;

Кто, словно лук, ногами согнут к вые.

Когда мой вождь настолько вдаль проник,

Что пожелал мне указать творенье,

Имевшее прекрасный прежде лик,

Стать пред собой он дал мне повеленье,

Сказав: «Вот Дис и вот страна, где вновь

Вооружись отвагой на мгновенье».

Как обмер я, во мне как стыла кровь,

Сказать тебе, читатель, я не в силах:

То выразить ничьих не станет слов.

Не умер я, хоть жизнь застыла в жилах,

Представь же сам, чем в ужасе я стал,

И жизнь, и смерть утратив в тех могилах.

Владыка царств злой горести восстал

До полугруди над льдяной пещерой;

И был не так я пред гигантом мал,

Как мал гигант пред лапой Люцифера:

Отсель пойми, каков весь рост его,

Коль члены в нем столь страшного размера!

Коль он, восстав на Бога своего,

Так гнусен стал, как был сперва прекрасен,

То он отец, конечно, зла всего.

О, как же был мне вид его ужасен,

Когда узрел я три лица на нем!

Передний лик был цветом ярко-красен;

Другие ж два сливались с тем лицом

Над верхом плеч и, сросшись у вершины,

Вздымались гребнем над его челом.

Лик бледно-желт был с правой половины:

Но тот, что слева, цвет имел людей,

Живущих там, где Нил падет в долины.

Шесть крыл, приличных страшной птице сей,

Под каждым ликом по два выходили:

Таких ветрил не встретишь средь морей!

Бесперые, на крылья походили

Нетопыря; он ими так махал,

Что из-под них три ветра бурей выли,

И весь Коцит от стужи замерзал.

Шестью очами плакал он и током

Кровавых слез три груди орошал.

Как мялами, он в каждом рте глубоком

Дробил в зубах по грешнику, зараз

Казня троих в мучении жестоком.

Но мощь зубов переднему в сто раз

Сноснее лап, которыми он с кожей

Всю спину в кровь сдирал ему подчас.

И вождь: «Вон тот, из всех казнимый строже,

Внутрь головой, ногами вне зубов, —

Искариот Иуда в верхнем ложе.

Из двух других висящих вниз голов —

Вот это Брут торчит из черной щели:

Смотри, как он там корчится без слов.

Другой же — Кассий, столь могучий в теле.

Но сходит ночь, покинем сей предел,

Затем что мы уж все в нем обозрели».

Вождю обвил я шею, как велел

Он сам. И стал он ждать размаха крылий

И, лишь они раскрылись, скор и смел,

В мохнатый бок вцепился вдруг Вергилий

И меж густых волос и корок льда

По клочьям стал спускаться без усилий.

Когда же мы достигли без труда,

Где толща чресл вращает бедр громаду,

Вождь опрокинулся главой туда,

Где он стоял ногами, и по гаду,

За шерсть цепляясь, стал входить в жерло:

Я думал, путь он снова держит к аду.

«Держись сильней! — сказал он, тяжело

Переводя свой дух от утомленья, —

Вот лестницей какой покинем зло!»

Тут в щель скалы пролез он, на каменья

Ссадил меня на край жерла в аду

И подошел ко мне для ободренья.

Я поднял взор и думал, что найду,

Как прежде, Диса, но увидел ноги,

Стопами вверх поднятые во льду.

Как изумлен я был тогда в дороге,

Поймет и чернь, хоть ум ее не зрит,

Какую грань я перешел в тревоге.

«Встань на ноги! — учитель говорит, —

Тяжел наш путь и долог; дня ж светило

Уж третий час, как на небе горит».

Не по дворцу идти нам должно было,

Но под землей в естественной тюрьме,

Где зыбок грунт, где солнце не светило.

«Пока идем в сей бездне мы во тьме, —

Сказал я, встав, — премудрыми устами

Свет истины разлей в моем уме.

Скажи, где лед? Как погружен ногами

Вверх Люцифер? Как к утру царь планет

В столь краткий срок достиг уже над нами?»

«Не мыслишь ли, — учитель мой в ответ, —

Что ты еще за центром, где вцепился

Я в шерсть червя, что точит целый свет.

Ты был за ним, пока я вниз стремился;

Когда ж я повернулся, миновал

Ты центр, где груз отвсюду вместе слился,

И ты теперь под гемисферой стал,

Напротив той, что покрывает грешный

Ваш материк, на чьей горе страдал

Рожденный в мир и живший в нем Безгрешный.

Ты здесь стоишь на сфере небольшой —

Другом лице Джьюдекки неутешной.

В стране сей утро, если вечер в той;

А тот, чья шерсть нам лестницей служила,

Как и сперва, повергнут вниз главой.

Его с небес сюда низвергла сила,

И суша та, что прежде здесь была,

Страшась его, себя тут морем скрыла

И, отбежав в наш мир, произвела,

Быть может, в час, как от него скользнула,

Здесь пустоту и гору вознесла».

Есть ход в земле; он так от Вельзевула,

Был отдален, как длинен адский ров.

Тот ход незрим для глаз, но полон гула

От ручейка, спадавшего с боков

Скалы, слегка наклонной, где, прорывши

Отверстье, в ад стремит он бег валов.

Мой вождь и я, в сей тайный путь вступивши,

Спешили вновь вернуться в ясный свет

И, на пути про отдых позабывши,

Взлезали вверх — он впереди, я вслед, —

Пока узрел я в круглый выход бездны

Лазурь небес и дивный блеск планет.

И вышли мы, да узрим своды звездны.